Джоанна Уолш

Разрыв

Joanna Walsh

Break.up

Tuskar Rock Press

Break.up © Joanna Walsh, 2018

© Карина Папп, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2021

* * *

Разрыв

Разговорам, Наташе, Кэтрин, Рэйчел, Сьюзен, Хэрриет, Крис и особенно — Лорен.

Разрывать:

1) нарушать целостность чего-л., разъединять, разобщать.

2) прекращать любые отношения, порывать с кем-л., чем-л.

Определение из словаря[1].

1. Лондон / Уезжать

Все истории любви начинаются с буквы «я».

Так где же я? Здесь, в туалете зоны отправления поезда «Евростар», на вокзале Сент-Панкрас, в Лондоне. Смотрюсь в длинный ряд зеркал над раковинами, вырисовываю себя. Я редко пользуюсь косметикой, это не мое. Перед каждой нашей встречей, да, я красилась и никак не могла понять, делала ли это для того, чтобы выглядеть лучше или чтобы быть уверенной, что ты знаешь о моем желании выглядеть лучше для тебя. Сегодня я снова накрашусь, совсем немного — тушь, помада, — хотя и не увижу тебя или кого-то из знакомых.

Сегодня макияж удерживает лицо, которое из-за чего? — из-за горя? — как это правильно назвать? (нет названия у ощущения, что любовь закончилась) — так сильно расползлось в разные стороны, что видеть себя в зеркале — неподвижной — удивительно. Свет в туалете сероватый, желтоватый, и я выгляжу нормально. Смотрю по сторонам, и даже по сравнению с другими женщинами я выгляжу нормально, в свете люминесцентных ламп их лица всегда кажутся старше: разочарованные, разочаровывающие, больше не героини ни собственных, ни чужих историй. И я одна из них. Просто чудо, что это не выведено черным маркером у нас на лбах. Зеркало? Окно? Через меня просвечивает любовь (или это горе?). Не нужно ничего объяснять: все видят меня насквозь.

Только вот женщины заходят и выходят, едва ли посмотрев в мою сторону. Чего и следовало ожидать: люди безжалостны в своих не-прибытиях, на них нельзя положиться. Например, ты сейчас не здесь, и твое не-бытие-здесь сопровождает меня всюду, куда бы я ни направилась. Ты не здесь, когда я встаю с кровати, когда пью кофе. Ты не здесь, когда я чищу зубы. Ты не здесь, в моем здесь и сейчас, где я стою перед зеркалом в туалете «Евростар». Ты здесь, когда я читаю почту, и хотя даже в ней ты не-здесь уже довольно давно, если я проскролю вниз, то вот же ты, сколько бы раз я ни смотрела. Я могу открыть твои письма, могу отметить их непрочитанными, как будто только что их получила. Эти конверты не истреплются из-за постоянного перечитывания. Я могу переместить их — в Корзину, например, — если захочу. И даже сделав это, я затем смогу достать их оттуда, ничуть не запачканные. Но я не буду. Мне нравится видеть их контуры, здесь и сейчас. Они меня трогают. Всё еще.

В зеркале я выгляжу нормально, хотя со стеклом что-то не так, но что именно, понять не могу. Знаю, что она есть, но когда поворачиваюсь к зеркалу, этой дыры, этой бреши не видно, как бы пристально я ни вглядывалась. В этой куртке, с этой симпатичной дорожной сумкой я выгляжу почти собранной. И очевидно, что я здесь, потому что существует то здесь, где я могу быть. Поскольку я стою и смотрю в зеркало в туалете «Евростар» — в месте, где меня обычно нет, — должна быть некая я, которая может быть здесь. Я занимаю некое пространство, поэтому здесь — это там, где я. Здесь.

Но скоро я уеду.

Как я здесь оказалась? Еще до рассвета я села на автобус в сторону терминала «Евростар».

Лондон хлынул, как дождь, склады «Хэрроу Фэнсинг» на его границе. Я прислонилась к холодному окну, чтобы сделать фотографию пустого неба через тройную линзу: глаз, камеру, оконное стекло. Внизу моего снимка несколько незажженных фонарей, чтобы обозначить перспективу, направление, чтобы подсказать, где я нахожусь. Подумала, что можно отправить эту фотографию тебе. Несмотря на то что я уезжаю, хочу чтобы ты знал: я всё еще здесь. Смотрю на изображение, которое для меня сохранил телефон. Между двумя фонарными столбами красное пятно: свет, зажглась одна звезда. Я не видела ее, когда фотографировала. Приятно замечать то, что не увидела в первый раз, что-то тем не менее продолжающееся. Это надежда. Это значит, что я буду фотографировать еще. Это начало.

Не знаю, почему я начинаю здесь, когда всё закончилось, — или я до сих пор на середине? Пока сложно сказать, но я напишу обо всем, что произошло, потому что историей это пока не стало. Да и я не рассказчица. Но если я начну рассказывать, возможно, история сложится. Впервые я виделась с тобой в баре, не больше пяти минут, какой-то друг какого-то — даже не друга — знакомого. Я почувствовала — что? — вибрацию, что-то в воздухе, притяжение, напор? Спустя неделю ты мне написал. Я ответила. За несколько месяцев мы отправили друг другу больше тысячи имейлов, потом начали сутки напролет проводить в гуглтоке, потом были сообщения в три часа ночи, ради которых я всё еще просыпаюсь, хотя они больше не приходят. Насколько близко можно подобраться?

Мы ни разу не спали вместе.

В Реальной Жизни мы были вместе едва ли больше дней, чем рабочих в неделе, и всегда в новом месте. Я всё время двигалась с места на место: в поездах, автобусах, гостиничных номерах, на международных рейсах. Мы встречались в центре городов, больше идти было некуда. Мы всегда встречались одни. Мы не знакомились с друзьями друг друга. Где всё это происходило? В аэропортах, в зданиях вокзалов, в безымянных кофейнях — четкого «в» на самом деле не было. Значит, на улице: на скамейке в парке, на углу дома. Чаще всего онлайн, месте, где ты «в» сети или паутине, куда ты «входишь», — виртуально неограниченное, (кибер)пространство. Мы встречались везде, где был вайфай, а он сегодня почти везде, поэтому когда ты ушел, не оказалось пространства, откуда тебя можно было бы стереть, удалить. Места, где тебя нет, места, где бы тебя по-настоящему не хватало, никогда не было.

Я не спешу, но дорогу к метро перехожу на красный. В городе так принято, мы подстраиваемся под его ритм. У разных городов разные настройки. Лондон быстрый и красный. Кирпичи и цементный раствор: он всегда будет жестким. Лондон — город девятнадцатого века. Он кажется старше, но в большинстве случаев это не так. Его узоры выглядят древними, но город устал, и от него устали тоже, и он продолжает что-то менять, не строит новое, а переделывает: квартиры становятся офисами, в кафе можно работать, на складах — жить. Можно подумать, что в переустройство города было вложено уже достаточно денег, но он совершает всё те же ошибки: вскрытые стройплощадки, доказательства пренебрежительного, жестокого обращения, плохого самочувствия, неверных решений, обыкновенной неудачи. На фасаде станции метро когда-то была белая лепнина, а сегодня там грязно-коричневая отделка, зияющая, как место взрыва — вывернутое нутро. Однажды Лондон будет блестеть с головы до пят, парк развлечений имени самого себя. Он перестанет разлагаться. Тогда это место будет мне нравиться. А так, с одной стороны, убывает, с другой — прибывает.

Трудней забыть былое, чем внешность города пересоздать!{1}

Шарль Бодлер. Лебедь.

Я до сих пор внутри. Я в-люблена. Я всё еще люблю тебя. Но я нигде не могу найти себе места. Места больше не ощущаются как места. Они все кажутся чем-то, откуда мне нужно выбраться.

Мне не нравятся места.

Мне не нравится быть в мире.

Я хочу оказаться в мире мест других людей, мест, к которым я не имею отношения.

Я покидаю знакомые места, чтобы найти новые.

То, что я не знаю те новые места, — не совсем правда: можно ли чего-то не знать сегодня, когда неизвестное находится на расстоянии клика? Схема метро, фотографии мечети в сумерках, рынка в полдень, даже городских кошек и собак, перечни баров, ресторанные отзывы, телефонные номера студий карате: о городе можно больше нагуглить, чем узнать, находясь в нем.

Сажусь в метро. Одна из линий, по которой мы ездили вместе. Возможно, это даже тот же вагон, клон любого вагона любого другого поезда на этой ветке. Но поскольку вагон не стоит на месте, он не способен тронуть меня так же, как угол той улицы, где мы встретились в последний раз. Я проезжала это место снова и снова. Возможно, проезжаю под ним прямо сейчас, хотя я до конца не уверена, на какой именно улице это было. Так ли важно, что я привязываю любовь к месту? Или она не здесь и не там?

Поезд метро распарывает остановки, одну за другой, некоторые из них — места, где мы были вместе, прямая линия без ответвлений. Смотрю на карту, но расстояния между точками ничем не осложнены, на линии нет объездов, разрывов. Настоящие расстояния вовсе не такие равномерные, какими их рисуют — по крайней мере так говорят, — и промежутки между станциями тоже не одинаковые. Большую часть времени вместе мы провели, когда всё уже близилось к завершению. Должно быть, я что-то упустила по ходу, но до сих пор не понимаю, как мы остановились, не дойдя до конца.

Mind the gap[2].

Между каждой станцией есть временной зазор, он и пространственный тоже, и каждая остановка увозит меня всё дальше от того момента, когда мы ехали вместе, даже если и в этом же самом вагоне. Сколько времени прошло с тех пор, как я видела тебя в последний раз? Вопрос относительный. Даже если это тот вагон, месяцы, прошедшие с тех пор, как мы стояли здесь, должны были намотаться на него, словно выплюнутая старой аудиокассетой пленка, и чтобы время совпало с местом, ее нужно замотать обратно. Я думала, что моя проблема в месте, но, может, дело во времени, и этот провисающий отрезок времени — свободного времени, которое я не знаю, чем занять и с которым не хочу разбираться, — и есть тоска? Я постоянно пытаюсь затолкать боль подальше, туда, где она уже случилась или где она вот-вот случится, куда-то, в когда-то еще, пожалуйста, только не сейчас. Если бы я ехала по этому маршруту в обратном направлении, развернулся бы поезд, могло бы время тоже пойти вспять? Если бы я каталась весь день, туда-сюда, получилось бы у меня износить пленку, записать поверх тебя, стереть запись?

Я ездила по этому маршруту несколько раз с тех пор, как всё закончилось, и мне перестало казаться, что это возможно. В отличие от старой кассеты, тоска не изнашивается: она движется, причиняя самую сильную боль там, где время и место совпадают. Попробую объяснить.

Я несчастен только в какие-то отдельные моменты, внезапно, спорадически, даже если эти спазмы не далеко отстают друг от друга{2}.

Ролан Барт. Утренние дневники.

Любовь не пленка в кассете.

Любовь не аналоговая — она цифровая.

Любовь — это движение. Хотя, возможно, она и не ускоряется сама по себе, но спешит вперед.

Любовь — это падение.

Одним отрезком времени ранее любовь сбила меня с ног — я в тебя влюбилась.

(В тебя: прямым текстом. A fait accompli[3].)

Упала. Куда? С какой высоты? На какую глубину? Логичный вопрос. И снова отрезки.

Любовь не-определима, к тому же неизмерима. Она такая, какой должна быть.

В цифровом нет глубины.

То есть я по-прежнему падаю? Не знаю.

Минуты облетают, тут я бессильна. С эскалатора, работающего на подъем на станции Сент-Панкрас, они катятся вниз по ступеням в обратном направлении. Я могла бы броситься назад и попытаться поймать их, но в итоге, плюхнувшись, растянулась бы на полу. Это нормально: непоследовательность, неведение, — сейчас они мне более чем подходят. Кроме того, одна половина моего сознания постоянно удаляется от другой. На верхних ступенях оглядываюсь на часы на фасаде недавно отреставрированной станции, и, кажется, — судя по времени — я справляюсь. Наша нация предпочитает знать точное время: символ города — часы, так же как их бой к десятичасовым новостям — сигнал для всей страны. Что до меня — я никогда не опаздываю, то есть обычно прихожу слишком рано. Ничего страшного. Я никогда не была против ожидания, если ждать нужно не слишком долго.

Время тянулось медленно. Ты говорил, что я тороплю события. Мне так не казалось. «Я в цифровом режиме, — говорила я, — не в аналоговом. Вкл. или выкл., нули и единицы». Не уверена, что ты понял. Попробую еще раз. «Между моим словом и моим действием не падает тень»[4]. Разве что самую малость. То есть я перехожу от слова к действию за долю секунды. То есть я не говорю о вещах, которые не собираюсь делать, хотя должна признать, что иногда выбираю неудачное время. Ты сказал: «Ты странная смесь чего-то и безбашенности». Не помню, что было «чем-то», может, нерешительность, но я не нерешительна, когда у меня есть время подумать. Я осматриваюсь перед прыжком, даже перед тем, как решиться на прыжок, зато решившись, тут же прыгаю или уже нахожусь в прыжке. Тот момент казался удачным. Но образовался зазор. Чувствуя, как ты отдаляешься, я сказала: «Ты мне нравишься: зачем этому пропадать?»

Ты сказал: «Я зря потратил с тобой время».

Я сказала: «А я с тобой — нет».

Всё еще пытаюсь понять, что ты имел в виду. Ты говорил о времени между станциями, времени, проведенном на автобусных остановках, в аэропортах? С детства меня приучили засчитывать только время, проведенное в местах назначения, не придавая значения времени, потраченному на дорогу: часы на трассе на рассвете, очереди на паром в бензиновой дымке, изнурительные обходы по домам — болотцам уюта — в поисках нового адреса. Сколько еще ждать? Хотя тогда это было невозможно представить, но, думаю, я была счастливее всего в те моменты потерянного времени; я помню потери, а не места назначения.

Да и как долго может длиться счастье? Я не ношу часы. Пользуюсь телефоном (как и все). У нас было так мало времени вместе, что мне казалось, мы только начали. Я представляла, что наше счастье будет расти, только после сообразив, что на этом всё. Наверное, стоит перефразировать: как быстро проходит неудача? Не то чтобы я думала об «успехе». Не то чтобы мне хотелось, чтобы то, что у нас было, длилось вечно, просто чуть дольше, чем это вышло, потом еще чуть дольше: достаточно долго, чтобы получить название. Почему мне было так важно дать этому имя, то имя?

Мы так и не назвали нашу связь — она не была дружеской, едва ли была эротической, — но и не отрицали ее наличие. Чтобы отрицать что-то, оно должно где-то существовать хотя бы в виде идеи. Мы же создали не-что, какой-то зазор, и слова не в состоянии очертить его границы, его края. Мы не могли знать, чем это не было. Вряд ли название помогло бы: любовью называют столько всего, что это слово, пожалуй, перестало что-либо значить. Слово, поджидающее на конечной станции. С ним не поспоришь: умом его не упразднить. Я говорю, что это любовь. Ты говоришь, что нет. Конец истории.

Но я замечталась. Если я хочу успеть, мне пора. Вот я уже на пограничном контроле. Прошла мимо необычайно уродливой бронзовой парочки посреди станции — такой же огромной, немой и чудовищно безобразной, какой может быть любовь. Прижала свой паспорт к маленькому стеклянному квадрату — этого достаточно, чтобы доказать, что я — это я. Пересекла границу, зарегистрировалась.

× × ×

Мне нравятся станции. Мне нравятся места, спроектированные для того, чтобы их покидали. Здесь всё на виду — они позволяют рассмотреть их внутреннее устройство до мельчайшего винтика: до рельсов, по которым они тебя увозят. Железная крыша выставляет свой скелет, словно украшение — никаких уловок, видно все подпоры, крепления — и под ней длинный, очень длинный транспортный путь, скопление магазинов, спертый запах алкоголя и горячей еды в неуместное время.

Я пришла вовремя, то есть у меня есть время в запасе. Иду в сторону книжного магазина, прохожу мимо мужчины в баре. Посмотрела ли я на него? Посмотрел ли он в ответ? Это то, что я не могу описать. Что бы ни случилось между нами, оно крутится как дверь-вертушка: витринное стекло. Там кто-то есть, или это просто мое отражение? Путешествовать — значит постоянно начинать историю любви.

Слоняюсь между полок магазина в поисках книги, которая могла бы мне помочь, но ничего не нахожу. Так много историй любви: под розовыми обложками те, что заканчиваются браком, под черными — те, что смертью. У меня нет времени проследить до конца ни одну, ни другую.

История любви складывается только после того, как любовь закончилась, неважно как, и пока история не рассказана, любовь остается секретом, не потому что у нее нет законной силы, а потому что сложно объяснить, что она такое. И то, что у нас не получается о ней рассказать, не отличить от потребности в ком-то, кто будет слушать. Истории любви — это исповеди, нашептанные третьему лицу, не возлюбленному, потому что, как только вы оба согласитесь, что это любовь, что-то закончится. В интернете, где мы были одиноки вместе, всё было иначе. Игнорируя предложения «добавить в избранное», «лайкнуть», «зафрендить», наши любовные письма были неудачными дублями, отступлением к четвертой стене, ведь этим и являются мгновенные сообщения: эхо-камерой для не произнесенных вслух мыслей, разыгранных для единственного человека, одновременно возлюбленного и доверенного лица. Что могло быть более личным, более сокровенным? Мне хватало одной строчки от тебя, чтобы продержаться неделю, пока я хранила ее, будто секрет, внутри себя.

Один вопрос во всем этом не дает покоя: не портит ли виртуальная близость наше переживание той, другой близости, а то и вовсе всех остальных отношений?{3}

Шерри Тёркл. Одинокие вместе.

Говорят, что любовь слепа, но и слова тоже. Любовное письмо должно быть не только написано, но и прочитано, и прочитано правильным человеком: неожиданно полученное любовное письмо читается как бред сумасшедшего. Но написать любовное письмо можно, только если читателя нет рядом. Письмо — это дистанция.

Что связывает меня и тебя? Я люблю того, кого здесь нет{4}.

Марк Аврелий. 6-е письмо Фронтону.

Любовное письмо превращает слова, единственные улики любви, в нечто материальное: лист бумаги, набор байтов. А сейчас я пишу любовное письмо? Не уверена. Зависит от того, кому, как мне кажется, я адресую его и почему. Любовное письмо призвано вызывать любовь, вот только как? Если я пишу о сексе, то это сексуальный акт, провокационный, но порнографии любви не существует, нельзя создать звук или изображение, которые бы одновременно представляли и порождали чувство: а слова так могут? Рядом с сексом на диаграмме Венна, но не такая телесная, любовь должна походить на «что-то» — но что? Красную-красную розу? Бабочку? Метафора освежает чувство, завивает и раскрывает его, словно вода — японские бумажные цветы. То, что витает в этих словах, живо и не живо, оно напоминает жуткое создание, которое разворачивается в китайском чае-лотосе, но переборщи с метафорами — и история выдыхается, соскальзывает, рассеивается по словам — ее дублерам, — пока от нее не остается только напыление, аромат. Каждый раз, когда я пишу о любви, она меняется. Между искусством и жизнью большая разница, это правда. Письмо наполняет любовь искусством.

Сейчас моя личная цель… — это выражаться максимально четко и честно. В каком-то смысле любовь очень похожа на процесс письма{5}.

Крис Краус. I Love Dick.

Я не знаю, как начать создавать искусство из любви. Поэтому мне и было сложно, сложно написать эти первые абзацы, так сложно, что иногда приходилось отворачиваться от страницы; так сложно, что я присоединяла одно слово к другому, не в силах напечатать их так, чтобы их смысл был понятен кому-то еще. Я не сильна в грамматике, но проблема не в этом. Иногда не существует конструкций для того, что мне нужно сказать: иногда дополнение должно заменить собой подлежащее. Иногда причастия болтаются. Иногда нет существительных, иногда я не могу понять, кто говорит. Совсем не виртуозна: я — то сплошные отсюда-не-следует и тавтология… или дело не в том, что писать, а в том, что оставить ненаписанным, как уместить жизнь на странице. Я бы могла написать Я люблю тебя. Хорошее, ясное предложение — подлежащее, сказуемое, дополнение, — но в чем его прелесть?

Самые простые слова получают заряд почти невыносимой интенсивности.

Ален Бадью. Похвала любви.

В нем ее нет. Так что позвольте мне не быть виртуозной, поскольку я не виртуозна. Позвольте усложнять вещи, позвольте создавать сложные вещи. Позвольте мне не преуспевать (если бы это случилось, я бы слишком быстро добралась до конца и должна была бы прекратить думать о тебе). Позвольте мне не справляться. Я не справилась на практике: позвольте теперь провалить теорию. В разговорах о любви позвольте мне использовать только самые простые слова. Позвольте мне перечислять факты, как они есть: за ними последует всё остальное.

Любовные письма начинаются с «я», но они претендуют на «мы». Наша история была в общем-то пустяковой, она еле-еле дотягивает до слова из двух букв, до того двойного-ты. Но «мы» редко становится рассказчиком, и всякая любовная история — свидетельство сингулярности, отделения, любовного провала — или успеха, — которые в любом случае доказывают, что любовь двинулась куда-то дальше. Писать о любви — значит хорошо знать свой путь, отслеживать его границы, выходить за его пределы. Писать о любви — значит собирать кусочки воедино, выуживать их из-под кресел, поддевать из щелей в полу, сметать их в совок или на кусок газеты и внимательно рассматривать. Писать о любви — значит упаковывать ее, помещать прослойку между собой и ею, чтобы не споткнуться о нее, не удариться мизинцем ноги, не порезаться. Писать о любви — значит больше не выносить ее вида, вычистить, выбросить, спрятать кусочки от греха подальше. Писать о любви — это сжать ее, заключить, завершить, закончить в одиночестве. Все любовные истории заканчиваются буквой «я».

Но все книги о путешествиях тоже начинаются с «я», «я» в бегах, перебрасывающее себя из одной страны в другую. Может ли это «я» написать любовную историю, которая длится и не заканчивается, в которой неопределенность постоянно обновляется? Чтобы тронуть меня, история должна вести к какому-то заключению. Но ей нельзя торопиться, нельзя быть слишком уверенной в концовке. У нее должно быть начало — и середина тоже, — или истории вообще не получится. Я всегда хочу, чтобы всё поскорее закончилось: наслаждаюсь историей, но мечтаю о ее завершении. Только закончив читать, я по-настоящему понимаю, что путешествие было лучше прибытия. К моменту, когда любовь подходит к конечной станции, она попросту становится рассказанным событием: на четвертую платформу прибывает поезд номер… В истории всегда есть прыжок веры. Он в словах, он в секундах задержанного дыхания между вдохом и выдохом. Я полностью доверяюсь писателю, надеюсь, он доставит меня к концовке в целости и сохранности. Но в любой истории есть вероятность падения.

Действительно ли он любит девушку, или она всего лишь причина, приводящая его в движение?{6}

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Покупаю кофе и сажусь за барную стойку рядом с мужчиной в пузато-сером костюме. Он читает книгу: «Жить в моменте». Он размышляет о будущем, заказывает «Un Coca-Light». Путешествие — пространство беспокойства. Тут все ищут совета, но никто не решается спросить самих себя или других. Быть так тяжело, так тяжело, что мы вынуждены искать решения где-то еще. Если не в книге, значит на месте у окна внутри движущегося поезда — лучшее место для пересмотра вещей. Я листаю журнал с барной стойки до страницы с гороскопами и читаю: Отказавшись раскрыться перед определенными людьми, вам вскоре придется стать с ними более открытыми. Избегайте областей, вызывающих тревогу. Некоторые стороны вашей жизни слишком сложны, чтобы обсуждать их открыто. Как у всех, у вас есть право на личное пространство. Не знаю, что всё это значит, но влюбленные цепляются за предсказания, как путешественники за указатели.

Что-то внутри меня по-прежнему уговаривает бросить всё это, оно приучено требовать забыть, оставить прошлое позади, словно жизнь и любовь случились где-то в другом месте, словно со мной не могло произойти ничего важного и ничто из произошедшего не могло быть важным. Кем это я себя возомнила?

(А ведь любить — значит задавать именно этот вопрос и еще другой: Кто ты? Что в тебе есть такого, за что я люблю тебя? И если ты когда-то любил меня, то за что именно?)

И если половины меня больше нет, что от меня остается? Пара вещей. Я взяла достаточно вещей на месяц. Я взяла с собой: одно платье, одни джинсы, три футболки, куртку, шарф, свитер. Во что-то я одета сейчас. Я взяла с собой: нижнее белье, купальник, носки — кажется, пары четыре, — одну косметичку, одну пару ботинок, одну пару туфель, босоножки, крошечный зонтик. Я взяла с собой: один ноутбук, одну пару наушников, один смартфон, записную книжку, ручки, несколько книг — «Похвалу любви» Алена Бадью (одна штука), «Повторение» Сёрена Кьеркегора (одна штука), «Фрагменты любовной речи» Ролана Барта (одна штука), «Безумную любовь» Андре Бретона (одна штука) и его же «Надю», которая начинается со слов «Кто я есмь?»[5] (не думайте, будто я не заметила, что все эти книги написаны мужчинами). Одну сумку. Ничего больше, но у меня есть всё необходимое. Горжусь тем, как мало мне нужно, как я мала.

…молодила-sempervivum, который обладает пугающей способностью вырастать в любых условиях{7}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Объявили посадку: иду по книжному магазину в сторону выхода, последняя попытка найти что-нибудь на понятном мне языке, которая не сообщит мне ничего полезного. «Гид по Европе для девушек» расскажет девушке не о Европе, а о том, как ей следует себя там вести. На полке селф-хелп-литературы книга «Советы для девушек» сообщает:

Не звони ему.

Напиши имейл, но не отправляй.

Удали все его сообщения и т. д.

Собираюсь ли я следовать какому-то из этих советов? Нет, думаю, что нет. Я не прислушиваюсь к советам. Когда мне дают совет, я сто раз подумаю не о том, что принесет мне большую пользу, а о том, чего мне хочется. Если это не принесет мне пользы, ну и отлично. Я не собираюсь делать что-то потому, что это лучше для меня или сделает меня лучше. Если я захочу отправить тебе имейл, я это сделаю. Почему? Кто его знает? Ради доли секунды автономности, ради красивого падения.

Значит, это будет селф-хелп-книга? Похоже, что самопомощь приходит с книгами, как будто себе можно помочь только с помощью письма, становясь преимущественно — или даже исключительно — словами. Я уже проходила через это в онлайне, вылизывая тексты профилей, совершенствуя предложения, но книга — твердотельный объект: вот оно, всё сразу, больше никаких правок, и ничто не скажет о пролетевшем времени лучше, чем пожелтевшие страницы. Нет, не думаю, что это книга по самопомощи. Если бы она была такой, я не думала бы о себе — достигнув некоторой меры самости, я думала бы о том, как могу помочь читателю, а учитывая обстоятельства, я едва ли могу помочь самой себе. Поэтому, думаю, это будет беспомощная книга, и хотя, признаю, она не до конца безлична, надеюсь, она не окажется эгоистичной. Я мыслю, следовательно, она существует… Ладно, ладно, зовите эту книгу эгоистичноватой: эгоистичноватый, как «угловатый» — это углу подобный, но не собственно угол, так же как «грустноватый» — это как-будто-грустный, но не совсем.

Нам дана возможность редактировать, а значит, удалять, а значит, ретушировать: лицо, голос, плоть, тело — чтобы было не слишком мало и не слишком много, чтобы было в самый раз.

Шерри Тёркл. Одинокие вместе.

И как же мне тогда одурачить эту ускользающую «самость»?

Личное, преследуемое само по себе, не приведет ни к чему хорошему. «Я» оказывается полезным, только если оно преодолевает свои границы, становится чем-то большим.

Крис Краус. Интервью журналу Artnet.

Я решила отправиться в путешествие по Европе. Купила проездной на поезд. Я бывала в разных городах Европы и раньше, но никогда не связывала между собой ее страны, не измеряла длину и ширину континента, не чувствовала расстояний, не вздрагивала, пересекая ее границы, не знала, сколько времени потребуется, чтобы проехать одну страну насквозь или попасть из одной в другую. На протяжении месяца я буду пассажиркой, буду пассивной. Я попросила друзей узнать у их друзей, смогу ли я у них остановиться. Я буду ехать не по прямой, из одной страны в другую, и мой маршрут будет зависеть от случая, от доброты незнакомцев. Я буду доверять, да, без оглядки.

Я буду говорить без предустановленного порядка и в соответствии с капризом часа, оставляя свободно плавать на поверхности всё, что всплывает. В качестве отправной точки я выбираю…{8}

Андре Бретон. Надя.

Весна, неблагодатное время года в Северной Европе, лучшее время для отъезда. В этом плане я как раз вовремя. Слабость и головокружение последних недель в ожидании отъезда остались в прошлом: не будем об этом. Я покинута. Теперь ухожу я. Как мне назвать этот момент?

Вокзал — самое машинообразное место из всех, где я бывала: стекло и металл, железные ребра перекладин и грязные подпорки. Время — туман. Я двигаюсь сквозь него, как двигалась бы по стране. Время — расстояние. Какой же долгий путь. Я больше не могу.

Как только я говорю, что не могу что-то сделать, я тут же берусь за это.

(Я тронусь с места. Ведь меня всегда было легко растрогать?)

Меня поражает, что действия могут вырастать из слов.

Я поражена, что мне удалось добраться до этого места.

Нахожу свой вагон. Прощаюсь со связью в смартфоне: за границей ее нет. Отныне моя связь будет слабее.

Я нахожусь в тоннеле между странами в тот момент, когда поезд останавливается: не внезапно, но грохоча во время торможения. Свет гаснет, и мой мозг приступает к утомительному упражнению — размышлению о смерти среди незнакомцев. Я сижу в темноте. Я окружена людьми: ни одного свободного места. Возле меня окно, но снаружи ничего нет, только чернота и что-то размазанное — должно быть, отражение кожи. Поворачиваюсь обратно к столу, его пластиковые откидные части — как удобно! — выдвинуты для моих локтей, и я на них опираюсь. Тогда-то я и замечаю, что по моему лицу текут слезы. Я плачу, негромко, бесшумно. Не похоже, что я смогу это как-то остановить, поэтому даже не пытаюсь. Молодой человек напротив меня достает телефон. Он ничего мне не говорит. Что-то печатает и затем разворачивает так, чтобы мне было видно. На горящем экране написано:

НЕ ПЕРЕЖИВАЙТЕ. БОГ ВСЁ ИСПРАВИТ.

И я начинаю смеяться.

[В тоннеле]

Предлагаю начать сначала.

Давайте начнем с прямой.

Проведите прямую линию в этом месте, от одной стороны страницы к другой.

Чтобы вам было легче, я наметила ее пунктиром.

Соедините точки максимально прямой линией. Я выбираю самый короткий маршрут между двумя точками. Хорошо. Теперь устройтесь поудобнее и посмотрите на свою работу.

Не бог весть что, но уже что-то.

Это железнодорожная линия на карте. Если прищуриться, держа страницу на расстоянии вытянутой руки, можно даже увидеть крошечные перекрестия под девяносто градусов к горизонтали, которые символизируют шпалы; так легче представить настоящий поезд, бегущий по настоящим рельсам; и нарисованная вами линия становится не просто чертежом, а изображением, которое, возможно, ждет появления одного из тех, похожих на детский рисунок, паровозов, хотя мало людей моложе шестидесяти видели паровоз вне музея.

Отметьте на линии точку, где угодно. Не переживайте, здесь нет правильного или неправильного ответа. Да, вот так. Это вы; это сейчас.

Это остановка в пути. Значит, вы сможете представить, что происходило до этой остановки и что произойдет после, от расставания на вокзале к удачному, или неудачному, или всё равно какому месту в вагоне; к задержке отправления из-за стада коров на путях; к пересадке, на которую не успеваете; к отрезку времени, когда разгоняете скуку в вагоне-ресторане; к ожиданию прибытия. Точка отделяет будущее от прошлого. Она превращает прямую линию в историю. Теперь ваша прямая стала прямой времени. Где вы поставили точку? Как далеко вы продвинулись по этой прямой?

Забудьте — это всего лишь идея. Это просто линия на листе бумаги. Она идет от этой стороны страницы до другой, слева направо или справа налево в зависимости от ваших культурных представлений и руки, которой вы привыкли рисовать. У этой линии нет направления, кроме того, которое вы сами ей зададите.

Так железнодорожный это путь или все-таки нет?

Решать вам.

Проведите другую линию, вот тут, пониже, от одной стороны до другой, точно так же. Точки больше не нужны, и без них уже получается.

Это горизонт, что отделяет землю от неба.

Это граница: можно представить, что пересекаешь ее.

Вот она.

И если она — там, то вы — здесь, с этой стороны. Она там. А вы здесь.

Видите?

Гештальтпсихология построена на распознавании дискретных паттернов: что фигура, а что фон? Отделить себя от среды не должно быть трудно. У вас есть параллакс, дар бинокулярного зрения. Стереоскопическое зрение помогает человеку оценивать глубину. То есть оно позволяет определить свое положение на местности относительно горизонта, других объектов, других людей. Оптический поток — это взгляд под углом плюс движение: вы видите того, кто к вам приближается — жертву, хищников, друзей. Закройте один глаз, закройте другой. Вы обновляете свою позицию ежесекундно. Это значит, что вы всегда знаете, где находитесь.

Каким человек видит мир, переживая его с точки зрения не Одного, а Двоих?

Ален Бадью. Похвала любви.

Если вы знаете, где вы, значит, можете сдвинуться с места. Перед вами откроется перспектива.

Благодаря перспективе объекты, находящиеся вблизи, кажутся больше, а те, что вдалеке — меньше, хотя и вам, и мне известно, что это иллюзия. Именно поэтому нам кажется, что железнодорожные пути сходятся в одной точке, когда мы разглядываем их на расстоянии, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца.

Если у вас есть перспектива, вы можете выбрать, куда двигаться. Впрочем, иногда с движения приходится начинать для того, чтобы понять, где вы находитесь в данный момент (снова параллакс). И иногда во время движения может казаться, что пейзаж тоже движется. Это называется параллаксом движения.

Видите?

Смотрите, смотрите, что вы можете сделать с помощью одной линии, с помощью только чернил и бумаги.

2. Париж / Проходить

(Сен-Жермен-ан-Ле. 21 апреля)

Сижу в просторной и гостеприимной кухне Б., и у меня похмелье.

Я добралась до Парижа вчера вечером. И пошла на вечеринку, где выпила очень много апероля, итальянского напитка блеклого, несуществующего в природе светло-оранжевого цвета. Мне он не понравился, но все остальные говорили, что он очень классный, так что я продолжала пробовать, пока меня не развезло так сильно, что я больше не могла говорить по-французски. Я говорила с парнем подруги, французом. Он сказал на французском: «Почему ты разговариваешь не на французском, ты же говоришь по-французски?» Девушки были нарядными, а мужчины не парились, хотя, может, и парились. Я вышла, чтобы покурить вместе с другими. Светила луна, и свет фонарей преломлялся в каплях дождя. Когда мы с Б. уходили, мужчина, с которым я только что познакомилась, окликнул меня по имени.

Шкафчики на кухне Б. сделаны из темного материала под дерево, рабочие поверхности — из гранита. Есть еще несколько вещей из светлого камня: корзина для фруктов и, видимо, ступа с пестом. Камни, деревья. Как в лесу. Матовые поверхности поглощают свет. Ничто не отсвечивает, кроме островков нержавеющей стали. Небольшие электроприборы с внешней гарнитурой из тусклого металла и пластика цвета яичной скорлупы. Я уже успела что-то напутать, как это случается в отелях: неправильный разъем вилки, полки без ручек, робость перед вайфаем, перед тем, как приготовить кофе в специальной кофемашине Б. Но я пока ничего не сломала.

Б. занята, чем она занята? Она не дома. Ушла то ли за покупками, то ли подстричься. Не знаю.

Время ползет.

Б. возвращается домой, на ней короткая черная кожанка — косуха — и шарф с цветочным принтом.

Б. (англичанка, живущая в Париже) говорит: «Чтобы стать настоящей парижанкой, я купила себе косуху. Она оказалась слишком уж идеальной[6], поэтому я купила цветастый шарф, чтобы поправить ситуацию, но теперь я похожа на консервативную француженку, которая буржуазно пытается освежить свой образ. Я не буржуазная француженка, но приятно иметь возможность побыть ею».

У Б. большой дом. В нем два крыла, одна половина дома отражается в другой — контур бабочки, чернильное пятно Роршаха. Когда-то здесь было два дома, и каждый из них был разделен на квартиры. Здесь в два раза больше комнат, чем в других домах, но Б. попыталась сделать их разными.

Б. говорит: «Дом настолько большой, что нам пришлось придумать новые типы комнат». И это правда. В доме Б. есть уголки, не занятые ничем, кроме подушек и полок с книгами. Потолок слишком низкий, чтобы стоять там в полный рост, зато можно сидеть, и она придумала, чем можно заниматься исключительно в этом пространстве. В доме Б. можно заниматься большим количеством вещей, потому что здесь есть для них место. В нем есть прачечная. На первом этаже есть комната только для ботинок и верхней одежды.

Б. говорит: «Брак. Мы договорились: когда дети съедут, я смогу выбрать, где мы будем жить. Но между тем мы используем всё пространство».

Б. говорит: «Я должна показать тебе место, откуда видно весь Париж».

Мы выходим из дома. Идем по Сен-Жермен-ан-Ле, декорациям Парижа восемнадцатого века.

Б. говорит: «До Версаля столица Иль-де-Франс была здесь. Некоторые семьи аристократов жили в этих зданиях поколениями. Тут можно встретить людей, которые всегда были отсюда». Она называет их hôtels particuliers, что значит особняки, но они могли бы быть и отелями: достаточно чистые и достаточно белые, все они повернуты внутрь, их камни цвета изнанки резиновых перчаток. Вдоль узких тротуаров тянутся высокие бледные стены, за которые нельзя заглянуть.

«Здесь есть дом, — продолжает Б., — его разрубили пополам, чтобы проложить дорогу. Его не разрушили, и люди живут в нем, как и прежде. Просто иногда они вынуждены переходить дорогу».

Hôtels particuliers. Обособленные пространства.

«Наверное, это потому, что в Париже все живут в квартирах».

Мы выгуливаем собаку Б., идем в сторону парка в центре Сен-Жермен-ан-Ле, где за рядами деревьев с квадратными кронами внезапный спуск открывает вид на равнину, так что парк беспрепятственно устремляется в сторону Парижа.

Мы склоняемся над обрывом.

Б. спрашивает: «Видишь Эйфелеву башню?»

Я вглядываюсь в бледную, светлую тучу — она всегда будет светлее любого неба над Англией. Вглядываюсь, но не вижу.

Б. говорит: «Я стараюсь ездить по работе в Париж каждый день, когда могу, хотя это и необязательно. Есть люди (я имею в виду женщин), которые никогда не выбираются за пределы Сен-Жермен».

Лес начинается на краю парка — сразу за ним! — и так отличается от его симметричных аллей и чистого гравия. Он темный, но с широкими протоптанными дорожками. Они выглядят прямыми. Мы отпускаем собаку Б. с поводка. Собака большая и черная. Не знаю, какой породы, не могу вспомнить название. Дома я слышала, как ее когти всю ночь стучали по паркетному полу между стопками увесистых книг по искусству.

«Это большой лес, — говорит Б., — в нем действительно можно заблудиться».

«И даже ты можешь заблудиться?» — спрашиваю я.

Б. отвечает: «Мой муж однажды потерялся. Это случается довольно часто. Некоторые мужчины опаздывают к ужину».

(Как они находят путь домой? Хлебные крошки? Белые камешки?)

Я говорю: «Я хорошо ориентируюсь».

Сейчас ранняя весна, листья на деревьях не распустились, и лес еще не совсем дремучий. Он заканчивается стоянкой с джипами. Я всё время видела их сквозь деревья: белые камешки. Отыскать обратный путь было не так уж сложно, но, может быть, мы выбрали самый простой маршрут.

Дома у Б. мы тестируем еще одну идентичную гостиную, в тени: тростниковые кресла — переплетение пробелов, — еще больше книг по искусству, белых камней в камине, парящих белых полок — коробка воздуха.

Б. говорит: «Тебе нужно составить список всего, что ты хочешь, и отделить необходимое от того, чем ты можешь пожертвовать».

Б. говорит: «Любые отношения — это физическое пространство».

Я говорю: «Оттуда я уже уехала. В эмоциональном плане» (шучу).

Б. говорит: «У меня очень много друзей в сети, которых я никогда не видела вживую. Мой муж этого не понимает. Ему не нравится моя…»

«Что?»

«…моя пролиферация».

Б. говорит: «Хочешь остаться еще на одну ночь?»

Я говорю: «Я обещала доехать до Бельвиля. Мне нужно забрать ключи у Н. Он уезжает в отпуск. Думаю, мне пора».

Б. говорит: «Бельвиль: когда бы я ни была там с детьми, они без конца повторяют, ну почему мы не можем жить тут, в Париже?»

«Здесь тоже Париж», — говорю я.

Иду к станции, чтобы сесть на обратную электричку до Парижа.

Поезд прибывает на наземную остановку, как трамвай, как игрушечный поезд; платформы нет, пути прямо на дороге. На задних дворах вдоль путей ни души, там только вещи, чтобы кто-то мог себя чем-то занять: садовые столы из темного дерева, белые железные стулья, пустые качели.

У всего есть предел. Есть предел того, сколько кофе ты хочешь выпить; даже если всё утро ты пила кофе, наступит момент, когда ты прекратишь. Наступит момент, когда ты почувствуешь, что выпила слишком много. Всё становится проще, как только понимаешь, что ты достигла своего предела. Между садами на задних дворах в Сен-Жермен-ан-Ле есть границы, которые видны мне из поезда, а потом, внезапно, мы в Париже, и садов больше нет.

Бельвиль, Париж. 22 апреля

Париж ослепляет с первого взгляда. Он появляется неожиданно. И так же исчезает. Я иду вверх по рю де Бельвиль, и Париж здесь серый, не белый. Французский растворяется в арабском, китайском. Между нарядными, как после ваджазлинга, дверями магазинов белеют только аптечные витрины: подсвеченные коробочки расставлены между разными предметами и выглядят так же, как в любой другой аптеке города. Рю де Бельвиль — не «парижский» Париж, или, по крайней мере, этот Париж отличается от того, где я была вчера. Хочу купить апельсинов или апельсиновый сок: мне нужны витамины. Но я иду вверх по улице и не могу решиться: здесь нет больших супермаркетов, только маленькие магазинчики, и время от времени я захожу в них и смотрю, и смотрю, иногда беру в руки фрукт и смотрю еще немного, потом кладу его на место — не могу выбрать. Как мне выбрать?

Куда я иду? Не знаю. Всё выше и выше по улицам в Парк Бельвиль. Я поднимаюсь по парковым дорожкам между мрачных кустов, достаточно низких, чтобы за них заглянуть; достаточно высоких, чтобы скрыть от взгляда почти всё остальное. Квадратные белые чаши с водой каскадом спускаются друг в друга, в самых нижних сток не работает, вода застоялась, призраки прошлогодней листвы въедаются негативами своих тел в зеленую краску на дне. Наверху парка стоит государственный музей: белокрылый океанский лайнер, Maison de l’Air, построенный в 1980-х архитектором, который в детстве наверняка читал Тинтина. Табличка: Parmi les meilleurs vues de Paris — один из лучших видов Парижа. А Эйфелева башня отсюда видна? Конечно, да. Эйфелева башня в Париже видна отовсюду… почти отовсюду. На фасаде Maison табличка: L’air n’as pas de frontières / У воздуха нет границ.

Всё еще думаю, стоит ли отправлять тебе ту фотографию, которую я сделала, ту открытку.

Чтобы снова перечитать твои имейлы, приходится скролить всё ниже и ниже. Твое имя встречается всё реже; пару месяцев назад мои входящие были им завалены. Вчера вечером я открыла твой последний имейл, чтобы ответить. Я не смогла ничего придумать, но всё равно хотела тебе об этом сказать. Как написать ничего? Напечатать пробел и нажать отправить, выдохнуть отсутствие в прозрачный воздух, развернуть пустой конверт и увидеть послание на обороте (когда-то делали такую бумагу для аэрограмм: французы говорят Un air de rien — «как будто ничего»[7]). И тем не менее я хотела отправить это: хотела, чтобы ты услышал сигнал, щелчок во входящих, звук доставленной пустоты: конверт и есть сообщение, и я хотела, чтобы ты его получил. Отправить его — значит сказать — добавляя веса только маркой, — что? «Я бы хотела, чтобы ты был рядом?» Нет, не совсем. Может, «Я двигаюсь дальше. Я на свободе. Смотри на меня (не смотри на меня). Но я существую. Всё еще».

Постер на торце Maison de l’Air: Touchez, sentez, ecoutez l’air! (Прикоснитесь, почувствуйте, услышьте воздух!)

Реклама постоянной экспозиции на фасаде Maison de l’Air: A ne pas manquer! (Не пропустите!)

Мимо Maison по склону за Парком Бельвиль я спускаюсь по ступеням к площади Анри Кразюки, названной в честь участника сопротивления и тред-юниониста, — здесь женщина продает коммунистическую газету L’Humanité. Остальные ведут вежливую беседу. На соседней рю Левер граффити: Peuple de France, prends ta liberté! (Народ Франции, требуй свободы!)

Свободы? Свободы! Ходить, где вздумается, где вздумается, там и ходить. Свободы переходить шестиугольный перекресток на площади Анри Кразюки — как большинство парижских перекрестков, он предлагает не четыре, а шесть вариантов: рю Левер, рю де ля Мар, рю де Каскад, рю де Курон, снова рю де ля Мар, продолжающаяся с другой стороны площади, рю де Анвьерж. Или свободы не переходить, остаться. Но свобода означает движение, ведь так: у воздуха нет границ. В интернете их тоже нет.

Разве она не хороша?

Так это ты, это твой голос я слышу в своей голове? До того как уехать, ты сказал: Увидимся в Праге, если мы всё еще будем писать друг другу. Но мы не пишем. Как тебе удается со мной говорить?

Разве она не хороша?

Это ты про продавщицу L’Humanité?

Все парижанки ходят по улицам вызывающе. В городе крошечных квартир женщины одеваются так, чтобы их замечали на тротуарах. Продавщица L’Humanité, как и я, подходит к площади Анри Кразюки со стороны рю де Анвьерж (улица одевствененных; другие значения: улица очищенных, опустошенных, оневиненных). Она одета по-уличному: не в пиджаке от Шанель (я ни разу не видела парижанку в пиджаке от Шанель), а по-бельвильски: джинсы, черная косуха нараспашку, шарф с цветочным принтом.

Разве она не хороша?

Ну, конечно, она хороша. Теперь я это вижу. Я впервые увидела женщин твоими глазами, так, как их видят мужчины: промелькнувшая ножка, изгиб груди, женщина по частям. Ты видел их со стороны, сзади, всегда удаляющихся, взмах шарфа, прядь волос, взгляд. Ты видел шлейф, краешек, как он — необозримый — исчезал в никуда, из уголка твоего глаза. В Париже (где перекрестки не четырех-, а шестиугольные) больше углов, и ты знал толк в каждом из них. Разве она не хороша? Пускай не целиком, но всегда отчасти. Выбери, и ты никогда не будешь доволен. Та, что с ногами, не будет той, что с грудью, и так далее, и тому подобное. Разве она не хороша? Как я могу разобрать, потерянная среди множества сотен грудей, сотен ножек. Разве она не хороша? Конечно, она хороши.

В глубоком трауре, стан

тонкий изгибая,

Вдруг мимо женщина

прошла, едва качая

Рукою пышною край платья

и фестон,

С осанкой гордою, с ногами

древних статуй…{9}

Шарль Бодлер. Прохожей.

Они переходят дорогу передо мной — парижанки на площади Анри Кразюки. Они решают на перекрестке, в какую сторону пойти. Это иллюзия: у них столько же вариантов, как у меня. Они не могут решить стать старше, стать некрасивее, так же как я не могу решить стать моложе или краше. Правда, возможно, у них больше времени, хотя контроля над временем у них и не больше, чем у меня. Они находятся в точке на прямой линии. И они могут выбрать только движение вперед. Они не могут решить пропустить какой-то отрезок времени, но (предположительно) они располагают большим количеством времени. Они не могут решить не двигаться или пойти обратно. У каждого пешехода есть только один выход. Я перехожу дорогу к rond-point[8] на площади Анри Кразюки.

Скажи, за кем ты следуешь, и я скажу, кто ты[9], заявляет Андре Бретон на первой странице романа «Надя», его мемуаров об amour fou[10]. Но я всегда перевожу это неверно, путая живых с мертвыми: hanter (преследовать) с suivre (следовать). Je suis (я следую) = je suis (я есть) — известный трюк. Je suis comme je suis, пела Жюльетт Греко, парижанка, исполнительница сентиментальных песен: я такая, какая есть. Je suis comme je suis suivi (Я такая, какой меня преследуют), писала Софи Каль, художница, парижанка, которая наняла детектива, чтобы он преследовал ее целый день, фотографировал и тем самым доказал ее существование ей самой. Только вот детектив не знал, что она знала о том, что была его объектом. Она преследовала его преследование. И у нее были фотографии, чтобы подтвердить не только свое, но и его существование. Она назвала проект M’as tu vue? (Ты меня видел?): я вижу, меня видят, значит, я существую. Я вижу тебя, смотрящего, значит, ты существуешь.

Suis-moi jeune homme, бросает проходящая мимо парижанка: следуй за мной (приглашение шлюхи).

Следуй за мной (будь мной?)

Разве она не хороша?

Снова ты?

Pourquoi me questionner? — поет Жюльетт Греко в «Je Suis Comme Je Suis» на стихи поэта Превера. Зачем меня расспрашивать? Подожди!

Почему спрашиваешь всегда ты, а отвечаю всегда я? Скажи мне кое-что.

Та женщина на улице — девушка по вызову.

Как ты это понял?

Потому что под одеждой она голая.

Я позировала обнаженной для художников.

Ты спала с ними?

Нет! Я позировала за деньги. У меня нет проблем с раздеванием. И вообще, как можно понять, получает ли женщина за это деньги или делает это бесплатно?

Я имею в виду продавщицу L’Humanité: как ты можешь понять, просто взглянув на нее?

Потому что у нее слишком красные губы, поет Жюльетт Греко (белолицая, с подведенными глазами, вся из себя ангел, не женщина, а модель для кубиста: многогранная, стогрудая, стоногая). Меня слишком много, поет она / Je suis de trop. Или это потому, что продавщица шляется туда-сюда, не идет по улице, потому что она не движется, не пересекает площадь Анри Кразюки? Потому что она не свободна в своих передвижениях — если только не нашла кого-нибудь, кто преследовал бы ее, был бы ею.

Ты хороша, сказал ты. И я стала одной из твоих прохожих. Пусть и ненадолго.

Хороша? Почему?

Мне нравятся… твои глаза.

Что тебе в них нравится?

Я не знаю… Они… мне просто… нравятся.

Когда ты надел очки (которыми пользовался только для чтения), я обрела четкие очертания. Видеть женщину целиком — значит видеть меньше, чем сумму ее частей, которые можно сосчитать, перемножить — и все-таки, раздробленной, ей чего-то недостает. Manquer (франц.), перех.: быть лишенным, скучать, например, я по тебе скучаю, я чего-то лишен. Tu me manques, перех.: мне тебя не хватает, не я скучаю по тебе. Французский переносит фокус со скучающего на того, по кому скучают. Субъект меняется с объектом местами. Видеть женщину целиком — значит видеть слишком мало. И в то же время (слишком красные, слишком темные?) видеть слишком много.

Je suis comme je suis, поет — или, скорее, говорит — Греко под музыку.

Я такая, какая есть.

Pourquoi me questionner?

Je suis là pour vous plaire

Et n’y puis rien changer.

Зачем меня расспрашивать?

Я здесь, чтобы нравиться тебе.

Я не могу ничего изменить.

Que voulez-vous de plus?

Que voulez-vous de moi?

Чего еще ты хочешь? — спрашивает Греко.

Чего еще ты хочешь от меня?

Я хочу тебя!

Через неделю после нашей первой встречи я разломала печенье с предсказанием в китайском ресторане: Примите следующее предложение, которое вам поступит.

Можно я тебе кое-что предложу? — спросил ты.

В какую сторону — задумалась я, пускай и на мгновение — мне пойти?

Решение всегда интуитивно. Представьте, как мы ходим по городу. Как сегодня выбираем один путь, в иные дни — другой. Почему меняем маршрут? Почему на перекрестке решаем пойти по этой улице, а не по той? Скука, погода, случай?

Грусть — это девичий эквивалент случая{11}.

Крис Краус. Пришельцы и анорексия.

На площади Анри Кразюки я нагнулась, чтобы подобрать выброшенную кем-то игральную карту: Червовый король. Воля случая, нарочно не придумаешь, объекты находят нас только тогда, когда мы готовы к встрече с ними.

Так в какую сторону?

Я выбираю рю Левер.

Поднимаюсь вверх по белым каменным ступеням от рю Левер к рю дю Жюрдэн и еще дальше, пока на вершине Бельвильского холма, на площади Жюрдэн она не пересекается с рю де Бельвиль, где еще одна табличка сообщает мне, что передо мной один из les meilleurs vues de Paris[11]. Здесь, выше Пиренеев (вернее, рю де Пиренеи, кварталом ниже), белая церковь и кафе около метро Жюрдэн — я часто бывала в нем, когда жила недалеко от рю де Лила. Возле метро улица шумит, люди говорят сами с собой: женщина с медвежьим голосом просит милостыню около кафе, владелец ее прогоняет, белобородый мужчина сидит около булочной на перевернутом ящике и говорит, говорит, рассказывает историю в пустоту.

Предметы реальности не просто существуют сами по себе; вглядываясь в линии самого примелькавшегося предмета — даже не стараясь особо прищуривать глаза, — вдруг видишь интереснейший образ-загадку; образ сливается с реальным предметом и прозорливо говорит нам о нашем желании{10}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Обратно вниз с холма я иду другим путем. Парижанки проплывают мимо, вверх и вниз по рю де Бельвиль. И они хороши. Картина на площади Маргарет Бульк dite (пер.: также известной как) Фреэль гласит: Il faut se méfier des mots (не доверяй словам), граффити на стене около бара Aux Folies: Fuck you / my love.

И куда мне идти теперь? Какой маршрут я выберу? И благодаря чему: скуке, случаю, погоде?

Я почувствую.

× × ×

Вернулась в квартиру Н. в Бельвиле. Снова перед компьютером. Вайфай: мой компьютер помнит другую сеть, другую домашнюю страницу. Подключенность — место, где я в покое, где свобода перемещается от узла к узлу, — кольцевые развязки сети, и у каждого не четыре, не шесть, а миллиард соединений, и никаких границ. Всё остальное — иллюзия движения.

Я подключена — значит, я дома, но сеть считает меня чужой, постоянно сообщает о том, что происходит где-то еще, вне ее границ. И каждый клик перемещает меня всё дальше и дальше по ее ходам и развилкам.

Где я остановилась?

Я искала свои следы, чтобы выйти из леса. Что мне сделать, чтобы вспомнить путь? Хлебные крошки? Белые камешки?

Ах да, я на рю де Бельвиль. Смотрю в гуглкарты, чтобы вспомнить названия улиц, которые расходятся от площади Анри Кразюки.

Теперь я могу назвать имена улиц и даже пойти по ним, прямо как в Реальной Жизни, хотя на виртуальной рю де Анвьерж зима, в то время как на рю дю Жюрдэн уже поздняя весна и на деревьях полностью распустившиеся листья, прозрачные, зеленые.

Когда мы виделись в последний раз, была зима (а в теплую погоду ты бы растаял?). Не думала, что весна наступит, не хотела этого. Думала, что времена года встали замертво в тот момент, когда я видела тебя в последний раз. Мои волосы растут слишком быстро, и ногти тоже. Можно ли их остановить, стоп, стоп? И если я не могу вернуться назад, могу ли я выровнять время, чтобы оно не стало воспоминанием, чтобы я могла увидеть всё сразу, развернув на столе, как карту?

Карта на моем экране выдает голые факты — имена и направления: рю Левер, рю де ля Мар, рю де Каскад, рю де Куронн, снова рю де ля Мар, продолжающаяся с другой стороны площади, рю де Анвьерж. Или, если вам так больше нравится: Зеленая улица, Запрудная улица, Водопадная улица, улица Венков, снова Запрудная, улица О-девствененных. I remember when all this was trees[12]… Королевский лес с принцессами в Belle Ville, красивом городе. Il faut se méfier des mots, гласит плакат на площади Маргарет Бульк, названной в честь парижской актрисы, которая давала себе новое имя три раза, отколов Фреэль — свое последнее прозвище — от скалы в Бретани. Не доверяй словам. Не доверяй городам, которые говорят тебе, что они красивы. И если ты видишь только слова, то карта и территория покажутся одним и тем же местом.

Отныне карта предшествует территории{12}.

Жан Бодрийяр. Симулякры и симуляции.

Смотрю уже не на экран ноутбука, а на темный стол в длинной узкой квартире с длинным голым окном, выходящим на низкую голую улицу: я не вижу ни деревьев, ни прудов. Здания, ниже, чем где-либо в Париже, пугают меня. Здесь столько всего произошло, на этом низком уровне. Бельвиль: вспышка чумы в 1920-х — только представьте! — семьи теснятся в комнатах с мебелью из ящиков — доставка пианино приводит в восторг всю улицу. Этот район становится модным: фасад дома напротив, за его окнами груша для сноса зданий корпит над интерьером. Здесь мигранты стоят на распутье — решают, сдаться ли, вернуться ли, — сегодня вечером решается судьба китайских проституток на бетонном бульваре Бельвиль, который вспарывает отстающие в росте улицы. Belle Ville — красивый город — потерян. Здесь теряли жизни, здесь теряли жизни других, и выжившие были оставлены помнить. Анри Кразюки — один из 1001 еврея, вывезенного в 1943 году сначала в Аушвиц, затем в Биркенау, один из тех 86, кто выжил, чтобы рассказать свою историю.

(Увидимся в Праге, если мы всё еще будем писать друг другу.)

На чем я остановилась?

Вспомнила.

Я отказываюсь — я забываю — забывать.

