Напарница вампира

Наталья Авербух

Корректор Алия Зубаирова

© Наталья Авербух, 2019

ISBN 978-5-0050-0822-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие к дейстрийскому изданию

В гостях у почтенной дамы,

Оставшись наедине,

Спросите вы даму прямо…

А, впрочем, поверьте мне,

О чём бы вы ни спросили,

Ответом на ваш вопрос

Она улыбнётся мило.

С дамы какой спрос?

Но после, уж распрощавшись,

Вы оглянитесь вослед

На смятый платок меж пальцев…

Дама знает ответ[1].

Д. Азорменг,

малоизвестный дейстрийский поэт

Предлагая вниманию читателей эту книгу, мы считаем своим долгом уведомить их, что нынешний вид романа несколько отличается от первоначального, в котором он был нам прислан. Мы постарались сохранить все достоинства текста, собирая разрозненные заметки тридцати-пятидесятилетней давности, и прибавили от себя только некоторые пояснения, объясняющие для дейстрийского читателя детали заграничной жизни начала века. Необходимо, однако, пояснить, что роман написан — как вы легко сможете убедиться из текста — старой девой, родившейся в самом начале нашего века, получившей, по всей видимости, обширное, но бессистемное образование и, как станет ясно при чтении, самой читающей всё подряд — от готических и сентиментальных романов, модных в дни её молодости, до авантюрных, популярных ещё в прошлом веке.

Роман был переслан нам из Остриха, от синдика стрелков одного из провинциальных городов недалеко от границы — это должность, аналогичная должности главы полицейского управления — который отправил нам записки своей тётушки, следуя её завещанию и завещанию своего отца, в чьих бумагах и был найден предлагаемый публике текст. Господин Бруно Перте просит отдельно упомянуть, что все описанные в романе события являются не более чем плодом фантазии его покойной тётушки, кузины его дорогой матери, и, если бы не завещание тётки и отца, он никогда бы не согласился на подобную публикацию.

По просьбе господина Перте (состоящего в родстве с некоторыми видными лицами в нашей политической жизни) мы просим читателя снисходительно отнестись к тому, что долгое время было не более чем семейной шуткой. По словам господина Перте, его тётушка, будучи особой весьма весёлой и склонной к розыгрышам, придумала игру, в которую охотно играли все домочадцы и гости, игру под названием «если бы», в которой высмеивала нелепые сплетни, ходившие вокруг их семейства. По словам племянника, игра начиналась со слов «давайте представим, как мы жили бы, если бы то-то и то-то было правдой», а после расписывала самые невероятные подробности их вымышленной жизни. Игра была весьма забавна, пока не выходила за пределы семьи, однако сейчас господин Перте считает своим долгом опровергнуть некоторые сплетни, которые весьма удачно высмеяла его тётушка в своём романе. Так, например, между нею и покойным отцом господина Перте никогда не было иных отношений, нежели отношений брата и сестры, и, разумеется, Перте-старший всегда был образцовым гражданином своего города, не позорившим старинной фамилии никоими позорными деяниями, столь же почтенны были и все его предки.

Ознакомившись с содержанием романа, мы сочли своим долгом послать его в дейстрийское бюро безопасности, поскольку автор книги указывает на знание некоторых подробностей работы этого учреждения. Также мы уведомили и почтенное семейство, из которого вышло немало видных политических деятелей, о том, что к нам поступила книга, в которой упоминается их фамилия. Почтенное семейство ответило в духе нынешнего времени, отказавшись интересоваться событиями полувековой давности и беспокоиться из-за чести людей, давно упокоившихся в могилах. Возможно, эти господа (мы, разумеется, имеем в виду ныне живущих) даже довольны подобной рекламой: кому не лестно, чтобы его фамилия попала на книжные полки?

Дейстрийское бюро безопасности продержало книгу дольше, чем частные лица, но всё же дало разрешение на публикацию, приложив резолюцию, согласно которой в романе нет ни единого слова правды, и ни один человек в здравом уме не поверит в существование вампиров, а уж тем более в их контакты со столь почтенной организацией. Некоторые листки, однако, после возвращения заметок из бюро оказались утрачены, и мы сочли за лучшее не допытываться касательно их судьбы.

Итак, предлагая публике роман, который, возможно, заставит её по-новому взглянуть на некоторые события в истории родной страны, наше издательство никоим образом не ручается за достоверность описанных в книге событий, равно как и за точность упоминаемых автором имён и названий. В настоящее время истинным является лишь тот факт, что некая Ивона Рудшанг жила в неком острийском семействе в качестве тётушки и в таком же качестве и была похоронена. Что касается других имён, то всё, что дало наше расследование — это два лежащих рядом камня на старом столичном кладбище для бедняков: Амалия Вайль, девица и «Беренгарий, от которого отреклась семья, а следом и весь мир», как весьма пафосно было написано на табличке, причём второй камень, по всей видимости, положен на пятьдесят лет раньше[2].

Нам петь недолго суждено,

Отмерен жизни срок.

И стелет время полотно

Из боли и тревог.

И стелет дева нам постель,

В её глазах — тоска,

Осенний вечер и свирель.

Как будто бы близка.

Как будто мне предрешено,

И крепко слажен быт.

Вот только на душе черно

Да в горле всё саднит,

Всё давит, крутит, кружит мир,

Не мысли — письмена! —

Во мне рождаются: ампир,

Столетняя война,

Кресты и танцы, тронный зал,

Раскаянье и смерть…

Как близок мнимого оскал!

Его мне не суметь

Отринуть. Врос навечно в плоть,

Корнями — до души!

Что толку призывать: «Господь!»

В полуночной тиши?

Я вместо храма поутру

Отправлюсь до границ

Седого кладбища, сотру

Пыль вечности с глазниц

Фамильных призраков чужих,

Скулящих у могил.

Свидетелей времён былых

Давно уж мох сокрыл,

Пожрала плесень, как чума,

Подёрнуло травой.

Мне мёртвых ближе имена,

Пусть я ещё живой.

Среди чугунной городьбы,

Среди гранёных лиц

Бреду, укрывшись от судьбы,

К камням, упавшим ниц

Пред кем-то, сгинувшим давно

В безвестие имён.

Им душу чуткую дано

Терзать. И горький стон,

Без спроса рвётся из груди,

Лишь вспомнятся едва

В лучах рассветных и пыли

Два серых валуна.

И я прошу лишь об одном,

Почти уже крича:

«Гори, остывшая давно

Истории свеча!

Из мрака лет, из пустоты,

Из самых дальних даль

Воскресни прошлое, и быль

Передо мною встань.

Кем ты была, девица Вайль,

Кем, Беренгарий, ты?»

А в небесах грохочет сталь,

Косматы и густы

Рыдают тучи, и листвы

Шумит под ливнем вязь…

Не из земли — из-за спины

Услышал я рассказ[3].

Предыстория

Я вышла на улицу и замахала рукой, увидев остановившуюся на углу конку. Кондуктор придержал для меня дверь, учтиво подал руку, но после разглядел при свете фонарей простую шляпку и неказистую накидку и отвернулся. Я сама поднялась на площадку и прошла внутрь. Против обыкновения, конка была почти пустой, так что можно было занять почти любое место на сидении.

Дверь захлопнулась, прозвенел звонок и конка тронулась. Выждав немного для приличия, кондуктор двинулся по салону, собирая с немногочисленных пассажиров свою обычную дань. Я купила билет до самого дома (рельсы проходили в пяти шагах от наших дверей) и огляделась по сторонам. Усталые лица пассажиров и заляпанное грязью стекло не сулили никакой пищи для размышлений. Всё как всегда, и один вечер как две капли воды похож на предыдущий… Скучно!