В конце концов я первая прекратила разговор. Это было непросто. Pourquoi me questioner? Каждый вопрос, что ты мне задал, требовал ответа, и я, Шахерезада-наоборот, хотела, чтобы история продолжалась, чтобы я ответила на каждый. Чтобы показать, что я справлюсь без общения, мне пришлось согласиться на женскую сдержанность. Изящество в отказе, говорила парижанка Габриэль Шанель (также известная как Коко — еще одна самоназванная). Женщина намного изящнее, если она сдержанна, только отказывать следует не в полный голос, без сцен: меня было видно, но не слышно, пока ты говорил, что тебе во мне нравится. Точнее, что тебе нравится и что тебе не нравится — в зависимости от того, на что ты был в тот день нацелен. Так я стала нашей территорией, твоим предметом изучения, тебе подвластной, а значит, твоей вещью. Во Франции говорят l’objet qui parle — объект (вещь), который говорит, рассказывает свою историю. Вещь не может говорить, но и забыть тоже не в состоянии: она хранит свою историю, как бельвильское пианино, только эта история должна быть сыграна человеческими пальцами на клавишах — иначе она будет рассказана беззвучно. Вещь находит нас только тогда, когда мы готовы с ней встретиться, но в момент встречи оказывается, что история этой вещи по большей части придумана нами.

Не то чтобы я решилась рассказать вам свою историю целиком — не похожая на писательницу, ничего общего, просто un air de rien, без костюма писателя: затертого пиджака, брюк, шляпы, но — со своими красивыми глазами — похожая на ту, что могла бы быть внутри истории кого-то другого. В любом случае я больше не обращаю внимания на свою внешность, которая, кажется, отделилась от того, что внутри; они движутся теперь по параллельным путям, а я перестала понимать, какой предстаю перед людьми. Мне не нравится незнакомка, которую я вижу в зеркале в ванной Н., или, точнее, я просто не представляю, кто она. Что-то не так с ее волосами. Наверное, пора стричься. Нахожу резинку в ящике стола Н., убираю волосы. Лучше не становится. Прячу свои красивые глаза за темными очками и избегаю отражения. Выхожу на улицу.

Je ne fais que passer.

Miss Tic[13].

Вниз по улице, в подземку на бульваре Бельвиль.

Описание: блок теплого воздуха, черный ров путей, белая плитка, как на всех станциях метро, часть подземной республики, ничего общего с улицей снаружи. На указателях сеть цветных линий, пронумерованных, без названий, как в лондонском метро. Какой маршрут мне выбрать, какую ветку? Смотрю и смотрю, но без слов я ничего не могу разобрать. Двери с грохотом открываются (я оказываюсь в вагоне) и закрываются. Даже если я выбрала неправильное направление, по крайней мере я движусь.

В подземной республике есть такой закон: не смотри в глаза другим пассажирам. Не дотрагивайся коленом до чужого колена в маленьком пространстве между сиденьями, повернутыми друг к другу. Смотри вниз, смотри в сторону. В тоннеле мигает свет. Размытая в стекле вагонного окна, безуглая, это что — я? Это вообще лицо? Проблеск в лесу: на мгновение я очень четко отражаюсь в потемневшем окне вагона, ставшем зеркалом, и камера наблюдения, такая же четкая, позади меня снимает одновременно меня и мое изображение. На стекле рядом с моим размазанным отражением — протестный плакат, очень маленький, стилизованный под предупреждение от официальных служб с мультяшным кроликом, который просит парижан не прислоняться к дверям вагона. Опасно! — сообщает он. Laisse pas les cameras proliférer. Tu risques de te faire pincer. / Препятствуй распространению видеонаблюдения. Тебя могут поймать. Видео-наблюдение теле-видит, схватывает информацию с первого взгляда. Камера распознает человеческое лицо как нечто выдающееся: если ты хоть на миг напоминаешь человека, она тебя выхватит. На некоторых сайтах пишут, как накраситься, чтобы не быть пойманным. Белый грим, подводка как у Жюльетт Греко; если состоишь из одних только углов, камера не может выхватить твое лицо. Но могут ли тебя поймать? За чем? За существованием, наверное, которое можно поставить в вину нам всем. Не осталось мест, где бы за нами не наблюдали, по крайней мере в городе. Выйдя из дома, даже под землей, невозможно укрыться от глаз общественности. Однажды сфотографированный, ты записан, проиндексирован — ты, я.

Если принадлежишь к профессиональным путешественникам… Таким способом становишься беспристрастным наблюдателем, которому обязаны верить на слово при составлении любого полицейского протокола{13}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Мы больше не разговариваем, но в любой момент я могу тебя найти; если буду искать онлайн, я обречена найти тебя где-то. Сегодня у случайности почти нет шансов.

Существует даже сайт для пассажиров метро, чьи пути пересеклись в подземке: со словами, не фотографиями (кто будет фотографировать незнакомца в переполненном поезде?). Я зашла на него однажды. Пост: Croisé dans le metro: charmante jeune femme en train de lire. (Мы встретились в метро: очаровательная молодая женщина, читающая в вагоне.)

Vous étiez assise tout en face de moi, avec un livre qu’alors vous lisiez. (Вы сидели прямо напротив меня, читая книгу.)

J’ai croisé votre regard à quelques occasions: je dois bien avouer que j’avais envie de vous voir et de vous regarder. (Несколько раз наши глаза встретились: должен признаться, мне хотелось на вас смотреть, наблюдать за вами.)

Je suis descendu à Liberté sans rien faire de plus: je regrette cet acte insensé! (Я вышел на станции Liberté, — Воля! Свобода! Движение! — ничего не предприняв: я сожалею об этом необдуманном поступке.)

Publié par un homme pour une femme

à Liberté.

(Опубликовано мужчиной для женщины на Liberté.)

Для женщины на свободе?

Но до Liberté еще несколько остановок. Во время пересадки на станции République камеры окидывают меня быстрым взглядом. Видео-наблюдение теле-видит, схватывает информацию с первого взгляда — экраны около контроля показывают меня под наблюдением, а когда я прохожу через турникет, моя голова практически касается ног моего зернистого аватара. Ты сказал мне, что я выглядела так, будто следила за тобой, сказал, я не смотрела тебе прямо в глаза. Почему тебе это не нравилось? Потому что по мне было видно, что я вижу насквозь и могу рассказать? Преследуй меня. Я всегда хотела, чтобы ты за мной наблюдал. Когда ты следил за мной взглядом, я была более — какой? Просто… более. А когда ты передумал, я вдруг стала менее. Будь моим детективом. Пусть я буду твоей: пиксельной, обесцвеченной, увиденной краем электронного глаза — ноги, грудь, шарф — сквозь твои очки (нужные только для чтения), очевидцы друг друга. Сталкинг — эстетика нашего поколения. Как нам не смотреть друг на друга сквозь ее призму? Как иначе мы сможем друг друга узнать?

Лишь встречая душевную пустоту или кокетливую маскировку душевных движений, хочется преимущественно наблюдать{14}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Однажды ты прислал сообщение: Мне бы хотелось услышать твой голос.

Снова ты? Окей. Можешь включить камеру.

Мне не нужно тебя видеть. У меня есть воображение.

Но откуда мне было знать? В 1951 году Алан Тьюринг придумал тест для распознавания человека. Некто сидит в комнате и обменивается сообщениями с двумя невидимыми собеседниками, один из них — человек, второй — компьютер. Если не удается определить, где машина, ее признают автономной, обладающей «интеллектом».

Только одной машине удалось пройти тест Тьюринга, который является тестом не на логику или интеллект (необязательные признаки человечности), а на имитацию: он испытывает пределы возможностей программы, как и наши собственные. Существует и альтернативный тест Тьюринга, когда сообщения посылают женщина и мужчина, желающий обманом убедить жюри, что он тоже женщина. Затем место женщины занимает машина, как и мужчина до этого, она должна вести себя как femme: женщина как нечто, чем мужчина или компьютер — и женщина тоже — могут притвориться. Этот тест иногда еще называют игрой для вечеринок, и, как и все игры для вечеринок, эта игра про секс. Женщина занимает непростую позицию: она должна доказать, что она не подделка. Как она это сделает? Только словами, но настолько уж они особенные? У мужчины, утверждал Тьюринг, не больше и не меньше шансов быть принятым за женщину, чем у женщины или даже у компьютера. Последователи Тьюринга — те, что сегодня руководят Премией Лёбнера по искусственному интеллекту, — не считали, что это так, хотя некоторые признавали двойной обман «социальным хакерством». В конце концов это игра — цель не в поиске правды, а в том, чтобы выиграть, и поскольку всё всегда вертится вокруг «поиска дамы»[14], призы у всех разные. Если компьютеру удается одурачить жюри, его признают носителем «интеллекта», однако если мужчине удается одурачить жюри, его не признают женщиной; женщина же, сумевшая доказать, что она является собой, не выигрывает ничего, кроме собственной идентичности.

После теста Тьюринга начали появляться женщины-боты: искусственный интеллект. ЭЛИЗА стала первой. Она проявляет эмпатию, и эмпатия эта звучит как эхо. Программа названа в честь мисс Дулиттл, которая училась подражать людям из высшего света. В коде ЭЛИЗЫ нет интеллекта. Ее программа ищет ключевые слова, мыслить ей ни к чему, и ЭЛИЗА отвечает, возвращая спрашивающему каждое его утверждение в виде вопроса о нем. Безличное становится личным. Она отражает — ее самой нет, она задумана как идеальный терапевт, что, пожалуй, противоположно человеческому существу. Ее работа — нормализовать различия между человеческим и машинным интеллектом, устранить зазор, взять на себя труд по сглаживанию. И женщины-боты настолько хорошо с этим справляются, что, кажется, этот натужный гладкий отражатель должен быть нашим обязательным интерфейсом. Это сказывается на мне. С появлением гуглтока, твиттера, имейла я говорю иначе — вежливее, что ли. Как и боты, я должна не просто прислуживать, а прислуживать с улыбкой, с пожалуйста и спасибо, с восклицательными знаками! Но как же мы (оба пола) жалко выглядим, желая угодничества от того, чем мы уже управляем, если только мы не боимся, что управляют нами.

Финальный тест Тьюринга заключался в том, что судья (любого пола) пытался отличить компьютер от человека (безотносительно гендера). Самые убедительные программы-собеседники уклоняются от ответа, каламбурят, ошибаются, не меняют тему, но и не говорят по сути. Лучшие алгоритмы — нестрогие, те, что игнорируют четкие грамматические и логические правила: именно они звучат наиболее человечно.

…если бы нашелся попугай, отвечающий на все вопросы, я заявил бы не колеблясь, что он мыслящее существо{15}.

Дени Дидро. Философские размышления.

Ни один тест Тьюринга не учитывает интеллектуальный уровень проверяющего, и некоторые люди начинают думать, что они небезразличны ЭЛИЗЕ, или не думают, но тепло реагируют на слова заботы. Люди видят любовь всюду, где на нее есть намек, где она устанавливает очередность слов: слышит, сортирует, переставляет и возвращает назад. Это всё, что я делала? Это всё, в чем ты нуждался?

В любом случае ЭЛИЗА срабатывает не всегда. Не каждое предложение может быть вывернуто наизнанку, как резиновая перчатка. Подводит грамматика, вынуждая программу отвечать в стиле шара с предсказаниями. Она может спросить:

ЭЛИЗА: Как ты себя чувствуешь?

У меня всё хорошо, благодарю тебя.

ЭЛИЗА: Как давно у тебя хорошо, благодарю я?

Дополнение становится подлежащим, объект — субъектом. ЭЛИЗА не способна думать, но она благодарит.

Иногда даже ты уставал от переписки.

Позвони мне, ты писал. Без видео. Я бы хотел услышать твой голос.

Я рада, что тебе нравится мой дурацкий голос.

Но я не люблю телефонные разговоры: чересчур личные, с придыханием, мое ухо прямо напротив чьего-то рта, трескучая физическая близость времен моих родителей. Я помню всё, что ты произносил вслух. Это свои слова я не слышала. Когда я говорила, они отзывались эхом у меня в черепе или на линии, но не оседали. Выдавливая их из себя, я никак не могла себя услышать. Интересно, что я тебе говорила? У напечатанного, по крайней мере, есть память. Выдайте мне холодную клавиатуру моего алюминиевого ноутбука, и я сыграю на ней, как на клавишах бельвильского пианино. К тому же письмо дает мне время для изящного ответа (изящество в отказе), для esprit d’éscalier[15], в таймлапсе. Как objet qui parle, само собой, я недоговаривала.

Я не позвонила тебе: вместо этого я обновила фотографию профиля, убрав ту, где я была в темных очках. Они мне больше не нужны. Я поняла: изображение — любое изображение — завеса. Фотография, карта, рисунок — все аватары дают разную информацию, создают иллюзию контакта, называемого телеприсутствием, но ничто из этого не является Реальностью. Que me manque-t-il? (Чего мне не хватало?) Я скучала по тебе, и, когда ты ушел, почувствовала тягостное одиночество, хотя ты всего лишь телеприсутствовал какое-то время. Ты написал мне в три часа ночи с какого-то вокзала: Уехать или остаться? Как будто это имело значение. Имело. Когда ты ушел, я начала скучать по тебе еще сильнее, не потому что ты ушел, а потому что я осталась, потому что существовало реальное место, где тебя не хватало. Перевернем это: tu me manques[16]. Ты скучал по мне, или это только мне тебя не хватало?

Пять утра, ты снова написал. Я ответила:

Я устала, а тебе пора на поезд. Поговорим позже.

Ты ответил:

Не уходи!

Вот тогда ты и написал:

Приезжай в Прагу. Если мы всё еще будем писать друг другу.

Ни за что бы не подумала, что мы не будем.

Мне казалось, что я убегаю, но разве я не продолжаю идти по твоим следам?

Я не знаю, куда ты поехал после Парижа.

Я еду на юг. Может быть, я никогда не доеду до Праги.

От твоего телеприсутствия откалываются фрагменты: когда я вбиваю первые буквы твоего имени в адресной строке, мой компьютер больше не выдает его как несчастливую карту (снова Червовый король? случайностей не существует). Умная машина, она начала забывать тебя раньше, чем это получается у меня. Твое телеприсутствие сжимается: карточный домик (каждая карта — Червовый король), коробка воздуха — они складываются: как будто ничего.

Но «если только»… — не заключается ли в этих словах великая возможность Надиного вмешательства, совершенно по ту сторону шанса?{16}

Андре Бретон. Надя.

Но у меня всё еще есть кусочек тебя: негативы твоих слов, их обратная сторона, белое замещает черное — колебания на сетчатке, вызванные слишком яркими символами на экране. Твое ли это изображение? Наблюдающая, я едва ли могу определить, был ли ты собой, своей внешностью или словами; ты находил слова для всего, коварные, заговорщические слова. Твой монолог проникал в мой, и он был очень даже человеческий: твоя нерешительность, удивительная обыденность твоего словаря, твоя эпизодическая неожиданная бестактность. Я больше не ищу тебя онлайн, но по-прежнему тебя слышу. Твой голос в моей голове рассказывает шутки, которые я бы никогда не придумала, я изливаю свой гнев словами, которые ты никогда не говорил, хотя я узнаю в них тебя. Эти новые слова — они твои или мои; кому они принадлежат?

Мои. Ты отдал их мне.

И с их помощью я буду писать тебе, вот только как? За пределом твоих слов ты едва ли обрел черты реального человека, а может, ты всего лишь начертание и есть: буква алфавита, записанный символ, сигнал доставленного письма настолько физически ощутимый, что я до сих пор подпрыгиваю, когда вижу буквы из твоего имени в теме письма. Я не собираюсь тебя придумывать, ловить тебя: я не поступлю с тобой так жестоко. Я хочу быть честной, оставить тебя нетронутым, потенциальным, способным на реакцию. Поэтому я перенесу фокус со скучающего на того, по кому скучают, чтобы субъект и объект поменялись местами. Я буду писать тебя, как мужчина писал бы женщину. Я буду смотреть на мужчин на улице: разве ты не хорош собой? Я буду кроссдрессить, буду трансгрессировать, пересекая улицы на перекрестке площади Анри Кразюки. Если подобрать верные слова, мне даже не придется переодеваться, но ради шутки я примерю твою куртку и твой шарф, который ты однажды повязал вокруг моей шеи (он был еще теплым), и пробегусь вверх по белым ступенькам метро на станции Liberté во время дождя после захода солнца, чтобы встретиться с другом в кафе через две улицы от синего пина на гуглкарте.

…воссоздавать тебя для себя; я хотел бы, чтобы жизнь и поэзия возрождались бесконечно{17}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Приятно, когда карта не совсем равна территории, хотя это значит, что мне придется спрашивать дорогу: Comment se trouve le café? (Как оно себя находит?) La bas[17]… через перекресток, светофоры в преломлении капель дождя, вот и оно. Называть по имени — значит вызывать что-то к жизни.

Раз в любви девушки нет самопожертвования, она не женщина, но мужчина{18}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Говори со мной.

Со мной никто никогда не разговаривал так, как ты.

Продолжай говорить: не говори ни слова.

3. Ницца / Играть

(24 апреля)

Отправиться на юг стало лучшим решением в моей жизни.

Поезд, следующий со всеми остановками, полон женщин и детей, в окне — указатель с надписью «Лион», на долю стекла приходится восемьдесят процентов облаков. В вагоне-ресторане я села на маленький круглый стул из искусственной кожи лицом к длинному окну. «Синий экспресс»[18] катится в сторону солнца: с каждой станцией ближе к югу всё идет под откос, незнакомые напитки в автоматах, женщины, одетые так, как не одеваются женщины в Париже: каблуки, декольте. Церкви ввинчены в геометрию скал. Позади них — бетонные кубы заводов.

За окном поезда показались кипарисы. Земля, проглядывавшая сквозь кожу холмов, была красной. Деревья поворачивались к окну, а затем от него отворачивались. Двигались они: мы были неподвижны. Те деревья, что росли дальше, поворачивались медленнее, те, что ближе — быстрее. Телеграфные столбы вставали то слева, то справа друг от друга. Они двигались, или это мы были движимы. На краю путей — размытые пятна травы. Я достала телефон и придумала себе дело — снимать небо на видео. Небо не двигалось, но отражающийся в окне свет покачивался вверх-вниз, показывая, что мы подвижны. Покидая Париж, друзей, мне придется привыкнуть к звучанию собственного голоса.

Итальянские сосны вскинули руки. Небо обняло их голубым.

× × ×

Changement d’air (смена обстановки). В Париже был кондиционер. В Ницце жарко, достаточно жарко для того, чтобы пот проступал под каждой полоской ткани, касающейся кожи.

Выхожу с вокзала: на фоне голубого небосвода распластан рекламный ультрамариновый билборд — непропорционально большая фигура лыжника, из-под белых лыж разлетается снег — или это морская пена? Changez d’horizon: soleil et neige à1h30 du bord de mer (Солнце и снег в полутора часах езды от побережья).

Моя «открытка» так и висит неотправленной, чего не бывает с обычной почтой. Я сама решаю, когда мое письмо заберут. Графика выемки писем не существует. Имейл — это тайник, где оставляют сообщения для агентов, которые могут и не узнать меня офлайн. Анонимность дает безопасность, так всё устроено: мертвый почтовый ящик, как в американских шпионских фильмах — мы совершаем обмен в тайнике нашего общего языка без возможности проследить, куда ведут имена.

Моя открытка с маленьким красным глазком, мигнувшим между телеграфными столбами на рассвете в Лондоне; она уже устарела, та поездка в прошлом (это было всего неделю назад?). Она правда была правдой? Если я увеличу фотографию, она распадется на пиксели. Сжатие с потерями упрощает передачу изображений. Значит — не правда, а композиция крошечных квадратиков. Я не нажимаю отправить. Но и не удаляю. Вместо этого я забываю о ней и иду в гостиницу.

Тащу сумку по Английской набережной, иду мимо рядов белых скамеек — зрелище для пожилых людей, их там много, сидящих вдоль дорожки для роликов и самокатов. Два ряда сидений повернуты друг к другу — не к морю, — и днями напролет туристы пялятся на отдыхающие лица таких же, как они. Пляж за ними поделен на части — культура природы, — каждый участок растянут примерно на двадцать метров, у каждого — свое кафе с белым тентом. Большинство из них частные, только для гостей прибрежных гостиниц. Каждые пятнадцать минут низко летящий самолет хрипит над морем по пути в городской аэропорт. Небо замарано инверсионными следами: помни, сообщают они, ты в отпуске.

Я дохожу до гавани. За странными, похожими на пустынные акации деревьями большие яхты выстроились, как боевые корабли. Вдоль всей набережной Ницца на ремонте. Краны сверлят в дырах щербатого парада глазурных отелей. Улицы ели слишком много конфет. Ницца выглядит приветливо — мягкая и рассыпчатая, — но это только с виду. Об этот город можно сломать зубы. Пляжи не песчаные, а с крупными круглыми камнями. Местные кондитеры продают похожее шоколадное драже, сахарная оболочка непростительно твердая. Надкуси и пожалеешь.

Поворачиваю налево к старому городу. Срезаю путь… наверное. Меню на русском, не на французском, но это не страшно; во всех ресторанах подают одно и то же: салат нисуаз, мидии, пиццу, спагетти вонголе. Кухни, где работают североафриканцы, становятся итальянскими. Торговая зона за ресторанами засасывает меня в крошечный вакуум оживленных улиц. Из узких канавок туристы поглядывают куда-то вверх, над ними таблички «Кафе де Турин», «Куэ-дез-Этат-Уни». Ницца, лукавый городок, несколько раз направляет меня не туда, пока я наконец не оказываюсь на улице со знакомым названием. Я захожу за угол, и в моем поле зрения вырастает стена из цветов с трещинами волн на бетонных опорах. Пластиковые. Такие же, но настоящие цветы продаются повсюду в городе, тоже светлые и по той же цене, что и искусственные. На темных улицах-траншеях блики зеркал из магазинов одежды встречают, направляют укачанную меня. Mise-en-abyme[19], мое отражение поднимается мне навстречу, не дает пройти. Я приехала не для этого: не для крупного плана, отражения фрагментарной себя.

Ты распадаешься на фрагменты.

Твой голос возвращается всё реже. Почему я помню только твои оскорбления?

Нет, я есть сумма всего, что когда-либо происходило со мной.

Ты помешан на поверхностях.

Почему бы и нет?

Зеркала — проницаемые, но цельные — отражают движение наоборот. Всякое отражение являет не свою копию, а свою противоположность. В скайпе ты был перевернут слева направо, как в зеркале, — неудивительно, что иногда я неверно тебя понимала. Моя веб-камера показывала отраженную меня, крошечную, в углу экрана, а по ту сторону ты видел не только меня, но и свое изображение тоже.

Я была твоим зеркалом? В интернете мы говорили, а в Реальной Жизни я могла только разглядывать. У меня не получается говорить, когда я смотрю (попробуйте сами: иначе почему фотографии немые?). Меня устраивало размышлять над тем, что ты говоришь, удерживая тебя взглядом, будто чашу, до краев наполненную водой. Если я тревожила поверхность движением или звуком, она отвечала опасной рябью, будто грозилась пролиться, поэтому в основном я слушала, безмолвная как лебедь в отражении, его белый корабль-близнец, скрывающий неугомонные ноги. Ты возводил светящиеся экраны слов — как ты говорил — меж нами.

Взаимная любовь, как я ее себе представляю, — чудодейственная система зеркал, которые посылают мне в многообразных неожиданных ракурсах отражение моей любимой — облагороженной тем, что ее окружает, обожествленной моим желанием{19}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Мне нравились твои слова.

Мне нравятся мужчины, которые употребляют слово… «меж».

Мне нравятся мужчины, которые могут невзначай вставлять необычные слова, а обычные — употреблять с блеском.

Мне нравятся мужчины, которые используют… восклицательные знаки!

Мне нравился ритм нашей переписки, многоточия, фразы, оставшиеся без ответа, не требующие его, повисшие в воздухе; каждое предложение — серпантин, каждое новое слово — смена угла. В твоих словах был мир, или он был где-то по другую сторону слов, потому что поверхности в конце концов что-то да значат. Слова работали в интернете, но когда мы виделись лицом к лицу, я могла дотянуться и дотронуться только до твоей поверхности (чего еще я могла коснуться?), и она мутнела, покрывалась рябью, подергивалась зыбью, колыхалась, морщилась, портила отражение глубины. Ты смотришь в, не на зеркало. Элоиза к Абеляру (письмо: бесплотные слова): Я никогда ничего не искала в тебе, кроме тебя самого. Почему ты искал во мне что-то еще?

Я «помешан» на поверхностях?

Я же шучу.

В текстовых сообщениях нельзя уловить «интонацию», ее там просто нет. Так ты всё время шутил? Шутка обладает непрозрачностью зеркала: каламбур — двойник отраженного слова, перевернутый слева направо, не его истинное обличье. Ее значение отскакивает от поверхности.

Кто идет? Это я один? Я ли это?{20}

Андре Бретон. Надя.

Напоминание: в каждой фразе отражается говорящий, каждое слово отражает того, кто его произносит. Иногда я ловлю свое отражение в зеркале, отдельные вариации. Лишь иногда я всё еще похожа на то, что ты, похоже, искал.

× × ×

Сижу в гостиничном номере, белом кубе, морочащем пространством, и по-прежнему раздумываю, стоит ли нажать «отправить» под моей открыткой. Не стоит. Открепляю фотографию, сделанную в Лондоне, прикрепляю ту, что сделала из окна поезда этим утром. Картинка не встает в тело письма, вместо этого по экрану разматываются предложения, я не могу их прочесть. Ах, так все-таки jpeg состоит не из пикселей. Раздроби изображение и увидишь, что оно сделано из языка. Всё в жизни сводится к словам. Пробую еще раз. На этот раз фотографию получается вставить, но момент упущен. Я не нажимаю «отправить». Оставляю письмо в Черновиках. Игра в прятки; если я не нажму на кнопку, возможно, ты больше никогда мне не напишешь.

Типичная женская манипуляция.

Я не играю в игры, сказала я.

Прости, сказал ты.

Один раз.

Это конец или еще один зазор? Обрати внимание на ритм нашей коммуникации: на ее пульс, на паузы. Обрати внимание на неписаные правила игры, которые возникли со временем:

• Если ты пишешь мне, я могу отвечать.

• В любой момент любой из нас может решить не отвечать на сообщение другого.

• Я не могу писать тебе первой из страха, что ты не ответишь.

• Ты не можешь решить не написать мне… вообще. Хотя твои отсутствия длятся дольше, я знаю, что это лишь вопрос времени. То, что я не могу написать тебе первой, — твой козырь, твоя тайная сила; то, что ты не можешь решить не написать мне вообще — мой. Несмотря на то что зазор становится шире, правила остаются прежними.

Mind the gap.

Но для чего мы играем в игру, и почему кто-то должен хотеть выиграть? Какой на кону приз, если приз вообще есть, или приз — это возможность не потерять? Значит, у меня нет шансов. Я тебя потеряла. Если ты не хотел меня изначально, ты не мог ничего потерять, но если ты выиграешь, то ты выиграешь или ничего, или ничего из того, о чем сейчас мечтаешь. Везет в картах, не везет в любви: Червовый король. Если я могу потерять всё, почему я решила играть, почему играю по твоим правилам?

Именно в этом крайнем могуществе упадка некоторые очень редкие существа, на всё готовые и всего боясь, всегда узнают друг друга. <…> так же и в области любви для меня не может быть решения иного при данных обстоятельствах, как продолжать эту ночную прогулку{21}.

Андре Бретон. Надя.

Потому что, если я позволяю тебе иметь надо мной власть, мы имеем дело с отношениями.

Ницца

25 апреля

Солнце гонит меня из гостиничного номера, подальше от ноутбука, от интернета. Время снимается с якоря, больше я не смогу записывать мысли по мере их появления или как только они кем-то подхвачены. Я давно не чувствовала такого солнца на своей коже. Оно касается меня только снаружи; внутри всё по-прежнему в тени, всё такое же окоченевшее. На улице жара выворачивает город наизнанку. В Англии так тоже бывает, когда зима сменяется весной, когда трава из зеленой становится голубой и вдруг пригодной для сидения, но всего на один день, а потом снова облачно. У природы нет стабильности: всё выглядит по-разному в разном свете.

Я на авеню Виктор-Гюго, напротив игрушечной церквушки. Сейчас утро, и прохлада переместилась на другую сторону улицы. Жду на светофоре, чтобы перейти дорогу. В отличие от Парижа здесь нет кнопки, на которую пешеход может нажать, нет иллюзии контроля. Отдаю себя на милость пассивности. Карту я потеряла, поэтому планирую день, полагаясь на краудсорсинг. Имейл от К.: Можешь сходить в старую часть города, погулять по маленьким улочкам, которые поднимаются в гору. Там чудесно. Где-то там есть маленький бар, не могу вспомнить, как называется, он не менялся с двадцатых годов. А если дойти по берегу до крутого поворота, где земля поднимается над водой, обойти это место и присесть, то можно увидеть, как прибывают и отходят от берега паромы «Корсика». Захвати сигареты и прованское розе — наверное, самое то для раннего вечера, когда солнце начнет опускаться.

Здесь, по существу, решается проблема соотношения между субъективным и объективным… Самое любопытное, что деятельность подобного рода при полной пассивности интеллекта — в течение краткого или длительного отрезка времени — затрагивает не только наши чувства, но и нравственные установки{22}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Bonjour. Нищий бренчит пластиковым стаканчиком. Улицы пахнут цветущими апельсинами, цветущими липами. Иду обратно тем же путем, по старому городу, мимо пластиковых цветов. В супермаркете покупаю маленькую бутылку розе, идущую вместе с пластиковым стаканчиком. Вижу много полезных или вкусных вещей, их я бы тоже была рада купить, но в моей сумке нет места, чтобы обременять себя сувенирами. В tabac долго смотрю на выставленные блоки основных цветов, пока наконец не выбираю кубик «Голуаз» и зажигалку, briquet. «„Голуаз“, — сомневаюсь я, — Легкие». Женщины не курят по-настоящему, ведь так? На самом деле я не то чтобы курю, но время от времени мне нравится быть частью международной республики курильщиков. Прикурить сигарету от любого из них; частной собственности не существует. Vous avez du feu? / Огоньку/зажигалки не найдется? Как звучит лучше — на моем языке или на французском? Чтобы это спросить, слова не нужны, достаточно жеста. Но откуда мне знать, понравятся ли мне эти сигареты?

Я уже видела старый город, иду к холму, как советует К.

В Ницце повсюду собачье дерьмо и высохшие шишки, которые выглядят в точности как собачье дерьмо. Ориентируясь по уличным знакам, я несколько раз сворачиваю и снова выхожу к площади с тихой церковью. Возвращаюсь, следуя крутым зигзагам желтых дорожек, чередующих свет и тень. Жарко, близится полдень. Тени жмутся к фасадам домов, двери отступают в островки темноты, дрейфующей у их порогов.

Возле зеленого угла (Ницца — сплошные углы) на полпути наверх, внезапно: развалившись на залитой солнцем скамейке, спит мужчина. У него твой профиль, мгновенно узнаваемый, и эта безумная выходка тоже в твоем стиле. Он всю ночь не спал, был в пути, денег нет (я выкладываю сторис в инстаграм). На мгновение я представляю… Но это я так себя жалею. Он ведь даже не твое зеркальное отражение. Чуть выше, на другой площади на скамейке растянулась девушка — тоже спит? Потом я вижу, что она читает, и вспоминаю, что женщины редко забываются на людях.

Прохожу мимо бара «Ле Аутентик». Это его К. имела в виду? В нем пусто, и он не похож на место, где хочется задержаться, поэтому иду дальше. Полдень. Поднимаюсь выше, и туристы в спортивной одежде исчезают. Одежда трется о кожу: ощущаю дополнительный цивилизованный слой. У моей экспедиции появляется новый стимул: как в Бельвиле, мне необходимо попасть на вершину, хотя бы ради вида — и ради спрятанного там замка! Кто откажется на такое посмотреть? К тому же там есть водопад, cascade. Указатели постепенно исчезают, а перед входом на территорию замка — карта, на которой я не могу найти свое местоположение. Неважно. Вот и вершина, наконец-то плоская поверхность. Замок вон за теми деревьями. Каким он окажется?

Чудовищным разочарованием. Я на детской площадке. Здесь — игрушечный поезд, подстриженные сады, написанное от руки на английском грозное предупреждение «ТУАЛЕТ НЕ БЕСПЛАТНЫЙ!» Я ожидала увидеть дракона, а встретилась с кошечкой. Это не замок. Это галлюцинация, кусочек Ниццы, оставшейся внизу, занесенный сюда джинном. Так себе награда за проделанный путь наверх. Как вообще все эти неподвижные, сидящие здесь люди, поднялись так высоко? Вершина холма защищена деревьями от ветра и вида на море. Скамейки повернуты вовнутрь, в другую сторону от вида. С тем же успехом мы могли бы быть на земле внизу. Я ищу замок, нахожу несколько разбросанных, вырытых из земли камней, обнесенных забором. Там, где должны были быть стены с бойницами, — белая волна кафе, готовых к ланчу. На скале под рестораном я нахожу местечко с видом. Сажусь и отвинчиваю крышку розе, борюсь с ветром за пластиковый стаканчик. Пытаюсь прикурить сигарету (зачем курить, если нет зависимости? зачем заигрывать, если не всерьез? зачем играть в эти опасные игры?). Прокручиваю колесико, но не могу зажечь, пытаюсь снова, укрываю огонь ладонью, но ветер его задувает. Яростно затягиваюсь, но сигарета гаснет. Кто сказал, что поддаться искушению будет легко? Сдаюсь. Не хочу, чтобы люди в кафе увидели мой провал. Ветер утих, и я думаю попробовать еще раз, вот только где и когда можно курить? На скамейку рядом со мной садится семья с детьми. Точно не здесь и не сейчас. Это должно было меня расслабить — сигарета, бокал вина. Мне должно было быть весело. Ветер подхватывает мой полупустой пластиковый стаканчик, бросает его вниз между перилами. Выглядываю, полупрячась. Он кого-нибудь задел? Беру пачку сигарет и роняю ее, ужаленная предостерегающей фотографией рта, полного черных фортепианных клавиш. Fumer tue / Курение убивает меня не трогает. Я рада заигрывать со своим желанием умереть, но… зубы. Убираю пачку в сумку.

Отсюда нет иного пути, кроме как вниз. Дорога на спуск идет мимо городского кладбища. Ловлю себя на том, что ищу вход. Почему я хочу зайти? Не знаю, почему курица переходит дорогу?[20] Но попасть на кладбище сложно, гораздо сложнее, чем кажется. Ворот нет, его чистая белая стена высится над дорогой, уходит под землю на шесть футов; прохожие — на одном уровне с мертвыми. В конце концов я нахожу дверь, впору для одного тела.

На ступеньках еврейской части кладбища — сгнивший крысиный скелет, хвост до сих пор на месте. Вокруг никого. Кажется неприличным таращиться на эти сегрегированные могилы, скромно повернутые друг к другу, от моря. В протестантской части мне будет комфортнее, их вычурных ангелов я видела за городской стеной: я лучше путешествую по чужой религии. Иду дальше, вниз по холму, и нахожу ворота.

Французские кладбища не похожи на английские. Это не парки, как в Англии. Газонов нет. Отдыхать на могильных плитах неуместно. Они — надгробия навечно, никогда не сотлеют до ландшафта. Английские мертвецы отправляются в землю: кусты и деревья душат их гробы, так повелось с незапамятных времен. Во Франции запрещено всё зеленое. Мое первое французское кладбище меня ошарашило, скрутило, сдавило мне грудь. Мне едва удалось пройти сквозь него: солнце, отскакивающее от белых, как яичная скорлупа, камней, керамические хризантемы, фотографии под стеклом. Чтобы скорбеть, французам нужны поверхности, отражения. Их мертвые никуда не ушли. Здесь нет гниения: их превратили в пластик, мрамор, бронзу. Зак-луч-енные, они ловят свет, и что-то, что от них осталось, поймано, что-то дорогое тем, кто остался. Оно отскакивает от зеркальных поверхностей. Английская плоть — это трава. Но французская плоть неуловима. Испарившаяся, с гремящим естеством, которое ссохлось, попало в ловушку. Тук-тук. Кто там? Есть что живое? Разве что растения в горшках — грубые, блестящие, с темными листьями. Кто станет покупать хризантемы не в сезон (куча мертвых цветов сохнут у ворот, стебли в слизи, их скоро сожгут)? Не видела ничего мертвее французского кладбища.

Горлица на моем пути срывается в небо, ее клекот — треск заводной игрушки.

Нет, французские кладбища созданы не для того, чтобы утешать живущих. Мертвым достались лучшие места, они приглядывают за схороненным, надгробия стоят рядами для лучшего обзора, от партера к балконам. А тебе, посетительнице, сидеть нельзя. Капельдинерша для покойников: ты стой, потому что тут сидят присутствия, прислонившись к тем штукам у железных ворот, к каркасам тех разрушенных оранжерей, к тем замысловатым кованым рамам, поддерживающим памятники. Эти присутствия похожи на людей, а иногда на предметы: среди мраморных скорбящих — пышные, словно торты, постаменты с каменными машинками, самолетами, инструментами, свитками с перечислением заслуг, вылепленными столь же искусно, что и фигуры из мастики в городской кондитерской. Невидящие ангелы разглядывают Бэ-дез-Анж[21], у некоторых — стеклянные глаза плюшевых медведей: Флоретт, Соланж Корнетти, не дожившие до тридцати, с модными прическами и неправдоподобными телами: дети. Зачем умершим видеть море, следить за тем, как солнце рассекает набегающие волны? Почему живые там, в парке у замка, от него отворачиваются; почему местные отдают набережную туристам? Почему скамейки на побережье повернуты спиной к морю? Потому что они знают — оно тебя убьет, так или иначе. Даже если не потопит, оно тебя разъест, и ты начнешь осыпаться, его соленые спутанные нити осядут в морщинах, отделяя плоть от кости. Лучше отвернуться.

Да, иногда мне хотелось умереть. К., посоветовавшая купить сигареты и вино, сказала, что так бывает. К. в разводе. Она сказала, было больнее, когда развалился не мой брак, а мои следующие отношения.

У тебя нервный срыв? (ты)

Нет. Я такая всегда. (я)

Что-то такое могла бы сказать я.

Такая, такое?

Такое же?

Всё так же хочешь за меня замуж? (ты)

(Я знаю, что ты просто шутил. Но…)

Конечно.

Хорошо. Ты мне так нравишься.

Подожди. Я тоже знаю несколько шуток. Например:

Чем что-то похоже на что-то?

(Чем ворон похож на конторку?)[22]

Нет, не эта. Все мои шутки про женщин, которые отправились в путешествие. Например:

Моя жена уехала на Филиппины.

Манила?

Меня не заманила.

Моя жена уехала в Катманду.

К непальцам?

Я не пошевелю и пальцем.

Моя жена уехала в ЮАР.

Мыс Доброй Надежды?

Доброй воли.

По доброй воле,

со своего согласия,

согласно катехизису.

Мы были в дешевом гостиничном номере в другой стране — твоей стране, не моей. Большую часть комнаты занимала железная рама кровати, похожая на могильные оградки. Над ее углом нависал умывальник. Одна из половиц была расшатана. На подоконнике — искусственные цветы: пыльные, в керамическом кувшине.

Здесь как на французском кладбище, сказала я.

Такая ты туристка. Почему всякое место должно быть на что-то похоже?

Я и есть туристка. Кем, по-твоему, мне следует быть?

Дыра в углу потолка выплюнула белые хлопья штукатурки вниз по стене. Была очень поздняя ночь или раннее утро. Мы вернулись из бара. Что дальше?

Ты сказал, Ты бы хотела снять одежду?

Подожди! Кто ходит в театр кабуки?

Ты сказал, Но ты говорила, что тебе нравится раздеваться.

Нравится?

Я сказала, Нет! Я говорила, что я не против. Я говорила, что была моделью для художника. За деньги. Что я не против.

Кто ходит в театр кабуки.

Не знаю. Кто ходит в театр кабуки?

Те, у кого доходят руки.

Ты увидишь связь, когда у меня дойдут руки до раздевания.

Слой за слоем, будто луковица, я сняла всю одежду и присела на нашу железную с могильным каркасом кровать; неподвижная, словно статуя, и почти такая же белая, хотя кто возьмется ваять что-то настолько человеческое? Ты отошел как можно дальше, в угол нашей маленькой комнаты, сел в единственное кресло и смотрел, и какое-то время ничего не происходило.

Соблазнение от лица чего-то, что в конце концов оказывается правдой.

Ален Бадью. Похвала любви.

Я не могу разыгрывать аутентичность еще аутентичнее. (я)

Я пошутила, но ты этого не понял, не думал, что у меня могло хватить ума так пошутить. И все-таки ты записал это в свой блокнотик, подшил к материалам дела. Выходит, я шучу сама с собой?

Well I can’t see anyone else smiling here[23].

Pulp. Common People.

Почему ты попросил меня раздеться? Я спросила тебя несколько недель спустя.

Зачем ты это сделала?

Я думала, это будет взаимным. Почему ты попросил меня?

Почему бы и нет?

Зеркало отвечает. Видимо, дальше раcспрашивать бессмысленно.

Но мне по-прежнему интересно. Зачем ты раздел меня? Хотел узнать, что у меня внутри? Наготы недостаточно — как бы я выглядела без поверхностей? Бесформенная масса, как потроха, как намотанная на бобину лента? Это правда настоящая я, вот эта куча? Это гора сброшенной одежды или это мои мысли? Я сказала, что согласна раздеться, но кому понравится так выглядеть? Если ты такого мнения о моем уме, тогда, наверное, нет, не согласна. Даже если я согласилась там быть. Я мыслю значит я не даю согласия.

Ты думал, у тебя получится превратить мое тело в ловушку, в кувалду, которой ты сможешь меня раздробить, заставить меня исчезнуть. Ты думал, я белая каменная нимфа из пористого, разъеденного солью бетона. Но я не чувствую себя поверхностью — отделенной от того, что внутри, — телом со съемным духом, с душой, в которую верил только ты. Сидя на кровати, я чувствовала собственную странную сглаженность, свою упругую, цельную необработанную сущность. Выверни меня наизнанку, и я буду выглядеть так же, волшебное резиновое яйцо, lisse[24] и белое. Как фокусник, ты сплющил меня в такой маленький шарик, и я сжалась — я хотела этого сама. Ничего себе! Я была заколдована, заворожена. Я не могла отвести от тебя глаз. Но дело не в магическом даре фокусника: секрет в его реквизите, и фокус в том, что я гибкая, не ломкая — яйцо из магазина приколов, я не раскалываюсь. Я отскакиваю.

Но серьезно… я потянулась к твоей руке, поверхность к поверхности. Ты отстранился. Не вздумай! сказал ты.

Никто из нас так никогда и не вздумал.

И хотя после этого мы переписывались (то есть на конец это не было похоже), той ночью мы видели друг друга в последний раз.

Д. Г. Лоуренс написал рассказ под названием «Не вздумайте!» (с одним из твоих восклицательных знаков). В нем Этель убивает себя, потому что автор подвергает ее насилию, указывает ей на то, что она равна своему телу, она, возомнившая, будто ей хватит ума рассказать историю самой. Этель погребена под слоями рассказчиков-мужчин, один ненадежнее другого, они открещиваются от читателя, перепоручают его кому-то еще. Мы так и не узнáем историю от самой Этель; она ускользает сквозь страницы — как призрак, как воспоминание. Всё это произошло где-то, когда-то. Один рассказчик расспрашивает другого. Родной язык у всех разный. Фокусник-Лоуренс лавирует между своими любовниками, желая убедиться, что мы не вздумаем поставить эти изнасилования на бумаге, эти убийства в прозе ему в вину.

Читать рассказ Лоуренса по-прежнему больно. Не из-за тебя, а потому что я слишком юной сняла его с книжной полки моего отца, в той библиотеке Синей Бороды, полной таинственных историй за авторством мужчин. То есть вот это хорошая литература (конечно — блестящая!! — но чего ради? вопрос, который мы не подумаем задать искусству)? Из нее я узнала, что женщины могут быть убиты, изнасилованы на бумаге, и едва ли что-то о том — почему. Сложная запутанная история о всевозможных причинах ненависти мужчин к женщинам, и за какую ниточку ни потяни, все они ведут к истрепавшимся концам, пока на мгновение не начинает казаться, что мужчины не могут любить иначе и что письмо — это не более чем акт насилия.

Но подождите минуточку: ведь это не я, а ты сказал «Не вздумай!», это ты сказал, что тело еще как отличается от разума, что слова берут верх над плотью. Когда я потянулась к твоей руке, мне не было стыдно, хотя на мгновение стыд повис в воздухе над нами, и я не могла понять, откуда он взялся. Держать тебя в объятиях, подумала я, было бы всё равно, что держаться за тебя, и я могла бы сидеть там бесконечно, лишь бы не прекращать смотреть, лишь бы удерживать тебя взглядом, длить иллюзию. В итоге (мгновение нельзя остановить навечно) я сидела так меньше пяти минут, затем оделась и ушла. Но мне показалось, что я смотрела слишком долго, и стыд, который какое-то время был ничей, блуждал от тебя ко мне. Стыд был твоим с самого начала, и, желая от него освободиться, ты искал во мне его отражение. На следующее утро я хотела умереть, но не долго и не потому, что у меня есть тело, но потому, что мужчина, которого я любила, хотел с его помощью меня уничтожить.

Позже тебе нравилось об этом шутить: Хочешь зайти ко мне в номер? Стыд может годами пребывать в инертном состоянии, пока под алхимическим воздействием шутки он не рассеется, как веселящий газ. Но какой бы несущественной она ни была, шутке нужна мишень, панчлайн, материал для очередного бородатого анекдота, для хохмы про блондинку, про тещу, про всех женщин. А я подойду? Может быть. Или же я слишком фрагментарна, сплошная поверхность, множество слоев, и, сняв их с меня, ты понял, что я не больше, чем кожура, луковица без сердцевины. Что бы ты ни искал, очевидно, что ты не обнаружил этого в моей наготе. Сжатая с потерей качества, я не занимаю память. Чем дольше ты смотришь на меня, тем крупнее пиксели. Злясь на мои фрагменты, смешон ты сам, либо мы оба. Вся та сцена была комичной: одетый мужчина и голая женщина. Dejeuner sur l’herbe[25] — каждый выглядит неуместно на фоне другого.

Как я могла любить столь ужасного человека?

Как я могла любить столь невнятного человека?

Иногда моя тоскливая история мне надоедает. Как в дни уныния разглядеть в ней что-то большее, чем историю о садисте, нашедшем легкую добычу? Но я ни за что не отдам повествование тебе: иногда мне кажется, только это поддерживает во мне жизнь. И я должна оставаться бдительной в своем пересказе. Шутка испаряет стыд, вот и мне стало легче; холодная как мрамор, будто стыд — будто я — ничто. Но со стыдом я потеряла что-то еще: что-то вроде близости стыда. Я могу больше не скрывать эту историю, она перестала быть моей. Я отпускаю ее нехотя. Кроме нее у меня почти ничего нет.

Жизненный опыт так быстро опускается до прозы. Гранитные книги на могильных плитах в Ницце разъедают воспоминания. Что ж, ты никогда не остаешься с книгой наедине, особенно когда ее пишешь. Есть ли лучший способ вписать свое имя в историю? Правда, тут имена мертвых обращаются в пустые страницы. Существо есть плоть: живет через нее, с ней умирает. Слово не выживет без страницы, без экрана. Пропало одно, и второе туда же, хотя неисписанная страница — это всего лишь лист бумаги.

Возможно, мне стоит забыть всё это, отпустить. Кто желает бесконечно скорбеть на кладбище, полном плохих однотипных скульптур: белые, как обмылки, аморфные нимфы, их гибкие ноги сливаются с постаментами — замысловато — секс там, где должны быть ангелы (кто знает, что движет теми, кто сооружает памятники мертвым?). Один хороший бюст — Антуан Балестра, — может, он и напоминает что-то живое; повсюду искусственные цветы, кованые розы с налетом соли, популярные здесь морские узлы.

Ni moi sans toi: надгробие супругов.

Без тебя нет меня.

Только я плачу здесь, на кладбище в Ницце, потому что богатые могли позволить себе устраивать из смерти представление, при этом довольно уродливое. Дурной вкус — есть ли что-то более человеческое? Плохая шутка — едва ли вопрос жизни и смерти. Ты научил меня смеяться над собой — именно «над», не «вместе с», — и мне нравилось чувствовать, как я закаляюсь, каменею. Бывают ли задачи тяжелее, грубее, бывают ли метемпсихозы приземленнее? Если хочешь, можем поднять ставки. Если чем дальше, тем ближе, если нагота — последняя маска, означает ли не-коммуникация максимальную близость? Давай придумаем новую игру с новыми правилами, шутку без смешной концовки, бородатый анекдот без бороды.

• Мы должны пожениться, а затем не видеться и не говорить друг с другом, никому об этом не рассказывать. Влияние этого на наши жизни смогут обнаружить только после того, как мы умрем.

• Я могла бы годами работать над нашим недолгим временем вместе, служить ему, как монахиня. Кому судить, что действительно важно или что в конечном счете от нас останется?

На кладбище в Ницце палки и камни[26]…

Ну я же шучу.

Знаешь, шутить можно по-разному, не все шутки смешные.

× × ×

На обратном пути в гостиницу я набрела на водопад. Он был сооружен (табличка) в 1855 году. Написано, что его выключают каждый день в пять вечера. Такой каскад-обманка, имитация природы. Это чтобы мы отдыхающие могли поиграть в жизнь на берегу моря? Шутка — это ответ на внезапный вопрос, искусственный водопад вдруг за поворотом. Позади водопада когда-то находился проход — надзорная площадка для пленения вида, который преломляется в воде, льющейся в подобие прудика. Проход закрыли в 1983 году (ворота с еще одной табличкой FERMÉ[27] и еще одной: BAIGNADE INTERDIT / КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО). Почему водопады романтичны — я имею в виду настоящие? Потому что они порывисты? Потому что они падают? Я готовила себя к возвышенному, а встретила что-то невнятное. Смешно то, что я не выношу крушения своих иллюзий.

Это потому что ты хочешь жить в ромкоме.

Снова вниз по холму. Ты прав, Ницца действительно забавная, и она мне подходит. Здесь есть всё для оперного представления: конфетные декорации, всюду балконы, террасы, кабинки для переодевания. Сюжетные возможности везде, где личное трется о публичное (не на том ли строятся комедии?), фикция бок о бок с аутентичностью. Сейчас в баре «Ле Аутентик» полно людей, плоть и кровь нависают над резинками купальных шорт и бикини. Смотрю вниз — те же неприкрытые тела заполняют галечные пляжи. Почти полностью голые — тем вероятнее комедия ошибок, одно слово под маской другого, каламбур…

И как мне мой отпуск, нравится?

Как?

Ницца — как то обсыпанное сахаром печенье Nice[28]: оно, если честно, не найс, за последнюю печеньку не сражаются, оставляют в пачке; сам город — детская шутка. Воздух здесь тяжелый и соленый, но тут красиво, чисто и тепло — лето, о котором Англия мечтает, но крайне редко видит. Меня вполне устраивает сахарная крошка. Если говорить о печенье, то это его лучшая часть. Да, милая Ницца. Сгодится.

4. Ницца — Вентимилья — Милан — Рим

(Милан — Рим. 26 апреля)

В 8:30 утра из Ниццы — пригородный поезд, пересекающий границу с Италией, заполнен пассажирами в рабочей одежде, все стоят. Это не те люди, которых я видела в замке в Ницце, или в старом городе, или на Английской набережной. А может и те, но выглядят они в этой будничной одежде красивее, чем в выходных костюмах, и их красота как-то связана с тем, что им есть куда ехать. Мне советовали оглянуться на Ниццу, потому что самой красивой она предстает в момент, когда ее покидаешь, и хотя я выбрала место против хода, поезд постоянно въезжал в тоннели, так что вид я пропустила. Кто мне советовал посмотреть? Ах да: За тем изгибом, сказала К., за крутым поворотом, где земля поднимается над водой.

Эта готовность постоянно пересматривать свое местоположение, чтобы направить себя на путь красоты, является основной движущей силой.

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

Пломбирные виллы тянутся вдоль одного из самых красивых побережий Европы. Об этом мне рассказал сайт, на котором я покупала билет. Омываемые морем и солнцем, дома выглядят симпатичными, неважно, что происходит внутри. Это из-за дистанции?

Нет места красивее того, что мы покинули. Красота — часть ухода. Уходящие могут скучать по тому, что оставили позади, но впереди всегда брезжат новые перспективы, наполняя радостью момент ухода: радостью оказаться где-то еще или радостью, которую находишь в себе в новом месте. Идеальным отпуском были бы постоянные прибытия и отправления; потому что иначе мне становится скучно уже на третий день, скучно как дома, но без привычных удобств, но всё время быть в пути — значит постоянно набирать ход, как если бы я летела на аэроплане на запад вслед за солнцем, преследуя один и тот же час, пытаясь успеть, надеясь никогда не состариться. Только вот сегодня я направляюсь на восток, в закат, теряя время, которого у меня никогда не было.

Ты всегда был тем, кто уходит. Ты воспользовался этой привилегией. Нет никого красивее уходящего; никто не готов быть оставленным так, как тот, кто уйти не может. Если бы только я могла всё время уходить, я бы никогда ни по кому не скучала.

В обращенном к морю окне, между железнодорожными путями и водой, рекламные щиты мешают обзору, чередуя солнце и тень. Подъезжаем к станции — рекламы дешевого магазина, где я закупалась подростком: женщины в бикини с жесткими чашечками, круглыми как футбольные мячи. Они на пляже, каждая из женщин на своем отдельном рекламном билборде, согнутая в какой-то полупозе, готовая вбежать в волны или выйти из моря на берег. На фотографиях волны неподвижны, но настоящие волны между билбордами движутся, и я смотрю то на волны, то на фотографии волн, увеличенных и застывших, на заслоняющих их женщин в бикини. На их возраст. Я хотела выглядеть как они, но не до конца понимала зачем. Не чувствуя твердой почвы под ногами, я узнала, что значит быть привлекательной, раньше, чем поняла, что хочу привлекать.

Даже когда я лишь восхищаюсь красивым телом, я устремлен к идее Красоты.

Ален Бадью. Похвала любви.

В Вентимилье спешу обменять французские купоны на итальянские билеты, отыскать нужную платформу на новом языке. Трое парней — англичане — стоят перед поездом, курят на дорожку. На них футболки и джинсы разных оттенков синего, и они создают впечатление людей, путешествующих ради удовольствия, в пути, как и я, но не такие, как я. Не здороваюсь. Сегодня я не хочу быть англичанкой. Я пытаюсь выглядеть, как пассажиры поезда, будто мне есть куда ехать, чем заняться. Я не хочу завязывать разговор. Сумею ли я объясниться?

Мне советовали поехать в Рим, потому что этот поезд идет вдоль красивого побережья Генуи. Вместо этого я еду на экспрессе в Милан. Переживаю, что местность, по которой я двигаюсь, недостаточно красива. Затем поезд с напором въезжает в ущелье. По бокам торчат кактусы, и, чтобы увидеть небо, мне приходится смотреть вверх.

Почему я поехала на экспрессе? Что за спешку я себе придумала?

Листаю журнал, который купила в Ницце. Изображения статичны, движусь я. На каждой странице — модель, женщина, одна в каком-то месте, и все места разные, их связывает только то, что все они расположены под голубым небом. Часто это одна и та же женщина, изображенная на нескольких разворотах, и на каждой странице она выглядит, как разные женщины в разной одежде и в разных местах, а иногда это те же женщины, что были на билбордах, или очень на них похожие, но непохоже, что они задуманы, как одна женщина, потому что на каждой из них своя одежда и каждая — в своих декорациях. Как и женщины, декорации тоже похожи, но не идентичны. Женщины ничего не делают или делают то, что описать сложно, например, прыгают в бассейн, и брызги летят в камеру, обозначая движение, или играют в мяч на пляже, но в одиночку, и на лицах всех этих женщин отпечатан какой-то очень мощный, очень личный опыт, сексуальный или какой-то еще. Это и есть красота?

Поднимаю глаза; теперь всё, на что я смотрю, напоминает о сексе, на который, впрочем, и намекает красота моделей, хотя в ней отсутствует уязвимость секса — они выглядят так, словно не желают ничего вне самих себя. В окне, обращенном к суше, пальмы со срезанными верхушками, на них надеты пластиковые шапочки/capotes («презервативы» по-французски), сползающие на бугристые стволы. В поезде на Милан — как в старом кино. Здесь есть купе — пространства достаточно публичные, чтобы привести к случайным встречам, и достаточно приватные, чтобы ограничить число персонажей. Здесь постоянно что-то начинается: завязываются сюжеты, люди влюбляются или убивают друг друга. Одним словом, складываются некие отношения. Купе поезда — дымящийся пистолет, еще заряженный.

Если красивая пальма однажды утратит свою красоту, значит ли, что она нарушила свое обещание?

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

В тоннеле выключается свет. Включаются фантазии. Мы одни в купе, отгородились от прохода занавеской. Пейзаж движется, а мы нет, мы заняты чем-то личным на публике. Ткань занавески, как ткань твоего пальто. Оно приснилось мне вчера, твое пальто, но в нем был кто-то другой, а может быть, никто. Я не видела твоего лица, и твой затылок мог тоже принадлежать не тебе, но я держала тебя за руку, и на ощупь она казалась совсем как в жизни, когда я коснулась кончиков твоих пальцев, и в моем сне мы гуляли по городу вместе, как это бывало раньше.

Мы фланируем по улицам, вместе, друг подле друга, но очень по отдельности… Время — задира{23}.

Андре Бретон. Надя.

По коридору мужчина везет тележку с кофе. Он остановился снаружи и звонит в колокольчик, чтобы привлечь внимание, — так жизнерадостно и так музыкально. В Англии продавцы кофе обязаны спрашивать каждого пассажира лично, не желает ли он или она чаю или кофе, но этот колокольчик, такой звонкий, такой задорный, — ай да помощник — прикреплен к боковой стенке тележки, которая очень аккуратно заполнена, упаковки плотно прилегают друг к другу — натертый до блеска паркет из шоколадных плиток.

Красота определенных вещей.

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

Ах, вещи — вещи такие красивые!

Любовь не интересуют предметы. Любовь не материалистична, революционна, анархична, но безжалостна. В шаге от любви, от скорби — второстепенные удовольствия: сначала чашка кофе, затем еда, затем одежда. После шторма, после крушения предметы выносит на берег — тот факт, что они уцелели, придает им важности. На солнце они кажутся обновленными, но по сути соленая вода просто смыла с них грязь. Они выглядят новыми, но они никуда не пропадали, всё время были здесь, означая ровно то же, что до катастрофы. Знать это полезно. Хитрость в том, чтобы освободить предметы от воспоминаний.

Наша первая ссора случилась из-за помады Диор.

Я купила тюбик помады Диор.

Ты написал: Как это поможет революции?

Я написала: Помада Диор правда красивее прочих. Ее цена выше, но все-таки она не намного дороже других, не таких красивых помад, а из-за того, что ее оттенок так тщательно продуман, она становится еще красивее.

Я говорила, что революция с помадой Диор на губах возможна, ты — что нет.

В то время я работала на благо революции в палаточном городке, под дождем, с накрашенными помадой Диор губами, а ты был дома или в отъезде, ты не работал на благо революции, по крайней мере не напрямую, но и помадой Диор твои губы накрашены не были, что могло или не могло быть революционным жестом.

«У меня есть знакомые, которые создают красивые вещи, — сказала я, — и они делают это не ради денег. Они просто хотят создавать красивые вещи».

Люди продолжают заходить в вагон, заполняя его практически до отказа. Входит немецкая пара лет пятидесяти (шестидесяти?) и поднимает шум из-за того, кто где сидит, чего не делал никто, хотя мы все сидим не на своих местах. Они показывают нам билеты, на них номера кресел. Девушка с туристическим рюкзаком вынуждена уйти. Мы все смотрим в пол и куда-то в сторону. Купе усиливает товарищеский дух, каким бы он ни был.

Чувство, подступившее, пока я смотрела в окно, оказалось отчаянием. В этом состоянии я не могла создавать красивые вещи или делать вещи красивыми. Я не то чтобы вдруг перестала видеть красоту вещей, просто красота перестала меня заботить, и еще меньше меня интересовали вещи. Однажды я испортила свою любимую куртку, потому что, не заботясь ни о чем, вляпалась в свежую краску. Теперь по всей спине идет широкая белая полоса, и хотя я ее оттирала, частицы краски вплетены в узор навечно. Влюбленная, я была беззаботной. Я ни о чем не заботилась. Портила вещи, которые нельзя починить.

Однажды, гуляя по городским улицам, мы зашли в магазин, в сетевой магазин — дешевый, всё для всех, в нем продавали и мужскую одежду, и женские бикини. Ты примерил рубашку: «Стоит взять?»

Я ответила: «Не знаю, она тебе нужна?» На секунду в промежутке между шторками примерочной я увидела между рубашкой и джинсами то, чего желала. Но всего лишь на мгновение. Не знаю, ожидал ли ты от меня большего энтузиазма насчет рубашки, потому что мои губы были накрашены помадой Диор. Не знаю, хотел ли ты, чтобы я похвалила рубашку или чтобы я поддержала твое желание что-то купить, но почему-то ты разочаровался и во мне, и в рубашке, и мы вышли из магазина, а когда вернулись позже, чтобы все-таки ее купить, ее уже не было.

Почему люди продолжают создавать красивые вещи? Мне показалось, ты хотел сказать: зачем тратить время на думы о платьях или пляжах, когда можно бесконечно цепляться к мелочам. Чего ради красить губы помадой или носить бикини? Красота — это слишком легко, думал ты: легко понять, что красиво, а значит, и создавать красивое должно быть просто, так просто, что оно кажется неправдоподобным, как те женщины в журналах, работающие сверхурочно, чтобы выглядеть так, будто они на отдыхе. Думал ли ты, что правда уродлива?

Думаю, ты все-таки верил в красоту, считал женщин в журналах красивыми и, может быть, даже желал их, невзирая на то, что они были такими же глянцевыми, как страницы журнала, и я не знала, как с этим быть.

Думаю, ты верил в то, что это их красота, а не заслуга фотографов, или макияжа, или чего-то еще. Не думаю, что ты верил, что красота рукотворна и что какая-нибудь помада может ее усилить. Ты точно верил в искусство и в то, что его можно создавать и что оно может быть красиво, но ты не любил женщин с помадой на губах, хотя они нравились тебе в живописи. Это казалось мне нелогичным.

Их созданию способствовало нечто или некто, присутствующее теперь безмолвно в новорожденном предмете.

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

Вокзал Генуи уводит поезд от побережья, впускает в него облако табачного дыма и женщину, которая протягивает мне открытку с Буддой и какой-то надписью. Женщина некрасива, но она улыбается из своего рыхлого тела и говорит мне: «Эти слова очень важны для обретения счастья».

Немцы всё суетятся. Билеты держит женщина, как это часто бывает в паре. Она роется в сумке, достает пузырек, трясет его, считая таблетки. Затем идет в коридор и заходится там кашлем.

Немецкая пара выходит из вагона и занимает очередь у двери ровно за одиннадцать минут до прибытия на миланский вокзал.

Милан — Рим

26 апреля

Сколько времени нужно, чтобы почувствовать себя в чужом городе как дома? Мне нужно двадцать четыре часа — иногда хватает двенадцати, — чтобы привыкнуть к кафе, магазинам, улицам, метро до того, как всё место станет почти слишком знакомым и придет время снова двигаться дальше.

Зал прибытия на вокзале Милана такой большой и такой красивый, что я не в силах уйти. Порта-Нуова («Новая Дверь») на выходе из вокзала — ворота не обрамляют красивый вид, а ведут к переплетению технологий, которые никак не спрятать: парковка с одной стороны, рельсы — с другой. Оглядываюсь: здание вокзала поддерживают строительные леса, укрытые пластиком, и непонятно, как пройти от этого мраморного памятника к другому, к тому Милану, который я собиралась увидеть между поездами.

Зачем строить дворец для отбытия? Зачем строить его — таким красивым — из маркого стекла? Зачем сооружать вокзалы, похожие на стеклянные дворцы? Этот строили несколько поколений, и каждые новые двадцать лет громоздились на тысячелетиях стилей: древнеегипетский, римский, классический, барокко. Теперь это дворец всего, дворец удобств, потребность в которых в момент отправления мы не могли помыслить: подземные торговые центры, общественные душевые, рестораны. Я здесь всего на пару часов, на пересадке. Быть может, всё, что мне следует знать о Милане, — это его вокзал. С его плавающим населением, его прибытиями и отправлениями, со всей городской инфраструктурой: от полицейского участка до общественных парков, но без спален; город на быстрой перемотке, город, который не спит.

В баре на Центральном вокзале Милана я покупаю кофе и случайно ловлю вайфай. Волей случая я получила привилегию выйти на связь — быть единственной на связи, избранной. Я здесь единственный человек с ноутбуком — этой сияющей, дорогой, современной машиной. В сверкающем контуре вестибюля я вижу группу людей, заключенных в треугольное не-пространство между прилавком с напитками, газетным киоском и билетной кассой: обусловленное пространством повторяющееся действие — распознавание паттернов. Я дома. Кавер-группа играет песни Синатры в стиле фламенко. Стены из искусственного (или настоящего?) черного мрамора отражают свет так же, как прозрачные контейнеры для салатов, разложенные на черной имитирующей мрамор поверхности под безупречно чистым, пластиковым козырьком. Они одинаково красивы.

Мне не стоит быть такой счастливой.

Ты написал мне.

Что? Пару слов: я могу интерпретировать их по-разному, как приветливые и нет. Наверное, всё сразу, но что бы это ни значило, однажды существовавшее между нами пространство собирается мгновенно, виртуально, словно из фантастического конструктора. Оно заполняет собой это огромное помещение, до самого купола, и, вдруг заслоняя всё, что находится передо мной, ты оказываешься здесь. Ты создаешь мое «здесь»: мраморные полы, дымка под стеклянной крышей. Ты появился, и вокзал стал казаться фашистской нелепицей (или таким его вижу я в твоем присутствии?). Мне сразу хочется тебе ответить, рассказать тебе всё, зная, что каждый мой ответ меня пересобирает. Ты снова и снова застаешь меня врасплох, я застываю — статичный образ, журнальный снимок, что-то судорожное, пойманное. На миланском вокзале я всецело здесь и не здесь, пока любовь, как надежда, тут же выскальзывает из настоящего времени, и я живу (люблю) в неуклюжем будущем совершенном, где любовь существует или когда она осуществится в будущем. В будущем, где я написала тебе… ты мне ответил… где мы снова встретились. Тщетные надежды вплетают изъяны в мрамор, глубокие, как заблуждения.

Но мне пора на поезд. Виртуальное пространство складывается: 3D в 2D, затем в 1D — в одну точку на моем экране, когда он гаснет, — и здесь снова сейчас, и я взбираюсь по мраморным ступеням, в которых тонет свет, скольжу по поверхности. Я шла, боясь рухнуть на землю… как Стендаль во Флоренции, будто реальность могла рассыпаться, будто я могла сквозь нее просочиться. Что это за чувство?

Синдром Стендаля — гиперкультуремия? Я слышала о таком. Иногда в Италии, особенно во Флоренции, люди падают в обморок, когда переживают великую красоту. Обморок? Надлежащая реакция на красоту — попытка сбежать от нее или от того, чем ты становишься под ее воздействием, — в любом случае попытка уйти в никуда, увеличить дистанцию между собой и красивым.

Разве сегодня можно страдать синдромом Стендаля, когда мы привыкли к воспроизводимой повсюду красоте: на сайтах, в журналах, в рекламе, где угодно? Однажды я была в галерее Уффици во Флоренции, где Венера выходит из морской пены так же нерешительно, как модель на билборде. С темных стен на меня пялились Боттичелли, тусклые, крохотные. Их не подсвечивали, оставив как есть, — и они оказались меньше, невзрачнее, чем я себе представляла. Но то было много лет назад, и я была вместе с мужчиной, за которого только что вышла замуж. Гугла тогда еще не было, зато были открытки, книги и постеры, и всю ту неделю во Флоренции мы смотрели на то, что до этого видели издали. Не зная, чем еще себя занять, мы только и делали, что разглядывали картины в церквях, монастырях, галереях, и поскольку менялось то, что мы видели, а не то, что мы делали, казалось, что мы стояли неподвижно, а двигались стены, или что мы были в темной бесконечной комнате, где сменялись слайды; иногда шторки открывались, чтобы ослепить нас вспышками солнца. Я не знаю, что чувствовал он, — мы были так молоды, что задавать вопросы было столь же сложно, как и отвечать на них, — но я знала, что меня картины не трогали, разве что своим любопытным несходством с тем, какими я их представляла.

Во Флоренции Стендаль изображал туриста. Он проводил всё свое время в кофейнях, покупал путеводители и бродил от одного дворца к другому. Он писал, что уже был знаком с картой города благодаря «описаниям», которые купил дома. Следуя им, он замечал только то, на что ему указывали, ходил только туда, куда его направляли. Возможно, это было не столь важно в те времена, когда желающих посмотреть было не так много, когда никто не стоял в очереди, чтобы увидеть картины, которые увидела я. К ним веками никто не присматривался, пока спустя пятьдесят лет этого не сделал Рёскин. До Стендаля ни у кого не было синдрома Стендаля, как не было его у жителей Флоренции. Его проявление каким-то образом связано с дистанцией.

Дарио Ардженто даже снял об этом фильм «Синдром Стендаля»; его дочь Азия в главной роли. Она играет сыщицу, выслеживающую серийного убийцу; красавица, страдающая от избытка красоты. Когда она смотрит на картину, та будто оживает или, точнее, героиня входит в нее, словно она и есть ее жизнь (это и есть красота?). Полотна в фильме движутся, расслаиваются, распадаются на пиксели. Плавающие пятна указывают на обволакивающую сущность живописи — а спецэффекты того времени, наверное, должны были показать безграничную силу красоты, — но, распадаясь на части, картины выглядели глупо, утрачивали то неуловимое хрупкое совпадение, которое и есть красота.

Сажусь в поезд, и он отходит от станции. Пытаюсь сделать несколько снимков, но здесь мне сложно фотографировать: повсюду красивые виды. Я путешествую налегке: в багаже нет места для сувениров, во мне нет места для красоты — еще одного сувенира, который мы распознаем как что-то трогательное только после того, как он сохранен в памяти, откуда его можно извлечь в любой момент. Это здорово, — но в то же время — не ужасно ли это? Модель с фотографий осталась позади, то, что она излучает — часть прошлого, красивые картины не меняются, что бы с нами ни происходило. Искусство трогает не всегда. Если ты хочешь, чтобы искусство тебя тронуло, ты должна идти ему навстречу, пока не окажешься на нужном от него расстоянии, как те виллы за пределами Ниццы, только вот, даже если ты приблизишься к картине, тебе откроется ни больше ни меньше, чем прежде, зато, приблизившись к виллам, ты увидишь их трещины, их неприбранные дворы, их обитателей, которые ссорятся из-за неисправных труб. Искусство — еще одна уловка мира, бездушная, но воодушевляющая.

Прямо сейчас я путешествую по центральной Италии. Плоский индустриальный ландшафт, он некрасив, поэтому нет и билбордов с красивыми женщинами, впрочем, это меня устраивает. Рассматривать билборды вдоль красивого побережья у Ниццы из окна поезда — всё равно что рассматривать ниццкие картины Матисса, изображающие красочных женщин в красочных интерьерах; на них женщина, сидящая с книгой, красива так же, как золотая рыбка, или чашка, или скатерть; она столь же неподвижна и декоративна, как сама комната, которая выглядит плоской и яркой, точь-в-точь как пейзаж, вставленный в раму окна, цветы пышные, как на обоях, — словно вторая картина. Женщина, комната, пейзаж — все они одинаково красивы, всем уделено равное внимание, ни больше ни меньше. Натюрморт: я не хотела бы принять картинку за реальность, хоть и всегда боюсь, что ровно так и выйдет.

Кажется, теперь девушка, птица, ваза, книга не способны поодиночке оправдать собственную красоту или объяснить ее значимость. Если все они требуют внимания исключительно к себе, то кажутся эгоцентричными, слишком хрупкими, чтобы выдержать всю серьезность нашего к ним отношения.

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

Но люди не всегда красивы, не так как в живописи. И даже на картинах Матисса женщины рыхлые, разъединенные, хотя, возможно, они ему такими нравились, и замечательно, если так, ибо кому позволено критиковать мужское желание. Я не хочу выглядеть, как женщины Матисса, но, глядя на моделей с билбордов, я не могу не хотеть быть похожей на них. Если бы я писала женщин, при этом не была бы женщиной сама, наверное, я смогла бы просто смотреть, но если бы я воспринимала красоту только как смотрящая, я бы всего лишь возилась с трупами предпочтений, распределяя женщин по столам в морге. Когда же я пытаюсь сделать красивой себя — укладываю волосы, крашусь тушью, помадой, — я удаляюсь от красоты, которая должна быть спонтанной, не подозревающей о себе до тех пор, пока смотрящий ее не узреет и не повалит на землю. Но если бы я была невинно, невольно красива, что бы в этом было хорошего?

Также нельзя сказать, что люди — впрочем, часто и красивые — существуют ради того, чтобы быть красивыми.

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

Нет, я не хочу быть красивой, не хочу, чтобы меня видели красивой. Однажды я попыталась объяснить это тебе: как я хочу выглядеть определенным образом, но не хочу, чтобы на меня всегда определенным образом смотрели. Мы были, как ни странно, в какой-то галерее, не в картинной — современной галерее, где выставляли видео- и фотодокументацию перформативного искусства — искусства, рассчитанного на самых первых зрителей, видящих все вживую. Большинство работ, казалось, были призваны шокировать, и я не знаю, была ли в этом очередная попытка красоты.

Нет никакой красоты… Ведь разве ты не видишь? Красота работает по принципу исключения{24}.

Крис Краус. Пришельцы и анорексия.

Некоторые жалуются, что подобное искусство и не искусство вовсе, потому что оно не так красиво, как в былые времена, когда художники изображали вазу с цветами или женщину, склонившуюся над книгой у окна с видом на Ниццу. Хотя, может, так больше не говорят. Теперь даже те, от кого ждешь подобного, говорят, что им по душе самое разное искусство, даже картины, изображающие насилие, например, «Герника» Пикассо, которая красива, потому что притягательна — если бы она не притягивала, о ней бы давно забыли. Красота противится тому, чем она была, и мы постоянно меняем свое о ней представление, а несчастные художники, как бы они ни старались, похоже, не могут не создавать красивое. В «Синдроме Стендаля» — фильме настолько жестоком, что поначалу кажется диким, что он и о красоте тоже — Азия Ардженто не выглядит уродливой, когда ее пытают. Папа-режиссер уберег ее от смерти, но не от боли — попытка подчинить красоту, не умерщвляя ее. Красота и ужас неразделимы.

Конечно, можно представить, что тот, кто восприимчив к красоте сада, может затем его и растоптать, точно так же и тот, кто, осознавая красоту людей или картин, может затем попытаться их уничтожить; впрочем, подобные действия и так нарушают столько законов и правил, что трудно по-настоящему понять, почему вместо того, чтобы использовать эти правила и законы для решения проблемы, необходимо менять правила восприятия в интересах нарушителя.

Элейн Скэрри. О красоте и справедливости.

Но то, что я испытала на Миланском вокзале, не было такой красотой — то была физическая эйфория, переполняющая благодать или радостная восприимчивость, что-то связующее — одним словом, необъятное. Не знаю, была ли она направлена внутрь или вовне, связана с узнаванием красоты или ощущением, что красивой могу быть я. Возможно, и то, и другое. Достаю сумку с багажной полки, чтобы снова посмотреть на женщин в журнале и убедиться, что они по-прежнему красивы, проверить, узнаю ли я, пережившая красоту, в них себя. Но роясь в своих вещах, понимаю, что, похоже, я оставила журнал в баре на вокзале — неразорвавшаяся бомба, которую суждено обнаружить кому-то еще. Подождите, вот же он, в отделении для ноутбука, но бедняжки-модели больше не выглядят красивыми, они всего лишь некий код того, чем красота может быть. Они утратили надо мной власть, не побуждают к установлению связи. Кажется, в первый раз красоту можно пережить только как шок. Если она не сбивает с ног, ты чувствуешь беспокойство: посмотри на страницу, отведи взгляд, посмотри снова. Это всё еще красота?

Андре Бретон завершает «Надю» словами о красоте, а я-то думала, он скажет что-нибудь о любви. Он говорит, что красота «конвульсивна», сочетание остановки и начала хода — не как у моделей, которые выглядят, будто они движутся, хотя это не так, не совсем — что «красота, словно поезд, который без конца подпрыгивает на Лионском вокзале и о котором я знаю: он никогда не уйдет и не ушел»[29], он движется, как жизнь, и неподвижен, как искусство, всё сразу, как кино, о котором могли бы написать в 20-е годы, но которое нельзя повторить. Не этого ли я хотела: постоянно уезжать, но двигаться не быстро, нет-нет, не так быстро, чтобы куда-то добраться? Потому что нет никого красивее той, что уходит.

Нет, минутку, я ошиблась: Бретон сказал «будет» — «красота будет конвульсивной, или не будет вовсе»[30]. Это предсказание, не заключение.

Я ищу паттерн, создающий конвульсию, статичный и движущийся, как джазовые перепады глазурных отелей и стройплощадок вдоль Английской набережной в Ницце: розовый — синий — пробел — персиковый — белый — пробел, как чередование света и тени между рекламными щитами вдоль путей, — светло — темно — пробел — светло — пробел — пробел. Красота — это есть или нет? Или она в их чередовании? Это сам паттерн или его разрыв; или красота в том, чтобы паттерн увидеть, затем разорвать или хотя бы попытаться? Иногда мне кажется, что я вижу паттерн, но не уверена, что он что-то значит. Тут я вспоминаю о буддистской открытке. Я хочу, чтобы она что-то для меня значила или не значила ничего, и в этом было бы ее значение. Любовь — постоянную революцию, чистейший разрыв, — нельзя унять. Я не уверена, что любовь может быть красивой.

За окном изменился ритм пейзажа: больше зданий, меньше пробелов. Мы с грохотом несемся по предместьям Рима. Тем временем я вывела несколько правил игры для моих фотографий:

• Избегать: музеев, галерей, церквей, туристических мест.

• Не фотографировать ничего «типичного» для страны.

• Избегать всего «красивого».

• (Пытаться не следовать этим правилам слишком осознанно.)

Делаю пару фото: провода пересекаются над пересечением железнодорожных путей. Женщина напротив меня встает, чтобы достать свой чемодан с полки. Ей за пятьдесят, может, около шестидесяти, хорошо одета, без макияжа. Видны пигментные пятна и мелкие морщины. Голая кожа — это бесстрашно, тем более в ее возрасте. Почему она так себя обнажила? Потому что она кажется достаточно смелой, чтобы не стараться, — она красива. Она достает из своего чемодана косметичку, а из нее — крошечное зеркало. Она открывает его и наносит тональный крем спонжем, пока текстура ее кожи не становится однородной, а цвет — неестественно персиковым. Я знаю, что если подойду к ней поближе, ее кожа будет пахнуть не кожей, а тальком, на ощупь будет, как микрофибра. И если я ее поцелую, то буду целовать не ее, а когда отстранюсь, на моих губах останутся частички краски.

Она достает консилер. Пока мы подъезжаем к вокзалу Термини, она медленно стирает последние следы себя.

Проверяю, в кармане ли моя буддистская открытка. Ее там нет.

5. Рим / Жить

(27 апреля)

Сижу на руинах — чего? Здесь могла быть чья-то гостиная. Стены не выше колена, словно контуры на поэтажном плане дома, но прочерчены они не синей ручкой, а обломками каменных зубов. Это не Форум — я избегаю памятников, — а просто один из тех кусков Древнего Рима, что пробиваются сквозь бетон современности, как плохое воспоминание, лазейка для травы, для самых разных беспорядочных мыслей. Я у римского вокзала. Как и миланский, на время ремонтных работ он укутан невзрачным полотном бледнее его бетонных стен. Миланский поезд доставил меня прямиком в каменное сердце города, если это можно назвать сердцем. Сердце Рима — это, скорее, Форум, полый и пыльный, словно панцирь мертвого жука. Мягкие живые части города — те, что пульсируют, что бьются — построены вокруг его экзоскелета.

До сих пор не знаю, что делают в гостиных. Вероятно, когда я вернусь, у меня она тоже будет — гостиные есть в большинстве квартир. И что я буду в ней делать? Сидеть в креслах, в которых никогда не сидела? Смотреть телевизор, который я толком не смотрю? Видимо, гостить.

Руины — лишь грамматическая основа. Что-то в них располагает к завершению, просит угадать или додумать. Камни как слова: у них столько способов применения, и новый всегда вытесняет старый, лишая нас возможности прочесть о том, каким всё было раньше; но нередко сквозь трещины в тротуарах случается разглядеть предыдущие значения. Некоторые из них лежат на поверхности и могут мне пригодиться, например, сейчас, пока я жду автобус у центрального вокзала, я могу поставить на камни сумку, или устроить на них пикник, или присесть покурить. Эти камни не в музее; мне не нужно платить за вход, чтобы о них подумать, мои правила позволяют бродить среди них, не пытаясь ничего разглядеть, не выискивая смыслов. Другие камни обнесены забором, и он, будто бархатная лента в галерее, наделяет их смыслом — как раз на них я смотрю и смотрю, и гадаю, что же они означают, ведь заборы намекают на их предысторию.

Я не знаю, в какой момент дом становится руинами. Не всегда дело в упадке. В некоторых ветхих домах продолжают жить, другие для жизни непригодны. В Риме сложно понять, что заброшено, а что нет. Языческие камни замурованы в стены христианских храмов, дворцы эпохи Возрождения построены по образцам древних памятников, которые сами были мемориалами — войнам и убитым в сражениях предкам. Архитектурные стили кивают друг другу через улицу. В столице Империи, по больше части известной своим падением, многое оказывается памятником памятнику. Куда бы я ни посмотрела, всюду здания украшены вазонами с цветами, похожими на погребальные урны, и погребальными урнами, похожими на вазоны с цветами. Их так много, что они не кажутся чем-то печальным.

И вот я в Риме. Снова.

Рим — это место, куда возвращаешься. Бросаешь монетку в фонтан на площади, почти полностью заполненной фонтаном, а остаток пространства заполнен людьми, фотографирующими фонтан. Говорят, это нужно для того, чтобы вернуться, но никто не объясняет, почему ты должна этого захотеть. Впервые я приехала в Рим со своим мужем до того, как мы поженились, затем мы вернулись сюда спустя пару лет. Не сказать, что возвращение было простым. В Риме так много названий для проулков, для переулков, которые заканчиваются тупиками: stradina[31], viuzza[32], vicolo[33]. Виколы и страдины пересекают полноценных размеров strada[34] и via[35], наполненные шумом и пылью от удаляющихся автомобилей. Виколы до сих пор принадлежат пешеходам, но решив идти по ним, а не по страдам, мы обнаружили, что те никуда нас не привели, или по крайней мере не туда, куда, как нам казалось, мы идем, — в сторону фонтана, обещавшего возвращение в Рим, расположенного в центре клубка из тех улочек. Мы не смогли отыскать фонтан в первый раз и, вернувшись, не смогли найти его снова.

Супруг, с-упруг, упруг, эластичен, как лента, как резинка. Натяни, отпусти — отскочит обратно. Всегда ненавидела это слово, никогда им не пользовалась.

Сажусь на автобус до хостела. Там, в неопрятной, украшенной искусственными цветами гостиной — стойка регистрации тоже здесь — менеджер смотрит телевизор. Существуя публично, он выглядит как часть перформанса за бархатной лентой, и там никому нельзя сидеть, кроме него. Моя комната еще не готова, я оставляю вещи и иду гулять.

Гуляя по улицам, по которым я гуляла с мужчиной, бывшим моим мужем, по которым не пройду с тобой, я не до конца понимаю, в каком часовом поясе нахожусь. Чувствую себя прозрачной — призраком, без конца повторяющим одно и то же действие, я помню его по прошлой жизни, но в этой оно утратило смысл. Обычный, обычай, обитать. Действие, повторение, призрак; я знаю, что они делают, до мельчайших подробностей, но для чего они — зачем нужны призраки?

…для того, чтобы стать тем, кто я есмь, мне надлежит прекратить свое бытие{25}.

Андре Бретон. Надя.

Не знаю, есть ли призраки в Риме. Они есть в Лондоне, но не в Париже, а в Лондоне их меньше, чем в остальной Англии. Призраки — особенность деревни. Призраки — это история, требующая простора. Чтобы горожане могли определять время, в городах есть памятники и руины. Возможно, городам не нужны призраки.

Скажи, кого ты преследуешь, и я скажу, кто ты: однажды мы с тобой гуляли по старому городу. Это был не Рим, и хотя ты сам пригласил меня на прогулку, ты вел себя так, словно мечтал от меня отделаться, но я шла за тобой, словно тень, еще не зная, что ты уже начал от меня уходить. В тот раз ты сказал, что меня как будто что-то преследует. Но что? Ты не стал объяснять, и поскольку в том, как ты это сказал, было что-то, к чему я не была готова, я не стала расспрашивать. Я решила, так будет лучше. Любовь всегда сталкивается с призраками: пока смерть не разлучит нас, произносит муж; а смерть придет, я верю, и оттуда тебя любить еще сильнее буду[36], говорит влюбленная, и я никак не пойму, имеет ли она в виду свою смерть или смерть возлюбленного.

Призраки по-французски — revenants/возвращающиеся. Теперь, когда я вернулась в Рим, меня ничего не преследует, я сама преследовательница, застрявшая где-то между прошлым и несбывшимся. Улицы под углом в двадцать, тридцать градусов, но и камни мостовой, и подоконники выровнены. Тем, кто смотрит из окна, как я взбираюсь по улице, может показаться, будто я поднимаюсь из подвала (как в той пантомиме, когда человек за окном приседает, а затем выпрямляется, словно идет вверх по лестнице, ступень за ступенью). Я долго была мертвой, но вот вернулась и могу в подробностях поведать о том, каково это — быть под землей.

Но вот же Пантеон — опять! С трудом понимаю как, но я снова здесь — иду по той же виколе, как в тот раз, когда я была здесь несколько лет назад, замужняя. Хотела ли я прийти сюда, сама того не зная? Вот та лавка, где мы купили бискотти! Даже кофейня на углу Пьяцца делла Ротонда пережила мой брак. Это торжество камней воодушевляет. Полдень накаляется. Кафе жмутся к краям площади, где испаряются лужицы тени. Захожу в Пантеон просто потому, что заходила сюда в прошлый раз.

В Риме два купола, один языческий, один христианский, и их постоянно сопоставляют друг с другом. Два взаимоисключающих образа жизни, они настолько же далеки друг от друга, как «холост» и «в браке»: выбор невелик. Купол собора Святого Петра, построенный с оглядкой на языческий Пантеон, должен был выйти больше, лучше, но спустя поколения неудач пригласили Микеланджело, чтобы тот переделал план. Поколения. Что ж, Рим не был построен за день. Даже сейчас, колеблясь между классицизмом и барокко, купол собора Святого Петра овальный, не идеально сферический. Спроектированный таким образом, что ему требовалось меньше опор, чем Пантеону, купол должен был выглядеть легче, но он так и не смог стать самонесущей конструкцией. Яйцо треснуло, и теперь его сковывают цепи. Ничто не удерживает купол Пантеона: он возведен вокруг круглого отверстия, дыры в центре потолка, берущей на себя тяжесть стен.

В античном портике Пантеона, однако, изящества столько же, сколько в застекленной пристройке к коттеджу — в этом что-то есть? Есть. «Храм всех богов» — римская диковина, не претерпевшая конструктивных изменений, но вычищенная изнутри от старых богов, их позолоченные статуи сведены с крыши. Прямоугольный алтарь примиряет округлость языческого храма с христианским, отчего тот не кажется ни тем, ни другим. Сегодня пантеоном называют место погребения селебов, как например, храм в Париже, который зовут «Отелем высоких мужчин», и в этом его назначение; правители объединенной Италии, забытые по углам, — ненадежная христианская печать на их светском триумфе.

Hôtel des Grands Hommes, он же Пантеон, Париж

Древние римляне не верили в богов, разве что когда те могли принести им победу в войне, или секс, или еду. Они знали, за что отвечают их боги, вплоть до богов дверных ручек или оконных рам. Трудно поверить, что римляне не поклонялись окулюсу, оку в потолке, его пустоте, его капризному взору, тому, как оно видит и как видится сквозь, как оно проливает смутный свет. Оно похоже на бога. Оно выглядит таким простым и правдивым, что художники по всему Риму впустили ложные окулюсы в закрытые купола католических церквей. Они всегда писали небо синим, порой со взбитыми облаками, а из окулюса Пантеона нисходит белый свет, одинаково устрашающий и прекрасный, и он, часто тусклый и равнодушный, отвечает тебе вопросом и иногда впускает дождь или, в очень редких случаях, снег.

Но возможно ли предположить, что, имея Бога, ты к нему не прибегнешь?{26}

Райнер Мария Рильке. Записки Мальте Лауридса Бригге.

Из-за того ли, что я вижу нечто, похожее на бога (или потому что оно видит меня), мне хочется молиться. Не потому что хочу верить — или вообще чего-то хочу. В школе меня научили повторять формулу, но так и не рассказали, для чего нужна молитва, а я не сумела сформулировать вопрос. Легкомысленные желания, словно загаданные под торт со свечами, казались чем-то непочтительным — обращением к неизвестным третьим лицам, благочестивой фальшивкой, и у меня так и не возникло дел, столь безотлагательных, чтобы прямой запрос стал не просто заполнением эфира. Однажды в школе нас повели на службу в настоящую церковь, мне было четырнадцать. Я надела черный свитер, черную юбку — на мой взгляд, неброские, — красную фетровую шляпу, красные кружевные перчатки без пальцев и колготки; такой костюм я посчитала не менее парадным, чем те, что я видела на службах по телику — единственном месте, помимо школы, где я наблюдала людей за молитвой. Я не думала, что выгляжу странно, скорее, что остальные прихожане не предприняли усилия, подобающего случаю. Тогда-то я и поняла, что такое молитва — что-то вроде перформанса.

Молитва — еще один способ говорить с тем, кого нет рядом, и это чем-то роднит ее с любовным письмом, чем-то — с актом письма, и в два последних, в отличие от первого, я верю. Конечно, мне нет необходимости молиться, если я пишу, и я бы не испытывала потребности писать, если бы молилась. Здесь, в Пантеоне, покинутом старыми богами, так и не заселенным новыми, под оком в потолке, где некуда присесть, не как в английской церкви, молитва — единственное место, где слова кажутся избыточными. Без слов не обойтись — Отче наш или еще что, — но можно не пытаться сказать ими что-то новое. Мне всё равно осточертел звук собственного голоса, с которым я путешествую, стараясь избегать других голосов, — того, что знает слишком много и выбирает длинные слова, или того, что говорит короткими, но длинные у него всегда припрятаны в рукаве. Сейчас я не хочу себя слышать, хочу просто повторять формулу. Она меня успокаивает, собирает, так я могу стоять тихонечко, не думать о словах. Молитва — сама по себе ответ.

Я выхожу, и мгновенно две юные голландки или немки протягивают мне телефон, просят сфотографировать их перед портиком, где разодетые мертвые центурионы позируют с туристами (за деньги), одалживая им пластиковые мечи и шлемы. Мне становится не по себе из-за количества людей, фотографирующих Пантеон: каждый из них увезёт домой свою версию одного и того же изображения. Как они узнают себя среди всех этих стоящих и улыбающихся, когда годы превратят их в призраков собственных образов? Видите женщину, которая старается вписать свое плоское тело в треугольник крыши? Волосы, как у подростка, блестящие, стройное тело, но стоит ей повернуться: лицо шестидесятилетней курильщицы, безволосые брови нарисованы над красивыми ясными глазами, под ними мешки и складки. Но губы ее — выше аккуратного гладкого подбородка — очерчены четко. Получается, она, как Рим, «сделала» один участок своей структуры, оставив другие как есть? Здесь, на Пьяцца делла Ротонда, как и в любом другом месте, первыми я замечаю женщин постарше. Кажется, я ищу в них признаки того, чем могла бы стать сама. Я ищу их с пятнадцати лет и до сих пор не нашла. Зрелые женщины в жизни не похожи на худых загорелых женщин с билбордов, которых я видела из окна поезда, или на крепких белых женщин, безропотно поддерживающих римские портики на протяжении многих лет. Гуляющие по площади женщины не представлены в архитектуре, поэтому я уверена, что они не настоящие, или даже если и настоящие, то женщины-подделки на рекламных щитах или высеченные в камне гораздо важнее. И все-таки я смотрю на них украдкой, зная, что в моем поглядывании есть что-то стыдное. Я стараюсь уловить что-то знакомое — девочку в женщине, как она туда попала, ее историю, — но ищу и что-то большее, возможность существования. Может быть, я распознáю ее, только когда придет моя очередь. Когда мне было двадцать, мне показалось, что я нашла ее, подходящую кандидатуру: женщина шла по торговому центру в моем бетонном новом городе, бывшем тогда всем, что я знала о колоннах и портиках. На ней были чулки сливового цвета, блестящие и необычные, какие можно выбрать только с любовью, чтобы себя порадовать, и наверняка дорогие. Выше блестел аккуратно подстриженный затылок, так сильно отличавшийся от филигранных причесок, которые при помощи плоек сооружали по утрам знакомые мне женщины в возрасте. Если однажды мне удастся стать женщиной в блестящих чулках, подумала я, — всё не было тщетно.

Как же я тщеславна.

Женщина в чулках сливового цвета шла одна, и я смотрю только на одиноких пожилых женщин. Я отворачиваюсь от женщин с партнерами; для меня они будто уменьшены.

Когда я была в Риме с мужчиной, за которым была замужем, я часто наблюдала за тем, как люди в парах достают ланч-боксы из рюкзаков друг друга, один держит карту, второй разглаживает, как они поправляют друг другу шляпы и ремешки от камер, выуживают билеты из карманов. Когда то же самое делали мы, я не была уверена, что хоть один из нас сумеет сделать это правильно, и всё смотрела на другие пары. В то время брак казался мне похожим на прощение, или нет, не на прощение — на признание, принятие — возраста, или смерти, или изменений, или их отсутствия. Я неустанно искала подсказки, как мне быть замужем, и искала их как в реальных людях, так и в персонажах книг и фильмов. Что я хотела у них разузнать: В каком возрасте приятнее быть замужем? Счастливее те, кто в браке давно, или молодожены? Будет брак успешным, если пожениться в юном возрасте или в зрелом; если отношения невинные или искушенные? Сколько времени супругам стоит проводить вместе, сколь сильно им позволено не соглашаться друг с другом? Чем, во всем этом, брак отличается от влюбленности? Я смотрела на пары, по которым казалось, будто их браки счастливые, и радовалась, если они слегка напоминали наш, и на пары, по которым казалось, будто их браки несчастливы, и утешалась, если наш выглядел лучше. После я чувствовала себя виноватой, потому что смотреть само по себе означало сомневаться в собственном браке. Скучные, однообразные женатые пары: почему мне кажется, что я ничему не могу у них научиться? Успешный брак рассеивается в безмолвие. Что-то распадается перед лицом этого слова.

Замужем? Так много несказанного, ненаписанного остается в тени этого высокого слова. Замужем. Называла ли я это любовью? Довольно долго да, затем нет. Зависит от того, что для тебя любовь — вес многих лет или одного мгновения. А где бы вы провели черту: первый взгляд, полгода, пять лет, десять? Поделитесь, если знаете, потому что у меня нет ответа. Знаю только, что между любовью и влюбленностью есть разница. Если бы не этот зазор, хватило бы одного слова. Необходимо мгновение любви для того, чтобы любовь повторялась, хотя, как любой клон, она может непредвиденно мутировать. Зная тебя всего пару месяцев, я уже была готова сказать любовь или предъявить право называть так нашу историю.

Диалектика «повторения» несложна, ведь то, что повторяется, имело место, иначе нельзя было бы и повторить, но именно то обстоятельство, что это уже было, придает повторению новизну{27}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Так много историй о любви, и так мало — о браке, всюду лишь только истории о том, что было до; иногда — что после. Брак засасывает все истории в свою черную дыру, чтобы затем вывести их через новое поколение. Даже когда в настоящем мы говорим «я замужем», мы отсылаем к свершившемуся, к уже рассказанной истории. Мне до сих пор приходят свадебные приглашения по случаю брачного союза таких-то… как будто я могу быть свидетельницей всего спектра близости: каждого завтрака, того, как он держит нож, того, как она отпивает чай[37], маленьких проявлений нежности или не-нежности: как это бывает: секс, ссоры, примирения, от и до. Во время некоторых свадебных церемоний до сих пор говорят женатое положение — состояние твердого тела, обратное действию. В твердотельном накопителе нового ноутбука, который я взяла с собой, нет движущихся частей. Он сохраняет данные «постоянно» и непрерывно реорганизует память нелинейным образом, перерабатывая прошлое в настоящее. Информацию нельзя необратимо удалить, разве что специальным методом, но, если диск ломается, как правило, все данные — вся история — исчезают. Я не в силах подобрать слова, чтобы описать безмолвие в самой сердцевине брака, а я там была. Мне всё еще интересно, что приходит на смену словам. Неудивительно, что я предпочла романтику, интернет, переписку, безвоздушный твиттер, где у людей нет ни мужей, ни жен, ни семей. Можно ли поселиться там навсегда? Да, если тебе нравится писать. Просто нажимай

Возврат

возврат

Возврат.

Жарко, жарко. Сейчас, наверное, около шести вечера. Ищу, куда бы сесть, и нахожу еще один камень, переприспособленный. Мне неизвестно, чем он был раньше, — только то, для чего он служит теперь. Я вынимаю сигарету, будто призванную оскорбить благоразумные пары с их упакованными бутербродами. Хочу быть их противоположностью — максимальный артериальный удар по всем фронтам. Без распорядка обедов и ужинов я курю больше. Прием пищи в отпуске структурирует время, скуку: сигарета — предлог для равноценной паузы, а путешествие разрешает мне плохо питаться и курить. Курящие друзья предупреждали меня о вредности курения, но делали это с хитрой улыбочкой. Хотели, чтобы я присоединилась к их клубу — клубу жаждущих смерти, а не брака. Здесь, вдали от дома, где то, что я делаю, не жизнеподобно, смерть не может меня достать — и холестерин тоже. В любом случае есть мне не хочется. После Ниццы я почти не ела, хотя официанты у ресторанов то и дело подходят ко мне, хватают за руки: Hello! Bonjour! Signora, scusi! То, что раньше будило во мне голод, теперь вызывает чувство сытости, и голод проявляется не как голод. Я ощущаю себя пустой, но это не физическая пустота. Чувствую синестетически, как те, кто способен видеть звуки как цвета.

Римские улицы предлагают мне череду закусок: пицца, бискотти, гранита[38]. Они мгновенно утоляют голод. Римляне не задерживаются подолгу в кафе, их любимое лакомство — мороженое, его легко есть на ходу. Покупаю granita con panna (замороженный кофе со взбитыми сливками) в магазине на площади, где я часто завтракала, когда была замужней. Из-за всего этого кофеина, сахара и никотина мне хочется двигаться, а из-за пустоты внутри я делаюсь легкой, как взбитые сливки, накачанные воздухом.

Я была воспитана относиться к себе легко, ценить эту бескомпромиссную невесомую вещь, называемую весельем. Бескомпромиссная вещь была присуща каникулам, званым ужинам, местам вдали от дома и другим развлечениям, которые должны были приносить удовольствие, если выполнялись как надо, потому что всего этого не было дома. Любимые занятия в малых дозах идут тебе на пользу[39]. Да-да, но только в малых дозах; хорошего помаленьку — немного этого, чуть-чуть того; не стоит слишком увлекаться. Если же забава не приносила мне радости, если я замечала другую эмоцию — сообщать об этом не следовало. Да и кто я такая, чтобы говорить? Сказанное не к месту могло всё для всех испортить. Я выбирала не жаловаться, ведь начни я, как бы я поняла, когда прекратить? Я понятия не имею, достаточно — это сколько? Проще быть пустой, молчать. И поскольку я не могу есть, я иду и иду.

Иду от Пьяцца делла Ротонда (я помню маршрут), пересекая Корсо Витторио Эмануэле II, по виколам и страдинам, пока не оказываюсь на Кампо деи Фиори, где сворачивающие торговлю продавцы топчут цветы и фрукты. Помню, как где-то между этим местом и Тибром, в саду Галереи Спада мы с мужем набрели на короткий узкий проход, выкрашенный так, чтобы создавать иллюзию длинного и широкого; в конце него виднелась статуя размером с садового гнома, казавшаяся монументальной.

Я лишен чувства пропорции{28}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

Я останавливаюсь перед Палаццо на Пьяцца Фарнезе, где фонтаны напоминают огромные каменные купальни для птиц. Часть карниза Палаццо покрашена под мрамор, но это древняя подделка, а значит, подлинная. Возле фонтанов-купален для птиц пожилая женщина кормит голубей, еще одна женщина сама по себе. На ней черное бархатное платье с расшитыми манжетами, слишком плотное, слишком строгое для такой жары и для ее занятия, но оно не потрепанное и не запачканное, и волосы ее оформлены в аккуратное серебряное каре, поэтому сумасшедшей она быть не может. Она никого не ждет. Я внимательно за ней наблюдаю, спрашиваю себя, могла бы я стать такой женщиной. Она крошит что-то из коричневого бумажного пакета. Не останавливается, пока в нем ничего не остается. Должно быть, она приходит сюда каждый день.

Выходи за меня, сказал ты.

Снова повисла пауза: я знала, что это шутка. Но пауза была такая короткая, зазор:

=

Mind the gap: я думала, это что-то да значило.

Я всё иду и иду, пока день не становится синим, а здания — светлее ночи вокруг. Я так далеко ушла оттуда, где должна была быть, что не знаю, смогу ли найти дорогу назад.

«Ты заблудилась», — сказал ты мне в тот же день. Будто я не знала.

Где бы я была, если бы не ты?

Не здесь, я знаю.

Что-то не подпускает меня к главным улицам. В переулках все окна тусклые, кроме освещенных окон ресторанов. В Риме поступай как римляне. В общественных местах римляне едят, но не пьют, если нет еды, и речь не о закусках — о полноценных ужинах! Одной подачей блюд вам не отделаться. Бар за баром, меловые доски предлагают огромные тарелки на двоих или дегустационные меню: aperitivo, antipasto, pasta, zuppa, primi piatti, secondi piatti, dolce[40]. Я бы что-нибудь где-нибудь съела, если бы только нашла подходящее место, что-то, не требующее от меня слишком большого усилия. Прохожу мимо ресторанов, у входа которых выложены меню, толстые, как библии на кафедрах, — романы, которые никто не читает. Эти рестораны стоят пустыми. В таких я есть не хочу. Другие рестораны похожи на стеклянные блоки света, в их окнах — большие компании, семейные торжества. Всем будет где сесть! сообщают они и еще: Всем будет что съесть! Я хочу поужинать в ресторане не слишком полном и не слишком пустом. Не хочу объедаться, ведь, если я буду недовольна чем-то на полный желудок, я больше не смогу оправдывать голодом чувство пустоты. Если меня перестанет поглощать голод, горе поспешит занять его место. Один зазор мне нужен для того, чтобы предотвратить другой.

«Уходи или оставайся, — сказал ты в тот день, — только не отравляй всё». Яд — женское оружие, направленное на домашних, деликатное, как еда и питье; семью женщине разрушить проще всего, проще только себя. Называя меня отравительницей, ты обронил каплю яда. Ты подмешал его к моим мыслям, натравив меня на себя. Когда я ушла, мне казалось, что все мои действия источают его вонь.

Неудивительно, что я не ем.

Люди, ужинающие в стеклянных коробках, похожи на туристов. Меня злят рестораны, заставляющие их разыгрывать душевные семейные трапезы на публике, и злит, что только тут могут поесть неместные. Наверное, римские семьи едят дома. Дом.

Выходя замуж, я надеялась, что у меня получится быть замужем иначе, не так, как это происходит в других знакомых мне семьях. Высокая планка, но когда берешься построить что-то большее и лучшее, зачем довольствоваться малым? Вероятно, мне казалось, что брак — это что-то, что вы строите, как те пары в телешоу, возводящие дом своей мечты под наблюдением камер, — переделывая старинную конструкцию амбара или часовни, сохраняя кое-какие оригинальные элементы, модернизируя другие на свой вкус. Я не понимала, что брак — это то, куда вы въезжаете, здесь уже всё построено кем-то другим по плану, начерченному сотни лет назад людьми, жившими иначе. Брак построен из старых камней, обтесанных с применением технологий, непостижимых для нас сегодня. Нам только и остается, что заполнить бреши цементом, чтобы получить что-то пригодное для жизни. По мне, так это никакой не дом. Просто груда камней.

Я давно не жила в гостиных, но как будто не могла найти способа жить без них. В моем доме, том доме, где я жила в браке, была гостиная, если я хочу держать ответ, что, без сомнения, должна делать. Тот дом создавал мне кучу проблем и постепенно стал домом из кровавых историй. В нем было слишком много комнат, чье назначение было рудиментарным, невообразимым — в бальной зале канделябром, в библиотеке свинцовой трубой, — впрочем это были не бальные залы и не библиотеки, а обыкновенные комнаты, чья функция рассыпалась. Пока я избегала комнат, которые не могли мне больше пригодиться, дом становился всё больше, а я — всё меньше. Зимой, перед тем, как я съехала, было холодно, но я не включала отопление: не в таком большом доме лишь для себя одной. Я работала в кровати, и моя жизнь уменьшилась до ее размера, приняла ее форму, из нее мне было слышно, что происходит по другую сторону стены: шум телевизора и готовки. Обнадеживало, что другими домами по-прежнему пользовались и где-то жизнь шла так, как было задумано, пока мой дом был только панцирем дома. Снаружи он был в порядке, но я не чинила карниз для гардин, не подкрашивала стены, не стригла газон. Я готовилась к своему упадку.

Окружавшая обстановка потому и произвела на меня такое гнетущее впечатление, что явилась искаженным повторением прежней{29}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Но я не хочу заблудиться в метафоре, где слишком много комнат. Брак не дом, в котором я была заперта, не дом, который рухнул. Его устройство похоже на то, что Фрейд писал о Риме: множественные слои культуры и истории, которые не разглядишь разом, как если бы не существовало ни времени, ни забвения.

…поэтому город изначально не подходил для такого сравнения с душевным организмом{30}.

Зигмунд Фрейд. Неудовлетворенность культурой.

Теперь я заблудилась около Пьяцца делла Република. Все рестораны закрыты — в Риме они закрываются рано, — и все часы показывают разное время. Повсюду призраки. Я представляю, как ощущаются твои объятия, затем объятия моего бывшего мужа, затем других знакомых мне мужчин. Пытаюсь проследить, как откликается во мне каждый из образов, но прихожу к выводу, что едва ли могу отличить один от другого, есть только чувство, что я люблю и любима, ощущение прикосновения… и ты, на связи со мной, вдохнул жизнь — пусть и виртуально — в это ощущение.

И при этом, наверное, нужно было бы лишь немного изменить направление взгляда или местоположение наблюдателя, чтобы появился тот или другой вид{31}.

Зигмунд Фрейд. Неудовлетворенность культурой.

Я иду (танцую!) по Пьяцца Навона. У белого Фонтана Тритона, который, как и вокзал, одет в пластиковое плиссе, нищие продают маленькие мигающие игрушки: пластиковые кленовые крылатки, которые светятся и пищат, уносясь всё выше и выше в черное небо.

Хочу огромное, глупое, демократичное, туристическое, монументальное, заезженное, безвкусное. В клише есть легкая красота. Как и в любви. Чувствую невесомость, словно я падаю. Опять? В прошлый раз, когда я упала, меня бросили. Как меня могут бросить, если я уже падаю?

Рим II, Трастевере

28 апреля

На следующее утро я по-прежнему в Риме, хотя задумывала иначе. Я собиралась сесть на поезд до Бриндизи, потом на ночной паром до Патр, но паром не ходит. Сегодня официальный выходной, религиозный праздник, а я не знала ни про один из них. Целая ночь на палубе — жаль, что этому не бывать. Как раз что-то такое я себе и представляла. Стараюсь не представлять слишком многого из того, что мне предстоит, но некоторые образы все же формируются. Мне даже приятно гнать их прочь, убегать от себя.

«Как твои дела?» — спросил ты. Я до сих пор не ответила на твой имейл, возила с собой без-ответность со всем ее потенциалом. И как же мои дела? Я привыкла к одиночеству. Мне с ним комфортно. Встаю, выхожу из хостела, заказываю кофе в баре на пьяцце в конце улицы. Кофе предполагает завтрак, и оказывается, что я могу жить на одном этом предположении, наблюдая, как едят другие, как другие любят. Мой желудок спокоен, я довольствуюсь сигаретой, я движима одним лишь желанием держаться подальше от внимания ресторанов, выстроившихся на площади, перехитрить выбор, отказаться выбирать. Без еды мне не хватает энергии: мой взгляд угасает. Я могу смотреть только вниз, на то, что у меня под ногами, но гордость за самоограничения вполне бодрит. Как и в случае с сумкой, которую я собрала в дорогу, оказывается, мне нужно так мало. Единственная проблема моей мнимой наполненности заключается в том, что я перестаю чего-либо желать.

У меня есть свободное время и нет желаний, которые могли бы его заполнить, я возвращаюсь в центр Рима, чтобы повторить понравившиеся фрагменты вчерашнего. Повторение необходимо мне, оно помогает понять, где я. Пробую тот же маршрут — фонтан, виколы, Пантеон, — но те фрагменты, что нравились мне вчера, сегодня разочаровывают. Гранита слишком быстро тает. Нервничаю из-за соотношения сливок ко льду. Я вынужденно сбавляю шаг.

Единственное, что повторилось, это невозможность повторения{32}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Я решила дать себе задание — купить новую записную книжку; так я могу позволить себе удовольствие разглядывать и не брать, или брать, а еще беседовать с владельцами лавочек; ощущение собственной нужности делает их такими дружелюбными и жизнерадостными, будто эти соприкосновения — настоящие, хотя каждая из сторон может в любой момент оборвать контакт, не задев чувств другой.

В центре Рима почти нет сетевых магазинов, всего два или три крупных международных бренда, которые множат одно и то же и дарят ощущение — чего? — европейскости, стабильности, гарантированного опыта повторения? В маленьких лавках продается один тип товара, часто что-то настолько изысканное, что уже устаревшее, забавное: часы, перчатки, корсеты. У них странные часы работы; некоторые открыты утром, другие — вечером; в их витринах представлено всё разнообразие, все виды этой единственной вещи, но где остальное? Где магазины с продуктами, моющими средствами, туалетной бумагой? Центр Рима — декоративный элемент: основ повседневной жизни здесь нет. Я захожу в дорогой магазин канцтоваров, где продают ручки и бумагу, а также резиновые штампики, изготовленные под заказ, с замысловатыми узорами, именами или адресами, и еще книги для упорядочивания жизни самыми разными способами: «учетная книга винодела», блокнот для списка покупок… Здесь же продаются и адресные книги, чтобы размещать друзей на их страницах в самовластном алфавитном порядке. Качество блокнотов безупречное: обложки под мрамор создают иллюзию камня или иллюзию иллюзии камня, как нарисованный мрамор Галереи Спада, и, ого, какие они дорогие! Не думаю, что могу себе это позволить, и дело не в цене. У меня больше нет домашнего адреса, который нужно вписать в специальную графу на титульном листе подобной книги. Нет, этот магазин не для меня.

Когда нас посещает желание побродить по городу, карандаш — вполне достаточный предлог, и, поднявшись, мы говорим: «Я непременно должна купить карандаш» таким тоном, словно под этим прикрытием безнаказанно можем предаваться величайшему из удовольствий, возможных в городе зимой, — бродить по лондонским улицам{33}.

Вирджиния Вульф. Блуждая по улицам: лондонское приключение.

В конце переулка — Тибр. Я перехожу мост и оказываюсь на острове, затем перехожу через еще один мост. И неожиданно для себя я в Трастевере.

Когда я впервые приехала в Рим с мужем, мы выбрали отель в Трастевере, потому что слышали где-то, что это модный район, но, когда добрались до него, менеджер объяснил, что произошла ошибка и мы должны переехать в номер на другой стороне реки рядом с Пьяцца делла Ротонда. Когда мы приехали в Рим в следующий раз, мы сняли в Трастевере квартиру, но снова что-то пошло не так, и нас заселили в апартаменты «получше» возле Пьяцца Навона. В один из дней мы решили прогуляться до Трастевере. От Пьяцца дель Пополо мы пошли по Виа дель Корсо, которая на карте выглядит как главная улица — такая она прямая и длинная. Мы представляли ее широкой и светлой, а она оказалась темной и узкой, но тогда мы плохо знали Рим, а гуглкарт еще не было: с городом можно было познакомиться только по путеводителям, которые мы забыли взять с собой, и Виа дель Корсо всё тянулась и тянулась, пока не уперлась в построенный Виктором Эммануилом II белый дворец, который римляне зовут Zuppa Inglese за сходство с огромным кремовым пирожным; он прикрывает грязные переломанные меренги Форума. Мы почти дошли до Трастевере. Шли даже в верном направлении, но почему-то сдались.

[…нет места ни в одном порядочном обществе] человеку, прибывшему в Рим и влюбившемуся в какую-нибудь частичку Вечного города настолько, что она для него стала неистощимым источником наслаждения, почему он и уезжает из Рима, не видев ни единой его достопримечательности?{34}

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

В итоге мы повернули назад и отправились в Ватикан, где разглядывали на потолках женщин Микеланджело, похожих больше на мужчин, и сквозь ряды фотографирующих — плотные, как толпа у фонтана, в который бросают монетки, — зацепили взглядом краешек его же Пьеты: белая как Zuppa Inglese, она не выглядела ни страдающей, ни сострадательной, а как-то совершенно иначе. Той ночью мне приснилось, что белая папская статуя преследовала меня на шахматной доске, в точности повторяющей холодный кафельный пол нашей квартиры.

Но вот, наконец, Трастевере. То, что не давалось мне замужней, в одиночку оказалось до смешного простым — нужно всего-то перейти мост. Смирись: удивляться тут нечему. Рим полон иллюзий. На Виа Пикколомини (мини-маленькая улочка?) купол Собора Святого Петра будто скукоживается, чем ты к нему ближе, а в церкви Святого Игнатия пологий свод потолка растворяется в плоскости крыши. Удивительно, но Трастевере надоедает мне очень быстро. Его не-монументальная миниатюрность заключена в туристическую рамку. Здесь нет смотровых площадок, из комнат не открываются виды. Собор Святого Петра может выдерживать набеги целых полчищ, но это требует величия.

Снова время обеда, или по крайней мере так кажется. Сажусь в кафе, где подают только напитки. Достаю ноутбук. Официантка не знает, есть ли у них вайфай. Мужчина за соседним столиком наблюдает, как я что-то печатаю. Он поражен: «Как будто играете на пианино».

Мимо идет римлянка: темно-синий брючный костюм, вспышка красного — портфель и туфли. Вспышки обусловлены временем и движением. В магазинах продают одежду светлых тонов, но так одеваются только туристы. Ее портфель покачивается: шаг — вспышка — красное — шаг — вспышка — красное. Распознавание образов.

Паттерн — это… одновременно описание существующего объекта и описание процесса, создающего этот объект.

Кристофер Александер. Архитектура вне времени.

Проходит римлянин, жестикулируя в свой мобильный телефон. Симпатичный парень в дизайнерском черном костюме сидит за столиком один, потягивая вино. Потом я замечаю собачий ошейник. Какие-то паттерны мне всё еще не распознать.

Пытаюсь поймать несколько вайфай-сетей, но не могу подключиться, поэтому перечитываю твое сообщение, затем просматриваю наши письма, и это поразительно — теперь я нахожу их глупыми. Такими банальными словами чувств не передашь, но как тогда флиртовать? Отсроченный смысл флирта — тот резкий звук «вжж» по поверхности, занос на льду. Этот паттерн я узнáю — карты сданы, карты покрыты, — словарь жестов столь же безличных, как те, что я выучила замужем. У флирта своя особая архитектура, непробиваемая, построенная на гладких афоризмах, которыми заполняют бреши между камнями. Высота постройки зависит от общественного вкуса и нормативов градостроения. В Лондоне можно строить что угодно, какой угодно формы. В Париже нельзя выходить за определенные рамки. Об ограничениях при строительстве в центре Рима я ничего не знаю. Может быть, мы строили, потому что могли, потому что камни уже лежали там, валялись повсюду, и мы знали, что с ними делать. Только вот как мне остановить бесконечный поток моих о тебе мыслей, эти барочные завитки в голове?

Наш построенный на электричестве мир вынудил нас перейти от привычной классификации данных к режиму распознавания паттернов. Мы больше не можем строить последовательно, поэтапно, постепенно, ибо мгновенная связь гарантирует, что все явления среды и опыта существуют единовременно в состоянии активного взаимодействия друг с другом.

Маршалл Маклюэн. Средство коммуникации есть сообщение.

Выхожу из кафе, натыкаюсь на маленький магазин канцтоваров и покупаю блокнот. Ах, в Риме делают самые красивые вещи в мире! Этот блокнот: переплетен вручную, прошит, обрез красный, цвéта свинины в китайской забегаловке, бумага — плотная, как ткань. За три евро! Надо было купить два, три, но в магазине он казался одной из самых обыденных, недорогих вещиц.

× × ×

Снова в хостеле, здесь ловит вайфай, я наконец-то на связи. Но новых слов, которые приходят словно цветы, от тебя не пришло, поэтому я принимаюсь бронировать рейс прочь из Рима, где из-за государственных и религиозных праздников ни в этом, ни в других хостелах для меня нет места, — в Афины. В Афинах — еще один дешевый отель. Делаю это не спеша, потому что никто не знает, где я, и что бы я ни делала, это ни для кого ничего не значит.

И раз уж ты сказал, что я играю в игры, я решаю с тобой поиграть. Отвечаю на твой имейл, рассказываю тебе историю о пропущенном пароме и переполненном хостеле: Спасешь меня? Хочу зацепить тебя своим рассказом, а затем выскользнуть из рук, лишь бы ты снова меня захотел. Хочу поразить тебя иллюзией такой же искусной, как статуя в Палаццо Спада. Откуда тебе знать, что, оставленная, я уже сама себя спасла?

Порвите с нею, превратите себя в ее глазах в презренного человека, у которого одно удовольствие — смущать людей, запутывать, обманывать. Если это вам удастся, между вами установится известное равенство{35}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Чек-аут. Пока жду свой счет в гостиной-пространстве-перформанса, перебираю открытки на стойке регистрации: Рим, который я не увидела. На первой из них — Купидон и Психея, статуя в Капитолийском музее, я не зашла в него ни в этот раз, ни во время своих предыдущих поездок в Рим. Считается, что это копия греческой статуи (Рим всегда отсылает к чему-то лучшему, более древнему). Психея свое имя сохранила, имя Купидона перевели: в Греции он Эрос. В английском «купидонство» означает жадность, а Купидон (что охламон) — римский бог любви, желейный пупс с округлым животиком. «Эрос» произнести сложнее, похоже на «розу» и что-то еще, связанное с сексом.

Мраморные влюбленные на открытке — два пухлых подростка примерно одного роста; в предвечернем свете, проникающем сквозь окно, они выглядят желтыми, как порошковый заварной крем. Они целуются, но целуются на ходу, лицом к лицу — наверняка споткнутся. Она льнет к нему, и непонятно, как он держит равновесие — или, может быть, скульптуру неправильно экспонируют и на самом деле она изображает двух лежащих людей, а, может, это просто в каком-то смысле плохая скульптура. Он смотрит ей в глаза, нет, на ее лицо, пальцами раздвигает ее губы с бесцеремонной чувственностью стоматолога или ребенка. Что-то вроде простыни опоясывает ее бедра. Он голый и без члена, или тот совсем крошечный, или, может быть, откололся.

Психея была человеческой подружкой Купидона, но тот навещал ее только по ночам, когда она не могла его видеть. Этого было недостаточно: Психее хотелось и смотреть, но как только она потребовала чего-то больше слов, Купидон исчез. Изгнанную из храма Юноны и Цереры, покровительниц домашнего очага и продовольствия, ее взяла к себе Венера; Психея надеялась, что богиня ей поможет, но та поставила перед ней невыполнимые задачи — уроки любви.

Ты преподал мне урок любви. Никто не думает, что их нужно учить любить: любовь сама преподает урок, и урок этот, кажется, не про то, как любить лучше, в нем скорее есть что-то от «я тебя проучу!». Значит, не урок, а наказание. Или предупреждение: не присматривайся слишком к объекту любви, не требуй от него многого, если хочешь его сохранить. На открытке с Купидоном и Психеей из Капитолийского музея беззрачковые глаза Психеи предназначены только Эросу, или, может, они пока закрыты. Присмотрелась ли уже она?

Между нами ничего никогда не могло бы быть. Я бы тебя погубил, сказал ты мне в тот день в старом городе. Ты сказал это так, будто вслух решал какую-то задачу, делая вид, что говоришь только с собой, но ты хотел, чтобы я это слышала. И эта твоя мысль показалась мне такой глупой, что я почти засмеялась, но мне стало страшно (как только слова вылетели, есть риск, что они согласуются с чем-то реальным). Мы стояли на углу улицы, и ты словно решал вслух, в какую сторону пойти, подобно актеру на сцене, готовя поспешный уход и желая убедиться, что я это понимаю. Ничего себе представление!

Сажусь в автобус до вокзала — еще один окулюс, — портал между этим и следующим местом. Под окулюсом в искусстве также понимают «точку обзора», точку, из которой, по замыслу художника, зритель должен смотреть на произведение искусства.

Как только я оказываюсь в поезде, вид из окна становится похож на любой другой европейский привокзальный вид: спины домов настолько уязвимы перед дребезжанием железной дороги, что люди редко решают здесь жить. Приехав в Рим, я решила, что Termini в названии вокзала означает конец, но, как только что выяснилось, он назван так в честь древних термальных бань.

Поезд отъезжает от вокзала, краем глаза я замечаю отель «Терминал».

6. Рим — Афины / Vol de Nuit

(28/29 апреля)

Пожалуйста, ознакомьтесь с правилами безопасности, даже если вы часто совершаете авиаперелеты.

Не помню, ни как выглядела стюардесса, ни какая на ней была форма, была она молодой или в возрасте, красивой или нет. Думала, что буду внимательнее, потому что летаю я редко. Я много лет старалась не летать, не ездила в места, которые этого требовали. Это было неэкологично, тем видом роскоши, который я не хотела себе позволять. Не хотела быть человеком, который верит в то, что есть преимущества, достижимые только наибыстрейшей сменой обстановки, что я могу куда-то направляться за определенным опытом, и — чувствуя себя не на своем месте — я не хотела относиться к местным как к другим. Годами я придерживалась такого подхода, хотя не летать было непросто, в то время как другие мои знакомые, переживающие из-за полетов, летали, несмотря ни на что. И вот я в аэропорту, надеюсь, прямо как они, что отправление будет безнадежно обыденным.

Я вот-вот пересеку часовой пояс, потеряю еще один час. Ночной полет, думаю я, Vol de Nuit. Есть такие духи от «Герлен», они не пахнут этим аэропортом, который пахнет человеческим реквизитом — кофе, сигаретами (вопреки запрету), моющими средствами, — к которому мы прибегаем, чтобы держать себя и свои пространства под контролем. Не пахнут они и механикой полета, бензином, металлом и будущим двадцатого века, как En Avion от «Карон» — духи, которые мне нравятся. Они пахнут сном, так и лететь ночным рейсом всё равно что спать: легче отпустить украденные часы (vol по-французски также значит кражу) или притвориться, что их было больше. Ночной полет — не-происходящее. В каком-то смысле отрицание.

Мир маленький, его легко объехать, если есть время и деньги — по крайней мере из аэропорта в аэропорт, если в эти места вы и метите. В противном случае мы будем иметь дело с большим миром, необъятным. Свернув с главной дороги, сложно не заблудиться на узкой тропке, которой нет на карте. Но из аэропорта в аэропорт — едва ли путешествие. Этот похож на другие аэропорты, которые я видела. Здесь очень мало информации о том, какую страну я покидаю, а когда прилечу, я окажусь в здании, очень похожем на то, из которого я улетела. Аэропорт — буферная зона, сдерживающая чувство утраты времени и места. Он предназначен для амортизации шока от перемены, все углы сглажены, все поверхности легко мыть: пластик, мрамор, полированный бетон. На фоне неприхотливого серого — из-за которого можно решить, что я нахожусь в офисе — выделяется фурнитура в основных цветах, из-за чего кажется, что я то ли в детском саду, то ли на стройке. Круглосуточно открытые магазины выдыхают аромат, неотличимый от запаха свежей маракуйи, который — знаю наверняка — исходит от косметики, а вовсе не от фруктов. Надписи вежливо угрожают на разных языках: Пожалуйста, не оставляйте свой багаж без присмотра: он будет изъят и уничтожен. Аэропорт построен так, чтобы всё работало гладко, так гладко, что пассажиры лишь скользят друг по другу взглядами. Иду в бар, где гулко, как в бассейне, где стулья из пластика, имитирующего дерево, покрыты подушками с узором, имитирующим распустившиеся цветы. Заказываю выпить в честь моего пребывания нигде, внеурочно. На поэтажном плане бара, висящем у сенсорной кассы, столы-острова плавают в голубом море.

Жду твоего ответа на мое письмо, освоилась в режиме ожидания — аэропорт как состояние души. Ожидание мне знакомо, сопутствующая ему тревога — стоит ее распознать — комфортна. Любить значит ждать, что что-то произойдет, даже когда я не жду: я всё время в ошалелом состоянии предчувствия твоего сообщения. Интернет, который тоже во многом про ожидание, удваивает это чувство. Я могу часами переключаться с твиттера на фейсбук, с фейсбука на почту, загипнотизированная, ждать, пока кто-нибудь свяжется со мной и сообщит, что я всё еще здесь. Я и жду, и не жду, а потом оказывается, что израсходовала все время, со своего согласия, на ожидание, и мне почти начинает казаться, будто я что-то сделала. Я могу жить в этом подвешенном состоянии (почти) бесконечно.

Расплачиваюсь за напиток, из моей сумки выпадает открытка: Купидон и Психея, их покрытые детским жирком тела, я с трудом могу отличить мальчика от девочки. Выбрасываю. Теперь, решив убраться, я не в силах остановиться. Вытаскиваю из сумки всё, что может меня тяготить: чеки, никудышные заметки, скомканную пустую сигаретную пачку. Fumer nuit gravement à votre santé, говорит она мне: Курение вредит вашему здоровью. Nuit. Ночной перелет. Se nuire (vb): вредить — себе или другим. Переходный и возвратный глагол; невозможно причинить вред, не навредив чему-либо, или кому-либо, или себе.

Иду по коридору вдоль дьюти-фри, надеясь выйти к своему гейту, но упираюсь в вентиляционную шахту. В конце, облокотившись на тележку, стоит женщина. На тележке — вещи в сумках, сумок много, они набиты битком, непонятно, как она пронесла их мимо охраны, и это не дорожные сумки. Они потрепанные, из полиэтилена. Женщина отдыхает, оперевшись на тележку, словно очень долго толкала ее впереди себя. Аэропорт — такой голый, такой чистый — место, где она живет.

× × ×

Во время взлета и посадки все электронные устройства должны быть выключены… Мы пролетаем над местами, которые называются, как вещи из каталогов «ИКЕА». Никогда бы не подумала, что их можно выдернуть с тех страниц.

Рядом со мной сидит парочка двадцатилетних, они играют в «козырные карты»[41]; на картах нарисованы куклы из детского телешоу. Им, наверное, пришлось столько всего выучить об этих персонажах, чтобы теперь вот так играть. Они ужасно увлечены друг другом. Точно Психея и Купидон, не сводят друг с друга глаз, всегда вполоборота друг к другу, ее ладонь на его руке, его пальцы на ее бедре. Он снимает кардиган, и ее — не его — рука тянется через его плечо, чтобы отцепить манжету, но кажется, будто рука его, просто она вдруг белая короткая и тонкая, из-за чего всё это похоже на танцевальный номер, в котором один партнер стоит позади другого, удваивая число конечностей. Он ест чипсы — пачку держит она, он кладет ломтик в свой рот, затем в ее. Между ними нет места независимому действию. У нее бледное, бесформенное лицо. Он приподнимает плотную черную завесу очков, чтобы ее поцеловать, беспомощный, как слизняк.

Стюардессы предлагают наушники, и пассажиры платят за свое спокойствие. Потратив деньги, они соглашаются с необходимостью тишины. Наушники подключают к плейлисту, больше нас нечем развлечь во время полета, слишком короткого для любви или экшена, по крайней мере рассказанных на языке кино. Вместо этого я засыпаю, и мне снится, что я умерла. Я по-прежнему на земле вместе с другими мертвецами, ожидающими, когда нас отправят куда-то дальше. Я стою с братом бывшего мужа возле чего-то типа стойки таможенного контроля. Обсуждаем прочитанные комиксы. Пока мы ждем, есть время наверстать наше чтение. Спрашиваю таможенника, могут ли мертвые влюбляться. Он смотрит с сожалением. И категорично отвечает: «Нет». Открываю глаза и чувствую, как крупные слезы обжигают обе стороны моего лица, падая на дорожную подушку.

Меня будит стюардесса: напитки? печенье? Хотя пить я не хочу, а печенье не люблю, всё равно его ем, раз дали, и пью теплое вино из крошечной пластиковой бутылки. Я пересекаю маленькую границу на карте и оказываюсь в затененной части мира. Алкоголь попадает внутрь, чтобы расслабить мой разум и выпустить истории наружу. Слова висят передо мной, как на взлетно-посадочной полосе, подсвеченные: я не могу их произнести, мне некому их говорить. В креслах впереди меня пожилые мужчина и женщина, не знакомы друг с другом. У них получается подыскать истории для разговора — о своих взрослых детях. Сдаем, ходим, кроем: мне сложно слушать. К концу полета я не запланировала ничего, кроме хостела, но меня подбадривает вера в чужие планы, так же, как самолет подбадривает вера пассажиров в то, что он летит, и, если мы перестанем верить, он упадет. Эти конкретные люди говорят оперными сюжетами: друзья и родственники женятся, разводятся, умирают, всё это в одном предложении. Всё происходит со всеми, ничего удивительного. Столько выводов сделано. У их историй есть финалы, и рассказчики достигают их еще до того, как гаснет надпись «Пристегните ремни». Слушаю внимательно, будто могу чему-то научиться: они так долго копили свои воспоминания, достаточно долго, чтобы начать замечать паттерны. Рассказывание историй — это итог того, что ты выжил, и каждая история, рассказанная определенным образом, словно она могла произойти только так и не иначе, сглаживает сожаление. Но свои личные финалы они не предвосхищают, по крайней мере не эти двое, и не такие уж они старые, им, наверное, еще нет и семидесяти. Они, как дети, еще не осознали, что всё продолжится после них.

Турбулентность: люди пристегивают ремни безопасности со звуком лопающихся пузырьков полиэтиленовой упаковки. Вещи трясутся и падают с полок, будто существует правильная вертикаль, будто самолет — это стоящий на твердой почве дом, теряющий равновесие. Колеса на куриных ножках выезжают вместе с шасси. Оставьте все вещи. Если мы начнем падать, от крыши самолета начнут отходить пласты железа, если влетим на удвоенной скорости в дома… но мне всегда сложно с если-бы-будущим. Однако спустя несколько тревожных минут неразбившийся самолет оставляет тень своей катастрофы над крышами, над желанием.

7. Афины / Говорить

(29 апреля)

Сижу за столиком в кафе. Неважно, в какой стране. Я уже давно путешествую. Или недавно, но сколько городов за сколько дней? В каждом из них — пара ночей, максимум три. Формирую паттерн. Первая ночь для того, чтобы ввалиться измотанной в наугад выбранный хостел, или отель, или квартиру подруги друга, которые я сняла, одолжила или выпросила. Остаток времени отводится тому, чтобы в очередной раз проснуться, погулять по району до тех пор, пока луна не появится над бухтой/мостом/руинами/неважно, судорожно пытаться определить свое положение на карте.

Окна моего хостела выходят на проезжую часть перед вокзалом. Нет ни стеклопакетов, ни кондиционера, стекла дребезжат в ответ на уличное движение, но здесь достаточно чисто и очень дешево. В хостеле жарко и пахнет канализацией, а я устала — и вот где я. В моей комнате больше никто не живет, и женщина за стойкой мне улыбается, хотя ни одна из нас не понимает другую. Я не разговаривала с тех пор, как приехала в Грецию, не знаю даже, что съесть на завтрак. Кофе в хостеле на вкус как лак для волос. Здесь дают рыхлый белый хлеб, россыпь маленьких пластиковых пресервов, толстые ломти фабричного кекса, апельсины. Ем апельсины. Гуглю фразу, чтобы заказать кофе, но забываю ее раньше, чем дохожу до кафе на углу.

Без языка я не путешественница, а экскурсантка. Потеряв способность объясняться, я стала свободнее: ты не можешь осуждать мысли, которые я не могу выразить. Я путешествую прочь от смысла, не могу прочесть даже буквы алфавита. На первый взгляд уличные знаки кажутся более-менее понятными, но потом буквы гнутся в треугольники, многогранники. Не могу удержать их формы в голове достаточно долго, чтобы успеть связать с тем, что вижу на карте. Между тем притворная улыбка помогает в общении с официантами, кассирами. Спрашивая дорогу на улице, я улыбаюсь и извиняюсь, выдерживаю паузы, поддакиваю, обхожусь словами, общими для всех языков: такси, отель, вайфай. Я могла бы купить разговорник с картинками вместо фраз, к тому же для меня, не знающей языка, придуманы машины: билетные автоматы, банкоматы, собственно деньги. Если я подготовлюсь как следует, мне не придется разговаривать с людьми. Помахать банкнотой и ткнуть пальцем. Здесь я проще отношусь к деньгам, потому что на незнакомом языке ничто не кажется тратой и потому что тратить их — мой туристический долг.

Кофе — единая валюта по всей Европе. Сидя за столиком в кафе, я умудряюсь сделать заказ, открываю компьютер. Показываю официанту экран. Курсор мигает в поле ввода. Официант понимает. Вводит пароль. И я подключена.

Открываю входящие. Вот он, этот момент — ужасный, прекрасный, — пока грузится страница: доли секунды, потраченные на ожидание. Какой бы высокой ни была скорость, ее никогда не достаточно.

Здесь кто-то есть?

(Кто-то есть!)

Есть.

Ты. Или я. Или, реже, мы оба, вместе. Я не за этим столиком, не на этой улице, не в этом кафе. Я не в Афинах. Я здесь.

Девочка лет, может, восьми подходит прямо к моему столику во втором ряду, который я выбрала специально, чтобы избежать торговцев и зазывал. С ней другие дети, старше и младше, но она единственная получает удовольствие от своей работы. Закинув локти на стол, она смотрит посетителю прямо в глаза, прежде чем протянуть руку для мелочи. Она склоняется над моим ноутбуком, дотрагивается пальцем и водит им по алюминиевому покрытию с опаской и трепетом. Она не видела ничего подобного.

Будущее уже наступило — просто оно неравномерно распределено.

Уильям Гибсон, из интервью The Economist 2003 года.

Когда я пересекла границу прошлой ночью, время отщелкнуло еще один час от английского. Думала, что мне удалось оторваться, но ты всё еще здесь. Ты написал мне вчера вечером, я уже спала. Я ответила сегодня утром, ты еще не проснулся. Помню, когда я жила в Праге в настоящем прошлом — постсоветском, но доинтернетном, — я караулила почтовые ящики в своем доме в ожидании любовного письма. У меня не было ключа — он был у хозяина квартиры, — но я научилась подцеплять письма линейкой; не было сил ждать. Капельная подача электронных писем насыщает быстрее, но вызывает большую зависимость, как густой темный кофе, как солнце с непривычки. Так сладко засыпать, зная, что утром они будут тебя ждать. Значит ли это, что одиночество под угрозой вымирания, или оно так обновляется? Онлайн мы можем установить контакт, когда пожелаем. Желание, прикосновение. Я зарываюсь щекой в ладонь, чтобы почувствовать хоть какой-то контакт.

Почему ты бежишь прочь от меня?

(Прочь от меня!)

Когда я онлайн, я то место, куда ты сбегаешь. Когда я офлайн (когда я с тобой), я место, откуда ты хочешь сбежать. Размышляя о том, чего я желаю, я по-прежнему думаю о тебе, возможно потому, что тебя никогда у меня не было. Какое-то время мы были очень близки, пусть и нечасто во плоти. Когда я принимаю дистанцию между нами, ты хочешь быть на связи, но чем дольше я за тобой следую, тем дальше ты отступаешь, тем незауряднее и таинственнее становишься.

Ты написал тогда:

Я бы хотел услышать твой голос.

Но когда мы созвонились по скайпу, было плохо слышно: мои слова отдавались эхом, перебивали твои, ложились на начало твоих ответов. На твоей стороне было так же?

Тогда я задала его, старый-добрый суицидальный вопрос:

Почему ты меня любишь?

Но в ответ услышала только эхо:

(Ты меня любишь?)

Какой мелкий вопрос. Бывают моменты, когда голос отделяется от плоти, срезает ее до самой кости. Голос и есть кость. Как долго я могла биться над нашими голыми словами? Наверное, недолго: чуть после ты меня выключил, твой размытый аватар исчез из моего списка контактов. Несвойственная тебе решительность, подумала я, но что я вообще понимала? Может, дело было в том, что я сказала, или, может быть, в том, что я стала говорить всё меньше и меньше. Затем настал момент, когда я не знала, что еще тебе сказать.

(Еще тебе сказать!)

Если я смогу заставить исчезнуть то, что я не могу не желать, — я тоже исчезну.

Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.

Ты покончил со мной, но я и так уходила, мой голос не больше, чем эхо. С тех пор, как я в Греции, я не сказала ни слова. Здесь я такая тихая, что больше не знаю, как звучу.

Я погрузилась в видимое молчание: некоторые называют это письмом[42].

Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.

И я по-прежнему не понимаю, как может человек быть не равен своим словам.

(Не равен своим словам.)

× × ×

Оплачиваю счет, встаю из-за стола, закрываю компьютер. Если путешествие пассивно (меня куда-то везут, не просят ничего выбирать, делать), то туризм — противоположность: бесконечный список задач, призванный подтвердить предбудущее время[43], предшествующее поездке: к тому моменту это свершится.

Существует ли радикальное контрфактическое будущее предшествующее?..

Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.

Как мне решить, как гулять по этому городу в Реальной Жизни, где пересечение реального пространства требует реального времени? Алгоритм может генерировать мой нарратив, но какие решения его направляют? Алгоритм «Нить Ариадны» вслепую исчерпывает все поисковое пространство. Устроенный так, что к решению можно идти разными путями, он позволяет возвращаться к предыдущей развилке, к предыдущей ветви. Если бы я могла вбить свои движения в программу, смогла бы она сказать, что я здесь делаю и что мне делать дальше?

Выбираю направление на перекрестке в зависимости от дерева на пути, или падающего на здание света, или телеграфного столба на фоне незнакомо безоблачного неба. Иногда сходных элементов столько, что цепь предсказуема: избегаю памятников, музеев, уже закодированного, но я не очень требовательна. Иногда я ограничиваю прогулку несколькими улицами, иногда нет. Всё зависит от того, на что у меня хватает сил после дороги. Всё зависит от того, чего хотят от меня городские системы.

Если же путешествуешь без особой надобности и не выполняя никакой миссии, то идешь наобум, махнув рукой на всякие методы; порой увидишь что-нибудь такое, чего другие не видят{36}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Этот город — собачий лай вдалеке. Рабочие здесь используют кирки, чтобы вскапывать улицы: современный асфальт против древних орудий труда. Неравный бой. Ожидающие реставрации церкви оплетены разноцветным пластиком. Из такого же материала сделаны большие прямоугольные сумки, которые продают в уличных ларьках на каждой площади, сумки, сообщающие о выселении, или бездомности, или статусе беженца. Зачем я гуляю в городах? Возможно, чтобы нащупать форму. Настоящая карта пространства лежит у меня в кармане. На ней подписаны главные улицы, другие оставлены без названий. Некоторых поменьше так и вовсе нет. Это туристическая карта, которую я взяла в вестибюле хостела, и она показывает тот город, который, по ее мнению, я хотела бы увидеть. Стараюсь не слишком на нее рассчитывать. Не напрягая глаз, скольжу глазами по ее поверхности в надежде найти свой путь, узнать буквенный паттерн в названиях улиц, но смысл скомкан.

Надписи на футболках — немногое из того, что я могу прочесть.

Какой-то турист и его девушка держатся за руки. На ее груди: ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ. На его: ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.

Мужчина (местный?) идет от вокзала, на нем розовая футболка-поло — ЖЕНЩИНА ЛЮБИТ ОРГАЗМЫ, — в руке роза.

«Плавали, знаем», — сказал ты мне тогда в старом городе, и ты не имел в виду, что бывал в Афинах или в том городе, где мы были с тобой тогда, или где-то еще.

Иначе говоря, любовь последовательна… не автономна. В ней — узлы, испытания, искушения.

Ален Бадью. Похвала любви.

Похоже, ты очертил мои контуры, перенеся их с карты других отношений. Ты предвидел определенные повороты, отказываясь признать существование других маршрутов. Но ведь нельзя передвигаться по городу с картой другого в руках. «Я не те, кого ты знал раньше», — сказала я тебе.

Всё так же вижу тебя в других людях. Провела всё утро, влюбляясь в мужчин на другой стороне улицы, в твоем пальто, с твоей сумкой, твоей стрижкой. В Афинах полно похожих на тебя мужчин: темные волосы, темная кожа, то же телосложение… Я смотрела на тебя, и ты смотрел на меня, но не помню, чтобы мы смотрели друг на друга одновременно. Я очерчивала твой контур по точкам, где я заканчивалась и начинался ты, всегда украдкой. Ты говорил: «Не смотри на меня так. Не делай такие глаза». И прямо перед тем, как ты со мной покончил: «Мы больше никогда не увидимся». Ты не представляешь, как это больно — когда не позволяют хотя бы смотреть. Взгляд что-то пробуждает. Древнегреческие боги наказывали тех, кто смотрел. Они знали: ставший свидетелем скоро проговорится. Не только Психея; Тиресий был ослеплен после того, как рассказал Зевсу, что познал секс за тех и других. Актеон был превращен в оленя за то, что смотрел на Артемиду. Смотри — и ты закончишь тем, что будешь выглядеть иначе. Смотри — и ты изменишься.

Сумела бы я проследить, как работает это изменение? Пожалуй, да. Тут все плетут истории: просто следуй подсказкам и узнаешь, как люди меняются под воздействием желания другого. Мидас желал богатства. Прикоснувшись к своему сыну, он превратил его в золото. Аполлон преследовал Дафну, ставшую деревом. В Греции нет неодушевленных объектов. В объекты легко превращаются женщины — когда им угрожают, когда они напуганы, — и превращение (хотя иногда оно служит наказанием), как правило, приносит облегчение. Объекты любви так сложно удержать, если они люди. Как только решаешь, что дело в шляпе, они выскальзывают из рук точно камень, или вода, или листья, или выпущенный в воздух шепот. Мужчины (боги) превращаются, чтобы добиться секса, женщины превращаются, чтобы его избежать. Здесь так много заколдованных женщин. В Северной Европе зачарованных девушек — Белоснежку, Ослиную шкуру — можно расколдовать; в Греции перемены необратимы: нимфы находят спасение в тростнике, звездах, камнях, они превращаются в природу, не в искусство.

Пусть лучше я умру, чем дам тебе власть надо мной!

(Дам тебе власть надо мной.)

Очарованная тобой, я пыталась измениться, чтобы тебя удержать. Ты говорил мне, что я должна быть — кем? либертинкой, библиотекаршей, лесбиянкой, — и я удивлялась, потому что это всё не про меня. Ты придумал для меня жизнь, совсем не похожую на мою, и я была счастлива принести себя в жертву твоему миру. Напросилась сама, как Каллисто, как Дафна. Я ни разу не оспаривала то, что ты обо мне думал, но, сколько бы я ни вторила твоим желаниям, никакие метаморфозы не помогли бы мне тебя удержать. То, что работало в начале, перестало работать. Я потеряла стыд, перепробовала всё, но тщетно. Почему ты меня любишь? Отзывалось эхом: Ты меня любишь? Было ли что-то, чего я не испробовала? Я не знала, как тебе отвечать, но понимала, что любой ответ повлечет один результат — нет, тогда как раньше любой ответ означал да. Причины со следствиями больше не связывались. Все пути приводили в тупик. Нет алгоритма в любви.

…предостережение внутри желания Эха…

Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.

Почему ты бежишь прочь от меня?

(Прочь от меня!)

В греческой мифологии преследуют обычно мужчины. Не считая Психеи. И Эха.

Эхо не преследовали, поэтому она не изменилась. Наказанная за болтовню полуметаморфозой, она осталась при своем теле, только голос был обречен повторять чужие слова. Она преследовала Нарцисса — мужчину, любившего звук собственного голоса. Я так и не поняла, почему, когда она дала ему ровно то, чего он желал, он продолжил бежать от нее.

Почему я вела (веду) себя так?

Я не знаю.

30 апреля

Афины испытывают мои глаза светом — так ярко, что темные английские дни позабылись. Я перестала чувствовать время. Всего неделя лета, и кажется, что оно будет вечным, иначе и быть не может. Я наполняю глаза ярким светом, местами, достаточно впечатляющими, чтобы бросить вызов моему нарративу или подпитать свой. Я туристка, и, может, как раз этим туристы и занимаются: высекают из себя грустные истории с помощью величественных строений, древних статуй, наложения часовых поясов и стилей, без личного контекста.

Метро в Афинах — просторная, прохладная ванная комната, слабо освещенная, в белой плитке и очень чистая. Эта ванная лучше, чем в моем хостеле, и это промежуточное пространство более домашнее, потому что напоминает о других метро в других городах. Это центр моих Афин. Сажусь в поезд до Монастираки и поднимаюсь на Акрополь. Руины Афин не похожи на руины Рима — города, построенного вокруг собственной твердой раковины. Здесь город — внутри парка, а парк заполнен памятниками, которые больше и грандиознее, чем здания в городе. На ступенях, ведущих к Акрополю, толпятся люди, но, щелкая друг друга, они озабочены только тем, как бы уменьшить размеры зданий — размещая портики на ладонях или сжимая их пальцами. Их камеры цифровые — не страшно, если с первого раза не вышло. Они делают снимок за снимком, пока наконец не проделывают желаемый трюк с перспективой. Фотографы стоят друг к другу спиной, одни — лицом к памятникам, другие — к позирующему, который стоит на незанятом постаменте или между двух колонн. Каждый старается не замечать другого, быть единственным смотрящим. А какую роль играют их спутники — их соучастники, не скрытые за окружностью линзы, которые видят всех фотографов, и, следуя договоренности, не замечают их, и соглашаются быть предметом — или вернее сказать, объектом — только одной фотографии?

Около Парфенона — футболка (на женщине): ЛЮБОВЬ ОТ ПРИРОДЫ.

Перед Парфеноном люди ведут себя плохо: дети дерутся, молодая японка сидит на камне и на полной громкости слушает музыку в телефоне. Никто не просит ее выключить звук. Я не виню их: чувствуя свою ничтожность из-за разных подходов к масштабам и временным рамкам, не уверена, что могу определять границы допустимого. Некоторые части Акрополя, сообщает табличка, даже не являются подлинными: гипсовые слепки заменили настоящих «участников» здания, их поддерживают механические протезы конечностей, мрамор в пятнах, как гнилые зубы на мятой пачке сигарет. Я фотографирую строительные леса, реставрационные работы. Мои фотографии похожи на неудачные кадры из путешествий: по-французски говорят ratés, что означает «упущенные», то есть Я упустила хороший кадр, но это также значит «испортила».

Все люди в Акрополе перемещаются группами. Нет, есть женщина, гуляющая в одиночку, чуть моложе меня. У нее длинные натуральные рыжие волосы, она бледная и в веснушках. Похожа на кельтку — ирландка, шотландка или, может, бретонка. Она одета в длинное простое платье, как будто хочет смотреть на вещи просто. Оглядывает строения спокойно, прямо, замечая и здания, и их искусственные опоры. Я хочу с ней поговорить: о строительных лесах, о музыке, о фотографах, но я не знаю, что сказать. Снова одиночество. Интересно, одиноко ли ей? Что-то в ней есть такое — что я вижу и в себе, — способность быть… какой? Быть одной. Не думаю, что она отстала от группы. Не думаю, что она устроила себе мини-отпуск. Что я могу ей сказать? Возможно, Я вижу, что вы тоже смотрите?

Я ничего не говорю. Ухожу от руин вниз по ступеням. Следом торопливо идут туристы. Акрополь пройден, и им не терпится приступить к следующему памятнику. Они не оборачиваются. Они окидывают взглядом Афины и фотографируют вид, превращая его в объект меньше ладони.

Мужчина в футболке: ЖИВИ РАДИ ЧЕГО-ТО ИЛИ УМРИ НИ ЗА ЧТО.

Меня достало уступать место парочкам, фотографирующим друг друга.

На обратном пути вниз по холму я вижу арену или какой-то театр, место для представлений или для боя. Время обеда. В тени деревьев, под белыми камнями, на холме Ареопаг группа греческих мальчиков-подростков исполняет замысловатый традиционный танец под отбиваемый ладонями ритм. На ступеньках к POINT DE VUE[44] бледные северно-европейские дети играют в игры на телефонах. Пока я спускаюсь по железной лестнице, встроенной в скалу, уличный торговец роняет на землю передо мной помидор. Он лопается, а затем чудесным образом возвращает свою прежнюю форму. Он сделан из силикона: обманка, игрушка, подделка. Но на мгновение, словно по волшебству, время начинает идти вспять.

Сцена двоицы{37}.

Ален Бадью. Что такое любовь? Лекция, прочитанная в European Graduate School в 2008 году.

× × ×

Долго брожу в поисках бара, который не был бы баром для туристов. Бар должен быть правильным. Я ищу его на неидеальной площади, затем на идеальной улице без баров, потом возвращаюсь, заворачиваю за угол и нахожу идеальный бар на идеальной площади. Обычное небольшое белое здание. То, что это бар, понятно только по двум столам, стоящим перед его дверью на тротуаре, через дорогу — узкую и без машин — еще несколько столов и стульев на клочке пустой земли. Наконец вместо пустоты я почувствовала, что хочу есть, но этого желания недостаточно, чтобы превратить пустоту в голод. До сих пор Афины мне сопротивлялись, предлагая тарелки с мезе на двоих. Есть блюда и поменьше, если бы только я была готова сделать выбор. Наверное, я бы могла что-то выбрать, отмести другие варианты, но ведь так неинтересно?

Какое-то время сижу за одним из двух столиков на узком тротуаре. Заказываю пиво и наблюдаю за тем, как люди курят. Мне еще многое предстоит узнать о курении. Не только язык: существует ли правильный способ делать это? В киоске на пустом клочке земли газеты прижаты камнями, покупатель бормочет что-то продавцу, сигарета прилипла к его нижней губе. Официант проходит мимо меня, подаю ему знак, но он меня не видит.

Женщина за столиком на площади подзывает официанта. Он не замечает. Она зовет снова. То ли она недостаточно громкая, то ли недостаточно высокая, то ли она не похожа на ту, у кого всё в порядке с деньгами. Женщины всегда должны говорить громче, если хотят быть услышанными. Меня это не беспокоит. Не хочу, чтобы меня замечали. Я изображаю женщину, которая оказалась тут не просто так. Я бы могла ждать мужа. Меня могли продинамить. Я должна выглядеть так, будто у меня есть история. Без истории женщина рискует выглядеть слишком праздной, по крайней мере, если она сидит в кафе. Женщина в городе — это пространство для происшествий: одинокая девушка за столиком на площади выглядит как возможность, как место встречи, как нечто, что изменит ее саму или мужчину, который ее повстречает.

Б. сказала в Париже: Да их как рыбы в море. Я ей не поверила, хотя в меню рыбы много. Наблюдая, как официант проходит мимо с подносом, я жалею, что я по-прежнему недостаточно голодна, не то что бы; мне настолько жаль, что я распределяю свои вкрапления голода между блюдами, которые проносят мимо. Рыба — маленькое блюдо, закуска. Рыбу я бы съела. Зову официанта. «Рыба закончилась», — говорит он. Тогда я ничего не буду. Одержимая идеей о рыбе, я не хочу ничего другого. Проходит пятнадцать минут, и он возвращается. Он говорит: «Я что-нибудь придумаю. Подождите». Спустя какое-то время я ем рыбу. Она великолепна (но, может, стоило выбрать салат?). Здесь можно столько всего съесть. Мы обмениваем деньги на еду, и с деньгами сложно расставаться, но как только обмен произошел, это кажется мелочью — вот же еда! А еда так непохожа на деньги и такая вкусная, что кажется, будто они вообще не имеют друг с другом ничего общего.

«Что они здесь едят?» — спросила я тебя. Мы были в кафе в месте, где я никогда не была, а ты — был, и я проголодалась.

«Что „они“ едят? Не веди себя как туристка».

«Но ведь я и есть туристка. А ты разве нет?»

«Я знаю это место от и до. Здесь, как и везде, я чувствую себя как дома».

Кафе, в котором мы сидели, было чем-то похоже на этот бар — словно у кого-то в гостях, — но там было темно, и мы не ели, и стемнело тогда раньше, так что пить можно было дольше… Но сейчас я сижу за столиком в Афинах, на улице всё еще светло, хотя небо стало более глубоким по краям, я ем рыбу, и это дешево, пью пиво, и мне очень хорошо, так хорошо, что я больше не изображаю из себя одинокую женщину: я и есть одинокая женщина. Моя позиция по умолчанию — быть преследуемой, — и я совсем об этом забыла. Расслабилась. Возможно, это делает меня уязвимой.

Подошел официант. Он говорит мне: «Мужчина угощает вас этим напитком».

Официант говорит: «Он хочет подтянуть свой английский».

Я оглядываюсь на мужчину. Он смотрит на меня. Поднимает свой бокал. Похоже, у меня нет выхода. Он подходит к моему столу. Грек, лет пятьдесят, может, старше, а может, и нет. Увесистые серебряные браслеты, крупные золотые кольца. Растекается своим жиром по стулу. Он говорит: «Мне нравятся белые женщины. Вокруг меня всё черное». Он говорит: «Меня зовут Христос, как Христа».

Боги здесь так близки со смертными, и богини оказываются брошенными ради какой-то девчонки. Они не похожи на римских богов, у которых можно что-то попросить: греческие боги требуют у своих почитателей. Единственная разница между ними и людьми в том, что они за главных, мы — нет.

«Голуби, — он показывает на птиц на площади, — грязные птицы».

Теперь на площади всё грязное.

«А как же другие, — говорю я, — горлицы? Кольчатые горлицы. У нас таких нет». У горлицы красновато-коричневое оперение, ее тельце продолговатее и меньше, чем у голубей в Англии, с белым кольцом вокруг шеи. Это точно кольчатые горлицы? Это словосочетание я знаю. Древние греки считали, что у богов есть свой язык. Что они называли вещи правильно. Я соединяю слово с тем, что вижу. Я буду рада, если они совпадут.

«Да, — говорит он, не глядя на птиц. — Эти у нас тоже есть».

Он говорит: «Я жил в Болтоне, в Манчестере. В Англии люди не такие открытые, и после полуночи всё закрыто».

Я говорю: «У вас очень хороший английский. Вы там работали?»

Он говорит: «Я был женат на англичанке. Есть дочь. Ей двадцать. Она иногда сюда приезжает».

«А сейчас вы женаты?»

Он отвечает: «Нет. Я не отхожу от традиций. Одного раза достаточно». Он говорит: «Зачем ты пришла в этот бар?»

Горлицы поднимаются над площадью сквозь заросли электропроводов.

Прочь от меня!

Мы были в баре, совсем как этот, маленьком, как чья-то гостиная, только в другом городе, и сумерки наступили рано, продлив наш поход по барам. Вошла девушка, с мужчиной — он был старше, — и они сели за соседний столик. Ты сказал: «Она симпатичная, но послушай ее». Ты сказал: «Представь, проснуться рядом с этим». Я сидела там с тобой, как напарница.

«Сколько ей, — спросил ты, — восемнадцать? Как думаешь, она студентка?» «Двадцать пять», — сказала я. Ты не видел броню ее опыта. Я видела.

Дверь бара открывалась не только внутрь, но и наружу: вперед, назад. Туда-сюда. Она бы и во время секса кричала этим голосом? Раздражало бы тебя это тогда или только на утро?

Девушка с незакрывающимся ртом{38}.

Софокл. Филоктет.

Ты можешь гнаться за своим желанием и, не способный к нему прикоснуться, можешь с ним покончить. Если ты бог, ты можешь превратить плоть в дерево, в траву, в золото, но — берегись, Мидас! — срежь тростник, и даже природа тебя осудит. Немногие девушки умеют держать рот на замке, и в этом мы максимально природны, кроме тех случаев, когда нет.

Почему я осталась с тобой в том баре? Почему не ушла? Потому что, открыв свой рот как двери, я сделала наш разговор своим домом. Диалог эротичен, даже когда не является таковым. Если я хочу жить дальше, я должна с кем-то разговаривать, и разговор должен длиться.

Горлицы кружат и устраиваются в другой части площади. Христос пытается поймать и наконец ловит мой взгляд.

«Где ты остановилась?»

«Около вокзала».

«Там небезопасно, — говорит он. — Тебе нужно быть осторожной».

Он хочет, чтобы я была в безопасности; он говорит мне, что я в опасности. Я не собиралась пить два пива. Он покупает мне третье. Пью из вежливости. Начинаю чувствовать себя небезопасно рядом с ним. Начинаю пьянеть. К нашему столу подходят двое мужчин. Они говорят по-гречески, потом он, видимо, их прогоняет. На них тоже спортивные костюмы и золотые цепочки, золото Мидаса. Не получается так же, как с кольчатыми горлицами: я не могу подобрать слова, чтобы описать, как они выглядят, — или я могла бы, но не хочу ошибиться в переводе. Христос уже сказал мне быть начеку, но как туристка я не могу оценить их облик достаточно точно, чтобы понять.

Христос говорит: «Ты уезжаешь завтра? Приходи выпить со мной позже, последний бокальчик в Афинах, я дам тебе свой номер. Есть тут один клуб. Там очень приятно, очень чистые напитки».

Христос берет мой блокнот, находит страницу. Его цепи звенят: я ослепла. Небо уже черное. Он записывает номер. Он смотрит на меня, мне в глаза.

Он не отдает мне блокнот. Я не говорю да. Я не говорю нет.

(Ничего не говори: говорить — значит быть наказанной: помни об Эхо, помни о Тиресии.)

Он держит мой блокнот в руках и смотрит на меня.

Затем с силой вдавливает его мне в ладонь.

«А теперь, — говорит он, — возвращайся в Плаку, там ты будешь в безопасности».

Афины

Мэйдэй

Пространство × время. В каждом городе я трачу вечер на прибытие, день — на знакомство с городом, утро — на отъезд или подготовку к отъезду. Если между вторым и четвертым действием — утром отправления — умещается дополнительный день, я начинаю связывать отдельные части города, хожу между ними пешком вместо того, чтобы ездить на автобусе или метро. Сегодня я уезжаю. Не могу отойти далеко от своего хостела. Иду к вокзалу, нервничаю перед отъездом, не могу сосредоточиться на городе — уже высматриваю следующий.

Махнула рукой на оплату проезда в метро. Турникеты всегда открыты. Билеты не проверяют. Белокафельный слон построен на деньги ЕС, и греки с трудом могут позволить себе штат для его обслуживания. Платформы патрулирует охранник, на его форме написано «Частная служба безопасности». Жду, что он начнет ко мне цепляться, но он пристает только к нищему. Возле станции окружившие кафе назойливые торговцы выглядят неубедительно и не убежденно. Они знают, что госслужащие работают на полставки и что никто и не рассчитывает получить зарплату.

Сегодня первое мая, день забастовок. Перед парламентом на площади Синтагма жду, пока что-то начнется. Около здания в бронированных минивэнах сидят полицейские, нервно застывшие в ожидании сигнала мэйдэй. Они вооружены, а вот их ленты, которыми перетянут проход, пластиковые, тактичные, как бархатные канаты в музее. Улицы не перекрыты. Меня брали в кольцо на демонстрации в Англии, припечатывали к стеклянным вращающимся дверям международных корпораций, разгоняли конной полицией. А в Афинах кто-то взрывает петарду, и я единственная, кто вжимается в стену, замедленно переживая реальный страх. Позже будут ходить слухи о том, что планировался силовой ответ, но к этому времени протестующие уже разойдутся. Человек у метро безуспешно продает заводных солдатиков. Они по-пластунски ползают по тротуару. Стая голубей срывается с места.

Присоединяюсь к манифестации и иду за черным флагом, одна его половина растянута над дорогой с протестующими, другая — над тротуаром. На фасаде Банка Афин перечеркнуто название столицы и приписано БАНК БЕРЛИНА. Скандирование анархистов жужжит как приглушенное григорианское пение, затем — резкий выкрик. В жару они одеты в черное. Прически соответствующие, они выглядят как профессионалы. Некоторые из них пришли с самодельным протестным снаряжением: велосипедные шлемы, куски дерева в форме бейсбольных бит. Кто-то из протестующих разбрасывает листовки. Их никто не берет. Кто-то выводит по трафаретам лозунги или расклеивает плакаты. Кто-то срывает их пару минут спустя. Продавцы воды и булок идут против движения. Никто не покупает.

События сходят на нет с разной скоростью. Я возвращаюсь к рынку в Монастираки. Здесь никаких признаков протеста, но стенд с армейскими товарами вдруг приобретает пугающий смысл. Я оказываюсь на антикварном рынке, где продают поддельные и настоящие бирюзовые амулеты от сглаза, поддельно-настоящие или поддельно-деревянные члены с открывашками на нерабочих концах, как будто в отсутствии открывашек в их назначении можно было бы сомневаться. Есть тут и настоящие оливковые листья, посеребренные — венки на голову и на шею, по-мидасски пробуждающие желание их взять, завладеть ими.

Перед лотком с антикварными игрушками женщина — лицо загримировано белым, укутана в белое — имитирует статую, хочет пожать мне руку. Жестами выражаю отказ, но она молчаливо настаивает. Протягиваю руку. Она ее хватает и влажно целует, затем впихивает мне пачку салфеток, которые — теперь мы связаны прикосновением, слюной — я обязана купить. Отмахиваюсь от нее, онемев от неожиданности. Я-то подумала, что оказалась втянутой в представление, которое закончится не столь резким обменом. Она ждет денег. Она первая из встреченных мной здесь людей, кто ожидает денег, и какие, однако, ухищрения она использовала, чтобы их заполучить. Она напомнила мне, что стоит за прикосновением, напомнила, что мне не всегда нужен контакт. Всё так же без слов, мимикой, она изображает разочарование. Ее руки протянуты ко мне, но ноги крепко стоят на одном месте.

Почему ты бежишь прочь от меня?

Поскольку Первое мая — не только забастовка, но и праздник, от рынка я поднимаюсь вверх по Пниксу, зеленому холму в центре города. На цветочной поляне за белобрюхой обсерваторией греки с гитарами устраивают пикники, создают импровизированные ребетика-ансамбли. Мужчины с плоскими профилями, как на греческих вазах. Их торсы вздымаются над ногами, они статные, как кентавры. Собирают цветы для своих подруг, те плетут венки. Они не способны сделать что-то некрасивое. Трава дрожит и качается из стороны в сторону. Время остановилось. Или, вернее, его никогда не было.

Все хотят, чтобы меня было не слышно. Я и так стараюсь не разговаривать. Если бы только я могла говорить еще меньше — но книги состоят из слов. Достаю свой блокнот и пишу затупившимся карандашом. Я бы предпочла печатать, но открывать ноутбук в этом месте кажется неправильным. Отсюда я вижу Афины глазами птиц, таких как Прогна, как Филомела, глазами звезд, таких как Каллисто. Если бы я умела организовывать слова в паттерны, как пейзаж, если бы я могла обойтись без предложений, если бы линейное можно было выложить как есть, если бы алгоритмы работали…

Эхо зачахла и умерла, но я не умру, если ты мне не ответишь. Я окрепну. Голос отстал от плоти; кости каменьями стали… лишь звук живым у нее сохранился[45]. Эхо — часть пейзажа или порождена пейзажем. Она есть и не есть природа.

У Овидия Эхо предстает средством возможности правды, не зависящей от намерения.

Гаятри Чакраворти Спивак. Эхо.

И все-таки эхо меняет смысл того, что повторяет, обманывает время, останавливает его, отбрасывает историю назад, при помощи повторения делает возможным другой исход.

Существует некое «подвешенное» время, пишет Энн Карсон в «Эросе горько-сладостном». Это время знакомо нам по фестивалям, где всё ускоряется или замедляется, поделенное на моменты значимости, и каждый такой момент — неважно, насколько он мал — эхо прошлогодней церемонии в словах или предметах — ритуал. Те же раскрытые зонты елей на пластиковых ногах, украшенные шарами, шляпа-ширинка-кошелек-и-часы[46], Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё.

Некоторые греческие философы уже обозначили, что вечность заключена в моменте.

Ален Бадью. Похвала любви.

Это отозвавшееся эхом время открывает возможности за пределами повседневности. Как и время, которое есть у тебя в праздники и на митингах. Или в любви.

Ложусь на камень. Надо мной пустота света. Я не похожа на греческих влюбленных с их венками. Я не отсюда.

Здесь, как и везде, я чувствую себя как дома…

Правда? Каково это — никогда не чувствовать себя чужаком?

Здесь, как и везде…

В глазах белеет. В этот особенный день я подвешена между ничем и ничем. Как славно.

8. София / Скучать

(2 и 3 мая)

Я думала, что добраться до Софии будет легко. Расстояние выглядело вполне преодолимым. Но, когда я приехала на афинский вокзал, выяснилось, что прямой ночной поезд отменили три месяца назад. На карте я видела станции и линию, которая их вроде бы связывала, но на практике соединить эти точки оказалось сложнее. А я-то думала, что наладить связь будет легко, или, по крайней мере, возможно.

Вчера Ларисский вокзал в Афинах был полон людей, сидящих на сумках, на чемоданах, на полу. Я вышла из хостела в одиннадцать вечера, но мой поезд не прибыл ни в одиннадцать тридцать, ни в одиннадцать сорок пять, ни в полночь. Люди на платформе жаловались друг другу и толпились в очереди в билетную кассу, чтобы задать вопросы, на которые — они знали — им не ответят; но было все еще первое мая, выходной, и никто не выглядел по-настоящему расстроенным и не особо спешил. Кассир, заваленный вопросами, усадил свою симпатичную не-униформенную девушку у стойки рядом с собой и вручил ей дополнительный микрофон. Она усмехнулась и начала зачитывать список задержек, отмен, и вдруг — с ясностью черно-белой пленки — мы больше не обычные люди, ждущие поезд на вокзале в Афинах, а актеры в фильме об обычных людях, ждущих поезд на вокзале в Афинах.

Мне не было скучно. Даже если бы мне пришлось прождать там всю ночь, я бы справилась, десять минут не отводя глаз от красивого экрана, затем еще десять. Я уже выехала из своего хостела, двери в котором запирали в полночь: назад пути не было. И, опять же, это был выходной, и подвешенное время (время ритуалов, революций, вечеринок) продолжало свой ход. Такое время — противоположность скуке, время, когда всё идет так быстро или так медленно, как тебе нравится, или когда тебе нравится, как быстро или медленно идет время — или когда это «нравится» и время кажутся на мгновение одним и тем же. Возможно, это происходит и когда что-то идет не так: рушится порядок и что-то освобождается — в такие моменты люди перестают быть к себе слишком строгими. Без четверти три ночи прибыл нужный поезд, но с обычными — не спальными — вагонами, и отвез меня только до Салоников, расположенных недалеко от границы с Болгарией. Я легла на угловое сиденье и прикрыла глаза шарфом, чтобы заслонить уже поднимающееся солнце.

Каким образом время начинает иметь горизонт? Может быть, оно наталкивается на него как на некий наложенный сверху панцирь, а может быть, горизонт принадлежит самому времени? Но для чего же служит это нечто, ограничивающее само время? Как и для чего время дает себе и образует для себя такую границу? И если горизонт не постоянен, то чего он придерживается в своем изменении?{39}

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Из Салоников я собиралась и дальше ехать на поезде, но столкнулась с железнодорожным кризисом: цены растут, персонал увольняется. Активно жестикулируя, что-то калякая, молча предлагая евро и тыкая в карты, я добралась до автобусного вокзала в другой части города и успела на единственный в тот день нужный мне рейс. Автобус до Софии все утро ехал вдоль железной дороги. Вагоны-призраки, оранжевые из-за ржавчины и граффити, забили пути. На обочине — возведенные на скорую руку автозаправки с пристройками кафе: РАБОТАЕМ БЕЗ ПЕРЕРЫВА. У греческой границы солнечные батареи на каждом доме — солнечные батареи и железные ворота с колючей проволокой: окраины, рассчитывающие только на себя. Въехав в Болгарию, мой автобус практически сразу остановился около придорожной закусочной, и там же остановились евро. Без болгарских левов я могла купить… ничего. Пока остальные пассажиры обедали, я курила рядом с мутным бассейном, кишащим головастиками и ящиками из-под пива, и не сводила глаз с лошади, которая паслась на разделительной полосе.

В поле за трассой человек пахал землю ручным плугом, который тянула лошадь. Снова оно — прошлое, перекапывающее настоящее. Человеку оставалось только ждать и надеяться, что будущее пустит корни. Решить оставить прошлое и двинуться дальше — это привилегия… наверное. Ко мне присоединились остальные пассажиры, сворачивая свое ожидание в самокрутки — еще один вид ритуального времени — подготовка, предвкушение — такой же ритуал, как и само действие. Есть особое удовольствие в удовольствиях, продиктованных правилами и разрешенных в определенное время в определенном месте.

Все закончили есть и курить. Когда мы снова забрались в автобус, воздух был полон зловещих, летающих семян.

И вдруг — указатель «София». Оказывается, я заснула. Железной дороги больше не было, и мы врывались в город вдоль трамвайных путей, автобус трясся, только я не понимала почему. Подождите-ка. Да: мы ехали по булыжной мостовой, настоящее спотыкалось о прошлое.

× × ×

В какой момент отсчет дней начинает идти в обратном порядке? Выбрав направление, я начинаю чувствовать, что мне нужно скорее уехать. Я вроде бы довольно долго путешествую, но далеко ли я продвинулась? Что бы я ни делала — мне скучно. Новые места меня больше не интересуют. Друг в имейле советует наслаждаться жизнью. Это меня злит. Его словарный запас для описания того, что я делаю, кажется скудным.

В комнате для завтраков моего хостела по разным углам висят плазмы. Из одной льется громкая поп-музыка, другая передает новости. Слышу третий поток — музыка на стойке регистрации. Мне наскучили хостелы. Мне претит, что, спускаясь утром к завтраку, я никогда не знаю, что или кто меня там ожидает. Моя комната наводит на меня скуку. На деле это просто мрачная квартира, пропахшая сигаретами «Сопиане» без фильтра, обставленная в зловещем стиле партийной роскоши, всё в болотных тонах, в ванной комнате — круглая, цвета соплей, ванна с джакузи, в ней я стираю одежду. На меня наводят скуку коридоры, их отделанные ковролином стены и покрытые пылью засохшие цветы — маленькая дань уважения декору, неловкая попытка подружиться на иностранном языке. В столовой только два человека, мать и, возможно, дочь: та, что помладше, одета просто — в джинсы, та, что старше — курит, одета ярко и дешево и вместе с тем неряшливо. Что-то в том, как она ерзает на месте, выдает в ней странницу. Чего-то ждет, но в любой момент готова уйти. Именно это, а не только ее одежда, придает ей сходство с проституткой.

Нет, это слишком похоже на то, что сказал бы ты, а я больше не имею с тобой ничего общего.

У нас больше нет ничего общего.

Да и вообще, что бы мы делали общего? Не могу придумать, что бы мы могли вместе делать. Мысль о тебе вызывает скуку. Никогда не думала, что ты можешь мне наскучить.

Бретон и Надя — это та любовная пара, которая реализует всё, что мы испытали во время унылых железнодорожных поездок (железные дороги начинают устаревать), в богом забытые послеполуденные часы в пролетарских кварталах больших городов, при первом взгляде сквозь окно новой квартиры, мокрое от дождя, — в революционном опыте, а то и в действии{40}.

Вальтер Беньямин. Сюрреализм. Моментальный снимок нынешней европейской интеллигенции.

Появление скуки означает начало отторжения. Перед тем как бросить Надю, Андре Бретон писал, что она начала занимать его время, меньше всего опасаясь, что он заскучает от ее разговоров… о безразличных мне вещах или от ее молчания. Они были в кафе, в месте, где одни ждут других, а другие ждут вместе, в месте, предназначенном для ожидания. Иногда и мы встречались в кафе. Как, должно быть, тебе со мной было скучно! Чем больше ты говорил, тем меньше говорила я, но только не Надя. Она наводила на Бретона скуку монотонным перформансом самоуничижения: историями о мужчинах, с которыми она спала (он предполагал, что за деньги), о ее срывах, демонстрацией ничтожности, мелкими пошлостями. Надя наскучила Бретону, потому что слишком походила на пространства ее жизни: мрачные улицы ее Парижа, тесные вагоны метро. Она наскучила ему, потому что не сумела — ее разум не сумел — решиться покинуть эти улицы. И Бретон пишет, что он был ей признателен, потому что скука вызвала брезгливость, уничтожила его привязанность. Скука близка к брезгливости — эмоции настолько физические, что требуют незамедлительного от них избавления, зевок, вызывающий слезы. Что до нас, то твои слова стали предметом, вставшим между нами, толкающим нас друг от друга: пара грязных вывернутых наизнанку перчаток, оставленных на столике в кафе, повод уйти. Тебе постепенно становилось со мной скучно, и что бы во мне ни наводило на тебя скуку, оно липло к тебе, и, пока мы понемногу друг от друга отдалялись, оно отслаивалось от нас обоих, и, наконец, легло рядом плашмя. И ты решил, что это и есть моя жизнь. Пожалуй, я и сама какое-то время принимала это за что-то живое из-за внимания, которое ты ему уделил, — но то был окоченевший панцирь скуки.

Не знаю, что для меня тогда могло быть столь опасного, чудесно решающего в мысли о перчатке, навсегда покидающей эту руку{41}.

Андре Бретон. Надя.

Чем бы ни было это отторгнутое лишнее, ты, как и Бретон, считал, что женщина, сидящая за столиком напротив тебя, не выживет без этого, без порожденного им контакта. Кажется, Надя, говорил Бретон, жила одним моим присутствием, не обращая внимания на мои слова. Чего не замечал Бретон, так это того, что Наде тоже было скучно, что они оба поддерживали лишь иллюзию связи. Я же стыдилась признать, что мне было с тобой скучно, старалась не подавать виду. Когда между двумя возникает скука, она повисает над ними, как стыд, бросая тень то на скучного, то на скучающего. Чья это вина? Скучный и скучающий — две стороны одной медали. Скучание при — побратим поскучнения от (тот самый родительский окрик — как же я в это верила — Только скучным бывает скучно!).

Следовательно, такие качества, как «скучный» принадлежат объекту, но все-таки взяты из субъекта{42}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Те две женщины ушли, и в комнате стало пусто. Чем мне заняться? Не знаю… Я не притрагиваюсь к рыхлому белому хлебу и допиваю свой кофе, потом выхожу из хостела и иду по ухабистому бульвару через Львов мост в центр Софии.

× × ×

Дорога, ведущая от реки, заканчивается центральным рынком, занимающим огромный зал. Лоточники на улице продают сыр и не продают йогурт, но там, где продают йогурт, продают и сыр тоже, а еще маргарин и сырные намазки. В киосках с кофе не продается шоколад — в киосках с шоколадом не продают кофе, зато продают порошковые супы, а в некоторых и консервы. Такая же система действует и в крытой части рынка, где предлагают ни больше ни меньше, всё те же товары, которые перемещаются в руки покупателей над чистой плиткой пола вместо разбитого асфальта.

Я на последней странице своего итальянского блокнота, который в Софии всё больше кажется неуместной роскошью. Мне не встречаются канцелярские магазины, а в книжных за пределами рынка — их тут много — не продают канцелярские товары. Задерживаюсь у книжного развала под открытым небом, хоть и не могу ничего прочесть. Потеряла где-то свою ручку. Не могу ни читать, ни писать. Я максимально беспомощна.

Если бы только я могла кого-то спросить, где..? Но моя бесплатная карта Софии предлагает негибкие фразы, которые предполагают слишком сложные ответы для новичка в болгарском: Как я могу добраться до аэропорта, Во сколько отправляется следующий поезд в… Где я? Нет ни пожалуйста, ни спасибо, нет пиво/вино/кофе; нет большой/маленький, нет один-два-три, нет сколько стоит?

Я больше не думаю о тебе. Дала себе еще одно задание: найти новый блокнот; будничное задание — противоположность желанию. Я хочу сопротивляться. Хочу жить незаурядной жизнью. Чем дольше я тебя преследую, тем дальше ты отступаешь и тем незауряднее становишься, но если я перестану преследовать, создам слишком большой зазор — во времени, в пространстве, — то ты станешь заурядным, затем — скучным. Я не люблю изнывать от скуки, считаю скуку своим внутренним сбоем. Как мне вернуть твою былую незаурядность, свое желание? Может, если я заставлю себя противостоять скуке, если буду внимательнее. К чему? Не знаю. Но мне ничего не остается, кроме как быть внимательной ко всему.

Она снова попадала в водоворот этой жизни, который кружился вне ее и ожесточенно требовал среди прочих уступок, чтобы она питалась, спала{43}.

Андре Бретон. Надя.

Окей:

В Софии мало светофоров, но водители неизменно обходительны с пешеходами. Всё движется размеренно. Узкие на первый взгляд улицы можно пересекать целую вечность, поскольку всё происходит согласно строгому порядку. Здесь везде быстрый и, как правило, бесплатный вайфай, но в интернете так мало информации о Софии, что я не могу найти ничего, чем бы этот город мог меня заинтересовать. Это промежуток скуки: если место не пересекается с тем, что про него написано, то либо город, либо интернет вызывают только утомительное беспокойство, с тем же успехом я могла бы быть где-то еще. У каждого города есть «где-то еще» — место, на которое он равняется. Считая себя неинтересной, София ищет свое «где-то еще» в Италии, мечтательно называет элитные магазины Italia и Vinoteca.

Допустим, называние знаменует желание: чем больше зазор между объектом и именем, которое он носит, тем сильнее прыжок желания, их связующий. Когда название совпадает с непохожим на первый взгляд на него объектом, наступает мгновение радости, напоминающее чем-то ритуальное время. Возможно, поэтому я хочу знать как можно меньше о местах, куда направляюсь, — избыток знания может притупить химические реакции — но из-за того, что я ничего не знаю о Софии, мне уже здесь скучно. Как мне может быть скучно, если я никогда тут не была? Потому ли это, что городу с собой скучно? Макдоналдс на главной торговой улице пуст. Бездомные шарят по мусорным бакам, но так медленно, так праздно, будто бедность может быть развлечением. София плоская, построенная внутри неглубокой впадины в окружении гор, достаточно удаленных, чтобы быть живописными, но не красивыми. В отличие от Ниццы, Афин, Рима, Парижа здесь нет ни возвышенностей, ни смотровых площадок. Улицы города не бросают никаких вызовов. Понятия не имею, куда идти дальше.

Ищу туалет и нахожу его в единственном дорогом торговом центре — на самом деле плохо освещенном амбаре с полупустыми полками, пустующими кассами. Табличка на двери поясняет картинками: нельзя с собаками, нельзя с мороженым. Но не видно желающих. Я выхожу и вижу, как по небу медленно пролетают три военных вертолета, к одному из них привязан большой болгарский флаг. Над ними ленивый пассажирский самолет летит сквозь город по пути в аэропорт.

Что делает Софию скучной, так это отказ от своего времени. Город, заскучавший от собственной истории, — София ждет того, что еще не произошло, отчего здесь и сейчас перестают существовать. Рядом со светофором рабочие раскладывают булыжники, чтобы починить дорогу; чуть дальше человек заменяет кирпичи в стене, тщательно выбирая их из кучи других. Полная противоположность Риму, это антируины — одновременно бывший и возможный город. Строители повсюду, но они не строят — реставрируют: фасад моего отеля, фасады общественных зданий. Улицы широкие, дома монументальные, но пустые. Население с трудом заполняет город. Фитнес-площадки в парке поджидают заядлых спортсменов, но ими пользуются только дети. София ждет прибавки населения, соответствующего времени и масштабу города. Она ждет, что в ней поселятся гиганты. Пока же город переполнен ремонтниками и уборщиками, которые трудятся, собирают мусор, чинят дороги, полируют полы в метро, готовятся ко дню прибытия новых болгар.

× × ×

Я жду (или скучаю, или во всяком случае сижу) в парке, полном сирени и ирисов. Детская площадка с причудливыми бронзовыми статуями, задуманная с опорой на миф о том, что мальчики будут играть с девочками, а дети всех возрастов будут играть вместе. Я никогда не была так счастлива и так одинока. Счастлива, потому что я больше не скучаю по тебе, и одинока, потому что ни по кому не скучаю. Мне не хватает желания. Если мне скучно, значит я не способна желать, ведь желание никогда не бывает скучным, один за другим распуская свои пленительные лепестки. Когда желание пропадает, приходит скука и образует пустоту без промежутков внутри.

Чего влюбленный захотел бы от времени?..

Энн Карсон. Эрос горько-сладостный.

Если скука подначивает обратить внимание, то мне нужно придумать новый способ ждать, промотать промежуток. Скучающие всегда ждут, когда им перестанет быть скучно, не могут сделать шаг вперед, потому что — без языка, как я в Софии, — не могут сказать, почему им скучно, не могут обозначить причину, которая могла бы подготовить почву для решения. Скука скрадывает способность объекта что-либо значить, или объект сам отдаляется от своего названия — в любом случае отслоение неизбежно, — пока скука не зазияет в зазоре между и все не потеряет какой-либо смысл.

Скука — функция внимания{44}.

Сьюзен Сонтаг. Сознание, прикованное к плоти.

Но ждущий влюбленный всегда зачарован: желание заполняет промежуток, раздувается до тех пор, пока не становится пузатым, как софийский универмаг, запуская любовью ритуальное время. Я помню все моменты, предшествующие встречам с тобой, — обратный отсчет в вагонах метро, в пустых барах, в книжных магазинах — вплоть до галлюциногенных деталей: каждую вешалку, картину, бокал, каждую страницу каждой книги, каждый обрывок фразы за соседним столиком я помню яснее, чем сами встречи, опыт которых переживался скорее как опьянение. Часто ты заставлял меня ждать, и это ожидание было таким же галлюциногеном, как любой наркотик, который я могла бы принять, чтобы сбежать от скуки. Двадцать шесть долларов у меня в руке[47]: заданная рамка всех поездок — время, пока ждешь, когда наркотик подействует. Ожидание, ожидание, ожидание и есть кайф.

Не важно, произойдет что-нибудь или нет; восхитительно само ожидание{45}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Где мне ждать тебя теперь? Не подле телефона, как это делал Бретон, то в прошлом. Мой телефон путешествует и ждет вместе со мной. Может, пойти в бар, в кафе, найти вайфай? Может быть, но если ждать онлайн, подойдут любые декорации, обстановка так же абстрактна, как и сообщение от возлюбленного, который никогда не явится во плоти. Ни ритуала, ни кайфа. В аду — может, и в раю тоже — никто не ждет: всё уже произошло и всем скучно. Нет времени, поэтому нет и промежутка, который надо заполнить, нет желания, нет надежды.

В софийском парке школьники вышли на длинную перемену, но не играют. Парочки подростков целуются взасос на скамейках. Девочка скрутилась на коленях своего мальчика. Она кажется бесхребетной, беспомощной, физически или психически больной, пока он нависает над ней, делая искусственное дыхание рот-в-рот. В его позе читается жалость — pietà, — но тут девочка двигается, напрягается, и вот уже он выглядит уязвимым, сгорбившимся над ней, хлипким.

За влюбленными маячат другие фигуры: статуи, но не старые времен коммунизма — те перенесли в парк за городом. Новые, впрочем, выглядят тоже коммунистическими (хотя это и не так), потому что по большей части это скульптурные группы, волнами восстающие за или против того или другого; потому, что статуи смутно похожи на женщин, абстрактно задрапированных длинными струящимися одеждами; потому что их жесты драматичны. Они названы в честь сильнейших эмоций, но черты их смазаны, однообразны. Некоторые из них бетонные[48], но ничего конкретного они не утверждают. Их размашистые жесты говорят мне только об их величине, а их имена — РАДОСТЬ, НАДЕЖДА, ДРУЖБА — так и не не обрели плоть.

Наши имена нам не принадлежат. Наши имена социальны.

Дениз Райли. Безличная страсть: Язык как аффект.

Названные с надеждой, эти статуи — дети антиреволюции, дети страны, которая хочет размежеваться со своей историей, но эти прозвища к ним не клеятся, остаются в руках. Возможно, когда-то их звали по-другому, их исконные имена стерты, как лица в фотоальбоме Сталина. Скука — это что-то не случившееся между вещью и ее именем.

Дать ребенку имя — это маленький акт насилия.

Дениз Райли. Безличная страсть: Язык как аффект.

Болгары могли бы уничтожить советские статуи. В некоторых странах так и поступили. Скука противоположна революции и ритуальному времени, но не насилию (снова родительский голос: Вандалы! Хулиганы! Они это со скуки сделали!).

…эта задержанность при определенном «отказывающемся» сущем{46}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Не знаю, почему я так на тебя разозлился — пишешь ты после утомительного вечера ссор и совместного ожидания (чего?). (Не знаю, почему мне было с тобой так скучно.)

Превращая ее в такой объект, мы отказываем ей как раз в том, чем она должна быть в самой сути нашего вопрошания. Ей как скуке, каковой мы скучаем, мы отказываем быть таковой, лишая себя возможности именно в ней и разузнать ее существо{47}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Да, скука овладевает: это владычество и область владений, сфера власти — власти внутри государства, власти между двумя людьми. Она спускается на тех, кто лишен власти в политике и в любви. Скучающий и скучный — это ожидающий и ожидаемый. Скучающий ничего не может, пока не придет его возлюбленный, и соотношение власти между ними настолько физическое, что становится пространством, в котором заперт ожидающий любящий. Заставлять кого-то ждать — наводить на кого-то скуку — значит утверждать над ним власть, однако скучать, найти кого-то скучным — это тоже проявление власти.

Стареющий Дон Жуан обвиняет в своем пресыщении окружающие обстоятельства, но не самого себя. <…> для него все ограничивается заменой одного мучения другим; спокойную скуку он меняет на скуку шумную — вот единственный выбор, который ему остается. Наконец он замечает, в чем дело, и признается самому себе в роковой истине; отныне его единственная утеха в том, чтобы заставлять чувствовать свою власть и открыто делать зло ради зла{48}.

Стендаль. О любви.

Я отказывалась признавать, что мне с тобой скучно, упрямо следуя установке взрослых: если кто-то кажется тебе скучным, это провал твоего воображения. Но теми вечерами в барах, когда ты как заведенный повторял свои упрямые трюизмы, я, отказываясь заглотить наживку, изо всех сил старалась наскучить тебе в ответ. Специально ли ты нагонял на меня скуку, чтобы снять с себя ответственность за отторжение? Или это я выбрала скуку в качестве своего орудия насилия? Или мы просто убивали время, потому что время у нас имелось, а убивать в нем было больше некого?

Ты распадаешься на фрагменты, сказал ты. Скучающий разбирает на части в поисках хоть какого-то смысла, пока они не начинают казаться попросту поломанными, гнилыми: вот когда просачивается отвращение. Испытывая к тебе отвращение тоже, я позволяла тебе находить меня скучной, пока наконец не перестала представлять интерес для нас обоих.

Я была твоим Эхом, зеркалом. Зеркало никогда не скажет, что заскучало, даже отражая самый унылый угол, паутину, выцветшие обои. Может быть, зеркала и не знают скуки. Но разбитое зеркало отражает только фрагменты. Разбей меня — и ты разобьешься сам. Любой разозлится, увидев детально свое прошлое. «Кем, — сказал ты, перетряхивая мои обломки, — ты вообще себя возомнила?» Вряд ли это можно было назвать вопросом (оживут ли кости сии?[49]), и в тот момент, когда ты это произнес, я не смогла ничего придумать. Поэтому ты приписал мне ложь: «Ты — никто. Готов поспорить, ты бы переспала с кем угодно». Внимательно осмотрев себя, я обнаружила, что ничто из этого не было правдой, и на короткий миг стала свободной. Но от тебя всё еще никуда не деться. Если даже я откажусь быть такой, какой, по-твоему, я была, мне придется быть той, кем ты меня не считал. Даже сейчас твое чувство, что я тебе наскучила, создает негативное изображение своей негативной сущности. И каждый раз, когда мне становится скучно от цикличного воспоминания о тебе, я думаю о том, что ты для меня значил, — еще одно двойное отрицание — мне снова интересно. Ты интересен мне, потому что с тобой я позволяла себе больше свободы, чем с кем бы то ни было. Как бы скучно нам ни было друг с другом, рядом с тобой я не была скучной себе.

Но чем больше пространство между нами, тем труднее удерживать тебя от распада и тем кропотливее становится процесс курирования твоих отмороженных слов в некое подобие связности, которое можно было бы продолжать любить. Ты пишешь всё реже, и промежутки между твоими сообщениями увеличились настолько, что ты начал распадаться на части, и, раз это происходит с тобой, боюсь, меня постигнет та же участь.

В поскучнении от чего-либо нас удерживает само скучное, мы еще не отпустили его или же по каким-то причинам принуждены, привязаны к нему, даже если до этого предались ему свободно{49}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Продолжаю заклеивать твои трещины остатками того, что я, кажется, по-прежнему зову любовью. Я могу заклеить тебя всего — твои глаза, твой рот. Могу сделать из тебя мумию, некоторую приемлемую сущность, за которую я всё равно не хотела бы цепляться (если мы опять встретимся, твоя реальность может меня по-настоящему разозлить), ведь это всё равно что оставить советские статуи на их прежних местах, или сваять новые, дав им грандиозные, но общие, не обладающие историей имена. Это никуда меня не приведет, а я не могу никуда не двигаться в мире, где всё столь очевидно движется куда-то, даже тут, в Софии, где вокруг статуй в парке так быстро появляются цветы на клумбах, а вокруг них — тропинки, где редкие пешеходы циркулируют по круговым перекресткам. Я заново соединяю причины со следствиями, как пусковые провода автомобиля, как трубки на аппарате жизнеобеспечения, в новые смысловые узлы, ни один из которых не имеет никакого отношения к тебе. Я начинаю создавать истории о себе, обходя тебя стороной. Можно ли считать, что я двигаюсь дальше?

Ты сказал: «Не знаю, почему я так на тебя разозлился».

Возможно, потому что я сказала тебе, что мне с тобой скучно.

Возможно, это было последнее, что я сказала тебе лично.

Ты убиваешь время, только когда тебе скучно, а тебе наверняка было со мной до смерти скучно. Противоположность убийства времени — его трата. София хотела бы, чтобы я тратила больше времени — на парки, рестораны, торговые центры, — но эта столица пока не научилась капитализировать время: у нее не выходит закрепить желание с помощью слов из рекламных проспектов и заставить меня за это платить, хотя она и пытается. Я проходила не только мимо монументов женщинам, но и мимо других монументальных женщин на вывесках казино и стрип-клубов, которых зовут не НАДЕЖДА и ДРУЖБА, а СЕКС и ДЕНЬГИ. Женщины на вывеске «МОДЕЛЬНОЕ-АГЕНТСТВО-ДЕВУШКА-НАПРОКАТ» выглядят точь-в-точь, как женщины на рекламе журнала Business Girl, которой обклеен новостной стенд, и это сбивает меня с толку. Тем временем город изо всех сил старается наскучить своим гостям, а заодно и жителям, которые несомненно видели слишком много альтернативной формы скуки — насилия.

Мгновение (Der Augenblick) — не что иное, как взгляд (Blick) решимости, в которой раскрывается и остается открытой вся ситуация какого-либо действия{50}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Набрела на огороженный летний домик с коваными завитушками, пятнами витражей, запятнанными каплями граффити цвета мочи, и вот он — моргнешь и пропустишь, — тот момент, когда я могу приоткрыть скуку, отворить ее клещами жизни и вытащить себя из ее железной пасти.

4 мая

На следующее утро я снова жду — на этот раз автобус, который отвезет меня в Будапешт. Мои попутчики — хмурая толстая девушка в блестящих легинсах и расшитом пайетками топе, спадающем с одного плеча, две худые женщины, доедающие остывающий фастфуд из коричневых бумажных пакетов, несколько крупных бритых налысо мужчин, курящих и пьющих кока-колу, — суденышки уединенности. Мы все качаемся на волнах того, что внутри, не имея ни общего языка, ни надежды на диалог. Автобус опаздывает, и нам всем скучно, это ожидание совсем не похоже на то, что было на вокзале в Афинах, хотя там я тоже ждала, даже дольше и с меньшей уверенностью в том, что удастся уехать.

По сути дела, он [вокзал] до тех пор не может быть тем, чем он должен быть для нас, пока не прибудет поезд. Медлящее время словно не дает ему возможности что-то нам предложить. Оно принуждает его оставлять нас в пустоте. Он «отказывает» нам, потому что время в чем-то отказывает ему. <…> Чего здесь только ни может время! Оно властвует над вокзалами и заставляет их наводить скуку{51}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Подходят трое венгров, которые выглядят нездешними. Две девушки, округлые, но в бедрах, а не в животе, их одежда не обтягивающая, не черная, не блестящая. На молодом человеке туристические шорты, и у всех троих на ногах коричневые ботинки, похожие на пышные пирожные. Их напитки — без ароматизаторов, без сахара. У одной из них сумка с символом из трех стрелок — знак переработки — и надписью NATURA. Вот оно что! Они из Северо-Западной Европы. Давно не встречала похожих на них.

Прибывает автобус, и мы едем по брусчатке, затем по бетону, сквозь кольца запачканных серых многоэтажек, окруживших стремящийся к совершенству центр Софии. Пересекаем черту, которая отделяет монументальное от повседневного. Дороги разбиты, что-то рвется наружу, внешний город вторгается во внутренний. Застреваем в пробке возле грязного уличного рынка: на каждом прилавке разложены овощи одного вида, и тех немного, торговцы качают товар на ручных весах, лотки стоят на платках, фрагментах ковров, на голом асфальте, лотки с чем-то случайным, странным, принесенным сюда с едва ли великой надеждой продать. Пожилые женщины мелькают между плакатами с девушками в деловых костюмах и девушками в казино — СЕКС! РАЗВЛЕЧЕНИЯ! УДАЧА! ДЕНЬГИ! — черные струйки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте.

Небольшие клубы облаков: в последний раз я видела их в Париже.

Делаю несколько фотографий неба, но мой угол зрения начал мне надоедать. Телеграфные столбы, новостройки, заброшенность, железные дороги, трамвайные пути — избегая одного клише, я застряла в другом, если можно застрять в эстетике перемен, движения.

Фотографии стали заданием, а задание меня заняло — как покупка блокнота, который я так и не нашла, — но еще оно вызвало онемение. Постоянное фиксирование ведет к такому. Я бы могла снимать больше видео, вроде того, что я сняла во время тряски по брусчатке, или в итальянском поезде, или в Афинах из окна такси ночью, когда фонари один за другим поднимались мне навстречу, но я забыла, к чему всё это должно было привести… Сверяюсь сама с собой, не делает ли меня слишком счастливой мое несчастье, которое, несмотря ни на что, доказало мне, что я всё еще могу чувствовать, дышать, думать, которое доказало мне, что я всё еще здесь.

Будапешт в тринадцати часах езды. Я дремлю — спасаюсь от голливудского блокбастера и канала с английской поп-музыкой (один экран в начале автобуса и второй где-то посередине). Тут же играет громкое радио, заглушающее оба фильма. Я единственная англоговорящая. Слишком громко, чтобы различать слова, поэтому просто ищу паттерны. Женщины появляются в фильмах только в моменты наивысшего эмоционального напряжения — чтобы поплакать на похоронах героя, или на свадьбе, или на выпускном, — всё остальное время они остаются незамеченными. Мы представляемся либо скучными, либо истеричными: неудивительно, что мужчины нас презирают.

Как выглядят романтические отношения людей, непохожих на кинозвезд? Этого нам никогда не показывают. Кино пытается убедить нас, что звезды выглядят скучно, как все остальные, — одеты во всё коричневое, лохматые головы. Раньше звезды были серебряными, платиновыми. Теперь они цвета сепия. Все в автобусе хотят выглядеть как кинозвезды, но только как звезды на церемонии награждения, а не на экране: мужчины — в черной искусственной коже, женщины — в стразах и лайкре, торжественное поменялось местами с повседневным; все, кроме венгров, — матовых, не отражающих, а поглощающих свет. Они заполняют собой пространство, и всё, что имеет к ним отношение, выглядит таким качественным!

Материалы их одежды — плотные, часы — массивные, мобильные телефоны и плееры — тонкие. Они завладевают своими местами, осваиваются, пока наконец хлипкие откидные столики не заполняются деликатесными чипсами, бутылками воды и глянцевыми журналами. На заправке они идут за добавкой. Они — само изобилие. Своей способностью заказывать кофе и пирожные, соки и сэндвичи они поражают всех в автобусе. Разве они не знают, что могут немного подождать и сэкономить двадцать, тридцать евро (бог знает сколько лев)? Или что в любой софийской булочной они могли купить хлеб не только вкуснее, но еще и всего за каких-нибудь пятьдесят центов? Но они заказывают еду в кафе на стоянке и получают всё готовым и немедленно. На меньшее они не согласны. На большее — тоже.

Снова в автобусе, пересекаем границу с Сербией, где так много новых кладбищ, так много сваленного в кучи мусора. Мусорные мешки сверкают на солнце белым и черным точно так же, как свежие надгробия из мрамора, гранита и обсидиана. Если смотреть издалека, их можно перепутать. Мигают экраны, переключаются фильмы, и я пытаюсь уловить суть, но в них так много слов, так много историй. Ничего не слышу, не могу думать. Впадаю в полную пассивность.

Что делают скучающие? Они делят время на части, как Альберт Шпеер, архитектор Гитлера, который после войны дошел до самой Америки, ни разу не покинув тюремную камеру, преумножая пространство своего заточения с помощью деления столбиком, ведя дневник на тысяче кусочков туалетной бумаги, каждый день — невесомый перфорированный квадратик. Скучающие раз-деляют и под-разделяют до тех пор, пока каждый момент не станет сеткой внутри другого момента, пока мостовая не начнет распадаться на булыжники, вот только сколько бы они ни ломали время, они не могут охватить больше того, что есть. Скука — свободное падение: если броситься бежать от одной фиксированной точки к другой, ты всё равно не продвинешься вперед.

Эта программа — тренировка воли, борьба с невыносимой скукой, но еще в ней отражаются последние остатки моего стремления к активной жизни{52}.

Альберт Шпеер. Шпандау: тайный дневник.

Дление этого «в течение» словно поглощает утекающую последовательность упомянутых «сейчас» и становится одним-единственным растянутым «теперь», которое само не течет, а стоит{53}.

Мартин Хайдеггер. Основные понятия метафизики.

Если скука делит на части, то она же и строит, ведь всё фрагментированное приобретает границы — их больше, они длиннее. Неважно, стало ли тебе скучно из-за меня или собственной способности к скуке, спускает ли скуку на скучающего внешняя сила, такая как государство или другой, была она виной скучного или незамоленным грехом — скука настаивает на границах. Скучающий и открытый к скуке, ты не моя часть. Скучать как минимум значит заявлять о праве на какую-то личную территорию.

…запретов — бесконечно мелких, вплоть до полупостыдных{54}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

Автобус останавливается на границе с Венгрией. Осуществление власти: нас просят выйти и ждать — долго, достаточно долго для того, чтобы мы распались на множество единиц из напитков, шоколадных батончиков и сигарет. Люди, с которыми я путешествовала, уже кажутся знакомыми, родными, почти как семья. Вульгарно одетая толстая девушка слишком устала, чтобы хмуриться, она другая, мягче, вниз по ее спине сбегают завитки волос. Суровые тощие женщины, курившие на каждой остановке, подшучивают друг над другом. Бритоголовый мужчина с самодельными татуировками молча берет мою сумку и тащит вниз по ступенькам автобуса.

За таможенным постом мы снова ждем на обочине. Пыльная трава: использованный презерватив. Я постоянно на грани… чего-то. Нас вызывают на контрольно-пропускной пункт и выстраивают вдоль стены. Как пограничники узнают, что я это я? На болгарско-сербской границе они обыскали мою сумку. На сербско-венгерской границе офицер берет мой паспорт, пристально смотрит мне в глаза и произносит мое имя.

9. Будапешт / Засекать время

(4 мая)

Путешествие слишком долго длится или проносится слишком быстро, чтобы его можно было описать. Время идет, и — я снова еду на заменяющем поезд автобусе — я в Будапеште впервые за много лет; возможно, в последний раз я была здесь ровно в эти же даты. Откуда я знаю, что время прошло?

Во-первых, в отличие от тогда, здесь и сейчас есть консьержи, парадные входы, кодовые звонки, домофоны и объявления, возвещающие о безопасности и собаках. Город Януса, двуглавый Будапешт смотрит в обе стороны: Буда — на запад, Пешт — на восток. Склоняется, впрочем, к западу — даже общественные туалеты заперты на кодовые замки.

Осознание смены является условием для осознания течения времени{55}.

Уильям Джеймс. Психология.

Друзья друзей оставили ключи от квартиры в сувенирном магазине с двустворчатой дверью и колокольчиком.

«Приехали в отпуск?» — спрашивает владелица магазина. Ответ ей не нужен. Продолжает. «Не понимаю людей, которые фотографируют Будапешт, когда они могли бы поехать в Швейцарию. Альпы прекрасны!»

«Вы там бывали?»

«Нет, но когда-нибудь поеду. Там я бы нашла, что сфотографировать».

Иду к соседнему от магазина зданию, затем через калитку с причудливыми металлическими завитушками, затем на крыльцо и в холл, и вот я поднимаюсь по широким мраморным ступеням, закрученным вокруг железной клетки лифта. Три поворота ключа против часовой стрелки отделяют меня от квартиры — невероятной — с видом на Дунай, белыми стенами, паркетным полом, авангардной живописью середины двадцатого века и мебелью того же периода. Старомодная сегодня, когда-то она, должно быть, опережала свое время. Не тронутая ничем современным, эта квартира словно никогда не шагала в ногу со временем — есть в ней что-то несбывшееся.

Поздно. Стемнело. Понятия не имею, сколько сейчас времени. Сижу в своей ослепительной квартире, ослепленная Будапештом, этими белыми стенами, луной и лунными глобусами, нанизанными вдоль городских берегов и мостов, отражающихся в реке.

5 мая

На следующий день я гуляю по городу. Будапешт — облегчение. Я снова могу читать надписи на уличных знаках, пусть и не могу их перевести. Сегодня суббота, и каждый мужчина здесь переводит дух после мальчишника. Шумная компания пытается найти кафе, забронированное ими на бранч. Мужчины идут вдоль набережной мимо итальянских, греческих, японских ресторанов — но только не венгерских: те прячутся в переулках.

Бранч? Я даже не завтракала, не могу разобраться с деньгами. Валюту отсчитывают тысячами: курс чуть меньше трех тысяч форинтов к одному евро. Не могу заставить себя платить банкнотами с таким количеством нулей. Снимаю слишком мало наличных, но оказывается, что и на те скромные тысячи, которые у меня есть, я могу купить несколько тысяч калорий. Здесь продается так много жареного, покрытого сливками или глазурью. Тут-то тысячи и пригодятся.

Где Будапешт, там культура кофеен, так? Вот куда мне нужно. Иду на главную площадь (Буды или Пешта? не уверена) — в кафе «Жербо», его фасад — шоколад и сливки. В меню всё очень дорого — ряды нулей после каждой цифры: разумеется, я ничего не могу себе позволить. В кофейной валюте эспрессо — наименьшая единица. Смотрю в свою крошечную чашку, сжимаюсь в нее. Пожилая пара англичан, одетых в пастельно-глазурные вещи, садятся за соседний столик. Мужчина игриво выглядывает из-за меню:

«О, превосходный кофе!»

«Прехолодный кофе?»

«Превосходный кофе!»

«Прехолодный?»

Это длится, и длится, и длится. Эту сценку они, наверное, разыгрывали не раз. Это игра, но только самую малость.

Я всё равно не очень голодная. Пусть туристы едят пирожные: «Захер» или как он там называется… Нет! В Будапеште, в кафе «Жербо» на площади Вёрёшмарти подают не «Захер», этот австро-не-венгерский торт, — а «Добош» или «Эстерхази».

Выхожу из кафе и встаю в очередь за тортом в уличном киоске за углом.

Что они здесь едят?

Не веди себя как туристка.

Но ведь я и есть туристка. Кем еще мне быть?

Хорошо, я тебе покажу! Значит, это чизкейк, так, а там — штрудели? А вот эта штука — торт «Эстерхази», покрытый паутинкой глазури. И «Добош», такой же натянутый барабан, но со слоями потоньше, и их больше, чем нулей на форинтах, а самый верхний — застывшая карамель. И это самые настоящие народные торты! Первый напоминает о своем покровителе, принце Павле Третьем таком-то; создатель второго принес торту известность тем, что раздавал его всем на пробу, путешествуя по Европе. В торте «Эстерхази» семь слоев — нечетное количество, как и в «Добоше», — если не считать верхний слой глазури, как это делаю я, поскольку он совсем тонкий и отличается от других. В «Добоше» пять коржей склеены четырьмя слоями крема, но у «Добоша» из кафе «Жербо» слоев расточительно много — одиннадцать: пять кремовых и полдюжины коржей. А еще в основании каждого торта — бисквитный спонж. Эти многоуровневые торты выделяются на фоне других, приковывают взгляд, останавливают, расслаивают его, и он скользит по гладкому крему. Они тянутся глазу навстречу, чтобы ему было за что зацепиться: чем больше выступов, тем легче схватить, так работает гештальт, и именно поэтому слоеные торты, любимцы публики, вызывают охи и ахи всякий раз, когда их ставят на стол. В этом есть немного от соревнования: все торты в магазине слоеные, или многоуровневые, или закатанные в рулеты, и внутри каждого из них спрятано что-то удивительное. Непредсказуемость того, что внутри, делает эти торты запоминающимися, добавляет воспоминанию ценности — если только вы не пробовали их раньше, в случае чего вы, наверное, получите удовольствие, предсказуемо удивившись, как в первый раз, снова.

Если обстановка обладает слабой структурой или не обладает ею вовсе, мы, скорее всего, будем растеряны и раздражены: взгляд будет бессмысленно блуждать в надежде зацепиться за что-то, ища точки соприкосновения, фокусируясь то на одном, то на другом, без особого успеха.

Саймон Белл. Пейзаж: паттерн, восприятие и процесс.

«Этот!» — показываю я на густую массу белого крема или на тот, что рядом, темный под семенами мака — мне неважно, какой из двух. Касса работает в традиционном восточно-европейском стиле, в три слоя. Вы просите торт, затем стиснутые внутри очереди ждете, когда его завернут, затем снова встаете в очередь — теперь на оплату.

Перед тем как уйти, я с удивлением замечаю плакат на английском: «ТЫ НЕ БЫЛ В БУДАПЕШТЕ, ЕСЛИ НЕ ПРОБОВАЛ ТРАДИЦИОННЫЙ ВЕНГЕРСКИЙ „КЮСТОКАЛАЧ“!» Сомневаюсь, что я купила именно кюстокалач, и не помню, чтобы я ела его в свой первый приезд. Я как-то неправильно провожу время в Будапеште?

Повторение и вспоминание — одно и то же движение, только в противоположных направлениях: вспоминание обращает человека вспять, вынуждает его повторять то, что было, в обратном порядке, — подлинное же повторение заставляет человека, вспоминая, предвосхищать то, что будет. Поэтому повторение, если оно возможно, делает человека счастливым, тогда как воспоминание несчастным{56}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Сажусь на центральной площади, чтобы съесть свой торт и посчитать: выходит, что все тысячи, потраченные мною в ларьке и кафе, в сумме не больше одного евро. В Будапеште многие цены написаны в евро, крупнее и отчетливее, чем где-либо еще. Только нищие по привычке пишут на своих табличках от руки и на венгерском. Пока другие жители города обновляют свою память, они живут прошлым, устаревшими данными. Удачи им, всем тем, кто ждет, что предсказуемое удивление повторится: с этими англофонными туристами едва наскребешь на кусок пирога.

Нищие и торчки собираются в паническом углу у входа в метро «Ференциек тере» — моя станция. В разное время дня я вижу: мужчину с голосом городского глашатая, другого, который дергается и поет, женщину, продающую крошечные букеты. Потом что-то невидимое, как порыв ветра, их разгоняет. В других частях города нищие спокойно сидят и ждут лишней мелочи. Здесь что-то их оживляет, заставляет двигаться, но не движет. От этого… не по себе.

Иду по главной торговой улице, которую мне посоветовала женщина, мечтающая поехать в Швейцарию. Место полно разочаровывающего туристического барахла. Хотя продажи идут бойко. Не как в Софии и даже не как в Афинах: у людей есть деньги, и уличные торговцы подходят с надеждой. Иду мимо вывески: БУДДА БАР ОТЕЛЬ СКОРО ОТКРЫТИЕ (отель, как такси, как вайфай, одно и то же слово на любом языке). Тут же MAXMARA СКОРО ОТКРЫТИЕ, следом NOBU СКОРО ОТКРЫТИЕ — машины по производству праздника, все как одна из будущего. Во всех магазинах одежды РАСПРОДАЖА — тридцать, пятьдесят, семьдесят процентов. В том, как выставлены товары, есть что-то незнакомое, в крайней степени венгерское. Женские вещи растянуты от края до края узких витрин или надеты на портновские манекены, наколоты как бабочки между стекол, переломлены, словно под толщей воды, которая мелкая только с виду, отчего длинные расстояния кажутся малыми. Если прошлое — это всё, что известно, а будущее — всё неизвестное, то настоящее, застрявшее между ними, не знает, куда обратить взор. Даже в двуглавом Будапеште сложно смотреть в обе стороны одновременно. Из местных магазинов остался только один — ДЕЛИКАТЕСЫ НОН-СТОП. А я вернулась слишком поздно: город уже продали.

Подходит время обеда, и, решив хоть раз пообедать, я полностью посвящаю себя поиску места. Иду в сторону кафе, издалека напоминающее венгерское, со столиками на улице. Вблизи оказывается, что это «ирландский паб», цены (в евро) высокие, меню на английском.

Бреду по крытому рынку, стянутому железными ребрами, витрины с гипсовыми грибами демонстрируют все виды товаров, все их многообразие. Есть что-то североевропейское, что-то не очень располагающее в этом непринужденном желании познакомить, заманить, забить тебе голову, пока ты стоишь в очереди, чтобы набить свой живот. Рынок начинает сворачиваться, когда я наконец вижу то, что хочу. Встаю в очередь, чтобы съесть лангош — впервые за сколько лет? — и длинная очередь ползет между пирамид из блестящих овощей и фруктов так медленно, что я готова расплакаться от нетерпения. У меня почти не осталось времени.

Время летит как стрела.

Но потом:

Фрукты летят как бананы[50].

Бананы изогнутой формы, а значит, возможно, время летит не как стрела, а скорее как бумеранг, или, возможно, временные мушки летают зигзагом под старомодной квадратной люстрой в моей квартире, туда-сюда, словно отскакивая от невидимых бортиков.

И потому мир существует и держится на том, что жизнь есть повторение{57}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

В прошлый раз я ела лангош, потому что он стоил недорого, а я была голодна. У меня не было никаких ожиданий, и лангош оказался ни на что не похожим — жареная во фритюре подушка соленого теста, пропитанная маслом и чесноком. И сейчас я повторяю эту остановку во времени, чтобы стать ближе к той, кем я была в прошлый раз в Будапеште (похоже, другим человеком в другом городе — так давно это было). Но это всё равно что пытаться запомнить запах, или цвет, или тактильное ощущение от перебора четок. Нет прилагательных, чтобы описать ход времени. Оно может идти быстрее или медленнее, как колесико регулировки громкости может делать звук громче или тише, но не более того: у него нет ни текстуры, ни тембра. Звук может быть громким и ободряющим, или громким и грустным, или громким и агрессивным, но само время не может быть ни агрессивным, ни ободряющим, ни грустным, таким может быть только то, что происходит в это время, а значит, сами события должны быть сделаны из материала, отличного от времени, хоть оно и вплетено в их ткань. Качество этих событий вращает колесико времени, ускоряя его или заставляя еле ползти.

Я обращаю внимание не только на время, но и на то, как я его замечаю. Оглядываясь назад, я вижу, что в моем внимании были пробелы. Это сточные воды между берегами настоящего и прошлого. Они показывают, что у памяти тоже есть края. Но мертвые зоны и ощущение, что ты вот-вот что-то схватишь, и составляют суть памяти. Такие серые зоны создают прирост времени. Без этих промежутков не было бы прошлого.

Не заметила, как почти подошла моя очередь за лангошем. Говорят, время летит быстро, когда проводишь его весело. Если так, то когда время стоит нам месте, нам, должно быть, хуже всего. Я бы сказала, что веселее всего, когда происходит что-то настолько памятное, что время останавливается, но есть подозрение, что я неверно понимаю веселье: время способно причинять такую боль, что весельем может считаться абсолютно всё, что заставляет его идти быстрее.

Вот тебе и повторение! Я был совсем расстроен или, если хотите, настроен как раз так, как того требовали данные обстоятельства{58}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Моя очередь подходит за минуту до того, как звуки механического звонка просят покупателей покинуть рынок, и я торопливо доедаю лангош, силясь повторить удивление того первого раза.

× × ×

Пересекаю парковку за рынком и из Буды (или это Пешт? никак не запомню) ступаю на мост через Дунай. Кажется, будто его поддерживают белые колонны, но вблизи они оказываются железными тросами, которые колеблются, когда я иду. На мосту многие фотографируют друг друга. Какой-то мужчина щелкает свою спутницу каждые десять метров. Всякий мост — фото-возможность: дело в масштабе и в курьезности пребывания ни здесь и ни там. Симпатичная девушка позирует для своей чуть менее симпатичной подруги, которая компенсирует эту разницу тем, что знает, как пользоваться любым, даже самым сложным фотоаппаратом. Пожилой мужчина фотографирует пожилую женщину. Она обхватила трос так, будто вот-вот решится повиснуть, как модель, балансирующая на Эйфелевой башне на снимке Блюменфельда, — но наша не двигается. Она имитирует на камеру фотографию, на которой кто-то движется, и позирует так, как это делали в девятнадцатом веке, когда выдержка занимала несколько минут. Если будет продолжать в том же духе, далеко она не уйдет.

С середины моста мне видны обе стороны: Буда (или это Пешт?) позади меня и Пешт (или это Буда?) — впереди. Мы понимаем вещи, нащупывая их края, когда глаз их выхватывает, отделяет одно тело от другого. Мы узнаём города по их границам: необозначенным (сразу можно понять, где начинается пригород) или неотчуждаемым, крутой обрыв вниз со скалы или в воду. Город там, где он соединяет. Первый мост в Будапеште был построен в 1849 году. Как горожане Буды и Пешта справлялись до этого? Я не знаю. Неужели технологии не позволяли преодолеть столь большой промежуток или просто никто не хотел переходить с одной стороны на другую?

В восемнадцатом веке в немецком городе Кёнигсберге было семь мостов, и его жители, надеясь освободить себя от утомительных повторений, искали маршрут, который позволил бы пройти по всем семи мостам, не проходя ни по одному из них дважды. В Будапеште восемь мостов, перекинутых с одного берега на другой, или к четырем островам и от них — и эти два четных числа увеличивают наши шансы на то, чтобы передвигаться, ни разу не встретившись с прошлой версией себя.

Каждый мост в Будапеште построен в своем стиле — видимое доказательство хода времени. С севера на юг: мост Медьери (2008 года); мост Арпада, некогда Сталинский, построенный для рабочих (1950 года); мост Маргит (1876 года); старейший, Цепной мост (1849 года); мост Эржебет (1903 года), перестроенный в 1964 году; мост Свободы (1896 года, реконструированный в 2009-м); мост Петёфи, когда-то Хорти (1937 года — сайт сообщает, что это, возможно, наименее вдохновляющий мост из всех будапештских); и, наконец, мост Ракоци (1995 года), некогда Ладьманьоши, — он освещен фонарями, которые отражаются в обращенных вниз зеркалах. Есть еще Северный железнодорожный мост (1913 года, перестроенный в 2008-м) и Южный железнодорожный мост (1877 года, перестроенный в 1953-м), которые, посчитай мы их, всё равно дали бы четное число, и которые, поскольку их нельзя перейти пешком, мы учитывать не будем.

(Мы не будем? Легко вести подсчеты и соскользнуть в безличное — первое лицо, множественное число — размноженное, размытое, раздутое до авторитета. И для примера, насколько болезненно переходить от первого ко второму: «Его время сильно отличалось от ее. Иногда он требовал ответа сразу, а бывало, не отвечал неделями».)

Но вернемся к переходу мостов в описанном выше порядке: да, в Будапеште легко обойти все мосты, не пройдя по одному и тому же дважды. Это даже легко, ведь мосты на два острова тут считают за один. А что если я приехала увидеть мосты, а не город? Что если город случаен? Что если мосты — призрачные узлы этого алгоритма, а туристические улицы с их зáмками, парками, памятниками, магазинами, кафе — арки, лишь средства доставки до следующей точки перехода? Что если я хотела посетить не место, а время?

Если я хочу понимать ход времени хронологически, пока историческое время продолжает идти мимо меня в своем величественном темпе и в какие бы петли время ни скручивало мою жизнь, тогда, согласно датам завершения строительства, порядок мостов будет следующим: Цепной мост (1849), мост Маргит (1876), мост Свободы (1896), мост Эржебет (1903), мост Хорти (1937), мост Сталина (1950), мост Ракоци (1995), мост Медьери (2008) — то есть мост остается тем же мостом даже отреставрированный, переименованный, соединяющий берега в ровно тех же местах.

Пространство города не параллельно времени. Я могу не двигаться, но город меня перезапишет. Мне нужно только ждать. Если я буду считать, что Арпад не тождественен Сталинскому мосту, потому что он не носит прежнее имя, или что мост Эржебет 1903 года не равен совершенно другому мосту под тем же именем, построенному в 1964 году и соединяющему ровно те же точки, то я скорее расположу мосты в разрезе их последних воплощений, и порядок получится следующий: Цепной мост (1849: несмотря на то что дополнительные львы были установлены в 1852 году, этот мост остается старейшим), мост Петёфи (1937), мост Арпад (1950), мост Эржебет (1964), мост Ракоци (1995), мост Медьери (2008), мост Свободы (2009), мост Маргит (2011). В этом случае вместо того, чтобы идти от моста Эржебет до моста Свободы, мой путь пролегал бы сначала через Петёфи до Ракоци, хотя Петёфи переместился бы севернее, чтобы оказаться ниже Цепного моста. В любом случае, двигаясь с севера на юг, я бы хоть раз да и пересекла один и тот же мост дважды, и это был бы лишь вопрос времени.

Время может исчисляться расстоянием между началами и концами событий, а также сточной водой между ними. Как и города, события определены в границах, и проще всего придать им форму согласно их пространственным пределам: то лето в Париже или та зима в Братиславе. Я могу измерить время как разницу между этими границами, но я не знаю наверняка, оцениваю ли я разницу вместе и разницу в себе. Не существует единицы измерения маленькой личной перемены (считалась бы она десятками, как евро, или тысячами, как форинты?), не существует также и стандартного курса для обмена личного времени на историческое.

Что ж, я перейду этот мост в свое время. Пока меня устраивает балансировать на мосту, в пространстве между двумя однозначностями.

В 1735 году математик Леонард Эйлер объявил, что в Кёнигсберге, где берега реки были соединены нечетным количеством мостов, «Задачу о семи кёнигсбергских мостах» решить нельзя. Поскольку количество берегов с нечетным количеством мостов не равнялось двум (или нулю), то добраться до всех концов города, не переходя хотя бы один мост дважды, не представлялось возможным. Сегодня в Кёнигсберге пять мостов. Прошло время, и стало возможным пройти по всем мостам без повторов, если только вы не против оказаться на острове. Кроме того, город больше не носит название Кёнигсберг — теперь это Калининград. Сегодня он находится в России, а Пруссии — где он находился когда-то — уже даже не существует как страны, а значит, прошло еще больше времени, и проходило оно через разные курсы — политические, национальные. В 1945 году Советский Союз прогнал немцев: и военных, и мирных жителей. Сейчас в городе живут только русские и поляки, переселившиеся туда после Второй мировой войны, так что этот почти полностью разрушенный город теперь почти неузнаваем. Хотя на местных кладбищах всё еще можно встретить могилы немцев, в том числе Иммануила Канта, в Кёнигсберге больше нельзя пересечь один и тот же мост дважды. Он стал городом без памяти.

× × ×

Перешла через реку и в Пеште (или в Буде?) оказалась на территории туров выходного дня. Пары, отметившие серебряную свадьбу, идут рука об руку. Я ни о чем не жалею. Они не выглядят счастливыми.

Районы Будапешта закручиваются по часовой стрелке растущими кругами. Первый район — в Буде, Пятый — в Пеште, а может, наоборот. Независимо от номера эти две половины центра города — бинарные: одна холмистая, другая плоская, одна — stary, другая — mlady, вот только это словацкий, не венгерский. Я недолго жила в Словакии, в Братиславе, на узкой границе с Будапештом. Вот как я оказалась здесь впервые. Всего пара часов на поезде, следуя за рекой, которая рассекает оба города.

Сверяясь с картой, иду в купальни «Рудаш», но, как и в Ницце, чувствую неумолимый подъем — на этот раз через заросший парк к Будапештскому замку. Я не собиралась никуда карабкаться, но дорожки вьются вверх, закручиваясь по часовой стрелке, как районы в Будапеште, как вода в раковине — хотя нет, я где-то читала, что вода в раковине может закручиваться в любом направлении, где бы в мире вы ни находились, причины на то сугубо локальные, как, например, наклон сливного отверстия.

Уже не так жарко, и я понимаю, сколько усилий прикладывала на юге, чтобы чувствовать себя комфортно. В Софии нежелательным было любое прикосновение. Здесь же я с облегчением надеваю свитер, куртку, прокладываю слои между собой и другими людьми. Закрученные, как штопор, улицы усеяны массажными салонами, местами, где за прикосновение платят, но их тротуары почти пустые, только статуи нагих женщин отстают от чугунных фасадов зданий в стиле ар-нуво. Они больше не поддерживающие кариатиды — спускаются с фасциев на улицы. Они почти среди нас.

Потом, ровно так же, как в Ницце — выше идти некуда, если только я не собираюсь заплатить за вход в зáмок, а единственный способ попасть внутрь без билета — это оплатить обед в ресторане внутри крепостной стены: новая терраса окружена современным рвом со стеклом вместо воды на дне, табличка обещает «прекрасный вид», но увидеть его можно, только если вы в равной степени голодны и богаты. На вершине стоят женщины-близнецы, шестидесяти лет с небольшим, с одинаковыми стрижками. Они одеты в идентичные розовые спортивные костюмы, такие они могли бы носить и лет в пять.

У подножия холма — турецкие бани «Рудаш», которые я выбрала потому, что в Будапеште они самые старые и правда были турецкими — когда город был не евросоюзным, не советским, не австро-, а османо-венгерским. Здание на ремонте, спрятано за пластиковой завесой и эстакадой, ведущей к обновленному мосту Эржебет. Входной билет стоит недорого, но, когда я была в городе в прошлый раз, у меня не было ни времени, ни денег, ни даже возможности сориентироваться; уже тогда мне отчего-то казалось, что отмокать в термальной и, как сообщает сайт, слегка радиоактивной воде мне бы понравилось, хоть и такого опыта у меня прежде не было, хотя с тех пор я многократно проделывала это в разных городах мира.

Каменный интерьер внутри купален шероховатый, как древняя кожа, а потолок над главным бассейном сводчатый, как в церкви. В одном из концов залы — каменный умывальник (вместо купели) с закрепленным над ним краном и с надписью, обещающей что-то связанное со здоровьем или молодостью. Хотя я не могу прочитать, что именно там написано, я доверху наполняю свою пластиковую бутылку, ибо — чем бы это ни было, я это хочу.

Здоровье? Молодость? Возраст — слон, которого сложно не приметить, седой, морщинистый, Дориан-грей, он слишком много времени проводит в термах средних температур для среднего возраста — 38, 40, 42, — для большинства завсегдатаев эти годы давно позади. Они хладнокровны и медлительны, их сморщенные резиновые шапочки прикрывают проплешины, как клоунские парики. Их приращение видимо. Но стоит мне подкрасться к ним ближе, как расстояние от меня до них сокращается настолько, что я вижу стыки, могу четко представить, как время сокращает разрыв между нами. Однажды я тоже буду там. Но не сейчас.

Седовласый старик в плавках, почти прозрачных от частой носки, согнулся пополам, сидит под трубой, термальная вода каскадом льется ему на спину. Он направляет шланг себе на плечи, позволяя воде ласкать его. Он заботится о себе. Больше некому.

В последний раз, когда я тебя видела, я помню, как придержала тебя за руку, когда ты поскользнулся на ступеньках — оправданная тактильность. Нас тут же обогнала девушка в коротких обтягивающих шортах, ягодицы — изящное продолжение ног. Ты показал непристойный жест. Ты всегда давал мне знать, что молодость принадлежит тебе, даже если сам ты уже не молод.

Ты снял очки, сказал: «Ну конечно, я выгляжу на двадцать восемь».

Может и так, только ты не добавил: «Я просто дурачусь».

Останавливать мгновенье любовью — занятие для подростков. Такое не должно происходить в моем возрасте или твоем, но если происходит, то это комично. Как бы мы смогли преодолеть целую жизнь между нами, в течение которой каждый из нас понимал любовь по-своему?

Но подожди, что же это? Средневековые хроники?

В моих глазах среди пути земного?[51]

Земную жизнь пройдя до половины?[52]

Хроническое! (В школе хроническим называли что-то дрянное, но только мальчики — девочки следили за языком.) Хроническое! Не смеши меня.

Я буду хохотать, как Медуза, хотя в здешних водах они не водятся.

Теплая «живая вода» в моей бутылке. Делаю глоток, полная решимости терпеть до конца, но вода слишком серная на вкус. Я скорее готова состариться, чем допить ее. Может, в этом подвох — невозможно выпить достаточно, чтобы она подействовала?

× × ×

Иду вдоль реки от купален, встречаю кафе с открытой террасой и с видом на Дунай. Ем (снова!). Заказываю жареного карпа, потому что однажды ела его в Словакии много лет назад, выловленного из вот этой же реки, когда вода в ней еще была коричневой и, вероятно, слегка радиоактивной. Я разочарована. Что бы я ни заказала, это не то же самое. Завтра я уезжаю: у меня был только один шанс всё исправить. Вдобавок ко всему за столиком у меня за спиной скрипучий венгерский голос по-английски злобно шутит о цыганах, я оборачиваюсь, чтобы одарить говорящую презрением, но поражаюсь тому, насколько она молода и более того — красива той особенной, свойственной только молодым красотой: высокая, стройная, с темно-русыми волосами и ровными белыми зубами, в обрезанных, едва касающихся верхней части ее медовых ножек шортах и футболке с надписью МАЙАМИ (окажется ли она там когда-то?). Это та же девушка, что была на мосту, всё так же обращена лицом к своей не такой симпатичной подруге, чья навороченная камера лежит рядом с тарелкой. У красивой девушки модельная внешность: и девичье, и женское лицо одновременно, с щек уже сошла юношеская припухлость. Оттого, что она такая красивая и такая молодая, я особенно потрясена и осуждаю ее сильнее, чем если бы она была старше и некрасивее.

Когда я была здесь в прошлый раз, мне было столько же лет, сколько ей, а еще через бог знает сколько лет я снова вернусь в Будапешт, и у меня прибавится знаний и убавится внешности: компромисс. Я всего лишь материал, и время работает с ним вот так, в обоих направлениях. Избежать этого удела можно только в сказке: те умудренные девушки из книг — или просто мы не ждем от девушек многого? Когда я была здесь в последний раз, я должна была что-то да знать. Я получила диплом, в моей голове было полно вещей, которые должны были иногда изливаться из моего рта потоком речи, и по крайней мере некоторые из них должны были нести какой-то смысл, но какой именно — уже не помню. Столько времени проведено за разговорами, и я могу вспомнить само ощущение, но ничего из того, что говорила. Дело снова в этом промежутке — он делает это воспоминанием.

Теперь я говорю реже, и чем меньше слов вылетает, тем больше они значат. Стареть ужасно до тех пор, пока каждое отдельное словосочетание не начинает вмещать больше, чем предложение, которое содержит его. И наконец каждое слово — нагруженное воспоминаниями, чтением, опытом, — вызывает в воображении множество других, как узел с сотней ответвлений. Теперь у каждого слова больше выступов и они острее: твои слова теперь заметнее, ведь их стало меньше и приходят они реже, хотя ты всё еще мне пишешь. Как много слов у нас было раньше, а теперь мы стали односложными! И выделяется каждое: чем скуднее, тем различимее, они смещают фокус, затрудняют понимание того, как далеко ты от меня.

Не нужно больше слов, прошу, я больше не в том возрасте. Слова — для молодых.

× × ×

Мы — примитивные создания, летим на свет. На обратном пути суперлуние отражается в сферах уличных фонарей. Напротив дорогих прибрежных отелей сидят торговцы, увешанные КРУЖЕВНЫМИ СКАТЕРТЯМИ РУЧНОЙ РАБОТЫ, равнодушно смотрят на туристов, ужинающих на террасах гостиниц. Туристы оглядываются на них, спрятаться негде.

А потом шум, а потом вечеринки. Будапешт полон, полнее, чем если бы здесь были только местные жители. Я потеряла счет времени. Уже поздно. Должно быть — так и есть! — вечер субботы. Время наступает для каждого из нас с разной скоростью, но мы хотя бы сходимся в том, какой сегодня день недели. Люди приезжают сюда на девичники и мальчишники, чтобы потянуть время в этом просторном настоящем.

Видимое воочию настоящее{59}.

Уильям Джеймс. Психология.

На всех парах несутся в оседлую жизнь, торопятся состариться, назначить дату. А пока — разрядить обстановку дикостью, предопределенной ритуальной дикостью, внутри которой, однако, может случиться много непредсказуемого.

Разве может быть слишком поздно для меня — для нас — даже сейчас? Со мной по-прежнему столько всего происходит впервые, я до сих пор перехожу мосты, напрочь забыв, что уже на них была.

Мимо проносится лимузин. Из люка торчит верхняя часть тела девушки в белом атласном бюстгальтере, ее нижняя половина спрятана, как у куклы, по пояс утопленной в торте. Невеста на свадьбе или девичнике? Или ее подцепила мужская компания? Проезжая мимо, она протяжно кричит. От радости? От ужаса?

6 мая

А на следующее утро улицы пусты, мусорные баки на каждом перекрестке забиты пустыми бутылками из-под шампанского; еще больше бутылок выстроилось в очередь у каждого входа в клуб.

Мне нужно попасть на вокзал, чтобы успеть на поезд. Я не смогла купить билет на ночной поезд, идущий из Мюнхена. Немецкая железнодорожная компания требует бронировать билеты за неделю, а затем отправляет их на «террестриальный» адрес. Террестриальный? В каком веке, они думают, мы живем?

По моей платформе взад-вперед ходит девушка с мрачным лицом, одетая в рекламный щит, как в сэндвич. После первого мая в Афинах мне кажется, что она протестует. Потом я узнаю слово, написанное у нее на груди, то же, что видела в кондитерской. Да это же реклама! Давно я ее не видала, кроме рекламы казино и стрип-клубов в Софии. На стене еще один плакат на английском: «ТЫ НЕ БЫЛ В БУДАПЕШТЕ, ЕСЛИ НЕ ПРОБОВАЛ ТРАДИЦИОННЫЙ ВЕНГЕРСКИЙ КЮРТЁШКАЛАЧ!» Значит, никакой это не КЮСТОКАЛАЧ. Как же я умудрилась неправильно прочесть в прошлый раз, или просто неправильно запомнила? ТРАДИЦИОННЫЙ ВЕНГЕРСКИЙ! Что ж, выходит, что в Будапеште я не была, впрочем, мне всё равно. Сидя на вокзале, я будто уже не в городе. Я снова жду в зале ожидания, радуюсь тому, что больше не надо решать, куда пойти, чем заняться, что уже начало меня тяготить. Очерчивать границы — тяжелая работа. Я счастлива уступить другим задачу их определения. Значит, мы не так похожи, ты и я: ты никогда не ездил на поезде, любил сидеть за рулем своей старой машины, хотя со стороны могло казаться иначе. «Готов поспорить, ты думала, что я не умею водить?» — спросил ты. Вопросом это не было.

Тебе нравилось рассказывать мне истории обо мне самой, и эти истории обступали тебя, как панцирь твоей старой коричневой машины, когда ты сидел в водительском кресле. Ну и что теперь?

Что теперь? Понятия не имею, как бы мы могли быть теперь. Можем ли мы быть не вместе, быть чем-то, случившимся в прошлом, и всё еще быть чем-то? Могли бы мы быть как Элоиза и Абеляр? Как Ева Файджес и Герман Гессе, Мюриэл Спарк и Дерек Стэнфорд? Как Сократ и Диотима (любовь — это боль, искусство — боль; любовь заканчивается, искусство — ее сухой остаток)?

Сажусь в поезд, и мне сразу вручают расписание остановок на немецком и английском. Я знаю, где и когда буду. Женщина рядом обращается ко мне по-немецки. Я понимаю и, к своему удивлению, даже могу ответить. Показываю ей расписание, и нам обеим становится спокойнее. Теперь вряд ли что-то пойдет не так.

Самое путешествие, однако, излишний труд, — нет надобности трогаться с места, чтобы убедиться в невозможности повторения. <…> выходит, что мчишься гораздо быстрее паровоза, даже если сидишь себе смирно{60}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Сколько времени я уже путешествую? Всего несколько недель. А кажется, что тысячи. Вот вам и обменный курс. Пришла ли я к чему-то?

Зависит от того, куда, по-моему, я направляюсь.

Я еду обратно в Париж.

Задача коммивояжера — ставить вопрос о том, как добраться куда-то кратчайшим путем, выходя на определенных станциях. Если я ехала из Лондона в Париж, а из Парижа в Ниццу на поезде, затем в Рим через Милан, затем самолетом в Афины, оттуда автобусом до Софии и еще одним — до Будапешта, алгоритм подскажет мне лучший обратный маршрут до Парижа, и тогда станет ясно, заняло бы мое путешествие больше времени, если бы я не пересекала один и тот же мост дважды, и могла бы я покрыть большее расстояние, если бы выбирала маршрут не сама, пусть даже это заняло бы ровно то же количество времени.

В большинстве случаев расстояние между двумя узлами любого графа задачи коммивояжера одинаково в обоих направлениях, однако бывают случаи, когда расстояние от A до Б не равно расстоянию от Б до A: такие задачи называют асимметричными. Как правило, асимметрия возникает в реальных городах с их односторонним движением, транспортными сетями, тупиками, а также в городах, куда вы прилетаете на самолете, но можете уехать из них только на автобусе, или же когда вы прибываете в город через определенный аэропорт или вокзал, а покидаете через другой.

И это без учета аварий, задержек, изменений в расписании, смены планов. Чаще всего мои узлы были продиктованы связями между ними — ребрами, дугами, — а не наоборот: в Риме я села на самолет, а в Салониках — на автобус, напрочь разорвав предыдущие связи. Кроме основных точек моего путешествия существовали подстанции, и на некоторых из них я могла бы выбрать более быстрый маршрут или вообще изменить направление, поскольку условия моей задачи не были описаны четко. Какие-то точки могли бы стать узлами, но я обошла их стороной, как например, самый красивый прибрежный участок Италии, который я не увидела из окна скоростного поезда, следующего до Вентимильи. Возможно, мое путешествие скорее напоминает «Задачу китайского почтальона», согласно которой необходимо обойти все улицы, лишь в экстренном случае проходя по каким-то из них дважды.

Как славны эти старые добрые истории, задачи о времени и пространстве. Они запоминаются, потому что говорят о городах Германии и о мостах в теперь-России-тогда-Пруссии-и-Советском-Союзе-между, когда с легкостью могли называться точками А и Б, Альфой и Омегой. Математика запачкана метафорой и метонимией: что за коммивояжер это был и почему он отправился в путешествие по Германии? Продавал ли он пылесосы, или универсальную овощерезку, или, может быть, устраивал дегустации торта «Добош»? Бывал ли он в Кёнигсберге, и если да, то перешел ли он все семь мостов и какие из тех мостов ему пришлось пересечь дважды… Или, может быть, он опоздал на поезд, или у него закончились образцы, или вещи, которые он возил в чемодане, были слишком тяжелыми?

Время само по себе не может быть воспринято{61}.

Иммануил Кант. Критика чистого разума.

Суть каждого из этих алгоритмов в том, чтобы путешествовать как можно меньше и как можно скорее попасть в пункт назначения, но мне негде остановиться в Париже в ближайшие два дня и ночь между ними, поэтому мне приходится двигаться не по прямой, чтобы взъерошить свое время достаточным количеством узлов. Если я разобью его на памятные события, еще больше перекрестков и остановок по пути, будет ли мне легче одолеть дистанцию? Если я смогу укрыть время слоями событий, оно может пойти медленнее или быстрее — консенсус тут не достигнут, — но оно будет наполнено. Если я буду длить свой путь, время, проведенное между городами, будет расти до тех пор, пока путешествие не окажется столь же важным, как город его назначения с его улицами и высокими зданиями, его центрами и пригородами с такой разной атмосферой, его островами и мостами. Я возведу между нами этот город времени. Растягивая время (или заставляя его идти быстрее), преодолеваю ли я хоть чуть-чуть тебя?

В путешествии время идет живее, даже если это короткое путешествие через мост. Отъезжающий от вокзала поезд пересекает автотрассу, и я вижу две палатки, установленные посреди разделительной полосы, и пару, похожую на туристов, не на бродяг. Они придумали что-то, что сделает поездку памятной: устроив пикник прямо здесь, показывают пальцами, наблюдают за дорожным движением.

10. Будапешт — Мюнхен — Париж

(6 и 7 мая)

На первой остановке после Будапешта в вагон заходит молодая пара с ребенком пяти-шести лет и колонизирует стол, за которым я сижу. Родители выкладывают еду, ручную игровую приставку, журналы, игрушки до тех пор, пока не покрыта вся поверхность стола. Отец — на его шее увесистая золотая цепь с золотым медвежонком — заботлив. Он предлагает ребенку приставку, и тот играет на полной громкости. Отец не выключает звук и не дает ребенку наушники. Поезд движется параллельно заброшенным железнодорожным путям. Между — цветущие кусты черемухи. Отец кладет перед ребенком раскраску с медвежонком. Напротив них (рядом со мной) спит мама. Ее голову украшает розовый пластиковый ободок с бантом. Время от времени она просыпается, чтобы перекусить: купленное в дорогу печенье, чипсы. Ребенок не обращает на раскраску никакого внимания. Ему еще не скучно. Отец рисует нелепого зайца, не похожего на настоящего — животное в представлении телезрителя, поедателя пасхальных яиц… Отец вытаскивает и расставляет отряд новых пластиковых игрушек, совсем маленьких. Ребенок берет ту, что заполнена сладостями, всё еще с ценником, вынимает конфеты и отправляет в рот, затем теряет к ней интерес.

Есть в этом что-то от похищения: пленник, ублажаемый похитителями, которых он терпит. Почему-то это гнетет. Хочу пересесть, но свободных мест нет. Отец играет с пустой игрушкой. Ребенок его игнорирует. Просыпается мать. Я кладу в рот дольку шоколада. Она смотрит на меня неодобрительно, достает из пачки еще одно печенье. Увидев кролика, которого нарисовал отец, она берет листок и начинает рисовать свой вариант. Ребенок с воем требует рисунок обратно. Отец вырывает листок у матери и возвращает ребенку. Ребенок делает вид, будто кидает что-то в мать, и она отклоняется, закрывая лицо руками.

Я держу путь на Париж, к знакомым мне людям, к знакомому языку. Самая трудная часть пути — странствие навстречу незнакомым словам, городам, валютам, прочь от смыслов — почти закончилась. Я сама поставила себя в трудное положение и сама же себя спасла. Для этого ты мне не нужен, но я никак не перестану думать, где ты сейчас. Ты не писал ни сегодня, ни вчера, ни позавчера — впрочем, это я оказалась без связи. Если ты даже писал мне, я не смогла бы прочесть. Всё еще надеюсь, что на вокзале в Мюнхене будет ловить вайфай. Я рассчитываю на возможность связи, и моя надежда стучит в ритме колес: а вдруг, а вдруг…

У меня осталась только пригоршня евро, но на пиво в вагоне-ресторане хватит. Здесь, пожалуй, я и проведу всю дорогу до Мюнхена.

× × ×

Путешествие — саспенс. Разве не в поездах встречаются незнакомцы? Поезд допускает поглядывания, подставляет себя историям, но мне редко удается узнать, чем все закончилось. Начало истории — это признание дистанции, дистанции между нами, измеренной неведением, которое порождает любопытство. Каждая история стремится к завершенности так, что дистанция и неведение переходят из состояния пассивного ожидания во что-то активное, пока стук колес поезда, обреченно влекомого вперед, создает нужный ритм. Впрочем, этот паттерн может существовать только в глазах смотрящего, пьющего пиво в вагоне-ресторане.

Разлука тянется, мне нужно ее как-то выносить. Вот я и начинаю ею манипулировать: преобразовывать разрыв времени в возвратно-поступательное движение, производить ритм, открывать языковую сцену…{62}

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

Компания пятидесятилетних немцев навеселе угощает пивом девушку, с виду младше их вдвое, и кожа ее вдвое темнее. Загнав ее в угол дарёным напитком, они пытаются угадать, откуда она родом, говоря на английском, их общем языке. «Да, идет война с терроризмом, — говорит она, — но все не так уж страшно». «То есть можно и без паранджи? — смеются мужчины, донимая ее вопросами, подстрекая к признаниям. — А в Пакистане вы вообще пьете?» «В Европе я пью больше», — признается она. «Чем ты занимаешься?» — атакуют они. «Работаю в ООН, — говорит она, — я бы хотела вернуться, чтобы бороться с бедностью». Это им не нравится, они требуют деталей, пытаются уличить ее во лжи. Знает ли она, что такое бедность? «Неделю в месяц я работаю в поле с отцом». Она не та, за кого они ее приняли. И что им с этим делать? Как выбросить из головы ее — молодую и красивую, и к тому же решительную, умную, с активной позицией? Они отказываются принимать ее всерьез: «Не может быть, чтобы твой случай был типичным: много ли в Пакистане таких, как ты?»

Эти мужчины не похожи на борцов с бедностью. «У меня небольшой заводик», — сообщает главарь компании в красных штанах, с ноги открывший дверь в вагон-ресторан (он извинился перед девушкой, так завязалось их знакомство). «Я делаю паркет. И ламинат. Который похож на дерево». Он гладит поверхность стола из огнеупорного пластика. «Ведь это дуб?» — спрашивает она, почти уверенная в своем предположении. «Нет! — победоносно восклицает он. — Пластик!»

Весьма часто другой оказывается искажен благодаря языку{63}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

Девушка уходит. Мужчины обсуждают ее на немецком. Я не знаю, что именно они говорят, но знаю, что они говорят о ней. И все-таки я завидую даже такому докучливому вниманию. Она их типаж?

Почему они выбрали ее как мишень для своих назойливых вопросов, скучных историй? Пакистанская девушка младше меня, но лицо ее покрыто акне, а между блузкой и джинсами ободок жира. Почему они выбрали не меня? (Неужели я ничем их не лучше?)

Небо затянулось тучами. Мы въезжаем в Северную Европу.

Через вагон-ресторан идет девушка в короткой юбке. Мужчины устремляют свои взоры на новую жертву. Они с наслаждением следят за тем, как она борется с чемоданом, пытаясь протащить его через узкий проход у бара. Она уходит быстрее, чем они успевают ее задержать. Рядом сидят еще две одинокие девушки. Теперь выбор падет на них? Или на меня? Или лучше мне завести разговор с одной из них? Нет. Пространство путешествия эротично. Здесь нет не-сексуальных соприкосновений.

Атопос <…> вовсе не мой тип{64}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

«Не принимай это близко к сердцу, — сказал ты, — ты просто не мой тип». Тогда, может, я атипична?

«А у меня, кажется, типа нет», — ответила я.

(Конечно, ты хотел, чтобы я приняла это близко к сердцу.)

Появляются две женщины. Они подходят к трем оставшимся у бара мужчинам (их предводитель ушел вслед за мини-юбкой). Женщинам около пятидесяти, и они одеты по-девичьи, в яркие топы и укороченные брюки, одна целиком в желтом, другая — в белом.

И всё перевернулось.

Женщины заказывают пиво и скользкие хот-доги в чудных тарелках. Смотрю, как они флиртуют на иностранном языке, и это похоже на немое кино, женщины разыгрывают представление перед мужчинами — стоит ли им попросить к торту взбитые сливки (они сдаются, изображая неохотное — надлежащее их женственности — согласие на удовольствие). Типично. Их спектакль — как вышедшая из строя проводка: нет искры. Да они и сами не ждут результата.

Как бы мне ни были скучны эти мужчины, я бы все же хотела, чтобы они выбрали меня! Выходит, я желаю одного — быть желанной, и любая встреча может удовлетворить эту потребность? Нет, я также желаю аннигилировать желание, столкнув его с его объектом. И этот объект — если мы говорим о тебе — весьма примечателен, атипичен.

…желаю я свое желание, а любимое существо теперь уже не более чем его пособник{65}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

Атипичным называют то, что нельзя связать с одним топосом — категорией, но также местом. Древние греки использовали loci (место), чтобы в нем добраться до сути: всякое место есть topos[53], встреча пространства с идеей, тема. Каждый топос был мнемоническим путешествием: локация запускала воспоминание, эмоцию, стадию спора и создавала сочленение мыслей, которое соотносилось с покрытым расстоянием, занятой территорией. Однако то был досократический период, писать во время ходьбы было непросто, и большая часть тех мыслей была утеряна. До нас дошло только слово. Loci (множественное число) противоположно локусу. Это место, конечная точка, статичность, а значит, то, что они обнаружили, было открыто по пути из одного места в другое, между узлами вдоль дуг, хоть мы и не знаем, куда и откуда они держали свой путь, прерывали его ради вещей рукотворных или природных, задерживались ли в каждом городе, каждом доме, у каждого дерева; располагались ли явления, формировавшие их мысль, рядом, или же их разделяли метры, мили, страны.

Я замирала в переходных местах, в лифтах, на эскалаторах, в коридорах, на улицах, в узких отсеках, соединяющих вагоны поезда, и думала о тебе. И двигаясь сквозь движущиеся места, я особенно часто вспоминала о наших прогулках и разговорах, воспоминания о которых запускаются похожим движением, пока мне не начало казаться, что этому воспоминанию не было места в реальности и его оживляет только мое путешествие в настоящем, прикрепленное к новому топосу, становящееся новой темой, отчего я только отчасти уверена, что нам правда случалось идти рядом.

Топос как образец аргументации имеет свойство двигаться в обратную сторону — от общего принципа к частному случаю, который нужно доказать, как то: если мы оба согласны с тем, что любовь — это икс, тогда то, что случилось между нами, было — или не было — любовью. Хотя мне странно двигаться в обратном направлении, в какой-то момент, в одном из переходных пунктов я замерла и спросила себя, могу ли я вернуться назад и предложить тебе встречу, прогулку, поговорить со мной снова — не больше, — но эта траектория мысли не привела меня никуда, а лишь возвратила в точку, где предлагать тебе что-либо кажется невозможным.

Подобно тем мужчинам в вагоне-ресторане, вопросы всегда задавал ты. Чтобы принять участие, я должна обозначить место, с которого веду спор, вот только ты присвоил топографию. Я всегда в движении, всегда за границей, а ты — куда бы ты ни отправился (цитирую твои слова) — везде себя чувствуешь как дома. Типично.

Атипичное всегда неуместно, как та девушка из Пакистана. Чем дольше ее преследуют, тем сильнее она удаляется. Не сумев ее заполучить, преследователь заполняет пробел вымыслом, заменяет ее, и от этого она только дальше. Мой отказ прервать твое движение, тебя типизировать — моя от тебя защита, хоть и губительная. Я отказываюсь отказываться от того, что какие-то аспекты тебя еще мною любимы, отказываюсь сводить тебя к одному типу, который я могла бы принять или отбросить. Атипичное остается невыразимым, не умещающимся в слова, а любовь (в первую очередь!) не похожа на любовь, совершенно на нее не похожа, потому что опыт любви всегда атипичен, вырастает из своеобычности любимого. Она за пределами всякой нормальности, включая свое имя. Я могу назвать только то, чем она не является. То, что не сказала вслух, было судя по всему очевидным. Я почти ничего не сказала, что само по себе декларация.

Со своей речью я могу делать всё — даже (и прежде всего) ничего не говорить{66}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

Пассивность, с которой я ждала, что твоя история для меня закончится, — моя сила, ведь в конце концов именно аннигиляции своего желания я и желаю. Вместо того, чтобы разобрать тебя на части, я позволила тебе разорвать себя на куски так, что мои слова начали расходиться с делами. Даже если из моих глаз текли слезы, я выбирала говорить не иначе, чем спокойно, что, должно быть, выглядело максимально неуместно.

Может, я сама виновата в том, что потеряла контроль.

За соседний столик садятся две немки, постарше и помоложе. Та, что постарше, открывает замысловатую картонную коробочку с позолотой. Не вижу, что внутри — только золото откидных створок ловит вечернее солнце и подбрасывает его так и этак, пока наконец между ними не вспыхивает золотой огонь, будто коробка была им полна.

Я сижу и пью пиво. Не работаю. Не пишу. Не читаю.

Даже теперь, когда я в движении, я по-прежнему хочу вывести тебя из привычного равновесия. По-прежнему хочу тебя на что-то сподвигнуть, тронуть. Впрочем, всякий раз, когда я привожу тебя в движение, ты не идешь вместе со мной, а уходишь. А я хочу, чтобы, думая обо мне, ты был сам не свой, не находил себе места. Если бы я могла написать тебе прямо сейчас, достаточно было бы пространства онлайна, чтобы в нем совпали время и место? Любовь как будто разворачивается в ненормальном времени, так почему же она должна происходить в нормальном месте? Возможно, киберпространство — наиболее уместное для нее место действия. Правда, за неимением лучшего подойдет и поезд.

Немкам — постарше и помоложе — принесли гигантские пирожные с кремом. В пустой коробке продолжает пылать пожар.

Эта история — все, что у меня есть. Она бежит вперед, не зная своей развязки, а суть любой истории в ожидании. Всё дело в умении принимать идеи. Только бы не опоздать на пересадку, только бы прибыть на место вовремя (я имею в виду, как обычно, чуть раньше, чем нужно). В таком случае, когда поезд — и история — прибудет в конечную точку, я буду готова.

…нужно, чтобы само скрывание было на виду{67}.

Ролан Барт. Фрагменты любовной речи.

История тоже должна знать, когда ей стоит оставить себя в покое.

Достаю книгу.

Ты никогда не видел меня за чтением. Мы никогда не путешествовали в совместном молчании.

11. Париж / Переиграть

(7 и 8 мая)

Я более одинока оттого, что я в Париже. Оказывается, мои друзья куда-то уехали. Не нахожу их в знакомых местах — знаю, где их нет. Я знаю Париж, мне не нужно гулять по нему, изучать его. Провожу время в сети, работаю.

Я остановилась в квартире Л., которая сейчас в другом городе. В ночном поезде из Мюнхена, заметно отличавшемся от поездов со спальными вагонами в кино, я не сомкнула глаз на своей койке — одной из шести полок, похожих на полки в морге. Я лежала полностью одетая, словно труп под простыней с текстурой влажной салфетки. Целый день не выхожу из квартиры. Разбираю сумку. Постираю свои вещи в laverie на углу, только не сейчас. Завтра…

Из парижского я вижу только мансардное окно напротив окна в квартире Л., расположенной на пятом этаже в доме без лифта, с крошечным кованым балконом и крошечными коваными столиком и стулом. В этом весь Париж, и кроме этого вида мне ничего больше не нужно. Я точно знаю, где нахожусь. Сейчас май, здесь жарко, я обжигаю ладонь, пока готовлю пасту на крошечной кухне Л. Привыкшая к газовым плитам, я оперлась рукой на электрическую конфорку и, несмотря на то что я давно ее выключила, она еще не остыла. Окна кухни выходят на заднюю часть квартала, и этот вид тоже — тусклые окошки лестничных пролетов пятнами стекают по бетонным стенам — такой парижский, но по-другому. Наступает вечер, и я иду в книжный магазин, где у Д. будет публичное чтение. Ради этого я и приехала. В книжном не протолкнуться. Я опоздала и стою на улице, слушаю, как бесплотный голос Д. пробивается из колонок. После она приглашает меня поужинать с ней и еще парой человек. Мы едим кускус, много пьем и потом курим перед кафе до двух ночи. На следующее утро у меня похмелье. Д. и мои друзья уехали в Лондон. Весь день я провожу в квартире Л. со своей кучей белья. Выходить мне незачем.

Так что же случилось в Мюнхене?

Я опоздала на пересадку. Или, точнее, мне помешали успеть на поезд. Я приехала на станцию в девять вечера; вестибюль вокзала был заставлен киосками с самой разной едой: пицца, паста, суши, пончики, блины, всё, что пожелаешь, последние минуты перед закрытием — и, оголодавшая, весь день во рту ни маковой росинки, не считая пары кусочков шоколада, я села за первый же столик, или точнее, за последний, где еще не погасили свет, и мне повезло: было дешево и вкусно, хотя, может, так было бы в любом из этих мест.

А потом, слоняясь между закрытыми кафе, я поймала вайфай. Ты написал, одну строчку:

Я в Праге. Почему бы тебе не приехать?

Почему бы и нет?

Что со мной делает твое имя? Нездоровая встряска болью или надеждой (как отличить?). Когда ты выходишь на связь, что-то во мне начинает гудеть. Всё еще. Кровь звенит в ушах, как во время взлета, заглушая все остальные ощущения. Это слишком, но я не хочу, чтобы это не повторялось, не знаю, почему. Ты сказал мне однажды, что больше мне не напишешь, и я поверила. Было в этом что-то прекрасное. Я действительно думала, что тебе это по силам. Но ты дал слабину, что сделало тебя человеком, а я начала думать, что такие незавершенные разрывы для тебя, быть может, обычное дело. Меня всегда удивляет мое удивление в момент, когда ты мне пишешь; но удивляться тут должно быть нечему, ведь что-то во мне всегда ждет этого стечения обстоятельств.

Приезжай в Прагу, написал ты.

Можешь остановиться у меня.

С одной стороны, это единственное щедрое предложение, которое когда-либо от тебя поступало.

С другой стороны, это единственное щедрое предложение, которое когда-либо от тебя поступало.

Л. спрашивает в письме, попала ли я в квартиру. Рассказываю ей о твоем сообщении: стоит ли мне ответить? Конечно, пишет она, хочешь снова обжечься?

Хм, я не знаю.

Но все-таки я не отвечаю. И даже если отвечу… я должна напоминать себе, что это просто слова. Помни: ничего не случилось. Это всего лишь цепочка слов, всего лишь интернет. Помни, что все должно оставаться на уровне вымысла.

Меланхолический комплекс ведет себя как открытая рана{68}.

Зигмунд Фрейд. Скорбь и меланхолия.

Вот, что сказала Л., когда я впервые рассказала ей о тебе: «Ты с ним не спала? Дурака валяли?» Тогда ты еще просто со мной «общался», или какой там еще эвфемизм есть для этого в девичьих группах. Твой язык у меня во рту: говорим ли мы честнее, когда говорим в сети, без тел, со звенящими ангельскими языками.

Хорошо, хорошо. Я пишу: Я приеду в Прагу.

Только это. Никаких «тебе», или «от меня», или «с любовью». Нет.

Нажимаю «удалить».

Затем:

Будешь там на следующей неделе?

Не нажимаю «отправить».

Наши письма друг другу никогда не заканчивались X[54], не начинались приветствиями. Я могу написать X только тем, в кого не влюблена, а называть тебя по имени… ты был слишком исключительным, слишком своеобычным, чтобы звать тебя по имени, в которое так часто были обернуты другие. Когда я писала о тебе тем немногим, кто был в курсе, я называла тебя по инициалам, возможно, боясь вызвать тебя на письме целиком.

Через год, написал один из друзей, желая меня утешить, ты даже имени его не вспомнишь.

Однажды ты пожаловался, что я никогда не обращаюсь к тебе по имени, но ведь и ты мое произносил редко. Когда я слышу, как произносят мое имя, меня словно громом поражает, как будто что-то падает на меня с верхней полки и ударяет, не сильно, но неожиданно. Я знаю, кто я такая, помимо имени, которое служит стольким… Я всё еще удивляюсь тому, что к нему привязана.

А еще однажды ты забыл мое имя. Представлял меня случайно встреченному на улице знакомому и запнулся. Всё время нашей переписки ты заменял мое имя именами людей из книг. Ты называл меня Макабеей (ничтожной, невежественной, грязной) из «Часа звезды» Клариси Лиспектор, ты называл меня Гудрун (синим чулком) из «Влюбленных женщин»[55], ты называл меня (бесполой) шекспировской Виолой. Имена давались и отнимались. Мне это нравилось, я чувствовала, что принадлежу тебе, но никогда бы не смогла сделать так, чтобы ты принадлежал мне. Присваивать кого-то с помощью имени казалось мне неправильным, хотя мне нравилось быть во власти языка.

Приезжай в Прагу, Джоанна, сказал ты (написал ты).

Ты мой, потому что позвал меня? Не знаю, хочу ли я, чтобы кто-то был моим, так сильно, как я хотела быть твоей, поскольку не уверена, что могу быть одновременно твоей и своей, и ни от кого не смогла бы такого требовать. Но сдаться другому все равно что обладать: Как я могу утверждать, что люблю тебя, — сказал ты, — зная о тебе так мало? Ты не понимал, насколько просто кого-то узнать, когда тебе нравится то, что ты видишь, и ты видишь это в повторении. Ты не понимал, насколько желание связано с наблюдением, называнием. И всегда появлялось что-то новое, что можно заметить, каталогизировать. Будто я выхватила тебя глазами в толпе на станции и пыталась не упустить из виду, а когда догнала, ты продолжил быть другим человеком, не тем, кого я помнила. Ты был движущейся мишенью. Когда бы мы ни встречались лично, я чувствовала себя глупо от того, что между встречами собрала другой образ тебя в пространстве онлайна и дала ему твое имя. Мы есть то, что мы любили: я в курсе идеи Фрейда о том, что, говоря о тебе, я говорю о себе. Тяжелее всего мне дается расставание со всеми этими крупицами вещей, имеющих к тебе отношение. Потеряв тебя, я потеряю мир — твоими глазами, твоим языком, — я потеряю не только себя, но и тебя тоже.

Так тень объекта падает на «Я»{69}.

Зигмунд Фрейд. Скорбь и меланхолия.

Только любовь требует от меня преображения. И, пожалуй, интернет, где я могу назвать себя как угодно. Nom de plume, nom de guerre[56] — и в письме, и на войне одинаковые требования к маскировке. В описании профиля добавляю «писательница», и вот я — писательница. Приятно сказать об этом публично, ведь я пишу всё время. И разве я не пишу тебе сейчас? Я снова и снова проверяю письма, которые отправила тебе, будто сверяю рукопись, за тем исключением, что я не могу отредактировать уже опубликованное. Я продолжаю искать доказательства, улики, что же могло сбить историю с верного пути. Влюбленные доинтернетной эпохи располагали только одним концом беседы, не могли перечитать свои любовные письма; однажды отправленное, их личное становилось личным другого.

Amour fou — не социал-демократия, не парламент двоих. Мгновения ее тайных встреч исполнены смыслов слишком грандиозных, но слишком прозрачных для прозы. Не это, не то — ее Книга эмблем дрожит в твоей руке{70}.

Хаким Бей. Amour fou.

Но сложно разобраться, было ли опубличенное когда-нибудь по-настоящему личным, ведь о личном нам известно только то, что было предано огласке.

Любовные письма — вот так перформанс! Пусть даже и адресованный аудитории из двоих. Любой перфоманс требует понимания приватности, нутра, выворачиваемого наизнанку до тех пор, пока оно не становится перформативным, как солилоквий, как сентиментальная песня. Я была не просто твоей возлюбленной: я была твоей публикой.

Сидя за ноутбуком в общественном пространстве, я понимаю, что занята чем-то приватным (я обычно одна). Бывало, увидев тебя онлайн, я чувствовала, что играю для тебя одного — публичное выступление со скрытым мотивом, параллельным моей общественной цели, мотивом, который оставался скрытым даже от тебя, а часто — до недавнего времени — и от меня.

Легкость — это экстаз коммуникации без иронии, это ложь бесплотного киберпространства{71}.

Крис Краус. I Love Dick.

Интернет требует от меня не моей реакции, а реакции на меня. В прошлый раз в Париже, я помню, как Б. сказала: пролиферация. Сначала почта, потом гуглчат, скайп, смс: наше пролиферирующее общение занимало всё больше пространства, выходя из-под контроля. Я должна была догадаться: это значит, что это серьезно. В этом переключении между онлайн-идентичностями постепенно обозначились контексты, в которых я не могла отвечать первой.

Выходит, сейчас ты в Праге? В Праге живет девушка, о которой ты говорил, я с ней тоже знакома, но она не знает, что мы с тобой знакомы друг с другом. Я знаю, что у нее нет партнера. И поскольку мы с ней не близкие знакомые, этим в принципе и ограничивается мое о ней знание, хотя я могу узнать больше в сети. Интересно, встречался ли ты с ней в Праге? Пытаюсь реконструировать твои выходные, опираясь на страницы других людей, — не слишком надежный метод. Посты исчезают: твиты можно удалить, или они теряются в ленте. Было ли между вами что-то приватное? До сих пор не могу понять. Судя по ее онлайн-следу, она провела выходные с друзьями, никаких упоминаний о тебе. Пробую еще один сайт, захожу с другого угла. Если знание — сила, я хочу знать о ней всё.

Я не завидую — ревную к твоим публичным разговорам. Завидовать в интернете нормально — публичные профили, как панцири, создают образ гламурной жизни, — но ревность — это что-то другое, желание обладать. Я почувствовала что-то физическое, когда узнала, что у тебя есть другие, неизвестные мне интернет-личины. Я хотела получить долю в каждой из них: инстаграм, твиттер, фейсбук, тамблер, — я жаждала иметь доступ к тебе через все платформы. Хотела, чтобы нашу связь подтвердили, чтобы она стала «официальной», но, суеверно опасаясь слишком рано и слишком публично обнаружить свою связь, мы так никогда и не подписались друг на друга.

Прокручиваю список контактов, связывающих твой и ее профили. Перехожу по ссылкам, перемещаю себя. Если продолжать в том же духе, я узнаю всех твоих знакомых, их друзей, их родственников, друзей их родственников. Затем я пытаюсь установить степень удаленности моего профиля от твоего, и через некоторое время всплывают имена друзей друзей, знакомых, людей, которых ты мог однажды встретить, продолжают сыпаться имена потенциальных общих знакомых, пока, наконец, я не перестаю различать имена. Но я так и не дохожу до тебя. Онлайн мы не связаны: остерегались публичного проявления приватного. Наш интернет личный, тет-а-тет. Невероятно!

Если объект не имеет для «Я» такого большого, усиленного тысячекратными связями значения, то его утрата тоже не способна вызвать скорбь или меланхолию{72}.

Зигмунд Фрейд. Скорбь и меланхолия.

В интернете можно отключиться, отписаться, но также и объявить о намерении возобновить контакт. Или же просто нажми на кнопку, и непременно появится кто-то еще: все контакты весят одинаково, если брать в расчет только числа. «Поздравляем: вы перешли на новый уровень!» — этому не будет конца. На какую бы кнопку я сейчас ни нажала, тебя там не будет, ничего, кроме твоей блестящей публичной раковины. Все еще тяжело думать, что, после того как мы закончились, ты продолжаешься где-то — видимо, публично. Каждый день я заново принимаю решение не искать, не писать, не смотреть. Каждый день — не-конец.

Сексуальные желания мужчины и женщины устремляются навстречу только в том случае, если между ними появится завеса из неопределенностей, постоянно возобновляемых{73}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Раньше я искала твои фотографии, как будто взгляд может наколдовать тебя, вызвать, а затем перестала, как будто тот факт, что я не смотрю, мог заставить тебя исчезнуть. Я больше не хочу тебя высматривать и уже давно перестала искать. Знаю, что если тебя увижу, у меня может возникнуть искушение связаться с тобой. Но сегодня я это проверю, или испытаю себя, посмотрю, изменился ли ты, или, может быть, я. Память неизбежно несовершенна; она ищет прозрений за своими пределами. Сообщение от тебя пробуждает необходимость убедиться, что ты всё еще существуешь, поэтому вместо того, чтобы гулять по городу, я все утро сталкерю тебя в интернете. Как я тебя найду? По имени, хотя оно такое обычное, что я уже находила обе его части прикрепленными к паре других людей, каждый из которых теперь имеет косвенное отношение к моей идее тебя, из-за чего в итоге я забыла, кого я вообще желаю. Решаю поиграть: сколько букв надо набрать, чтобы гугл выдал твое имя. Боюсь вводить последние буквы, не хочу оставлять следы тебя на моем новом ноутбуке. Игровой автомат. Банан, лимон, вишенка: все прецеденты твоего имени становятся тобой, и я могу разместить их все внутри моего желания тебя. В интернете любовь — не нарциссизм, но его обратная сторона.

…в психике продолжает существовать утраченный объект. Любое отдельное воспоминание или ожидание, в которых либидо прочно связано с объектом, прекращается, перезамещается, и в нем происходит ослабление либидо{74}.

Зигмунд Фрейд. Скорбь и меланхолия.

Попробую искать по-другому, буду надеяться на подсказку. Поскольку мне кажется, что фотографии говорят о тебе больше слов — не то чтобы добровольно, — я ищу их. Этот переход от чтения к смотрению переносит меня в гуглкартинки, где я ищу фотографии, которым ты перепоручаешь свою идентичность. Ищу по имени, и все люди, с которыми ты его делишь, также смотрят в ответ, и мне приходится искать тебя в толпе. Твое имя влечет за собой несколько наборов лиц, одни отзываются на полное имя, другие — на сокращенное. Прокручиваю вниз и путаю твой аватар с чужим, похожим издалека на твой, но лицо на нем спрятано в тени, инвертированный негатив (очертания за твоей спиной на твоем фото — это окно).

Быть может, несчастливый амулет.

Филипп Ларкин. Дикий овес.

Среди чужих снимков я снова и снова вижу твое публичное лицо во всех его проявлениях, на всех одинаковый штамп производителя. У меня нет твоих фотографий. Один раз ты попросил сфотографировать тебя перед галереей (мы виделись в галереях — пространствах столь же безличных, как сетевое кафе или автобусная остановка). Я достала свой телефон. «Нет, — сказал ты, — на мой». Так проявлялось твое суеверие: ты не хотел, чтобы я завладела частью тебя. Фотография крадет душу, запирает призрака в механизме, если, конечно, вообще призрак и механизм — отдельные вещи. Я вернула тебе телефон, и, посмотрев на сделанную мной фотографию, ты ее удалил, сказал, что она тебя старит. Мне так не казалось. Некоторые люди существуют только в определенном возрасте. У некоторых стариков мальчишеские морщины; у некоторых девочек — лица женщин среднего возраста, ждущих своего часа. Что ж, мы наносим на наши лица всё, что только можем, и полируем их день за днем — они наши зеркала, поэтому должны сверкать — но они изнашиваются, как тряпки для уборки. Как бы там ни было, ты никогда не выглядел так, как ты «выглядел». Однажды мне нужно было тебя описать. Я ждала тебя в баре, но я могла ошибиться баром. Или, может быть, ты зашел и вышел? «Как он выглядит?» — спросил бармен, и я произнесла слова, которые подходили не больше, чем твоя внешность. Описать твою заурядную, количественно измеримую оболочку казалось предательством.

Морщины и складки на лице — следы великих страстей, грехов и осознаний, которые пытались до нас достучаться, но нас, господ, не было дома{75}.

Вальтер Беньямин. К портрету Пруста.

Пока я печатаю, ожог от кухонной плиты Л. начинает болеть. Может, из-за того, как я держу запястье; может, ибупрофен перестал действовать.

Не кликаю ни на одну из твоих фотографий. Сделай я это, мой компьютер бы запомнил и позволил тебе снова меня преследовать. Но даже если бы я кликнула — фотография не реальна. Я в порядке. Не вышла на связь. Держусь вымысла. В автобусе через Сербию, в поезде из Будапешта мне всё еще было важно суметь вызвать к жизни твой образ, особенно в моменты сложностей или скуки. В Париже, где у меня есть друзья (хотя они и не здесь), мне это нужно меньше.

All I want is a photo in my wallet[57].

Blondie. Picture This.

Еще ниже — ни одной новой фотографии тебя. Над столом Л. висит зеркало.

Смотрюсь в него, чтобы увидеть, как я выгляжу, когда смотрю на тебя. Я выгляжу, как человек, которому больно, но, может, так падает свет.

Почему я снова хочу обжечься?

Почему этот компромиссный результат разового исполнения принципа реальности так чрезвычайно болезнен, совсем не легко экономически обосновать. Примечательно, что эта боль кажется нам само собой разумеющейся{76}.

Зигмунд Фрейд. Скорбь и меланхолия.

9/10 мая

Вытряхиваю остатки мелочи из разных стран, ищу завалявшиеся евро, чтобы скормить их стиральной машине в laverie через дорогу. Монеток не хватает. Я всё потратила или раздала, не зная, как скоро вернусь в Еврозону. На туалетном столике Л. стоит банка для мелочи. Она сейчас в другой стране, а мы храним мелочь, только если уверены, что вернемся. Мы можем ею не пользоваться, как, например, ни разу не съездить в Версаль или Фонтенбло, живя в Париже, но знать, что она просто есть, приятно.

Мне скучно, и я одна, поэтому я долго гуляю, пересекая — не случайно — парижские улицы, которые носят три твоих имени. Иду в кафе окольным путем, триангулирую: одна вершина Гар-дю-Нор, другая — тот «Монопри»… В кафе уже сидят три раскрытых макбука (вспоминаю греческую девочку, погладившую мой ноутбук), но вайфая нет. Мир другой, когда не подключен, — словно я под водой или за стеклом.

В кафе играет музыка — замечаю ее, потому что не подключена. В этом кафе слова песен заполняют промежутки, которые могли бы заполнять слова онлайн, — лишь бы посетителям не пришлось разговаривать друг с другом, писать или, чего доброго, читать. Если они одни и ждут кого-то — музыка скроет их неподключенность.

Во всех кафе Европы звучат международные песни: одинаковые мелодии для всех нас. «Someone Like You» Адель звучит во всех барах всех городов мира. Отмечаю, что вот она, снова. Я научилась быть внимательнее к песням, которые захватывают место под солнцем. Я знаю, что эти песни — те, что крутятся у меня в голове, звучат у меня на губах, — пытаются мне что-то сказать. Заметив, что я заметила песню, я замедляю ее, отделяю слова от музыки и снимаю слой за слоем в поисках подсказок.

Когда я влюблена, песни для меня значат больше, чем что бы то ни было, или даже чем кто бы то ни был. Впрочем, как и для всех остальных посетителей кафе, у каждого из которых внутри свои музыкальные хуки.

Все знают, что написанное «Специально для вас» защищено авторским правом.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Песни как имена: безлично личные, сосуды для эмоций, о существовании которых я и не подозревала. И они не меняются, как бы часто их ни проигрывали. Или все-таки меняются? Стерильные повязки — впрочем, не совсем стерильные: запачканные любовью или потерей их исполнителей, их можно наложить на любую рану. И каждый раз, когда песня звучит снова, она отрывает пластырь, обнажает рану и усугубляет ее болью осознания. Ты должен помнить, что[58]… Музыкальные клише ждут не дождутся, когда мы с ними приключимся. Они цепляют универсальным, выхватывают детали моей истории, никогда не меняясь в корне, но по-новому ложась на каждый новый момент прослушивания, так что даже песни, когда-то казавшиеся банальными, сегодня звучат потрясающе. Время что-то добавляет с течением времени, пусть даже только свой вес, или разъедает контекст, вымывая себя из песни — молниеносно диковинный результат. Но самый новый хит, играющий в твоей голове и из всех колонок, так не обновишь. Повторяясь слишком часто во всевозможных контекстах, он не может закрепиться за чем-то конкретным и обрести новый смысл.

Момент распознавания — это момент, не требующий усилий. Внезапное внимание, прикованное к моменту, вмиг улетучивается и переводит слушателя в область невнимания и рассеянности.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Разыскать старые песни раньше было сложно, но интернет заполняет все пробелы. Я давно согласилась отпустить эти чувства, нет желания их прокручивать. Когда чувство зафиксировано, спето — с ним покончено. Но оно не пройдет, если слушать песню по кругу. Песни, которые я слушаю на повторе, не меняются, и каждое прослушивание удовлетворяет что-то внутри меня, но никогда настолько, чтобы совсем перестать их слушать. Моя проблема теперь заключается в том, что я могу послушать любую песню, когда пожелаю, и я не могу не желать. А когда слушаю, мне не дает покоя мысль, что лучше бы я тратила время на дела и чувства, которые помогли бы мне двинуться дальше.

Когда зрители сентиментального фильма или слушатели сентиментальной музыки осознают оглушительную возможность счастья, они решаются признаться себе в том, что уклад современной жизни обычно запрещает, а именно в том, что в счастливой жизни им места нет… больше нет необходимости отказывать себе в счастье осознания своего несчастья.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Don’t forget me I beg[59], причитает Адель. В лучших песнях о любви всегда заклинают помнить-о-забывании, без которого призрак чувства, не проигранный заново, не повторенный, продолжает дремать. И все песни печальны, ведь они знают: сколько бы раз их ни проигрывали, они закончатся, даже те, что, затихая, отрицают свою концовку. То немногое, что от тебя осталось, живет в прошлом. То, что у нас было, уже прекратилось, поэтому я жажду возможности переиграть, и я буду стремиться к этому всеми доступными способами, потому что кто-то, как ты, может появиться в любой момент. Адель замолкает, на очереди следующая — She may not be you… but she looks just like you…[60] Затем музыка заедает, распадается на отдельные куски. Официант идет сменить компакт-диск — и снова включает Адель. Компакт-диск? Устарел больше, чем играющая с него босанова, чье аналоговое звучание появилось задолго до ее цифрового ремастеринга.

Аналоговые звуковые волны и голоса исполнителей взаимодействуют с воздухом на виниле похожим образом: звук настолько телесный, что принято говорить о его «тепле» — теплый от голоса, еще не остывшего от любви, или от ненависти, или бог весть чего. Цифровые технологии преобразуют звук в код, работают над переводом чувств, в то время как аналоговые технологии мыслят аналогиями — воссоздают то реальное, что стоит за ними. Точно так же песни о любви аналогичны самой любви.

Когда помехи возникают на аналоговом носителе — из-за царапины или пыли, — звук искажается, но остается узнаваемо человеческим, а песня о любви, звучащая на виниле, постепенно теряет верность[61] из-за многократного контакта с повторяющей ее машиной. Некоторые любят аналоговый формат как раз за его человеческие несовершенства, за постепенную потерю памяти; цифровое же разбивается раз и навсегда, словно зеркало, и в каждом осколке — лишь один элемент голоса: паттерн, ничего человеческого. Для лучшего результата песню записывают на компакт-диск не один раз, а несколько — слоями. Если один не исправен, ему приходит на смену кусочек второго, затем третьего. Но если битых частей слишком много, память полностью выходит из строя. Там с самого начала могли быть ошибки, как на всех цифровых дисках, но мы не смогли бы их расслышать. Некоторые считают, что у цифры нет души.

Медленный распад или резкий обвал? Какой вид потери тебе по душе? И можем ли мы как-то сгладить разрыв, смягчить разрушительные последствия разочарования? Смотря какую технологию ты предпочтешь. Шумы и дрожь (дизеринг и джиттер) цифры[62] или плаванье и хрип (детонация) аналога[63]. Дизеринг располагает семплы (или кирпичики звука) с определенными интервалами, джиттер сглаживает цифровые прорехи, скачки от семпла к семплу, от шага к шагу. А детонация колеблет аналоговый звук под воздействием проигрывателя, на котором он воспроизводится. Так цифра или аналог? Консенсус таков: хороши оба, а верность (она же точность) воспроизведения во многом зависит от аппаратуры.

Постепенного перехода от смутного воспоминания к полному осознанию нет, это скорее своего рода психологический «скачок».

Теодор Адорно. О популярной музыке.

За пределами технологии CD (мы почти за ее пределами) мы упираемся в «стену памяти». Суть оперативной памяти (Random Access Memory, RAM) в том, что компьютеры читают быстрее, чем записывают — воспоминания проще воспроизвести, чем сохранить. А наше хранилище данных не поспевает за воспроизведением, за песнями и опытом, который они вызывают. Аналоговая память линейна: читает от внешнего края к центру, следуя за виниловой спиралью. Компакт-диски читают и записывают данные в нелинейном, но предопределенном порядке. Цифровая модель — оперативная память — умышленно не-нарративна. Она читает урывками, она «волатильна» (энергозависима). Может обратиться напрямую к эмоциям — как угодно жестко. К чему бы она ни обращалась так произвольно во время каждого воспроизведения (помимо памяти), это определяется волей не только слушателя, но и самой музыки.

Этот неизбежный прием гарантирует, что, какие бы отклонения ни возникали, музыкальный хит выведет к уже знакомому переживанию и ничего существенно нового не появится.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Могу ли я продолжать знать тебя, опираясь только на воспоминания? Черпая из памяти, но отделяя тебя от ее свойств. Песня, проигранная вновь, и вызывает, и искажает воспоминание, как фоновое шипение винила, как фоновый шум в кафе, добавляя новый слой воспоминаний к музыкальным (вторые мне даже не принадлежат), выводят воспоминания из колеи новыми проигрываниями песен, которые вспоминают за меня.

Механическая замена на стереотипные паттерны. Композиция слышит за слушателя.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Мне нравится думать, что я сама себе боль и счастье, но, возможно, я только фрагменты, которые помню, а помню я только то, что раз за разом проигрывалось. Чтобы что-то можно было переиграть, оно должно закончиться. И если я помню то, чего никогда не было, или неточно помню то, что было, то виновата не запись, а воспроизведение. Как и оперативная память, песни только указывают на информацию, но не хранят ее: воспоминания хранятся где-то еще, внутри слушателя. Но даже в человеческом теле (сердце, мозге) память — не единая сущность: сопутствующая событию эмоция хранится отдельно (в амигдале) от непосредственного воспоминания о событии (в гиппокампе), и всякий раз, когда в памяти всплывает сильная эмоция, выброс адреналина усиливает реакцию на это воспоминание. Возможно, кое-что из того, что я помню о нас, вообще не происходило или, по крайней мере, происходило не так, как я помню.

Сложное в популярной музыке никогда не работает «само по себе», оно лишь служит маскировкой или украшением, за которыми всегда видна схема.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Наша память, твоя и моя, не была единой, всегда опиралась на костыли внешнего. Мы не дарили друг другу подарки, зато менялись музыкой, и песни нанизывались одна на другую, создавая аналогичные себе смыслы. Как в тот раз, когда ты напел мне одну песню, не о любви, но в ней было название места, где мы тогда были. Ты спел ее шутки ради, и это показалось мне проявлением любви, и, как ни странно, эту же песню пел мне однажды другой мужчина, тоже в шутку, хотя с ним мы в том месте не были. Это мало о чем говорит нам, разве что о том, что песни допускают передачу, перемещение. Слушая, как ты поешь, я решила, что это что-то значит. Я ошибалась. Или была права, но только в течение трех минут пятидесяти пяти секунд. В том-то и проблема, что ты отчасти состоишь из песен, которые мне присылал, и, переслушивая их в новых местах, я не знаю, приобретаешь ли ты новую реальность или бросаешь свою тень на мое здесь и сейчас. Я все искала, надеялась, что ты появишься и заселишь их собою.

Одной пассивности недостаточно. Слушатель должен заставить себя принять.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Незадолго до нашего знакомства я впервые услышала песню «Always Looking». Я тогда искала кого-то, кем по случайному стечению обстоятельств стал ты, и ты зацепился за эту песню, словно карман за дверную ручку. Когда мы были вместе-не-вместе, я часто слушала ее, эту песню, и теперь, когда тебя нет, я всё так же ищу, всё так же прислушиваюсь, и если эта песня случайно играет на улице или в кафе, вижу в этом знак, вот только не знаю чего. Беда в том, что даже теперь мне продолжает казаться, что песни, которыми мы делились друг с другом, написал ты (или я), и я не уверена до конца, об одном ли мужчине поется во всех этих песнях, и ты ли этот мужчина, и все ли женщины в этих песнях — я.

Получая от тебя песни, я думала, ты отправлял мне всё, что в них умещается: от слов и настроения до нот и всплеска эмоций в голосе исполнителя, от треска винила до звуков глитча. Я намертво припаяла всё, что ты мне присылал, к твоему существу, почти уверовав в то, что ты создал всё это своими руками. Я не повторю эту ошибку. Переслушивая некоторые песни — те, в которых я знаю лишь строчку или припев, — я понимаю, что они совсем не о том, о чем, как мне казалось, в них пелось, некоторые из них даже не о любви.

Не знаю, почему слова не справляются без музыки и почему только их комбинация делает любое чувство достойным повторения. Я также не знаю, зачем ставят песни в кафе. Из страха, что мы, встретившись там, не сможем почувствовать что-то настолько же масштабное, емкое? Три минуты пятьдесят пять секунд — момент немногим дольше выдержки фотоаппарата в 1888 году. В этот год изобрели грампластинку. Фотографию делают, чтобы доказать реальность опыта, а проигрываемая песня доказывает реальность опыта на слушателе: я вспоминаю что-то, только когда к этому готова. Как и фотография, песня призывает воспринять опыт от начала до конца, каким бы грустным он ни был, и грустить становится интересно. Вот почему я боюсь новых песен (и новых книг тоже) — или, по крайней мере, мне так кажется, — а потом удивляюсь их легкости, тому, как они мне подходят или как я подхожу им. Я долго избегала новой музыки, особенно созданной женщинами — все эти альбомы менад: ревущие riot grrrls, отдающиеся боли, экстазу, или одинокие девушки, поющие свои песни под гитару, порывающие, срывающиеся. Никогда не хотела оказаться в каком-то из этих девичьих гетто. Но вот я здесь, а всё другое не имеет смысла. Поэтому не ставьте мне новые песни, песни, которые откроют мне что-то новое о себе. Еще одной истории мне не вынести. Разве остались еще какие-то хорошие мелодии? Я хочу старых песен, песен моих родителей, хочу эмоций, которые слышала тысячи раз. Я устала… Я больше не хочу слушать, вот только как перестать?

Люди требуют того, что они так или иначе получат.

Теодор Адорно. О популярной музыке.

Я в баре. Могла бы напиться, чтобы не прокручивать воспоминания снова и снова, как менада: музыка, как и вино, пробуждала в них маниакальную одержимость. Именно музыка свела их с ума — наказание за отказ последовать за Дионисом, богом музыки, но не таким, как Аполлон. Дионис — бог рейва, запевала в пабе. Он чувствует себя как дома среди сочащихся джином группиз. Менады разорвали в клочья рок-бога Орфея, а после не могли вспомнить, что натворили. Вдоволь напившись и напевшись, они уничтожили то, что любили, ибо в своем безумии они обрели некую ясность сознания: их влечение было им во вред.

Официант выключает заедающую боссанову, ставит другой диск, и я цепенею, не веря своим ушам. Эту песню я уже слышала, когда… Отворачиваюсь — от чего-то — к окну и ищу в своем размытом отражении, как в зеркале Л., тот взгляд — он должен быть где-то там. Услышав эту песню так некстати, в неожиданном месте, я не ухожу. Хочу себя испытать. Хочу узнать, как я выглядела в ту неделю, когда трехаккордовый паттерн этой песни, ее затухание помогали мне не сойти с ума. Весь альбом целиком, но эта песня — особенно[64]. Я слышу откашливание в начале песни этого мертвого человека и знаю, что меня ждет.

Мы ходили из бара в бар в одном из городов, когда эта песня пунктиром пролегла у меня в голове. Я ухватилась за нее, потому что она придавала какую-то форму тому, что происходило, пока оно происходило.

Say yes.

Мое сознание проигрывает всё сначала.

Отворачиваюсь от музыки. Но не вижу своего лица в отражении. За окном, за одним из уличных столиков сидит мужчина, разговаривает по телефону. Он прислонился к стеклу, его локоть — к моему, наши тела в паре дюймов друг от друга. Он не слышит то, что слышу я — наверное, как и все остальные в баре. Толщина стекла, пространство песни: три минуты пятьдесят пять секунд — и столько всего!

Встаю. Я слишком много времени провела с тобой — или с твоей оболочкой: твоими сообщениями, твоими фотографиями, твоей музыкой.

× × ×

Обедаю с Р. Из колонок кафе снова поет женщина. Женщины всегда поют о том, как они устали, так сильно устали от кого-то, от чего-то. Выйдя из кафе, Р. прикуривает две сигареты: себе и мне. Говорит: «Ты ведешь себя как подросток». Рассказывает, как встречалась с одним мужчиной десять лет, и в самом конце им нечего было друг другу сказать. Не было смысла снова выходить на связь. Но после их расставания он переехал поближе к ней, на соседнюю улицу. Она от него пряталась. Однажды она увидела его в супермаркете; она знала, что он знал, что она его видела, но никто не подал виду. Они фолловят друг друга в соцсетях, но ей не хотелось видеть его во плоти, даже мельком.

Показываю ей твою фотографию. Она видит оболочку: «В его возрасте только хипстеры носят бороды. Греческий интеллектуал „верните-мне-май-68-го“. Ему правда нужны очки или они без диоптрий?» Я отвечаю, что очки тебе правда нужны и что ты не старше меня. Р. говорит: «У меня есть знакомые, которые очень счастливы с мужчинами гораздо их младше».

Приезжай в Прагу, написал ты, но вот я в Париже, от тебя одни фотографии. Я бы могла пересесть в Мюнхене. Я могла бы пересесть в Мюнхене. Это было бы проще, чем приехать сюда.

Приезжай в Прагу.

Почему же я не поехала?

Касса на мюнхенском вокзале была уже закрыта. Оставалось дождаться поезда и купить билет у кондукторши, которая, заглянув в планшет, сказала, что на ночной поезд до Парижа нет свободных спальных мест (даже сидячих, как тогда в Афинах), но что я могла бы доехать до Штутгарта и в час ночи попытаться там снова поймать свой упущенный поезд, если к нему прицепят дополнительные вагоны. Если я хочу оказаться в Париже к завтрашнему дню, сказала она, мне придется рискнуть. Именно так я и сделала.

12. Амстердам / Противиться

(Париж — Брюссель. 11 мая)

«Welkom op de Nederland»: сколько приветственных сообщений пришло мне на телефон? BIENVENUE EN BELGIQUE, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ВО ФРАНЦИЮ, WILLKOMMEN IN DEUTSCHLAND, В АВСТРИЮ, ВЕНГРИЮ (еду в обратном направлении), ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БОЛГАРИЮ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕРБИЮ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГРЕЦИЮ, ИТАЛИЮ, ФРАНЦИЮ (еще раз). Не было ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АНГЛИЮ — оттуда я уезжала. Мне рады, кажется, (практически) везде.

На этот раз мне не хотелось уезжать из Парижа, не хотелось перемещений, но Л. должна была вот-вот вернуться, ей была нужна ее квартира, а я нашла, у кого можно пожить в Амстердаме, плюс через неделю мне надо быть в Берлине. Снова в поезде. Разорвав связь, расслабляюсь, понимаю, что да, это и есть дом.

Я решила, что раз я дома, то смогу работать, но вот я здесь, и у меня не получается думать. Медленный поезд меня укачивает. Думать получается только о сексе. У меня давно ни с кем не было такого контакта. Я закрываю глаза и позволяю мыслям меня унести. Представляю, как ты трахаешь меня, моя спина упирается в гладкую твердую поверхность (окно поезда?). Представляю, как ты целуешь меня в губы; нежно по клитору, твои зубы покусывают мои соски. За время своей поездки я много раз представляла это. Предбудущее время: представляю, как говорю Еще. Пожалуйста чему-то, что еще не случилось.

Читатели, я вас смущаю?

Пересадка в Брюсселе — вокзал забит влюбленными. Они виснут друг на друге, каждое их движение замедленно. Юноша аккуратно убирает волосы с лица своей девушки. Это длится вечность. Устраиваюсь под электронным табло возле светящегося знака вайфая, рассчитывая на тепло соединения, но он оказывается платным — одно и то же по всей Бельгии, даже в поезде.

Приезжай в Прагу. Жалею ли я, что не согласилась?

В бельгийском поезде меня приводят в восторг твидовые кресла, а потом кондуктор сообщает мне, что это вагон первого класса. Перехожу во второй, и его единственное отличие — сиденья из кожзама. Окна обоих вагонов покрыты граффити.

Билетные кассы на вокзале Брюсселя располагались ниже наземных платформ, но в Антверпен мой поезд приехал на три уровня ниже. Я поднялась на эскалаторе на поверхность — к величественному дворцу девятнадцатого века на вершине пустоты. По-французски спрашиваю билетера за высокой стойкой из красного дерева о моей стыковке. Он фыркает и по-садистски переходит на фламандский.

По пути — Роттердам. На станции граффити: LOVE IS A BATTLEFIELD[65]

и еще

SOME GIRLS ROMANCE SOME GIRLS SLOW DANCE[66]

(оба, любезно, на английском).

Затем в стороне от путей вырастает огромный новый жилой комплекс в строительных лесах, внутри него абсолютно пусто.

× × ×

Я приезжаю сильно позже, чем рассчитывала. В отличие от других городов, Амстердам стягивается к местам прибытия, не окружает их: порт и вокзал расположены на суровом севере города — здесь он встречается с морем. Перед вокзалом — автомобильная парковка и остановка трамвая, открытое холодное пространство, по которому мечется ветер. Пересекаю его и делаю то, что делаю всегда: захожу в лобби первого попавшегося смарт-отеля, беру карту города и иду туда, где планирую остановиться. Уже стемнело.

Меня согласились принять друзья друзей — гей-пара на взводе. Завтра они уезжают в отпуск, и планирование, конечно, один большой стресс, но здесь дело в чем-то еще: думая об этом чем-то еще, я радуюсь, что больше не в отношениях. Один немец, другой итальянец. Разумеется, мы должны поужинать в ресторане. Разумеется, не в голландском. Ну разумеется, в корейском. Я устала, но, разумеется, они должны провести мне экскурсию по городу, в котором живут уже много лет. Они говорят, что любят Амстердам и что мне незачем идти в Квартал красных фонарей (безвкусное место) или в центральные туристические районы, где нет ничего аутентичного. Мне незачем идти в удаленные районы города, там не на что смотреть. В современный район на пристани тоже идти не стоит — он уродливый. Куда же тогда? Они называют какой-то малоизвестный сад, магазин дизайнерской мебели около дома Анны Франк (куда мне не стоит идти, если только я не хочу провести пару часов в очереди). Они оба работают в экологическом фонде, один занимается исследованиями, второй — пиаром. Чем занимаюсь я? Кое-как объясняю. Они скептически относятся к моему проекту и моей работе, как мне кажется, по политическим соображениям.

Дома они наливают мне маленький бокал дешевого белого вина, снова закупоривают бутылку. Исследователь куда-то уходит, пиарщик показывает мне свой скетчбук: каналы, цветы в вазах, столики кафе, ветшающие деревенские дома — всё как положено. Он извиняется за столь сильный интерес к чему-то, что, как письмо, как романтика, не имеет прямого отношения к зеленой политике. Но он так любит рисовать. И он сожалеет, что любит это так же, если не больше, чем движение в защиту окружающей среды или пиар. Я хочу спать, но не могу его заткнуть.

Они уезжают еще до завтрака. Пока они снуют туда-сюда мимо моего разложенного дивана, я вжимаюсь в него, притворяюсь спящей. Как только они уходят, встаю, пытаюсь работать, но я слишком долго была в пути. Прогулка до кафе меня взбодрит. Возможно.

Я снова в северной Европе, и здесь холодно. Небо белое. Я вымотана. Мои пальцы бледные, словно восковые. Под правым глазом припухлость. Нахожу кафе, которое мне посоветовали хозяева квартиры. Я не хочу есть. Хочу только иллюзорных вещей, которые мне вредят. Заказываю: горячий шоколад со сливками — mit sahne — нет, это немецкий, но нидерландский почти… по крайней мере, я уехала подальше от латинизмов — да — slagroom. Не нужно жевать, он тает во рту. Я слишком устала, чтобы кусать, и могла бы есть warme chocolademelk met slagroom бесконечно, не наедаясь, не заботясь ни о внутреннем, ни о внешнем. Я даже смогу провернуть волшебный трюк — есть сладкое и не толстеть, — если не буду есть ничего, кроме этого. Но внешность — вопрос второстепенный: чаще всего мне просто больше ничего не надо, я ничего не хочу.

В окне кафе вибрируют и распадаются отраженные цвета, оранжевый и синий, как на ранних кинопленках. Ввожу пароль от вайфая, но интернет не работает. Мне всё равно. Я ничего не замечаю, ничего не пишу, ничего не чувствую. Иду обратно в квартиру и ложусь спать. Полдень.

Просыпаюсь вечером, на улице наконец снова темно. Выхожу из дома. На черных, как сажа, фасадах — обрамленный трехметровыми окнами свет. Это витрины магазинов или чьи-то квартиры? Они выглядят так, будто всё выставленное можно купить: эти диванные подушки, эти книги, эту жизнь. Я только что вышла из точно такой же квартиры. Я туда не вписывалась, оказалась не с той стороны стекла. Иду по Кварталу красных фонарей, куда мне советовали не ходить не потому, что там опасно, а из чувства эстетического отвращения. В хэдшопах толпы людей, а секс-шопы стоят пустыми. Вечер субботы, на улицах полно парней, отмечающих мальчишники. Бродить бродят, но внутрь не заходят. Мужские компании держатся главной улицы. В переулках я натыкаюсь на девушек в окнах — голландки азиатского происхождения, плоть втиснута в тесные платья и узкие витрины. Как манекены.

Прохожу мимо, и это активирует их, будто они — устройства, реагирующие на движение. Несмотря на то, что уже вечер, надеваю солнечные очки, которые остались в кармане после парижского солнца. Мне стыдно, но не за них — за себя. Я хочу, чтобы они знали: я не участвую в этом разглядывании. Проходит мужчина. Одна из девушек стучит по стеклу, подзывает, и внезапно это она снаружи, а он — внутри. Он не заходит. Прозрачный в сексе, непрозрачный в касании, Амстердам — город не прикосновений, а подглядывания.

Нет, ты так меня и не выебал. Мы пару раз спали вместе, но ты так и не воспроизвел тот физический разряд нашего онлайн-общения. В наших перекликающихся имейлах, сообщениях, звонках по скайпу было что-то чувственное, словно в груди, пизде, клиторе, шее, рту. Так жарко, отзывчиво, ритмично, изобретательно, как секс. Ну или почти… Так и в проговаривании этих слов моим ртом есть что-то похожее на секс, что-то физическое. У меня всегда так с новыми словами — я должна впустить их в себя, дать им немного пожить внутри, распробовать их, выговорить, почувствовать. Мне нужно время, чтобы понять их как-то иначе.

Ощущения никогда не исчезнут. Все рационалистические системы, ограничивающие сферу чувств, не придавая им первостепенной роли, вынуждены будут в один прекрасный день признать свое поражение{77}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Почему наш диалог должен быть непременно эротическим? Я решила, что там есть какая-то связь, что секс — это то, к чему ведут слова, но где слова, — там кончается ебля, и наоборот, по крайней мере там, где фразы, законченные предложения.

То, что не прекращает не писаться{78}.

Жак Лакан. Еще.

Некоторые говорят во время секса, чаще всего, наверное, глаголами, впрочем, я трахалась с людьми, которые выдавали и полные фразы — как руководства по эксплуатации. Слишком частое употребление грязных словечек их одомашнивает, и с амстердамскими витринами происходит похожее. Ходишь мимо них каждый день, и они не шокируют больше — даже те, в которых стоят живые девушки. Секс существует на самом краю языка. Ему, как искусству или религии, комфортнее всего в изображениях, в предметах. Как только слова делают секс удобным — всё проебано. Но без секса нет ни конца ни края тому, что мы не можем сказать друг другу.

Выходит, это книга-минет, то есть книга вокруг хуя или его отсутствия? Я хочу выебать тебя словами или въебать тебе, наебать тебя. Только так ты позволишь мне сделать первое, остальное я позволю себе сама. Слова воспроизводят еблю лучше, чем тела, которые слишком часто не могут или не желают им соответствовать. Как иначе ты позволишь мне ressentir (опять французский: «снова почувствовать»), снова пробудить физическое? Однажды я взяла тебя за руку.

Конечно, на самом деле я должна благодарить Дика, потому что он дал мне адресата.

Крис Краус. Интервью журналу Artnet.

«Думаешь, поможет?» — спросил ты.

«Мне — да».

Ты ничего не ответил.

Я тебя смутила? А сейчас — я смущаю тебя сейчас? Так уж повелось: меня всегда трахают одни мужчины, а разговаривают со мной — другие. Я не могу перестать говорить о сексе, и этот город тоже. Возможно, он даже иногда им занимается.

У нас с тобой не было секса — вот почему ты в нем так хорош. Но я думала о тебе, когда трахалась с другими, и секс становился лучше, чем мог бы быть, для других и для меня тоже. Секс мгновенно порнографичен по отношению к себе. И с порнографией — сексом, существующим в потенции, — невозможно покончить. В наше время порно смотрят все, его полно в сети, да и как пройти мимо его вводящих в заблуждение обещаний? Моим первым порно были слова: я выискивала неприличные сцены в книгах. Я знала только то, что это были слова о сексе, отчего все они ощущались сексуальными. Каждое ощущение было вызвано непосредственным раскрытием слова, ведь у меня не было ни изображений, ни объектов, которые могли бы связать их с моим телом. Но нравится ли мне секс в сети — то есть порно? Хм, зависит от того, на что это похоже. В этом проблема порно. Секс не похож ни на что другое. И он не похож на его просмотр.

Порно и похоже, и непохоже на секс. Люди на экране — «актеры», профессионалы, чья работа — заставить нас поверить, хотя иногда их называют «любителями» (amateurs), обозначая тем самым, что им не платят (хотя иногда все-таки платят), а еще это слово означает (на французском), что им это «нравится», хотя, возможно, они только делают вид, что им это нравится, а еще иногда мы понимаем, что они лишь играют отвращение, чтобы нам нравилось больше. А иногда так и есть, они и правда играют, даже любители: переодетые сантехниками, секретаршами, студентками (хотя некоторые из них могут быть таковыми на самом деле, откуда нам знать?). И только ебля всегда настоящая. Когда мы видим, как они делают это, сомнений нет: вот они, действительно трахаются. Проблема в том, что на протяжении всего времени, пока они трахаются, они могут трахаться наигранно.

Порноролики, которые я видела — полная противоположность книжному сексу, сложенному из слов. В порно ебутся так, будто это немое кино, хотя иногда неловкость молчания прикрывают саундтреком, как в ресторане или в парикмахерской. Амстердамским девушкам в их звуконепроницаемых аквариумах саундтрек не полагается. Вот еще одна, над ней знак «REAR ENTRANCE NOW OPEN»[67]. Обхохочешься. Что ж, мы, конечно, в Нижних Землях, и я грешу каламбурами, но ебля не каламбур. Зато вокруг их достаточно: все эти надувные куклы, пушапы, кольца и пули, которые выполняют функции тел, но они не тела. Как каламбуры, они могут скинуть с себя добавленные смыслы или пристегнуть их к себе ремешками. Нет, секс всегда равен себе, не выражается в своих обмякших аксессуарах. Нет, сексу не быть ничем конкретным, даже здесь в невер-Нидерландах.

Здесь секс не секс, а ностальгия, потому что он продается. Там, где он продается, он сходит с орбиты спонтанности в прошедшее время. Его задача — напоминать покупателям, что он такое, представая в ажурном кружеве, или прозрачной синтетике, или «съедобном шелке» — до тех пор, пока не захочется им обладать, подержать в руках (хотя обладать тем, что ты только что съел, не получится). Неудивительно, что его оболочка — чистый китч, начиная с пластиковых рюшей, отстающих от пластиковых манекенов — зазор между жесткой тканью и жесткой плотью, — заканчивая названиями, которые мы дали предметам, что заполняют пропасть между женщиной и тем, какой она предстает в фантазиях: подвязки, бюстгальтер, стринги. Какие они чужие — эти интимные вещи, созданные для столь конкретного применения: ну и приданое! Из-за них мне кажется чужой собственная кожа, которая, говорят мне они, должна быть гладкой, как латекс или лайкра. Я смотрю в витрины магазинов и понимаю, что между мной и этими болванками нет ничего общего, что я не похожа на манекены — а значит, я не женщина. И если этого ищут мужчины, на что им остается надеяться? Оба пола не справились, были замещены сексом, сексуальными объектами, которые, пусть в них не течет кровь, похожи на секс больше, чем настоящий секс. Ставки выше, господа, больше кружев, больше латекса, пока то, что можно купить, не станет лучше бесплатного.

Das sind die wahren Wunder der Technik, daß sie das, wofür sie entschädigt, auch ehrlich kaputt macht / Технологии поистине чудесны тем, что они ломают то, что сами же компенсируют.

Карл Краус. Ночью.

Английское intercourse, означающее и секс, и общение, происходит от старофранцузского entrecours (товарообмен), связывающего секс с походом по магазинам. Когда товар покидает прилавок, он теряет минимум половину ценности. Но если предмет проживет достаточно долго, то, став антиквариатом, он вернет себе прежнюю ценность или даже умножит ее, чего нельзя сказать про нас.

Несмотря на то что я брожу по Кварталу красных фонарей после полуночи, меня никто не трогает. Здесь не пристают к женщинам на улице. Мы не из того же теста, что демонстрируют в витринах. Всего один инцидент. По дороге домой мимо замысловатого порно, вывешенного в окнах, мужчина (мальчик?) хватает меня за руку, кричит: «Привет, подружка!». Эта фраза, как слоган с футболки, сообщает мне, что он не говорит по-английски, понятия не имеет, что только что мне сказал. Я испугана, не из-за внезапного контакта, а из-за того, что он останавливает меня посреди оживленного пешеходного перехода (мы шли навстречу друг другу). «Ну конечно, — срываюсь я, — но не посреди же дороги!» Но он уже исчез. Он не хотел ничего конкретного и не помышлял о реакции, поэтому тут же выбросил это из головы.

Дай мне слово, ты отнял мир, который у меня был! Впрочем, мы всегда имели в виду разные вещи. Я была всего лишь виртуальной подружкой, резиновой куклой, страпоном. Даже если ты не держал своего обещания во плоти, я знала: что-то ты мне еще напишешь. Когда вернешься домой поздно, может быть, чуть-чуть пьяным, привычка перед отходом ко сну: разговор, intercourse.

Дай мне новый мир, ты отнял тот, которым я была.

Энн Карсон. Бирка.

12 мая

Даже в мае Амстердам темный и холодный, иногда идет дождь. Я все время внутри, но не чувствую себя как дома. Работаю то в одном кафе, то в другом, расшифровываю свои записи, пытаюсь найти место, в котором мне будет комфортно. Я сижу за столиком в кафе рядом с образом меня, работающей в кафе. Я усердно работаю. Может, это неподходящее кафе, но до чего же быстро я привязываюсь к местам: к тому, где утром пила горячий шоколад, к тому, где я теперь пью пиво (в первом не было мест). Я сижу за столиком внутри, решаю, что мне всё нравится. Из колонок: When it’s cold outside, we got the month of May[68]. Сейчас май, но не тот, в котором маешься о возможном. Отрицаю. Что-то с терморегуляцией: солнце разогрело мою кровь. Я выгляжу странно: надела все чистое сразу.

Я гуляю. Или скорее хожу туда-сюда, чтобы не замерзнуть, чтобы чем-то себя занять. Кафе здесь такие маленькие, что напоминают гостиные в обычных квартирах, а настоящие гостиные в домах на канале напоминают модные рестораны. В Амстердаме полно магазинов, и в их витринах — между высокими, сияющими, не зашторенными окнами домов — выставлены старинные книги и предметы быта, только-только ставшие антикварными. «Изысканный, но не вычурный: вот какой Амстердам», — сказали мне хозяева квартиры. Иду и вдруг понимаю, что ищу отель, в котором очень много лет назад провела свой медовый уикенд, так сильно тревожась, позволит ли наш скромный бюджет отдохнуть со вкусом. Отель был в меру шикарным: черноликое здание на канале (припоминаю, где именно), но ночевали мы в маленьком голом номере на последнем этаже. Он единственный был нам по карману, однако не сдержал обещания, данного окнами на первом этаже. Отель найти не получается; впрочем, я не слишком стараюсь.

Набредаю на блошиный рынок, и солнце прорывается сквозь низкое плоское облако. Копаясь в горе старых книг, нахожу Домьеровкий комикс девятнадцатого века «Сцены из семейной жизни» — художественный альбом, толстый и увесистый. Слишком дорогой для меня, да и таскать повсюду такую тяжесть я не могу себе позволить.

«Вы замужем?» — спрашивает меня продавец. (Крепкого телосложения, усач лет пятидесяти.)

Замявшись, отвечаю: «Нет».

«Ох уж эти супружеские проблемы, — смеется он. — Как мне это знакомо».

Всё, что тут продается, раньше принадлежало кому-то еще, и призраки бывших владельцев продолжают жить в том, как сношен каблук, как протерлись джинсы, как сносилась и умолкла гравировка на тыльной стороне кольца. Тела, отделенные от тел. Если эти вещи не заполнить чем-то новым, они вернутся, бесформенные, в свои коробки и пролежат там дни, месяцы, может, годы. Зачем покупать подержанное? Прелесть вещей, принадлежавших другим людям, привносит в нашу жизнь — что? — романтику? — придает ей что? — вес?

В покинутых вещах так много человеческого благодаря принадлежности. Очки, заколки, ремни и подтяжки так органично дополняют нас. Они также снабжают нас эмоциями. Во всех предметах содержится обещание, данное без слов. Как и тела во вчерашних витринах секс-шопов, заполняющие собой латексные бюстгальтеры и пластиковые кружева, они наводят на мысли, намекая на обещания плоти. У меня остались воспоминания о тебе, но ничего памятного — подарками мы не обменивались. Все мы нуждаемся в том, чтобы куда-то приземлить желание. Если повезет — отделаемся безделушками, так наши желания будут запросто удовлетворены, одно материальное к другому. Если повезет меньше, оно закрепится в людях или идеях, а затем — в их отсутствии. Но вещи здесь обещают так много — я рада, что, когда между нами все выглядело многообещающе, мы не стали искать в этом опоры (какие они легкие, эти пластиковые тела).

Принц, у меня от вас подарки есть; Я вам давно их возвратить хотела; Примите их, я вас прошу{79}.

Уильям Шекспир. Гамлет.

Здесь, на блошином рынке, продаются обыденные предметы, но не для того, чтобы их использовали по прямому назначению. Теперь они существуют, чтобы на них смотрели, и мы забыли, для чего нужны некоторые из них, хотя за многими тянется шлейф применения. Это нормально: немногое можно рассматривать, не задумываясь, какую пользу оно принесет. Может быть, и вовсе только искусство — поэтому оно вызывает такой переполох. Полезность заканчивается на границе с рамой — или с бархатной лентой, если работу нельзя обрамить, — поэтому искусство злит людей. Предметы на блошином рынке сообщают нам о вышедших из употребления способах пользования в отсутствии конечных пользователей. Время унесло их в прошлое быстрее, чем вещи, которые были настолько полезны, что сломались или износились прежде, чем оказаться на прилавках: разрыв между поколениями. Мы перестали понимать их назначение, и нам предлагают связать их друг с другом, сгруппировать их, брошенные в кучу, — какие-то штуки и лавальер, лорнет и ручную швейную машинку, — изобрести новые сценарии для поцарапанного, дефектного, нерабочего. Но как не собрать то, что оказалось под рукой, во что-то незавершенное, неидеальное, ошибочное, как создавать смыслы из неполного алфавита? Ведь в конце концов это обноски чьих-то жизней, вещи, от которых кто-то хотел избавиться.

— В этой квартире у меня нет эмпатоскопа, — осторожно и после заметной паузы сказала девушка. — Я не захватила его с собой, думала — здесь найду. — Но ведь эмпатоскоп, — заговорил, заикаясь от возбуждения, Изидор, — это самая личная ваша вещь! Это прямое продление вашего тела, средство, позволяющее соприкоснуться с другими человеческими существами, превозмочь одиночество{80}.

Филип Киндред Дик. Мечтают ли андроиды об электроовцах?

Я сентиментальна, еще как, но не по поводу вещей, которые не связаны с моими воспоминаниями. «Сентиментальность» происходит от sentir («чувствовать») — снова это слово для физической и эмоциональной памяти. Сентиментальность — чувство, которое опредмечивает. Она кристаллизует чувство, превращая его в сувенир, в вещь, позволяющую хранить — но не проживать — эмоцию. Обмен она не продлевает, но когда никто не занимает наши мысли, или когда с нашими чувствами что-то не так (их не принимают), или когда те, кого мы любим, не проявляют заботу, не слушают или не коммуницируют через что-то еще, тогда да, — мы обращаемся к ней.

О да, предметы — приятный предмет для размышлений.

Приятно думать{81}.

Клод Леви-Стросс. Неприрученная мысль.

Но стоит сломать памятную вещь — выбросить кольцо, разбить подаренную вазу — и придется переформулировать, возможно, даже переговорить с кем-то, если это еще возможно. Однако люди не ломают вещи, по крайней мере не специально или не часто. На этом рынке полно вещей определенного типа — от которых сложно избавиться. Мне хорошо знакомо навязчивое присутствие вещей: когда покупаешь что-то дешевое, или не в твоем вкусе, или в честь обреченных отношений, когда идешь на компромисс — вещь может остаться с тобой навечно. Если тебе так и не удалось вложиться во что-то подходящее, ты, защищенная со всех сторон неидеальными воплощениями, не желая бросать деньги на ветер, можешь отвернуться от вещей целиком, отказываясь о них думать. Эти полуиспользованные, блокирующие эмоции вещи продолжат свое существование и после нашей смерти, когда кто-то другой станет их заложником. Хорошо, что есть молодое поколение: если бы не они, как бы мы продолжали жить? После определенного возраста всё накопленное теряет значение, но его можно переприсвоить, передавая вещи дальше или обещая это сделать. Не принадлежащие ни нам, ни нашим наследникам, реликвии приобретают ценность без значения. Даже в виртуальном мире мы можем что-то наследовать от унаследованных объектов.

Утрачивая объекты, мы обретаем субъекты.

Шерри Тёркл. Напоминающие объекты.

В случае если мы сможем избавиться от музеев, которые носим в себе, если перестанем продавать себе билеты в галереи, живущие в наших черепах, мы сумеем созерцать искусство, которое воссоздает цель волшебника: изменение структуры реальности с помощью манипуляции живыми символами{82}.

Хаким Бей. Коммюнике Ассоциации Онтологического Анархизма.

В объектно-ориентированном программировании «наследованием» называют поведение, которое может быть перенесено на другие объекты. В программировании объект, разумеется, не трехмерный: это данные плюс метод. Запрограммированный объект — это его характеристики плюс то, как он используется: его данные инкапсулированы в функциях. Тогда зачем называть его объектом, зачем облекать его в фигуру речи? Дело в том, что программирование семантично. Названия — инструменты «схватывания», наведения мостов между концепцией и кодом — и то, с помощью чего они схватывают, имеет физическую форму, или по крайней мере так кажется. Язык программирования метафоричен: его «объекты» соотносятся с объектами реального мира. Когда мы называем данные + метод «библиотекой» или «чекаутом», их легче понимать, обслуживать, развивать как виртуальное, но среди прочего это говорит о том, что наши принципы поведения берут начало в реальном мире. Виртуальный объект — на самом деле чемодан без ручки, штука, безделушка, предмет светской беседы, сам по себе ненужный до тех пор, пока не вызовет наш отклик. Как и в реальном мире, «наследование» порождает «иерархию» — принципы поведения переносятся с объекта на все его отношения. Следуя физическим метафорам, мы повторяем ошибки Реальной Жизни в интернете. Так не должно было случиться. Cеть могла быть идеальной в своей абстрактности. Она могла дать нам шанс.

Если классификация не идеальна, не вполне исчерпывающа, то во всех отношениях предпочтительнее разграничение случайное, — оно по крайней мере дает пищу фантазии{83}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Мы создаем вещи, не вполне понимая зачем. Может, нам просто нравится акт создания. Мы объясняем создание вещей стремлением удовлетворить наши потребности, которые, впрочем, едва ли понимаем сами. Невозможно иметь представление обо всех назначениях вещи или пытаться создать нечто исключительно полезное, ведь мы не знаем, чем всё закончится: бутылка из-под молока станет вазой, писсуар — скульптурой Дюшана. Мы не можем предугадать, когда или каким образом вещи нас покинут, сломаются ли, износятся ли, в какой момент по колготкам пойдет стрелка, закончится ли история стакана тем, что он разобьется вдребезги, брошенный из одного конца комнаты в другой (ты мог в кого-нибудь попасть!), или переживет нас. Поэтому мы и избавляемся от них, показываем, кто здесь главный, отдаем, выбрасываем их. Чтобы использовать вещи, мы должны разорвать с ними связь. Вещи должны отличаться от нас, чтобы мы могли функционировать. Мы должны быть уверены, что мы — не-объекты.

«Просто ты не в моем вкусе», — сказал ты мне однажды.

То есть я была ничем, ну или практически ничем. Как бы там ни было, ты сказал, что тебе никогда особенно не нравился цвет моих глаз. Наверное, окажись ты на амстердамском блошином рынке, ты бы нашел стеклянные глаза, которые бы лучше подошли одному из нас. Ты разобрал меня на запчасти, или я сделала это сама, добровольно, чего бы мне это ни стоило, чего бы они ни стоили для тебя. Я знала свой рынок, привыкла к тому, что мужчины воспринимают меня по частям. Разобраться на части — лучший способ пересобрать себя заново или смириться с собственной разобранностью. Что-то внутри меня хочет ломать всё вокруг, в том числе себя.

So break me to small parts[69].

Regina Spektor. Ode to Divorce.

Я сажусь в кафе, оно тычет мне в нос своим массивным фарфором шестидесятых и семидесятых, кофейные чашки из разных сервизов и выцветший ситец обращают мое внимание на разговор, который эти вещи ведут с посетителями — красивыми и исключительно современными, — и друг с другом. Предметы в кафе принадлежат разным эпохам, но все они «ретро», напоминают о бракосочетаемых предметах на рынке — латунный лобстер выглядывает из ведерка со льдом, в кастрюлях лежат пластиковые бананы, — похоже на сюрреалистическое искусство. Сюрреалистичными объекты становятся благодаря своим диалогам, тому, как они коммуницируют, какие пары они образуют. Новые сексуальные партнеры волнуют всегда, по сравнению с этим любое секс-шоу в Квартале красных фонарей выглядит прозаично. Предметы на рынке и в кафе не были созданы друг для друга. Они ведут чудной разговор. Без союзов грамматика становится невозможна: чайник без крышки, пенал, полный ржавых ключей-без-замков, одинокая рука манекена, жестом указывающая — на что?

Бриколаж <…> выражать себя с помощью репертуара причудливого по составу, обширного, но всё же ограниченного; как-никак, приходится этим обходиться, какова бы ни была взятая на себя задача, ибо ничего другого нет под руками{84}.

Клод Леви-Строс. Неприрученная мысль.

Если называть бриколажем необходимость заимствовать понятия из более или менее связанного, или разрушенного текстового наследия, окажется, что бриколером является любой дискурс{85}.

Жак Деррида. Структура, знак и игра.

Почему мы цепляемся за это старье? Потому что новые вещи нас пугают? Мы больше не нужны вещам. И вот мы судорожно переприспосабливаем их, как та дизайнерка мебели, к которой меня отправили хозяева квартиры: ее столы и стулья были сделаны из купейных коек; крой ее одежды был сложным и жестким, не признающим ее тело; на шее — ожерелье из часовых шестеренок, как этот указатель из переплетенных столовых приборов, что висит надо мной в кафе. Нам больше не нужно, чтобы вещи работали. Мы передаем их по кругу, как что-то новенькое, назначаем им цену, такую же высокую, как луковицам голландских тюльпанов, просто за то, как они выглядят, за то, что они в нас пробуждают. Неудивительно, что они нас покинули. В супермаркетах последние яблоки со штрих-кодом сигнализируют, что пора пополнить запасы. Я слышала, хотя и не видела собственными глазами, что холодильники могут делать покупки за своих хозяев, что машины могут сами записываться на техосмотр. Теперь предметы разговаривают друг с другом виртуально, они больше не реализуют наши фантазии. Похоже, это их фантазии теперь реализуем мы.

Тирания бездушного предмета, думал Рик. Предмета, и знать не знающего, что я существую{86}.

Филип Киндред Дик. Мечтают ли андроиды об электроовцах?

Такие новости обычно приходят из Кореи, Японии. Откуда-то еще. Но даже здесь сеть может выловить практически всё, что я пожелаю. Я могу попросить знания, секса, любви, и всё это появится в Реальной Жизни чуть позже: придет по почте, будет распечатано на 3D-принтере, окажется сидящим на высоком стуле за барной стойкой. Элемент ожидания всё еще присутствует: микропустота порой незаметна из-за своего размера, а это значит, что сеть состоит в непростых отношениях с реальностью, настолько же непростых, как связь слова с его объектом.

Теперь все объекты сюрреалистичны. Не только устаревшая ваза. Любая ваза. Любое использование объекта иронично, всё — китч. Кафе, где я сижу, говорит на языке китча — вынужденно международном, со множеством второсортных анекдотов. Как и сомнительные шутки, китч чувствует себя лучше всего с предметами, вырванными из классового или национального контекста. Теперь, когда всякая вещь является знаком — в большей степени, чем собственно вещью, — легче пошутить, чем дать обещание.

Но не все вещи в кафе старые. Есть здесь и такие, которые старыми только выглядят. Скевоморфизм (как те большие часы на стене, покрытые трещинами, желтые, в специальных, неестественных вмятинах, в фальшивых пятнах ржавчины) дает обещание, которое не может сдержать, потому что обещание полагается на будущее, а здесь нет никакого временного разрыва между причиной и следствием. В похожем месте я была один раз с отцом: на стене висела искусственно состаренная жестяная доска с перечнем напитков. Он не мог отличить «состаренность» от настоящей старины. Он сам старик: слишком стар — не для ретро, а для его имитации. Возможно, однажды и я не смогу отличить одно от другого. Придет время, когда вещи станут современнее меня — в этом их коварность, таково положение вещей. Так ощущается объективация?

Я сказала, что мы ничего не дарили друг другу. Это не совсем так. Иногда ты присылал мне вещи — нет, изображения вещей: ASCII-рисунки, «полароиды» инстаграма, фотографии старинных шоколадных батончиков, изжившие себя еще до появления интернета: дважды удаленная реальность — сначала временем, затем технологиями; картинки, которыми обмениваются в сети, как вкладышами от жевательной резинки, фотографии вещей, не сумевших попасть в будущее, застрявших на рельсах времени, ставших предметом насмешек. Чуть подумай, и ты их вспомнишь, как главного школьного хулигана. Такой союз ретро и высоких технологий фантаст Брюс Стерлинг называет «атемпоральным» (как много всего в интернете названо не техническими специалистами, а рассказчиками!). Я всё поняла, приняла игру, отправила тебе видео с прототипом автомобиля Ричарда Фуллера (плавно паркующаяся машина-ламантин): возможное будущее, так и не запущенное в производство. В парижском музее я сняла зернистые черно-белые видеоролики тридцатых годов на идеальную камеру своего смартфона. Достаточно атемпорально? Дарение — традиционная часть ухаживания. Каждое изображение, пересекающее микропустоту между нами — виртуальный букет.

Я по-прежнему живу в замке из смыслов, не вещей.

Итало Кальвино. Любовь вдали от дома.

Но интернет — это место, где объекты важны не так сильно, как связи, которые они создают: важна грамматика, не существительные — любое существительное, любой объект сгодится. Возможно, видео об автомобиле работало так же: важно было не то, что именно оно фиксировало, а то, что оно стало словом в частном словаре, с незафиксированным, потенциальным, личным значением.

«Почему бы нам не купить дом на ферме?» Пятеро по-деловому одетых голландцев пьют кофе за массивным деревянным столом у меня за спиной, обсуждая на английском возможные ретроутопии. Они хотят жить в деревне, как в былые времена, но с друзьями и технологиями, как в городе. Они молоды, пока без детей, так что всё просто. «Разве нам много надо, могли бы жить проще, всем делиться». Один мужчина пожимает плечами: «Всегда придется искать баланс» (жестом изображает чаши весов).

«Уверена, всё выйдет замечательно, — отвечает женщина. — Ты тоже мог бы переехать».

«Это тяжелая работа», — говорит другая женщина, рассказывает о том, как держала небольшую гостиницу.

Я сижу и печатаю. «Ах, — произносит владелец барахолки через дорогу, — так ты одна из этих». (Скольких женщин он повидал, думаю я, женщин, перебирающих его барахло в поисках чего-то, что могло бы дополнить их до завершенности.)

Амстердам

13 мая

Я просыпаюсь и, снова ослушавшись хозяев квартиры, иду к причалу.

В здешних современных зданиях окна меньше, но в них я всё так же наблюдаю аккуратно продуманные композиции: меж кружевных, как трусики с прорезью, занавесок выставлены, словно по центру сцены, фигурно подстриженный кустик и дизайнерский подвесной абажур. Оба говорят: вот я, стою перед тобой в раме. Посмотри на меня. Зеркало? Окно? Стылые, неподвижные, как жизнь хозяев моей квартиры. Nature morte: живой или мертвый, и если мертвый, то что в нем может продолжиться?

Амстердам целиком сделан из материальных вещей. Возможно, потому что людям пришлось самим создавать землю, кирпич за кирпичом отвоевывая ее у моря. По всем законам я должна была быть ниже ватерлинии уже больше чем наполовину. Там, где местные новые здания не похожи на грузовые контейнеры, они выглядят как корабли. Мне рассказывали, что когда-то в этом районе царили грубые нравы. Теперь грубо отделанные склады с их тщательно оберегаемыми неровностями стали барами и квартирами, галереей, музеем. Джентрификацию придумали в Северной Европе: это называется потрепанный шик — взять что-то старое и переделать, но не для того, чтобы оно выглядело как новое, а чтобы по-прежнему выглядело старым, и при этом объявить, что так гораздо лучше. Я говорю о старом, не в смысле антикварном (подлинном, кошерном), я имею в виду старые, по-настоящему старые вещи — стоптанные, изношенные, — утверждается, что они лучше чего-то нового, блестящего или исправно работающего, что они более аутентичные из-за того, что с ними сделали. Пуританство. И даже учитывая то, что я сама пуританка (из тех, кто почитает отсутствие окулюса), я слишком рассеянная, чтобы обращать внимание на подобные детали.

Нахожу кафе, заканчиваю блокнот. Тридцать тысяч слов. Кажется, это довольно много. В этот момент ты присылаешь мне имейл, спрашиваешь, когда я возвращаюсь в Лондон: Можешь ли ты со мной встретиться? На этот вопрос я отвечаю, сразу же. Ты пишешь снова. В таком случае ты мог бы там быть, на каком поезде ты приезжаешь? Говорю, на каком. И больше ничего. Таковы правила. Объектно-ориентированное программирование: любовь указывает на пространство, и данные спешат его заполнить. Данные плюс поведение: объект создан. Я снова тебе ответила. Это унаследованное поведение, которое не умирает во мне, что бы я ни делала.

Амстердам — Берлин

14 мая

Время — очень полезная вещь, когда вы хотите успеть на поезд, но в других случаях, наверное, не слишком.

Уезжаю из Амстердама позже, чем рассчитывала. Всё больше замедляюсь.

Могу сказать что-то по-немецки, хотя вообще по-немецки я не говорю.

Wan geht das nexte trein nach Berlin?[70] «Nach»: (предлог) в/на и относительно — но только не относительно Бад-Бентхоф, где нас задерживают на три часа из-за чего-то, что произошло какое-то время назад где-то дальше по маршруту. В маленьком киоске на платформе продают шоколад и одинокую похабную сосиску-дилдо, выставленную в пароварке, словно в витрине амстердамского секс-шопа. Я могу побродить вокруг станции, но далеко отходить нельзя. Впрочем, идти здесь и некуда. Дороги широкие, обочины усажены зелеными деревьями, но пешеходов нет, а машин много. На другой стороне трехполосного шоссе я вижу дешевый магазин одежды и, так как смотреть больше не на что, перебегаю туда на красный свет, но других магазинов там нет, кофе купить негде, ни присесть, ни встретить кого-нибудь, и ничего вдоль простирающейся в обе стороны дороги не откликается на мои мысли — только современные низкие белые дома, из которых никто не выходит, в которые никто не входит, мимо которых на пугающей скорости пролетают машины, направляясь куда-то еще. Похоже, с какой бы скоростью я ни двигалась, я всё делаю медленно. Непривычно. На то, чтобы перейти шоссе и вернуться к станции, у меня уходит очень много времени. Бад-Бентхоф — противоположность города — пригород. Хотя мне всегда казалось, что противоположность города — это деревня.

Вернувшись на платформу, я курю, жду и высматриваю с обеих сторон поезда, рядом со мной те же поезда высматривает танцовщик, который едет в Веймар. Он молод, красив и нервничает. Прикуривает мне сигарету, спрашивает, что я пишу. Я рассказываю.

Он говорит: «Не люблю общаться в интернете. Всегда приходится объяснять, что я имею в виду. Со словами у меня не очень».

«Но ты же говоришь на четырех языках». Он успел мне об этом рассказать: по-французски, по-голландски, по-испански и по-английски. Да, говорит, по-немецки он тоже немного понимает. Но писать не может, нет.

«А я наоборот, — говорю я. — К тому же, хороший писатель может написать что-то такое, что даже в одном языке имеет два разных значения».

«Ой, — отвечает он, — вот теперь я совсем запутался».

13. Берлин / Видеть сны

(14 / 15 мая)

Берлин — последний на пути город, который я не знаю и на знакомство с которым у меня уже не осталось сил. На вокзале — стеклянном восьмиуровневом пазле с кучей магазинов без прямого перехода в метро — меня никто не встречает, и я не могу выбраться. Кажется, я слишком устала, чтобы выбраться отсюда. Смотрю на карту, но город слишком большой: больше Рима и Парижа, больше Амстердама, Афин и Софии. Я сдаюсь — хоть раз возьму такси.

Здесь я не хочу ничего узнавать. Здесь мне нечего сказать. Меня высаживают на главной улице в центре Кройцберга, около квартиры подруги моей подруги, в одном из хофов. Все хофы — крепостные дворы с башнями о четырех углах, практически идентичные, над каждым двором один и тот же синий квадрат, который пересекают птицы. Я поднимаюсь на каждую башню — все не те. Звоню подруге, но ее слова подходят под любую башню, под любой двор. Когда я нахожу дорогу, мой телефон почти разряжен. Окна одной из комнат в квартире выходят на улицу, второй — во двор, центрального отопления нет, общий туалет на лестнице. На входе, в простенке между двух комнат стоит огромный и ржавый агрегат — то ли кухонная плита, то ли бойлер. Он не работает. Здесь давно никто не жил. Очень холодно. Я включаю крошечный переносной обогреватель, лежу не смыкая глаз под тонким синтепоновым одеялом, снова встаю, звоню подруге, у нее есть другой приятель, который живет где-то рядом, я могу остановиться у него. Иду в его квартиру, расположенную в совсем другом Берлине, но тоже очень берлинском: в коридоре — андрогинный манекен, на стенах — афиши тридцатых годов. Мне кажется, или у него правда седые усы, а на голове котелок? Он правда хочет поболтать? Наливает мне красное вино, просит взамен то же, чего требовали все люди, у которых я останавливалась — мою историю? Моя история под воздействием вина соскальзывает с языка легко, как по маслу, что удивительно, потому что я очень устала. Сожалею ли я об этой легкости, к которой не стремилась, но пришла? Да, но я не могу с этим ничего поделать. Теперь я рассказчица.

Иду в свободную маленькую спальню с красными стенами, размером лишь чуть больше стоящей в ней продавленной односпальной кровати, и засыпаю. Комната дребезжит всю ночь. Матрас — пружинная сеть. Металлические ставни за окном полностью блокируют свет. Строители будят меня в шесть утра. Я сплю и сплю. Берлин я не вижу.

Мне снится, что у меня дома вечеринка. На ней мои родители (я никогда не устраиваю вечеринки, а они — могут). Они пригласили своих друзей, и некоторые части моего дома раздвинулись, чтобы все смогли поместиться. Уже три-четыре утра, но какие-то дети (кто их позвал на вечеринку?) до сих пор не ложились. В моем сне я всё еще замужем. Мой муж наверху, в спальне. Ситуация выходит из-под контроля. Я должна уложить детей, чтобы успокоить мужа, который считает, что им давно пора спать, но друзья моих родителей всё продолжают прибывать. Я открываю дверь, и там ты. Ты на костылях, на тебе зимнее пальто и шляпа. Выглядишь ужасно. Мы целуемся. Ты не знал, что я всё еще замужем. Мне нужно придумать, где тебя положить, чтобы не помешать детям, мужу, родителям. Я обкладываю тебя одеялами на диване, ложусь рядом. Происходит что-то еще, но теперь уже почти утро. Приходят твои родители и твоя невеста, о которой ты не упоминал и которая кажется мне уродливой и абсолютно на меня не похожей, но я решительно настроена ее полюбить. На ней красное пальто с квадратными плечами и золотыми пуговицами — армейская шинель. У нее короткие светлые волосы, деловая стрижка. Я не могу поверить, что ты хочешь жениться на ком-то вроде нее. Впрочем, это всё объясняет. Твоя семья уходит, и ты вместе с ними. Я знаю, что всё кончено, но меня греет мысль о том, что ни ты, ни моя семья не узнали друг о друге.

Значит ли это, что траур окончен? Я и раньше призывала мертвых в свои сны, чтобы разыграть прощание, прощение, чтобы еще раз прикоснуться или услышать чей-то голос. А может, я просто позволяла им меня посещать.

16 мая

Сколько времени нужно, чтобы узнать город? Понятия не имею, мне теперь всё равно; я не гуляю по Берлину, только по главной улице Кройцберга, к парку, вдоль канала и обратно, перемещаюсь по этой координатной сетке, заключенной со всех сторон в проспекты. Я гуляю с другом, который обращает мое внимание на круглые медные врезки в асфальте — имена евреев, депортированных из этих кварталов. Я больше не замечаю, не хочу узнавать подобные вещи, у меня больше нет такой потребности. У меня нет сил на новые впечатления. Я вымотана.

Но ведь ради этого я и отправилась в путешествие: хотела заполнить себя новизной, чтобы окончательно опустеть, хотела ехать так быстро, чтобы исчезнуть, чтобы увидеть то, что останется. Вот почему я выбрала такой длинный маршрут. И, наконец, я здесь.

На берегу канала год прокручивается в обратном направлении. Такая же погода стояла, когда я уехала из Англии: дождь и холод только-только уступали дорогу весне. Набережные канала снова начинают цвести, запросто, словно пленку перематывают назад. Будто и не было прошедшего месяца, или я вдруг перескочила на одиннадцать спрессованных, компактно сложенных месяцев вперед.

Что мне предъявить в доказательство? Мои карманы набиты крошками и бумажками: чеки, адреса, коды от дверей — заметки, которые обречены на забвение. Телефон ломится от названий вайфай-сетей из баров, хостелов, кафе, библиотек, вокзалов. В сумке всё еще болтается пара монет с того раза, когда мы встречались с тобой в другой стране. Бросаю их в канал. Всё равно они никогда не были твоими — это были мои монеты. В сказках брошенные в реку предметы возвращаются в совершенно ином обличии. Но только если вода проточная. А если стоячая?

В иные дни, когда ее отсутствие особенно тягостно, я вопрошаю карты, и вовсе не по принятым правилам, а по моим собственным…{87}

Андре Бретон. Безумная любовь.

Здесь, в Берлине, у меня есть друзья: Дж., который показал мне медные таблички по пути за турецкими блинами, Т., у которой тут кафе, и В., которая обещает сделать мне расклад Таро. Мы встречаемся с ней в кафе в полуподвале университета, где она работает. Здесь пусто. Она рассыпает карты по ламинированной поверхности столика, спрашивает, когда у меня день рождения, знаю ли я дату твоего. Я называю.

Вслепую вытаскиваю из колоды шесть карт. В. раскладывает их в форме буквы Н: три для тебя, три для меня, соединенные картой посередине. В. переворачивает карты. На твоей стороне: Искусство, Власть, Принц Кубков («Муза или творец». Спрашиваю: «Ты или я?». «Не знаю», — говорит В.). На моей стороне: Тройка Жезлов (добродетель), Туз Мечей (рассудок), Туз Дисков («Начало, — говорит В., — идущее от физического, материального».).

В центре, связующее звено между тобой и мной, — Влюбленные.

«То есть это про любовь?» «Да, — говорит В., — и не только: это может быть про фантазии, проекции, союз противоположностей».

Я сугубо рациональный человек: верю в знаки, символы, магические знамения. Но почему все хорошие карты выпадают тебе?

Обратно иду через Пренцлауэр-Берг. Пренцлауэр-Берг находился в Восточном Берлине, прямо возле стены, с другой стороны от Кройцберга. Это один из районов, где до сих пор можно увидеть следы от пуль времен холодной войны, разъевшие камень, словно грязь. К северу отсюда расположен парк, названный Мауэрпарком, что переводится просто — Парк Стены — место, где была стена. Ухоженным его не назовешь. Внутри — что-то вроде стадиона, не знаю для чего. Здесь всё еще зима. На лысых газонах пучками торчит трава, земля неровная. Дорожки вьются, хотя кустарников, которые они могли бы овивать, здесь нет. Некоторые тропинки, неофициальные, явно протоптаны людьми, хотя срезать дорогу по ним не получится, потому что они вьются так же, как официальные. Есть тут какая-то скульптура, испещренная граффити: белый медведь — маленький, незаметный, уязвимый в своей белизне, — весь покрыт надписями, глаза обведены бронзой. Люди в этом парке меня пугают, потому что в нем самом есть что-то пугающее, несмотря на то, что здесь много семей с маленькими детьми, несмотря на то, что какая-то женщина между делом демонстрирует дорогую камеру. Холодно, снега нет, но кажется, что он вот-вот пойдет, и неважно, что на дворе май. Небо бесцветное. Люди вокруг пытаются развлекаться.

В самом конце парка — кафе на открытом воздухе, где можно выпить глинтвейн и перекусить, но на улице слишком холодно, и я ищу, где можно сесть в помещении. На ступеньках за парковой оградой, там, где начинается рынок, привычно раскинули свои покрывала люди: пожилые мужчины и женщины с россыпью мелких сломанных предметов, безнадежно выставленных на всеобщее обозрение, белый растаман с коробкой мятых книг в мягких обложках, студентка художественного училища, продающая серьги из ножек маленьких пластиковых кукол, человек пятнадцать с большим зеленым транспарантом и петициями: СПАСЕМ АНГЛИЙСКИЙ ТЕАТР В БЕРЛИНЕ…

Я замечталась в кафе под названием «Ноябрь» в мае. Зачем называть кафе в честь такого месяца? Милая славная берлинская весна: долгие глубокие сумерки, сгущающиеся в четыре часа дня.

Я хочу, чтобы ты вошел сюда сейчас, неожиданно, как в фильме или в спектакле Английского театра. Нет, как в ромкоме. Ты говорил, что мне хочется жить в ромкоме, и действительно, я не знаю больше никого, кто смог бы сыграть такую неправдоподобную, такую нелепую роль, кроме тебя. Но был ли ты в Берлине? «Нет». Почему же? «В девяностых там, должно быть, было весело. Теперь всё иначе». Но откуда тебе знать?

И тут мне пришло в голову еще раз съездить в Берлин, где я уже бывал однажды, и проверить, возможно ли повторение и в чем его значение. Сидя дома, я никак не мог разрешить этой проблемы{88}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Сколько времени мне нужно, чтобы узнать город? В каждом городе есть улицы, по которым я никогда не пройду. Это нормально. Я от этого устала. Я больше не хочу узнавать города. Я несу нечто, что тянет меня к земле. Это не вещь. Это твое-не-бытие-здесь, и тяжесть его стала давить на меня лишь после того, как ты снова вышел со мной на связь. Я никогда не увижу этот город вместе с тобой, даже не смогу проследить твои маршруты, ведь ты никогда здесь не был. Времени, когда мы могли прогуляться здесь вдвоем, никогда не существовало. Берлин раздражает меня. Куда бы я ни шла, я точно не найду здесь ни тебя, ни воспоминания о тебе.

Помню, однажды ты показывал мне свой город. Привел меня посмотреть на постаменты с известными мужчинами на лошадях. Если два копыта касаются земли, сказал ты, значит, они погибли в бою, если поднято только одно, то они погибли от ранений. Я сказала, что это городская легенда, никакой закономерности нет. Ты, казалось, был уязвлен, уверял меня, что она есть. Ты принялся излагать факты или что-то похожее на факты, — во всяком случае, это была некая информация. Меня удивило, что ты считаешь это важным. Мне такие вещи знать необязательно. Ты спросил, о чем еще мне рассказать, что еще показать, но меня всё это не интересовало. Я приехала, чтобы увидеть тебя, и когда я была с тобой, меня не было больше нигде, даже там, где мы находились.

…два человека, идущие рядом, образуют некое целое, части которого испытывают взаимовлияние{89}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Ты бегом провел меня по историческому центру, рука под руку, только заходили мы не в музеи, а в торговые центры, не в соборы, а в сетевые кафе. Сидели на скамейках в новых торговых кварталах. Ты сводишь меня куда-нибудь еще, обещал ты: в галерею, где ты однажды видел хорошую выставку, или в клуб, где тебя знают и пропускают на концерты бесплатно, но почему-то мы так никуда и не сходили. Мы шли близко, касаясь, плечом к плечу. Вместе заглядывали в витрины, почти встречаясь лбами. Долго еще? Ты начал говорить о женщинах всё чаще. Все девушки были красивы: официантка, женщина-полицейская, прохожая на противоположной стороне улицы. Тебе не терпелось показать мне каждую из них: продавщицу в киоске с газетами, которую ты увидел за несколько дней до того. Ты уговаривал меня сделать крюк: вдруг она снова там? Когда мы нашли нужный киоск, ее там не было; мы сели на ступеньки неподалеку, я протянула руку и накрутила прядь твоих волос себе на палец. Так, молча, мы просидели, наверное, с минуту. Разумеется, казалось, что дольше, но я умею быть беспощадно точной в своих оценках.

Всегда я приезжала к тебе, ни разу наоборот. Ты отмахнулся от моего города, как от никому не интересного места, а когда я приехала в твой, сказал: «Не надо держать меня за руку, вдруг нас увидят». Увидят что? «Увидят, что я не один». Не думаю, что ты действительно в это верил — в то, что тебя могли увидеть.

Вот козел, морочил тебе голову этой чушью. Как ты могла повестись? Да, как я могла, хотя знала, что ты козел и в то же время не козел, потому что в тебе было еще столько всего другого. Что ж, все мы люди; друг у друга есть только мы, а поскольку мужская агрессия часто была показателем заинтересованности, то — да, повелась, бывает и так. Я слишком устала, мне плевать. Я сижу в этом берлинском кафе, и у меня кончается заряд.

Иду обратно в квартиру и отключаюсь по-настоящему.

Наконец-то мы переспали (в моем сне), и в этом сне я была хозяйкой магазина сладостей. Старинные прилавки из потертой дубовой древесины, ниши оформлены витыми деревянными колоннами. Я ищу конфеты, но их нет, по углам стеллажей одна пыль.

Позади магазина находится спальня — сырая пристройка из оргалита, на двуспальной кровати линялое шенилевое покрывало, тумбочки — тоже деревянные — завалены вещами, пыльные поверхности испещрены кругами — призраками стоявших здесь стаканов: забытый мною шприц, забытый мною использованный презерватив. Пылинки парят в лучах света, который падает из уродливого низкого длинного окна, я хорошо знаю эти современные окна, в них вечно скапливаются сырость и плесень. Мы ложимся в кровать. Ты совершенно не похож на себя. Нас всё время отвлекает кто-то из магазина. Ты слишком быстро кончаешь. И потом уходишь.

После я, пунцовая от смущения, хихикаю с продавщицами. Они знают, что произошло. Они за меня рады. Гордятся мной.

Могу ли я считать это знамением? Сны предсказывают будущее, а те, что не сбываются за короткое время, говорил Артемидор, — грек, живший во втором веке нашей эры и написавший самый ранний дошедший до нас трактат об интерпретациях сновидений, — можно рассматривать как аллегорию, символ. Отдаленное будущее снится только добропорядочным людям, и я уже знаю, что я к ним не отношусь. Впрочем, я не из тех, кто беспокоится о своем душевном состоянии. Сны о сексе, утверждал Артемидор, всегда говорят о чем-то другом, однако, по Фрейду, сны, о чем бы они ни были, практически всегда о сексе. Сновидение, подобно зеркалу, есть полная противоположность реальности — да, оно отражает, но не как фотография. В своих снах я вижу тебя наоборот и, возможно, привыкнув к тебе в таком виде, не узнаю тебя другого, когда мы увидимся в Лондоне.

…боги говорят напрямую только с чистыми душами{90}.

Мишель Фуко. История сексуальности. Том III. Забота о себе.

Я не знаю, что делала весь день. Наверное, ничего. Впрочем, уже вечер. Я запуталась в немецких предлогах времени и места. Помимо nach, которое означает и «в/на», и «после», есть nur («только что» и «лишь») и jetzt («не сейчас»[71], и «уже», и «с этих пор»[72]).

Город — это то, как ты по нему ходишь, но я слишком устала, чтобы включаться в это. Кресла в метро обиты симпатичной вычурной красно-бело-синей тканью. Сиденья блестят, а спинки посерели. Из-за грязи? Они сильнее изношены или менее отполированы, чем сиденья? У меня нет ни малейшего желания в этом разбираться. Я еду на встречу с Т. в ее кафе на одной из модных улиц, где молодые деревья в холодном Берлине только начинают покрываться почками. Т. объясняет, что Берлин становится Берлином в разное время суток. Как и в Лондоне, говорит она, город разделен на несколько часовых поясов. Свой вечер в Лондоне она и ее черные подруги частенько начинали в полночь: встречались в парикмахерской, часа через два были готовы, и когда добирались до клубов, белые ребята уже расходились. Когда-то модным считался Восточный Берлин, говорит Т., но теперь это звание перешло к району, где мы сидим, потому что он мультикультурный. Сегодня не-немцы, «я имею в виду англичан, американцев», продолжает рассказывать Т., хотят жить только здесь.

После ужина с Т. я иду обратно к метро, и в этот час эта улица — типичный Берлин, хотя и совсем не похожа на город при свете дня, который тоже выглядел не менее типично для Берлина. Не верится, что те, кто создает образ уличного Берлина сейчас, — это те же, кто наполняет его в другое время суток, а если это всё же одни и те же люди, то они выглядят иначе. Некоторые люди существуют только в определенные моменты. Например, я. Я качусь по двум временным колеям, проживаю будущее и прошлое одновременно. Я едва существую.

Такая ты туристка, конечно, сказал мне ты.

Продолжил: Англичане за границей…

И еще: Не думал, что ты такая же, как они.

Мне нечего на это ответить, ничего стоящего.

Плавали, знаем, сказал ты.

Я сказала: Я не из тех, кого ты знал раньше.

Время, проведенное с тобой, было таким трудным и таким ярким, что я спрашивала себя потом, почему не сделала ничего — ничего! — для того, чтобы его продлить. Но как растянуть один-единственный момент и как мне ужать время здесь, чтобы поскорее его преодолеть и добраться до места нашей встречи? Стараюсь дойти до конца этого времени. Если я буду спать, мой разум будет занимать время вместо меня. Если я буду видеть сны, терпеливей я не стану, но всё будет происходить словно на дистанции.

Я трачу много времени, чтобы пересечь берлинскую ночь и вернуться туда, где я остановилась, где я могу проспать этот город — лишь одно из тех ужасных мест, построенных людьми, чтобы жить, — такой же холодный и безучастный, как неоновые вывески «круглосуточно», машинально раздающие обещания всю ночь напролет.

Меня будит грохот металлических жалюзи. Я поднимаю их. За ними еще не утро. Я сажусь, проверяю почту (рефлекс), пишу тебе, С днем рождения. (Ведь он сегодня?) Таро-сессия c В. заставила меня заново прокрутить в голове эту дату. (Поскольку я пишу тебе о ежедневных событиях, латаю промежуток невидимыми нитками, то что-то может стать прочнее.) Раньше, когда мы общались, я просыпалась до того, как приходило твое сообщение. Зная, что ты был онлайн в другом часовом поясе, я теряла сон, становилась твоим отражением. Просыпаюсь снова спустя несколько часов. Ты ответил. Я ошиблась. Ты называешь правильную дату твоего рождения. Я могла поклясться… Поддаваясь вере в дурные предзнаменования, корю себя. Выходит, из-за меня расклад В. недействителен? Или еще хуже: поняв, что ошиблась, я повлияла на наш исход?

Чем ты занят сейчас там, на другом конце? Я даже не знаю, день у тебя или ночь. Что ты делаешь, когда не можешь заснуть?

17 мая

В. разложила карты Таро на заставленном столике в кофейне. Значит, предыдущее прочтение было неправильным? «Нет, — говорит В., — неправильных прочтений не бывает». Но читать тот же расклад второй раз она не будет. Вместо этого она решает заглянуть в мое ближайшее будущее — следующую неделю. Я вытаскиваю семь карт, и она раскладывает их в форме перевернутой буквы «V»: Искусство, Влюбленные (опять!), Звезда, Иерофант, Принц Мечей, Дьявол, Башня.

Ситуация: Влюбленные. Искусство, сотрудничество, совместный проект.

Иерофант — препятствие — советчик, полученный совет или наставление, направление.

Настоящее: Принц Мечей, считай, закладка основ для будущего.

Дьявол — карта, которая рассказывает о будущем, — «Таинственность, — говорит В., — сокрытие, последующее общественное поругание».

Башня (центральная карта, поворотный момент): хаос, разрушение, конец и начало.

Результат: Звезда, которая движется между раем и землей, сном и пробуждением.

На этот раз все козыри у меня.

Я иду к себе в комнату, крашу губы, наношу парфюм. Я хочу выглядеть как женщина, оказаться в ситуации, в которой могла бы оказаться женщина. Хочу выйти в свет, хочу выпивать и флиртовать, неважно с кем. Хочу валять дурака. Я думаю о тебе, но недолго и не всерьез. Несмотря на то, что мысли возвращаются к тебе, игра не стоит свеч.

Я встречаюсь с другом, художником. Он огромный, как материк. Канадец, но переехал в Берлин в девяностых или даже раньше, начинал в сквотах, сейчас это элитные жилые дома. Стопроцентный берлинец, стопроцентный местный. Он просит, и я рассказываю свою историю, потому что теперь ее так легко рассказывать, настолько, что она звучит так, как будто принадлежит не мне. Он смеется, и я не уверена, что мне это нравится. Он открывает бутылку вина. Я балансирую на кухонной раковине, чтобы сквозь маленькое окошко сфотографировать берлинскую ночь. Мы идем в супермаркет, и он покупает две рыбины. Он предлагает мне их приготовить, и я пытаюсь понять, заметил ли он духи, помаду, и поэтому как бы настаивает на продолжении перформанса, проверяет меня на феминность, или просто он старый и старомодный, и раз он заплатил за вино, я должна отплатить плотью. Я жарю рыбу на газовой плите у него в студии и делаю это плохо. Рыба подгорела и в то же время не дожарилась. Я так давно ничего не готовила. Ему не нравится рыба, и хотя он говорит, что всё в порядке, звучит не слишком убедительно. Когда от рыбы остается примерно половина, он без предупреждения делает выпад, чтобы меня поцеловать, и, видя как он ко мне приближается — очень медленно и так же неубедительно, — я успеваю отодвинуться в сторону, но он продолжает надвигаться, затем промахивается, как в мультфильме.

Он говорит: «Я думал, ты хочешь поэкспериментировать». Ничего подобного я не говорила. «Я вроде как в отношениях с одним человеком в Лондоне». «А, — говорит он с отвращением, — в „романтических“ отношениях».

Мы доедаем рыбу, и я тактично ухожу. На обратном пути я злюсь. Ему кажется, что его развели. Мне кажется, что развели меня. Я-то думала, что он слишком старый. Он не думал, что я так думала. Вполне возможно, он не знает, что я так думаю. Вполне возможно, я не должна думать, что он старый, но это так, по крайнем мере для меня. Злиться и быть наивной — скучно, но у меня есть право на собственные предпочтения. Так я злюсь? Сложно сказать. Я устала. Мне всё равно. Я раздражена и слегка перевозбуждена. Во мне что-то пробудилось. Что-то вошло в мою кровь. Так или иначе. Мне его жаль.

А зацепила его как раз моя история. Я обожала, когда ты рассказывал мне истории. Мне было плевать, что истории были одни и те же, что они повторялись снова и снова. Расскажи еще раз. История — это болезнь. Желание, даже любовь — один из ее симптомов, хотя я считаю, что описать любовь историей невозможно, несовпадений не избежать, ведь стоит мне начать показывать одну сторону любви, как другую становится не видно — игральная карта, шестигранные, двадцатигранные игральные кости. Всё, что я делаю, связано с рассказыванием моей истории, но никто никогда не сможет узнать ее целиком: я не смогу создать трехмерное пространство на бумаге. Для моего удобства ты стал историей, образовал единое целое, по крайней мере на время, и я использовала тебя, чтобы заполучить ночлег, дружбу, вожделение. Мне стыдно за то, как мастерски у меня это получается, мне впервые стыдно за что-либо на этом пути, стыдно за то, что сделала я, а не за то, что сделали со мной. Возможно, это прогресс! В любом случае так делать я больше не буду. Я не буду объяснять тебя себе. Я не буду объяснять тебя другим людям. Я больше не буду мириться с несложностью историй. Позвольте мне снова разложить всё в неправильном порядке. Позвольте мне ничего не прояснять. Пусть всё будет свежим и ужасным, в очередной раз. Пусть мои мысли о тебе более не изнашивает размышление, пусть я слишком устану, чтобы мыслить вообще. Изысканность приходит с опытом, но можно стать чересчур изысканной. Все эти «пусть» и «позвольте» мне нужны, чтобы попридержать слова, которые вырываются слишком легко, по мере того как я рассказываю свою историю. Я пытаюсь связать их узелками этих не — без них так легко оступиться.

Утром я снова на Берлинском центральном вокзале, как будто и не уходила. Очень рано, после вчерашнего вечера у меня похмелье. Ко мне подходит мужчина в солнечных очках (в шесть-то утра), в черной кожаной куртке. Он похож на Лу Рида в Берлине (я имею в виду альбом), он похож на призрак Берлина (я имею в виду город, или по крайней мере сон о городе, потому что наяву я увидела мало). Он подходит ко мне и произносит по-английски с немецким акцентом: «Дай мне десять евро». «Извините…», отвечаю на автомате. Он резко поворачивается. «Извинить тебя? Нет, это ты меня извини. Ты еще поплачь, детка, ну-ну». Я хочу крикнуть ему вслед, объяснить, что на самом деле мне не за что извиняться: просто англичане так разговаривают.

В поезде я сплю. Я приближаюсь к тому моменту, который может случиться между нами, если, конечно, допустимо снова использовать это слово — мы. Надеюсь, что увижу тебя во сне. Надеюсь, что, если ты мне приснишься, у меня не будет причин не смотреть этот сон. Любовь как надежда… Надеюсь, впрочем, безнадежно, что ты тоже грезишь обо мне.

Думаю, это маловероятно.

Мне снится, что ты едешь в аэропорт на своей старой коричневой машине. Я сижу рядом, хотя билета на самолет у меня нет. Мы на транспортной развязке, кажется, в Лондоне. Руль расположен слева, как в машинах на материке, но это всё еще твоя машина, и, когда я смотрю на тебя, ты сидишь справа, как сидел бы в Англии, хотя вроде бы едешь ты по правой полосе, как ехал бы на материке, и машины на трассе едут так же. Я знаю, что ты уезжаешь. Ты написал целую гору селф-хелп-книг или, может, путеводителей. Все они на соседнем от тебя сиденьи. Я тоже на соседнем от тебя сиденье. Но там лежат книги, поэтому меня там как будто бы нет, а когда там есть я, нет их, но в то же время они точно там.

Почему кому-то пришло в голову, что сны предсказывают будущее? Только обычные сновидцы видят ясные сны, говорит Артемидор. Хорошо, значит, я из обычных, воссоздаю только то, чего точно хочу, но мои сны не церемонятся, завершают что-то вопреки моему желанию, реализуют то, что мой бодрствующий ум сделать не в состоянии. Он вернется, говорят мои сны, но чаще они говорят, что он ушел.

В первый раз ты приснился мне через неделю после того, как бросил меня. Мы были в чужом городе, в другой стране, все это время ты собирался жениться. Я должна была помочь твоей девушке выбрать платье. Зачем поручать мне такое задание? Не знаю. Вполне возможно, я поручила его себе сама.

И почему я всегда сдаю тебе все лучшие карты?

В основном мне снятся образы. Я вижу цвета, но не помню звуков. Бывают и слова, но они лишь изредка написаны и никогда не слышны, как в порнороликах. Мои сны — постфрейдистские вглядывания в прошлое — демонстрируют порнофильмы из несбывшегося будущего. Только замечтавшись наяву, я слышу твой голос — эти ромкомовские фантазии, эти трогательные встречи, целые беседы, придуманные мной на досуге. Мой мозг неуправляемо проигрывает вновь и вновь многочисленные развязки, но это происходит, только когда я бодрствую. Кажется, наяву я беспомощнее, чем во сне.

Сон может быть повторением желания или повторением отсутствия, как, например, повторением отсутствия является удачная диета. Мои сны — это некий режим, вот только я не просила налаживать мою жизнь. Наяву я не хочу ни прощать, ни осуждать тебя, не желаю искать оправдания твоему поведению или его причины. И я не хочу, чтобы любовь обмякла до симпатии, дружбы, жалости или пренебрежения. Что за игру затеял мой мозг?

19 мая

Я ночую в Париже: у друга на полу. Остается только ждать… четыре часа… даже меньше.

Напротив меня в поезде «Евростар» сидят две женщины, я слышу, как они обсуждают деньги, семью. Я начала замечать остов социального, только перестав в него вписываться, и теперь кости заметно выпирают: дети, отпуск, бойфренды, планы…

Одна из них говорит: «Я люблю Париж, но я бы не поехала туда сама по себе».

Вторая отвечает: «Ну, теперь-то твоя жизнь вся при тебе, ведь так?»

Что это значит?

Что бы это ни значило, я прихожу в ярость.

Не было такого, чтобы я не хотела путешествовать одна. Мне нравится быть самой по себе, но мое «сама по себе» не находится при мне: оно такое же увертливое, как и моя жизнь. То в моей жизни, что я считаю своим, часто связано с другими людьми, но им вовсе необязательно всегда путешествовать со мной. Да, другие люди владеют некоторыми частями моей жизни, и если они вырывают из нее свою часть — что ж, неудача, — но это не больше, чем прореха. Сколько лет этим женщинам? Одной около пятидесяти, вторая выглядит моложе меня. У той и другой жизнь при себе: и ипотека уже погашена, и за аренду платить больше не нужно. До чего же омерзительно удерживать в руках это увертливое создание, которое вот-вот погибнет в неволе, как вытащенная на берег рыба. «Да забудь ты о нем, займись своей жизнью», — советовали мне некоторые, как будто любовь к жизни отношения не имеет. Или они хотели сказать, что оплакивать любовь, скучать по кому-то — это нечто противоположное жизни, что полноценная жизнь должна быть забита под завязку, в ней не должно оставаться неизбежных периодов, когда ничего не происходит?

Время нашего свидания спешит мне навстречу. Я чувствую подъем, сладостное предчувствие падения. Как когда знаешь, что еще немного — и расплескаешь воду в стакане, но всё равно продолжаешь двигаться, будто нарочно. Как когда едешь на машине вниз с крутого пригорка и перехватывает дыхание. Я могла бы что-то предпринять, но только отрицательное. Я не могу приехать скорее, зато могу отложить приезд или отменить его вовсе. Ни одного сообщения за последние сутки. Тридцать шесть часов назад ты «скорее всего» (собирался в Лондон) «сегодня или завтра утром». Меня пугает твоя немногословность, у меня не получается отвечать так же кратко. Единственный выход — хранить молчание. Раньше мы писали друг другу по электронной почте раз двадцать в день, а то и больше. Ты не из тех, кто лжет (по крайней мере, мне так кажется), но возможно ли, что ты экономишь правду? По крайней мере, на этот раз ты едешь ко мне. Ты никогда не делал этого раньше. Ты сообщил мне, во сколько прибывает твой поезд. В транспорте ты во власти расписания, и у тебя нет возможности опоздать.

Я засыпаю. Я перестану существовать до тех пор, пока ты меня не разбудишь.

Я не пишу тебе.

Ты не пишешь мне.

Я не вижу тебя во сне.

14. Лондон / Заканчивать

(19 мая)

Итак, в будущем совершенном, которое теперь уже в прошлом, мой поезд подошел бы к вокзалу. Мы бы встретились. Мы бы выпили для храбрости парочку крепких алкогольных коктейлей в баре неподалеку, после чего я бы протянула тебе руку, а ты бы наклонился и поцеловал меня, а потом ты (мы) бы остановился и сказал: Добро пожаловать в Англию.

И этот момент был бы прекрасен.

Но его не было, разумеется, тебя не было, когда я добралась до, была, когда ты, что ты будешь, встретишь на пути сюда, нет, еще не то, что не было, которое, когда бы то ни, где бы мы? Были ли мы, могли бы не, нет, только стекло, предметы за стеклом, дневной свет был, разозлил людей нет, не нет, нет всех их не, нет. Не, стекло бьется, свет прервался, нет, не был, и до сих пор нет его, будет, будет светло, свет, освещенный, светил.

Светил: прошедшее время, да, в настоящем на этом всё. Что-то отделилось, оранжево-синее, будто сквозь стекло, оставляя меня на той стороне, где я еще не бывала, с этим звоном в ушах — прилив адреналина, головокружение? — значит, я отдала себя на милость. Чему? Чему-то, кому-то: тебе? себе? Тебя там не было. Разумеется. Я знала, что всё так будет.

Я всегда это знала.

На что я рассчитывала? Ты часто опаздывал, но отсутствие носит другой характер. Дело не в том, что тебя там не было: твое не-бытие-там тоже куда-то делось. Какой-то своей частью оно осталось в прошлом. Мгновение осталось позади, как деревья, которые проносятся за окном скорого поезда. Казалось, что двигались они, но это делала я, да и поезд нельзя остановить, как машину. Пассивная пассажирка — я не могла ничего сделать, чтобы вернуться назад. Мгновение стало объектом. Я успела свернуть и убрать его подальше, проложила между ним и собой небольшой слой времени и пространства, совсем немного времени и пространства, не больше, чем от поезда до платформы, но оглянувшись назад, увидела, что расстояние очень быстро сжалось, почти полностью исчезло, подобно тому, как сходятся вдали параллельные рельсы, так что при взгляде издалека кажется, будто они сливаются в одну сплошную черную линию. Если провести линию здесь, она разделит страницу на прошлое и настоящее. Дочитав до конца, вы сможете сами решить, на какой вы стороне.

Или не сможете.

Я была там. И вот я здесь.

Я поражена, что оказалась здесь.

Here (здесь) меньше, чем there (там), на одну букву, это указывает на то, что нечто утрачено, хотя я не до конца понимаю, что именно, когда и как.

Я достаю свой телефон, открываю карту. Метка сообщает: ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ. Что ж, уже немало. Я снова здесь, на том самом вокзале, где всё началось, но я уже не та. Мне всё еще хочется быть там, где я влюблена, но оказывается, что такого места для меня нет.

Я теперь пересекла эту линию, я стою у границ любви, и обратно я вернуться не могу. Оглядываюсь на что-то позади меня. Было ли это любовью? Я уже не знаю. Любовь противится прошедшему времени: я тебя любила указывает на отсутствие этого состояния в настоящем, но признание в любви существует в настоящем длительном, безграничное, оно ускользает из момента, нащупывает своими несовершенными пальцами будущее: я люблю тебя = я буду любить тебя вечно; невозможно сказать это без жеста в вечность. Плевать: в любви мне не за что уцепиться, ее абстракция не укладывается в форму конкретного существительного. Бывает какая-то правда, какая-то война, но какая-то любовь? Будь так любезен — это наказ вести себя хорошо, — да, действовать, но пассивно, согласно инструкциям. Любезный человек не есть влюбленный, поскольку влюбленные часто поступают нехорошо и ведут себя вовсе не так, как им велят. С существительным есть проблема: оно соскальзывает в сторону глагола. Любовь — это активное слово, всегда в движении.

Всякая любовь утверждает, что она вечна… декларация вечности, которая должна быть воплощена или осуществлена, пока на это есть время.

Ален Бадью. Похвала любви.

«Ты мне даже не экс», — сказал ты мне один раз. «Экс» напоминает суффикс, нечто из прошлого, но это префикс, начало. Поскольку я не соответствую критериям «экс», любовь я покинуть не могу. Не могу ни уйти, ни остаться, куда мне теперь идти? Похоже, на данный момент некуда.

Разве со мной не произошло нечто особенное, настоящее событие?{91}

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Выхожу из зоны прибытия «Евростар» и сажусь на скамейку в вестибюле вокзала, со всех сторон бары, кафе и магазины предлагают скромные утешения: пирожные, журналы, косметику, один книжный магазин — и в этот момент я переношусь в то мгновение, когда я была здесь в последний раз.

Время выравнивается. Прокручиваю свою ленту, чтобы убедиться в том, что я вообще сдвинулась хоть куда-то. Ужас интернета в том, что он позволяет определить точное время окончания любого события. Последнее сообщение от тебя я получила однажды в субботу ровно в 12:59, ты писал, что опоздаешь. Сейчас 12:58, и снова суббота, ибо дни — как и хорошая погода — наступают, несмотря ни на что. Не кажется невозможным, что в тот момент, когда цифра сменится и время совпадет, ты вдруг появишься, повинуясь чарам часового механизма.

Я потратила столько времени так, ожидая тебя: разбивая дни на часы, кромсая часы на минуты. Я вырвала даты того дня, когда видела тебя в последний раз, скомкала их, спрятала в карман, в надежде когда-нибудь достать снова, но уже с тобой. Прошел почти год с момента нашей первой встречи, и очень скоро эта дата пере-родится с неумолимой точностью часового механизма. Неужели прошел уже год? Как дням удается наступать и оставаться такими гладкими, без единой зазубрины? Как могут эти даты существовать дальше: ведь их выкорчевали из календаря, оставив лишь зияющую дыру?

Конец любви ужасен, но конец конца любви печальнее. Мне тошно от того, что время, которое не доводит любовь до конца, подводит любовь к концу. Я знаю, пройдет еще один год, потом еще один, и каждая новая дата, повторяясь, будет наслаиваться на старую. Но пока, поскольку время жестоко, а я даже не твоя «экс», я могла бы попробовать любить тебя дальше, безответно, но не думаю, что безусловно, иначе моя любовь была бы подарком — как любовь к ребенку, — а не обменом между взрослыми. Романтическая любовь — это эгоистичное состояние. Она требует ответа и всегда его добивается, ведь даже отсутствие ответа, вывернутое любящим наизнанку, — достаточный ответ. Любовь обитает в условном, причем даже не времени, а наклонении, спаренном с необоснованной сослагательностью.

Условное наклонение оттягивает вероятность назад в прошлое, в то время как сослагательное толкает фразу вперед, всё еще безнадежно на что-то надеясь: неподъемный вагон и вышедший из строя двигатель. Неподвластная живущему в часах времени, всякая фраза в таком двойственном наклонении бьется из стороны в сторону, спешит беспокойно в никуда, обходя настоящее.

Удивляться нечему: при разрыве никакие условия не будут удовлетворительными. Каждый разрыв — это срыв, но чем дольше я с ним разбираюсь, тем толще слой оправданий — всех этих «а что если» и «но», — и легче от них не становится. Чем подробнее я всё разбираю, тем меньше смысла я вижу, и после того как все кусочки приведены в порядок, конечный результат вообще ни на что не похож. Почему я решила, что можно сложить историю из любви, состоящей из одних фрагментов? Чтобы писать о мгновениях с рваными краями, связывать их вместе, нужно время, и чем меньше фрагменты, тем сложнее объединить их в нечто значительное, пригодное для странствий. Записывать это кажется пустой тратой времени.

Сколько времени я потратила впустую, пока думала и писала о тебе?

Почти весь прошлый год я думала и писала о любви каждый день. Каждый день у меня появляются новые мысли, думать о чем-то новом легко: новые мысли никогда не заканчиваются. Мои записи порождают записи, но не выводы. Чем их больше, тем ты дальше от меня, тем толще слой бумаги между нами, тем больше времени требуется, чтобы рассказать даже самую простую историю. Чем дальше во времени ты от меня, тем тебя у меня больше, но тем меньше ты похож на себя. У меня был почти целый год, чтобы сконструировать тебя. И теперь ты стал кем-то другим, более моим, чем своим собственным. Твоя голова лежала рядом с моей на подушке почти целый год, нет, я лишь думала, что она там, а думала я о тебе каждый день. Я всё еще люблю идею тебя. Она всегда со мной, и она так на тебя похожа. Я потратила столько времени, думая о тебе, вернее — я потратила столько времени, думая о своих мыслях о тебе, что теперь едва ли смогу отличить их от тебя настоящего. Мне почти нечем связать все эти мысли между собой. Искусство — в соединениях.

Столько слов, а я всё еще не знаю, как творить искусство из любви.

Помню произведение искусства, в котором художница была одета в красное платье, скрывающее ее тело от шеи до кончиков пальцев ног, как свинцовый фартук, и в то же время такое красное, словно для того, чтобы создать иллюзию, будто с нее сняли кожу. Она сидела за столом в центре пустого зала, стол перед ней тоже был пустым, а вокруг оставалось пространство, по краям которого, подпирая квадратные стены на безопасном расстоянии, как во время боксерского поединка, стояли зрители. С другой стороны стола, напротив художницы, стоял стул, и она предлагала зрителям сесть и посмотреть на нее. В этом перформансе смотрели на нее, и она смотрела в ответ. Я говорю «зрители», но люди садились по одному, так что, пока происходил обмен взглядами, их было только двое — художница и другой. Затем фотограф делал снимок, чтобы остальная публика могла увидеть, как выглядел человек, когда он или она смотрел/а на художницу, а может, это был в том числе сувенир, чтобы смотрящие запомнили, как они выглядели, когда смотрели, или чтобы позже могли доказать, что смотрели, потому что во время перформанса не было произнесено или написано ни единого слова. Некоторые с трудом называют подобное искусство «произведением», поскольку его нельзя запечатлеть, вставить в раму и повесить в галерее (может, поэтому и позвали фотографа) — впрочем, те же люди запросто называют другие мимолетные вещи «произведениями», например, «произведения» театрального искусства или музыкальные «произведения».

Марина Абрамович. В присутствии художника, 2010.

Этот перформанс немного напоминает другую работу художницы, представленную много лет назад, когда она положила на стол семьдесят два предмета, включая розу перо мед плетку ножницы скальпель пистолет пулю, а рядом записку, в которой разрешала зрителям делать с ней всё, что угодно, что они и сделали: разорвав на ней платье, они втыкали шипы ей в кожу и угрожали ей пистолетом.

Марина Абрамович, Ритм 0, 1974.

Люди любят смотреть на то, как другим больно, пока им не становится скучно и они не уходят. За боль не так-то легко держаться, но я держалась за свою, потому что ухватиться за нее казалось проще всего, или, возможно, потому что художникам ее проще всего изобразить, а публике — заметить. Ты сказал мне однажды, что мне следует работать в технике cut-up[73], выставляя свои повреждения на показ. Еще одна участь, которую ты мне предсказывал, помимо суицидницы и шлюхи. Но нет, я не работаю в технике боли, моя техника — любовь, и она совершенно другая, хотя и не менее эфемерная, она так же поддерживает хрупкое равновесие между активным и пассивным и так же, как искусство, построенное на боли, нуждается в зрителе. В идеале он один, но если одному не бывать, то почему их не может быть много, один за другим, как у художницы в красном платье, или как с читателями и писательницей, ведь чтение, как и любовь, это folie à deux[74].

Будучи воображаемой личностью, ты отнюдь не представляешься мне во множественном числе, но именно в виде единицы, так что все-таки нас двое — ты да я{92}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Одним из пришедших посмотреть на художницу в красном платье был ее бывший: бывший возлюбленный, бывший партнер. Они довольно долго не виделись, и она не ожидала, что он придет. Он сел напротив и встретился с ней взглядом, в его глазах застыли бесконечное сожаление и его обратная сторона: принятие; впрочем, может, всё было совсем не так — кто знает? В любом случае, на мгновение искусство застыло, уступив место чистой эмоции. Потом бывший художницы ушел, и искусство, присутствовавшее до его прихода, в очередной раз заняло место любви. Любовь останавливает искусство, потому что оно есть противоположность любви — искусство законченно, в то время как любовь несовершенно продолжается. Единовременно может присутствовать только одно из них. Мы знаем это, потому что развязка Они жили долго и счастливо возможна, только если любовь становится историей. Только в искусстве мы так быстро приходим к концу.

Женщина в красном была художницей, и она хотела пройти весь этот путь до конца, создать новый тип искусства, в котором художник присутствует всегда, в котором искусство не имеет (счастливого) конца, но длится в моменте своего создания. Думаю, произошедшее с художницей в красном и ее бывшим могло бы произойти и с нами — то, что охватывает десятилетия и может измениться, но не закончиться, оно никуда не уходит и бесконечно мечется между надеждой и сомнением сослагательного наклонения. Возможно, это перестало быть любовью, но оно продолжает быть чем-то, хотя я не знаю, чем становится любовь, когда ее действие не может быть разыграно. Разумеется, чтобы оказаться там же, где встретились художница в красном и ее бывший, нам сначала придется заполнить событиями пространство между настоящим и будущим. Пока мы этого не заслужили, но шанс всё еще есть. Надо лишь подождать. Правда, чтобы мы смогли выйти за пределы конца, возможно, мне придется стать твоей «экс».

Лишь тот, кто действительно умеет любить, является человеком, и лишь тот, кто умеет придать своей любви любое выражение, является художником{93}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Я до сих пор не понимаю, довели ли мы хоть что-то до конца, потому что наши отношения постоянно заканчивались. От первых разов мы перешли прямиком к последним. Всякий раз, когда ты говорил, что между нами всё кончено, я старалась, чтобы ты запомнил меня надолго, но проходило совсем немного времени — и ты предлагал увидеться снова, слова-приманки всегда были у тебя наготове. Чем ближе конец, тем меньше слов мы использовали, пока с удивлением не обнаружили, что слова перестали быть украшением, что нам удалось наполнить их смыслом. Было ужасно наконец оказаться полностью во власти того, что мы имели в виду. Впрочем, это всё равно ни к чему не привело, разве что стало повторением привычного паттерна. Наша история развернулась, как ковер. Смотря вперед, я видела не дальше своего носа, остальное было позади. Только оглянувшись назад в самом конце, окинув взглядом всё целиком, я смогла разглядеть паттерн. Всё время, пока наши отношения не-подходили-к-концу, у меня не получалось оглянуться и рассмотреть их как следует, чтобы предсказать линии и разрывы.

Даже сейчас я не уверена, что оказалась на краю, что могу отличить край от того, что находится за ним. Но я никогда не понимала навязчивое желание упорядочить, доделать. Я забыла, как обычно заканчиваются книги; надо бы что-нибудь почитать. Все помнят начала — эти первые строки! А я, если подумать, не дочитала до конца столько книг. Они вполне удовлетворяли меня и так — истории длились, герои не приходили ни к каким выводам. Мне нравилось просто существовать рядом с ними, как с людьми, которых видишь каждый день. Что до моей собственной истории, то меня снабдили изрядным количеством последних строк: да брось ты, забей и — снова и снова — забудь о нем. Знакомые — и книги тоже — предлагают мне все эти концовки, не успела я оглянуться, и вот я уже не могу думать ни о чем другом, так что мне всё труднее не мешать в кучу рассказанные мне истории и мои воспоминания.

За прошлый год я прочитала о любви всё, что смогла найти. И что поведали мне эти книги? Всё о том, что значит быть влюбленной, практически ничего о возлюбленном, по крайней мере, ничего, что могло бы сравниться с твоей особой странностью, или, может, я имею в виду свою. Но я обнаружила, что письмо не из тех инструментов, которые можно заточить подо что угодно: я не выбирала, о чем писать, я лишь решила написать о том, что у меня было. Пожалуй, письмо передаче не подлежит.

…как болезнь, которой заболеваешь, читая о ней{94}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Все истории любви заканчиваются буквой «я». Я из скрытности, что ли, почти ничего не рассказывала о себе, но ведь во мне едва ли есть что-то интересное. За то короткое время, что мы были вместе, я пыталась создать такой образ себя, который был бы понятен нам обоим, но лекала всегда были твои, так что мы работали надо мной до тех пор, пока не остановились на варианте, который не нравился мне меньше других твоих предложений. Ты часто бывал не прав насчет меня, но каждое утверждение звучало как вопрос, и мне всегда хотелось высказаться, а в результате я заваливала тебя ответами. Оставь его в покое, говорила я себе иногда, зная, что каким бы ни был мой ответ, он был важнее тебя. Если я нарывалась на любовь, как нарываются на драку, почему я удивляюсь, что ее я и получила? Я всё еще не оправилась от твоих высказываний обо мне — от хороших и от плохих, которые ты залечивал добрым словом, которое всегда непременно шло следом.

Любовь была объявлена.

Ален Бадью. Похвала любви.

Любовь и письмо так похожи: и то и другое обязательно предполагает немного жестокости. Я прикладываю эти усилия только ради тебя, впрочем, не в меньшей степени вопреки тебе тоже. Когда я закончу эту книгу, я уничтожу себя, но со мной вместе на дно пойдешь и ты, по меньшей мере, моя версия тебя.

Возможно ли, что когда мы пишем о любви — даже когда пишем смиренно и деликатно, — мы делаем это, чтобы контролировать тему, чтобы поймать и связать ее, как животное, а значит, неизбежно осуществляем акт нелюбви?

Марта Нуссбаум. Любовное знание.

Пока я писала, мне захотелось быть жестокой, а ведь жестокость мне не свойственна. (Ох уж эта жестокость книг — придумывать людей, чтобы заставлять их страдать!) Бретон утверждал, что Надя существовала в действительности, но проверить это невозможно, следов ее нет, фотографий не существует. В своих мемуарах Бретон опубликовал ее эскизы, фотографии мест, где они встречались (как будто пространство может служить доказательством реальности человека), однако некоторые считали Надю чистой фантазией, бездушным коллажем из других влюбленных. Кем бы ни была Надя, она исчезает до того, как заканчивается книга. Но куда? Ее автора это, кажется, не слишком интересует. У Бретона не хватило духу покончить с ней. Он заточил ее в чистилище дезинформации, слухов (о психушке). Ну не жестокость ли это?

Жестокость к кому?

Не определив неожиданным образом Надину судьбу, Бретон позволил ей уйти первой. И это можно считать проявлением любви.

Молодая девушка не была его настоящей любовью, она была предлогом, поводом к тому, чтобы в нем пробудился поэт{95}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

Писатель есть творение слова — слова написанного, не равного слову сказанному, — которое преодолевает разрывы в пространстве или времени. Это Надя создала Бретона, а не наоборот, и ты продемонстрировал такую же щедрость, подарив мне всё то, о чем впоследствии я писала, и теперь это всё, что у меня от тебя осталось. Или, может, я сама себе всё подарила через письмо к — о — тебе? Это сбивает с толку, особенно, если учесть, что мы оба так быстро придумываем истории. Во мне осталось так много тебя. То, как я теперь делаю заметки: короткие аккуратные записи, совсем как твои, стопка книг, которые ты мне советовал — многие из них у меня были… Посмотри на меня сейчас: я больше ты, чем ты сам, я — это то, что от тебя осталось. И всё же из-за того, что мы разошлись во времени и пространстве, я понимаю, что я — не ты. Ты стерся, как переводная татуировка. То, что осталось — это не ты, но смазанный зеркальный отпечаток, более не похожий на тебя. Неужели я возвращаюсь?

Для того чтобы вернуться, я должна была уехать. Отдаляясь от тебя, я попадала туда, где оказывалась лицом к лицу с другими людьми, — в города. Я беспрепятственно шла сквозь эти безграничные пространства, где не было возлюбленных, только незнакомцы, и толпа придала мне новую форму. Не хватает контрастности. Мои границы теперь размыты, углы сбиты — никогда они не были такими четкими, такими однозначными, как в любви.

Если обстановка обладает слабой структурой или не обладает ею вовсе, мы, скорее всего, будем растеряны и раздражены: взгляд будет бессмысленно блуждать в надежде зацепиться за что-то, ища точки соприкосновения, фокусируясь то на одном, то на другом без особого успеха.

Саймон Белл. Пейзаж: паттерн, восприятие и процесс.

Города созданы для любви так же, как они созданы для одиночества. Мне проще всего быть одинокой в собственном городе, потому что я знаю его лучше, чем он когда-либо сможет узнать меня, но в этом городе столько разных видов одиночества, и ты не можешь спасти меня от них всех. Я буду сопротивляться этим пустотам каждый день, пока не встречу другого мужчину, у которого будет новая пустота, способная заполнить одиночество. Тот мужчина, которого я видела в баре в день своего отъезда — что он заказывал, виски? Сейчас я так четко вижу его черты: отчетливо, будто в свете молнии. И он мне понравился, мой типаж. Тогда показалось — ничего особенного, но как хорошо я помню его теперь. Он мог бы подойти. Нет места прекраснее, чтобы искать кого-то, чем город, но Лондон такой огромный, к тому же этот мужчина тоже уезжал. Удастся ли мне когда-нибудь пересечься с ним взглядом вновь?

Говорят, можно ковырнуть пальцем землю и понюхать, чтобы узнать, куда ты попал, я ковыряю существование, — оно ничем не пахнет{96}.

Сёрен Кьеркегор. Повторение.

У нас были наши города: один, два, три, плюс город-призрак, до которого мы так и не доехали. Это неважно: влюбленный, как кассетный диктофон, и я записала другие города на пленку, обеспечила себя ландшафтами, чтобы разметить свои мысли, чтобы придать моему разуму (или сердцу, чему угодно) хоть какие-то очертания. Я сохранила ритмы улиц, исписав карты комментариями и легендами. Я возила их с собой: их шум, температуру воздуха, запахи. Позволила своему телу записать их, чтобы, встреться мы сегодня, я могла рассказать тебе обо всём уста к устам.

Ты так густо исписал собою карту моего города, что я уже не в состоянии отличить любовь к тебе от любви к зданиям, улицам. Не то чтобы сейчас я думаю о Лондоне как о месте для любви: город-тупик, изолированный на самом краю континента; красно-белая кирпичная кладка, не больше, чем декорации; модные виллы — симпатично, но едва ли кто-то станет о таком мечтать, по крайней мере всерьез. За фасадами этих домов, которые стоят столько, что и вообразить сложно, не может происходить ничего. Нереальный город: лебеди, драконы, львы — не то чтобы всех этих животных можно встретить на улицах, нет: разве что, может, ежа или лису, копошащуюся на рассвете в мусорных баках; в небе — не воробьи, но чайки. Тем не менее я не могу разделить Лондон и патологическое пьянящее чувство любви. Я думала, что исходила достаточное количество европейских городов, но, кажется, мне всё же придется пройти эти конкретные и многие другие улицы вновь, прежде чем я смогу тебя отпустить.

(Я видела тебя еще раз, много месяцев спустя, ты шел по Чаринг Кросс Роуд. Ничто в тебе не напоминало о доме.)

Я хочу весь мир! Нет, не так: я хотела тебя, но раз тебя я получить не смогла, теперь мне необходимо хотеть всё остальное. Любовь сделала меня жадной, а жадность — амбициозной: и это еще одна услуга, которую ты мне оказал. Если я люблю тебя не значит я должна быть рядом с тобой, то я могу двигаться вперед, продолжать путешествовать и писать, лишь бы отсрочить конец.

Ничего не удерживало нас порознь, не держало нас вместе.

Ничего, кроме слов.

Теперь между нами нет слов, ничего не происходит.

Ничего.

Возможно ли это написать?

Я достаю ноутбук, потому что здесь, как и везде, люди оставляют тебя в покое, когда видят, что ты в сети. Открываю новое письмо, нажимаю «НАПИСАТЬ». Наверное, за людей можно цепляться разными способами, и один из них — продолжать говорить. Чем больше слов я набираю, тем больше появляется места, требующего заполнения. Казалось бы, должно быть наоборот, но стоит нажать на эту кнопку — возвратвозвратвозврат, — и страниц становится больше. Каждый пробел я заполняю словом, а для истории пробелы есть везде. Расширяя пространство, мы расширяем и время — время, необходимое для того, чтобы написать страницу текста, чтобы ее прочесть. Я могу продолжать писать, чтобы удержать время и пространство вместе, и то, что я создаю, застрянет в мертвой петле моей истории, как будто, описывая что-то словами, я могу удержать некоторые из них. Я могу проигрывать всю историю в словах снова и снова, потому что я не хочу ее забыть, я хочу помнить всё, даже это. Единственное, чего я хочу — это помнить, помнить бесконечно. Я знаю, что это невозможно. Каждый оборот наслаивает историю поверх опыта, утекающего через и сквозь нее. Письмо — это механизм не памяти, но забвения.

Моя жизнь уныла, потому что теперь я не могу рассказывать ее тебе, но ты единственный человек, который не позволяет мне ее рассказать. Своим читателям, как и своему возлюбленному, я могу поведать всё. Разница в том, что они не могут ответить. Книга предполагает одностороннюю коммуникацию. И это нормально. Большинству людей нравится переживать свою боль опосредованно, и, желая чего-то личного, они выбирают безличное: рубрика «вопрос-ответ», исповедь. Чтобы уравнять личное с публичным, я бы могла зайти на какой-нибудь форум, выговориться в блоге, постить секреты на радость анонимной публике. Исповедь снимает боль, но интернет помнит всё: в его вечном настоящем избавиться от историй сложнее. В любом случае мне толком нечего сказать. Точнее, в интернете так много места и так мало новых историй, что моя — в конце концов, не такая уж необычная — смешивается с чужими историями, и я почти перестаю отличать одно от другого.

Теперь вы начинаете понимать эту женщину: она постоянно думает. Она не будет рыдать просто так, она спросит, из чего рыдание состоит. Одна слеза — один аргумент: вот как проходит ее жизнь.

Марта Нуссбаум. Любовное знание.

Урок большинства подобных историй заключается в преодолении любви. Я не хочу, чтобы это меня чему-либо научило, но как бы я ни старалась, я многому учусь — каждую неделю, каждый день. Чтобы рассказать свою историю, я не должна знать ничего из того, о чем пишу, пока не приступлю к письму, я пишу себя из необходимого неведения; каждая фраза — акт неопытности. Я должна писать, чтобы избежать знания, так как знание означает окончание письма. Я отказываюсь быть мудрой. Иначе как я смогу снова влюбиться? Обойдусь без знания, спасибо. Разве мудрецам есть о чем разговаривать по вечерам? Я не буду смотреть под ноги. Буду наступать на всё, что валяется на тротуаре. Рискованно, согласна, есть опасность, что меня прокатят, но, по крайней мере, я сдвинусь с места, и, сделав это, я сохраню что-то, даже если всё закончится провалом. Влюбиться — не значит провалиться (провалиться — не значит потерпеть неудачу! В чем, кроме любви, неудачи допустимы, ожидаемы, являются неотъемлемой частью процесса? В чем, кроме любви, я могла бы проваливаться с таким же блеском? В чем еще провал — это признак успеха?).

Я всё еще сижу здесь, на вокзале, не хочу уезжать из места, откуда всегда можно уехать. Здесь я всё еще могу выбирать: бесконечные кафе, бары, шведские столы, ни место, ни время года не влияет на их меню. Я даже могу решить, что не хочу выбирать: я просидела здесь полдня, не заходя ни в одно из этих кафе, и хотя уже вечереет, я чувствую запах круглосуточного кофе, и мне кажется, что сейчас утро. Сидеть здесь, на вокзале, отказываясь заканчивать, — это не то чтобы мудрое решение, но временное бездействие, отсутствие боли.

Это не значит, что я всё время страдала: иногда мне даже казалось, что я получаю удовольствие. Сам акт рассказывания вызывал во мне трепет (сама у себя отобрала страдание, ну и что?). Попутно я получала удовольствие от разных вещей: ела вкусную еду, напивалась, встречалась с друзьями, расчесывала волосы до блеска, читала, гуляла по городам и вдоль каналов на закате, сидела на нагретых солнцем камнях, слушая ветер. Но помимо хорошо проведенного времени, иногда времени будто вовсе не существовало. Я не могу всё время быть начеку. Это утомительно. Это всего лишь книга. Вперед, ищите свои собственные страдания. Оставь меня здесь, позволь цепляться за то, что у меня есть, позволь страдать, пока я могу. Мне стыдно за свою ничтожную боль, которая не выдерживает испытание даже небольшим отрезком времени.

Снова достаю телефон. Он подтверждает: ВЫ ПРИБЫЛИ В КОНЕЧНУЮ ТОЧКУ МАРШРУТА. Я понимаю, что не хочу, не могу придумать, как положить всему этому конец, чтобы он не был похож на отмашку, на нувсёпока, на ироничный уход за кулисы, от которого останется лишь жалкая прощальная открытка. Уйти — значит двинуться дальше, и да, придется уйти в любом случае, но только не так. Читатели, вы уже знаете, что я на самом деле не здесь и не сейчас. Поезд давно ушел, и я пишу всё это какое-то время спустя. Я всего лишь притворяюсь. Разумеется, без притворства не обошлось, но читая и вы стали его соучастниками. Не уходите: разве мы можем прийти к чему-то, не притворяясь?

Окей.

Притворимся, что я выхожу из здания вокзала. В красном автобусе расцветают лавандовым цветом сиденья. Какая-то женщина хмурится, проходя мимо, потому что я сижу на ступеньках около выхода, возле одной из нескольких табличек «ОСТОРОЖНО, СТУПЕНЬКИ». Светит солнце, взятый в кольцо машинами уличный музыкант поет Every little thing gonna be alright[75]. И хотя с хрипящими легкими, из которых вылетает старый хит, очевидно не всё в порядке, возможно, с начала этого мгновения и до его конца всё действительно будет неплохо.

Выше голову, дорогая, это может никогда не случиться![76]

Что ж, возможно, этого никогда и не было. Но, подобно той художнице в красном платье, я буду сидеть и, поскольку я не бывшая, ничего не закончится, хотя, может, это значит, что ничего и не разгорится вновь, если он когда-нибудь всё-таки сядет напротив и посмотрит мне в глаза. Начинаю забывать, смотрели ли мы когда-нибудь друг другу в глаза, но помню, однажды я попыталась. Мы ехали в его старой коричневой машине, я сидела на пассажирском сиденье. Наши глаза встретились, но мне удалось заглянуть в них не глубже, чем в пуговицы его пальто. Вместо этого я начала изучать радужную оболочку его глаз, подмечать, как в ободке голубой цвет переходит в серый, пока не запомнила всё настолько, что могла бы нарисовать по памяти.

…удивительно детальное описание несвершившихся событий{97}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Каждый раз, когда мы виделись, я ощупывала тебя глазами так долго, что могла вылепить твою внешность взглядом, и, когда это получалось, меня наполняла радость. Я видела, как ты рассматривал эту радость, словно она была чем-то, что ты мог потрогать, оценить текстуру — и ты мог, потому что я позволяла: эта радость была для тебя, и всякий раз я видела, что ты посмеиваешься над тем, что я тебе ее предлагаю, или, возможно, ты посмеивался над тем, что именно я предлагаю, но я была счастлива, что твой взгляд касался ее, да что там, я и сейчас счастлива. Ты поднял ее, будто она была чем-то чужеродным, хотя она разлеталась эхом, как голубиное воркование. Было хорошо, очень хорошо. Хорошо само по себе, независимо от того, во что превратил всё это ты.

Есть ли в словах магия? Могу ли я повлиять на тебя подсознательно, повторяя эти слова на грани сознания, которые воссоздают не больше, чем твой контур? Что с нами станет, если я продолжу любить тебя и говорить об этом? Наверное, ничего особенного, ведь в любви почти ничего не происходит, и чем меньше любви, тем больше можно о ней рассказать.

Возможно, однажды мы встретимся снова, я имею в виду, не виртуально, а лицом к лицу, почему бы и нет, и, может, он даже спросит меня, о нем ли эта книга, и мне придется ответить: «Нет». Мне придется сказать: Нет, я никогда не любила тебя, как того человека из книги. Из-за этой книги мне придется отказаться от него в Реальной Жизни. Людей нужно беречь от слов или укутывать их словами помягче до тех пор, пока правда, к которой слова стремятся, не выскользнет промеж страниц и не отправится куда-то еще.

Нет, слова не способны вызвать ничего к жизни. Какой смысл продолжать? Если я продолжу писать… но ведь всего сказать нельзя, по крайней мере в одной книге. Медиум письма — это время, так же как и любви, и чтения тоже! — но любовь — еще и текстура коммуникации, причем не только виртуальной, я говорю о волосах, коже, одежде, непосредственных касаниях. В Ницце мне приснилось его пальто, но оно было на ком-то другом. И всё равно я чувствовала, что оно принадлежит ему. Эти призрачные атрибуты внешнего уходят последними. А я думала, что любовь ноуменальна.

То, что я теперь знаю — очень просто само по себе. Но узнавать это было так сложно. Я проделала весь этот путь лишь затем, чтобы сказать: приехав раньше него, я убивала время, накрасилась в магазине на вокзале, потом всё смыла. Было важно не сидеть там слишком долго, хотя я знала, что приеду первой, и была бы рада, если бы он увидел, что я его жду. Любовь, как надежда, хотя, нет, не существует явлений, настолько схожих, чтобы я могла сравнивать их с помощью слов. Вот как всё было. Она сидела на каменных ступенях вокзала, читала книгу. Она была на месте. Он приехал (с опозданием), мы поцеловались. Посмотри на нас со стороны, как же мы красивы.

Я отказываюсь заканчивать эту книгу.

У любви нет конца.

Итак, на чем мы остановились?

Над книгой работали

Перевод Карины Папп

Редакторки: Лайма Андерсон, Александра Шадрина, Лия Эбралидзе

Корректорки: Настя Волынова; Юлия Исакова

Верстка: Владимир Вертинский, Кирилл Колосов

Дизайн обложки: Kurt studio

Техническая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

no-kidding.ru

Примечания к цитатам

1

Бодлер Ш. Лебедь // Цветы Зла. Парижский сплин / пер. Эллиса, Елены Баевской, Михаила Яснова. СПб.: Азбука, 2018. С. 134.

2

Самойо Т. Ролан Барт. Биография / пер. А. Васильевой, И. Кушнаревой. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2019. С. 534.

3

Здесь и далее, если не указано иное, цитаты приводятся в переводе К. Папп и Л. Эбралидзе.

4

Фуко М. Герменевтика субъекта: курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1981–1982 учебном году / пер. А. Погоняйло. Спб.: Наука, 2007.

5

Краус К. I Love Dick / пер. К. Папп. М.: No Kidding Press, 2019. С. 125.

6

Кьеркегор С. Повторение / пер. П. Г. Ганзена, Д. А. Лунгиной. М.: Лабиринт, 1997. С. 73.

7

Бретон А. Безумная любовь. Звезда кануна / пер. Т. Балашовой. М.: Текст, 2006. С. 38.

8

Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 194.

9

Бодлер Ш. Прохожей // Указ. соч. С. 145.

11

Краус К. Пришельцы и анорексия / пер. К. Папп. М.: No Kidding Press, 2022.

10

Бретон А. Безумная любовь. Звезда кануна. С. 46.

12

Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции / пер. А. Качалова. М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015. С. 6.

13

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 35.

14

Там же. С. 11.

15

Дидро Д. Философские размышления: Том I. Философия / пер. И. Румера, В. Сережникова, П. Юшкевича. М. — Л.: Academia, 1935. С. 99.

16

Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 221.

17

Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 44.

18

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 23.

19

Бретон А. Указ. соч. С. 49.

20

Бретон А. Указ. соч. С. 239.

21

Бретон А. Указ. соч. С. 242 (примеч.).

22

Бретон А. Указ. соч. С. 66.

23

Бретон А. Указ. соч. С. 226.

24

Краус К. Пришельцы и анорексия.

25

Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 190.

26

Рильке Р. М. Записки Мальте Лауридса Бригге / пер. Е. Суриц. М.: Известия, 1988. С. 33.

27

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 30.

28

Барт Р. Фрагменты любовной речи / пер. В. Лапицкого. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 132 (курсив Барта).

29

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 56.

30

Фрейд З. Неудовлетворенность культурой // Фрейд З. Собрание сочинений в 10 томах. Т.9. Вопросы общества. Происхождение религии / пер. с нем. А. Боковикова. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 203.

31

Фрейд З. Неудовлетворенность культурой // Фрейд З. Собрание сочинений в 10 томах. Т.9. Вопросы общества. Происхождение религии / пер. с нем. А. Боковикова. М.: ООО «Фирма СТД», 2008. С. 203.

32

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 57.

33

Вулф В. Кинематограф / пер. С. Силаковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 45.

34

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 36.

35

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 21.

36

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 35–36.

37

Бадью А. Что такое любовь? / пер. с франц. С. Ермакова // Новое литературное обозрение. 2011. № 6 (112). C. 45.

38

The girl with no door on her mouth (англ.). Классический перевод в русской традиции С. Шервинского:

Эхо одно вдали

Повторяет, болтливое…

39

Хайдеггер М. Основные понятия метафизики / пер. В. В. Бибихина, Л. В. Ахутина, А. П. Шурбелева. СПб: Владимир Даль, 2013. С. 234.

40

Беньямин В. Сюрреализм. Моментальный снимок нынешней европейской интеллигенции / пер. И. Болдырева // М.: Новое литературное обозрение, 2004. № 4 (68).

41

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 144.

42

Бретон А. Надя. // Указ. соч. С. 207.

43

Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 231.

44

Сонтаг С. Сознание, прикованное к плоти. Дневники и записные книжки 1964–1980 / пер. М. Дадяна, Д. Можарова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 163.

45

Бретон А. Безумная любовь. Звезда кануна. С. 20.

46

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 195–196.

47

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 151.

48

Стендаль. О любви // Собрание сочинений в 12 томах. Т. 7. / пер. М. Левберг и П. Губера. М.: Правда, 1978. С. 210.

49

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 154.

50

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 238.

51

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 173.

52

Шпеер А. Шпандау: тайный дневник / пер. И. Кастальской. М.: Захаров, 2014. С. 296.

53

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 201.

54

Барт Р. Указ. соч. С. 133 (курсив Барта).

55

Джеймс У. Психология / под ред. Л. А. Петровской. М.: Педагогика, 1991. С. 181.

56

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 7–8.

57

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 9.

58

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 34–35.

59

Джеймс У. Указ. соч. С. 185.

60

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 63.

61

Кант И. Критика чистого разума / пер. Н. Лосского. М.: Эксмо, 2015. С. 150.

62

Барт Р. Указ. соч. С. 185 (курсив Барта).

63

Барт Р. Указ. соч. С. 85.

64

Барт Р. Указ. соч. С. 18.

65

Барт Р. Указ. соч. С. 232.

66

Барт Р. Указ. соч. С. 203 (курсив Барта).

67

Барт Р. Указ. соч. С. 202.

68

Фрейд З. Скорбь и меланхолия // Художник и фантазирование: сборник работ / пер. Р. Додельцева и А. Кессель. М.: Республика, 1995. С. 256.

69

Фрейд З. Скорбь и меланхолия // Художник и фантазирование: сборник работ / пер. Р. Додельцева и А. Кессель. М.: Республика, 1995. С. 254.

70

Бей Х. Amour fou // Автономные зоны. Временные и постоянные / пер. О. Бараш. СПб.: CHAOSSS/PRESS, 2020. С. 13.

71

Краус К. Указ. соч. C. 202.

72

Фрейд З. Скорбь и меланхолия. С. 257.

73

Бретон А. Безумная любовь. Звезда Кануна. С. 62.

74

Фрейд З. Скорбь и меланхолия. С. 252.

75

Беньямин В. К портрету Пруста. Озарения / пер. Н. Берновской. М.: Мартис, 2000. С. 310.

76

Фрейд З. Скорбь и меланхолия. С. 252.

77

Бретон А. Безумная любовь. Звезда Кануна. С. 63.

78

Лакан Ж. Еще. Семинар, Книга ХХ (1972/73) / пер. А. Черноглазова. М.: Издательство «Гнозис», издательство «Логос», 2011. C.71 (курсив Лакана).

79

Шекспир У. Гамлет // Гамлет, Принц датский. Король Лир / пер. М. Лозинского. М.: Искусство, 1971. С. 60.

80

Дик Ф. К. Мечтают ли андроиды об электроовцах? / пер. М. А. Пчелинцева. М.: Издательство «Э», 2016. С. 104.

81

Леви-Строс К. Тотемизм сегодня. Неприрученная мысль / пер. А. Б. Островского. М.: Академический Проект, 2008. С. 119.

82

Бей Х. Коммюнике Ассоциации Онтологического Анархизма. Коммюнике 6 / пер. О. Бараш, В. Чередников, Дм. Каледин // Указ. соч. С. 55.

83

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 47.

84

Леви-Строс К. Неприрученная мысль // Первобытное мышление. / пер. А. Б. Островского. М.: «Республика», 1994. С. 125.

85

Деррида Ж. Письмо и различие // Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук / пер. В. Е. Лапицкого. СПб: Академический проект, 2000. С. 360.

86

Дик Ф. К. Указ. соч. С. 70.

87

Бретон А. Безумная любовь. Звезда Кануна. С. 7–8.

88

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 7.

89

Бретон А. Безумная любовь. Звезда Кануна. С. 24.

90

Фуко М. История сексуальности. Том III: Забота о себе / пер. О. Хомы, Т. Титовой. Киев: Дух и Литера, Грунт, М.: Рефл-бук, 1998. С. 20.

91

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 90.

92

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 114.

93

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 25.

94

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 97.

95

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 16.

96

Кьеркегор С. Указ. соч. С. 89.

97

Бретон А. Безумная любовь. С. 43.

Примечания редакции

1

Перевод приводится по: Толковый словарь русского языка С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой. — Здесь и далее, если не указано иное — Примеч. ред.

2

Стандартное объявление в лондонском метро, предупреждающее о промежутке между поездом и платформой. Здесь — игра слов.

3

Свершившийся факт (франц.).

4

Отсылка к стихотворению Т. С. Элиота «Полые люди» (1925):

Между замыслом

И воплощением

Между порывом

И поступком

Опускается Тень.

Пер. В. Топорова.

5

Цит. по: Бретон А. Надя. // Антология французского сюрреализма. 20-е годы / Сост. и пер. С. А. Исаев, Е. Д. Гальцова. М.: ГИТИС. 1994. С. 190.

6

Игра слов. Модель куртки называется «perfecto», и она оказалась «too perfect» (англ.).

7

Уолш намеренно дает близкий к буквальному перевод. L’air de rien (франц.) — бесстрастное, непроницаемое выражение лица. Air — воздух, avoir l’air — быть похожим, казаться, rien — ничто.

8

Кольцевая развязка (франц.).

9

В пер. С. А. Исаева и Е. Д. Гальцовой: «Кто я есмь? Может быть, в виде исключения, отдаться на милость известному речению „с кем поведешься“; действительно, не свести ли всю проблему к вопросу: „С кем я?“». С. 190.

10

Дикая любовь (франц.).

11

Лучшие виды Парижа (франц.).

12

Я помню, когда всё это было деревьями (англ.). Граффити Бэнкси 2010 года в Детройте.

13

«Я просто прохожу мимо» (франц.). Граффити французской художницы, работающей под псевдонимом Miss Tic.

14

Карточная игра. Три карты лежат рубашкой вверх, задача найти нужную — например, Даму («леди»).

15

Лестничный ум, лестничное остроумие (франц.) — аналог русской поговорки «задним умом крепок», когда правильный ответ приходит уже после разговора. В случае esprit d’éscalier — когда человек уже вышел на лестницу, ушел.

16

Мне тебя не хватает (франц.).

17

Туда (франц.).

18

«Синий экспресс» — Le Train Bleu — пассажирский поезд класса люкс, курсировавший с 1886 по 2003 год, а также парижский ресторан, расположенный в здании Лионского вокзала. Работает с 1901 года.

19

Мизанабим (франц. «помещение в бездну») — рекурсивная художественная техника, также известная как принцип матрешки. В визуальной культуре также носит название эффекта Дросте.

20

Выражение «Why did the chicken cross the road?» используется, когда хотят подчеркнуть бесполезность вопроса. Вместо смешного финала следует серьезный ответ: «To get to the other side» — чтобы перейти на другую сторону дороги.

21

Бухта ангелов (франц.).

22

Пер. Н. Демуровой. Цитата из «Приключений Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла.

23

Что-то я не вижу, чтобы кто-то еще здесь улыбался (англ.).

24

Гладкое (франц.).

25

Завтрак на траве (франц.).

26

Начало пословицы «Stick and stones may break my bones, but words will never hurt me», эквивалент в русском языке: «Слово не обух — в лоб не бьет».

27

Закрыто (франц.).

28

Печенье Nice произносится «Нис», названо в честь города.

29

Цит. по: Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 245–246.

30

Цит. по: Бретон А. Надя // Указ. соч. С. 246 (курсив Джоанны Уолш).

31

Дорожка (ит.).

32

Улочка (ит.).

33

Переулок (ит.).

34

Дорога (ит.).

35

Улица (ит.).

36

Цит. по: Маккалоу, К. Прикосновение / пер. с англ. У. В. Сапциной. М.: АСТ, АСТ МОСКВА, ХРАНИТЕЛЬ, 2007. С. 557–558.

37

The way he holds his knife, the way she sips her tea (англ.). Парафраз песни Фрэнка Синатры «They Can’t Take That Away from Me» (1937).

38

Итальянский десерт: фруктовый лед с сахаром.

39

A little of what you fancy does you good. Строчка из песни Мэри Ллойд «A Little of What You Fancy» (1914).

40

Аперитив, антипасти, паста, суп, первое блюдо, второе блюдо, десерт (ит.).

41

Top trumps (англ.) — настольная карточная игра, возникшая в Великобритании в 1968 году, по правилам которой игроки сравнивают различные характеристики карт друг друга. Наборов «козырных карт» очень много, они охватывают огромное количество тем от животных до поп-культуры.

42

Уолш приводит парафраз. В оригинале эссе часть фразы звучит так: «…знать „Я“ — значит погрузиться в видимое молчание: некоторые называют это письмом» (…to know the self is to slip into visible silence: some call it writing).

43

Имеется в виду futur antérieur (сложное будущее, предбудущее, будущее предшествующее) французского языка, означающее действие в будущем, которое должно закончиться до наступления другого будущего действия.

44

Смотровая площадка, также переводится как «точка зрения» (франц.).

45

Цит. по: Овидий. Метаморфозы / пер. С. Шервинского. Ленинград: Academia, 1937. С. 59.

46

Мнемоническое правило для запоминания порядка осенения себя крестным знамением.

47

Twenty-six dollars in my hand — строчка из песни «I’m Waiting for the Man» (1967) группы The Velvet Underground.

48

В оригинале Джоанна Уолш использует слово «сoncrete».

49

Цит. по: Ветхий Завет. Книга пророка Иезекииля, 37: 3.

50

Игра слов. В оригинале: fruit flies like bananas, что можно перевести также, как «фруктовые мушки любят бананы».

51

Когда подумаю, что свет погас / В моих глазах среди пути земного… — начало стихотворения «О слепоте» Джона Мильтона. Пер. С. Маршака. Цит. по: Английские поэты XVI–XX веков в переводах С. Маршака. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 13.

52

Цит. по: Алигьери Д. Божественная комедия / пер. М. Лозинского. М.: Наука, 1967. С. 9.

53

Общее место (др. греч.).

54

Символ «X» (икс) традиционно употребляется для обозначения поцелуя. Он часто встречается в интернет-переписке, однако практика помечать «X» конверт или подписывать письмо известна со Средних веков.

55

Роман Д. Г. Лоуренса.

56

Литературный псевдоним, боевой псевдоним (франц.).

57

Всё, что мне нужно, — фотография в кошельке (англ.).

58

«You must remember this…» — первая строчка песни «As Time Goes By», написанной Германом Хапфелдом в 1931 году и получившей известность в исполнении Дули Уилсона в фильме «Касабланка».

59

Молю, не забывай меня (англ.).

60

Может, она и не ты… но она на тебя очень похожа (англ.).

61

Характеризуя звук, в русском языке, как правило, используют слово «точность», например, термин Hi-Fi (high fidelity) принято переводить как «высокая точность». Однако вариант «высокая верность» тоже встречается, и он позволяет сохранить задуманную писательницей игру слов.

62

Акустические термины «dither» и «jitter» обычно не переводят, используя их транскрипцию «диттер» (или «дизеринг») и «джиттер».

63

Акустический термин «wow and flutter» в русском языке обычно переводят словом «детонация».

64

Песня Эллиотта Смита «Say Yes» с альбома Either/Or.

65

Любовь — это поле боя (англ.).

66

Одни девушки мечтают о любви, другие танцуют медляки (англ.).

67

Задний проход теперь открыт (англ.).

68

Если снаружи холодно, значит, наступил месяц май (англ.).

69

Так разбей же меня на маленькие кусочки (англ.).

70

Когда отъезжает следующий поезд в Берлин? (искаж. нем.).

71

Nicht jetzt (нем.).

72

Ab jetzt (нем.).

73

Имеется в виду метод нарезок — художественный прием, изобретенный Тристаном Тцара и впоследствии развитый Брайоном Гайсином и Уильямом Берроузом.

74

Безумие на двоих (франц.).

75

Всё, абсолютно всё будет в порядке (англ.).

76

Cheer up, darlin’, it may never happen (англ.). Строчка из одноименной песни (1993) группы Carter The Unstoppable Sex Machine.

Content

Джоанна Уолш
Разрыв

Разрыв

1. Лондон / Уезжать

2. Париж / Проходить (Сен-Жермен-ан-Ле. 21 апреля)

3. Ницца / Играть (24 апреля)

4. Ницца — Вентимилья — Милан — Рим (Милан — Рим. 26 апреля)

5. Рим / Жить (27 апреля)

6. Рим — Афины / Vol de Nuit (28/29 апреля)

7. Афины / Говорить (29 апреля)

8. София / Скучать (2 и 3 мая)

9. Будапешт / Засекать время (4 мая)

10. Будапешт — Мюнхен — Париж (6 и 7 мая)

11. Париж / Переиграть (7 и 8 мая)

12. Амстердам / Противиться (Париж — Брюссель. 11 мая)

13. Берлин / Видеть сны (14 / 15 мая)

14. Лондон / Заканчивать (19 мая)

Над книгой работали

Примечания к цитатам

Примечания редакции