Внезапно дверь салона распахнулась, пропуская смугловатого мужчину в красно-чёрной куртке. Спустился с империала или вскочил на ходу? Кондуктор, по крайней мере, повёл себя так, будто видит его впервые: двинулся навстречу, требуя приобрести билет. Новый пассажир его, казалось, не заметил, прошёл мимо в конец салона и сел прямо напротив меня.

От нечего делать я принялась его разглядывать, приличия ради стараясь делать это незаметно.

Смугловато-жёлтая кожа, узкое лицо, карие глаза с каким-то мальчишеским выражением смотрели, между тем, серьёзно и даже встревоженно. Мужчина был одет во всё красно-чёрное, а в руках сжимал тех же цветов заплечную сумку. Такого странно встретить и в деревне в охотничий сезон, но в городе?

Он внимательно и в то же время отстранёно посмотрел на кондуктора, медленно расстегнул пуговицы на правой перчатке, снял её, достал из-за пазухи кошелёк — кожаный, довольно потрёпанный, но туго набитый. Извлёк деньги, отдал кондуктору и убрал кошелёк обратно. Натянул перчатку, застегнул и принялся затягивать застёжки на сумке. Всё это время он делал какие-то странные движения ртом, словно ощупывал языком клыки.

«Глупости, Амалия, — строго сказала я себе. — Тебе надо меньше читать готические романы!»

Я внимательней взглянула на мужчину, втайне надеясь уловить что-то такое, что позволит разгадать его странности. Он как раз прекратил проверять застёжки и теперь неподвижно сидел, прижимая к себе сумку, словно ребёнка. Тёмные глаза бездумно смотрели мимо меня в окно за моей спиной.

Он впрыгнул в конку на ходу…

Ну и что? На это способен любой ловкий человек, разве нет?

За окном уже давно стемнело, на улице поздний вечер. Что делает этот человек, куда едет? По делам, возвращается домой или высматривает подходящую жертву?

«Перестань, Ами. Больше в книжную лавку не пойдёшь, пока не отучишься читать всякую ерунду! Посмотри на него? Вот где ты в нём видишь вампирскую бледность?»

Но… в смуглом лице не было ни кровинки. Как будто на этой коже никогда не появлялся румянец… Разве так бывает у людей?

Похожий на вампира человек мельком взглянул на меня, заставив поёжиться и тут же разозлиться на саму себя. Совсем с ума схожу! Я подала знак кондуктору, тот прозвенел в звонок, и конка остановилась.

Мужчина в красно-чёрной куртке вышел следом за мной, метнулся через заполненную экипажами улицу и пропал из вида.

«Вампир? Чепуха, Ами, меньше книжек читать надо!» — решила я и зашагала домой.

Но, признаюсь честно, той ночью я спала очень плохо.

С десяти лет я живу там же, где и работаю — при шляпной лавке госпожи Кик, на углу Аптекарской и Бузинной улиц. Начинала девочкой на побегушках, а теперь стала доверенной помощницей хозяйки. Звучит солидно, но по сути работа изменилась мало: я всё так же помогаю госпоже Кик украшать шляпные заготовки и бегаю по разным поручениям.

Только раньше это выглядело так: влететь в лавку напротив и выпалить: «Здрасьте, госпожа Трикс, госпожа Кик просила переслать те голубенькие ленты, только подлиннее и побыстрее, пожалуйста, а то я очень-очень спешу!» А потом госпожа Кик нещадно драла меня за уши за потраченную на сладости сдачу. Теперь я степенно захожу в дверь напротив нашей и говорю что-нибудь вроде: «Добрый день, госпожа Трикс. Как ваш младшенький, поправился? А старшенький ходит в школу? Мне, пожалуйста, зелёных лент да мешочек красненьких бусинок. Не уступите ли за полцены, они у вас слегка поцарапаны?»

Образование я получила самое простое: письмо, чтение, счёт — иначе лавка разорится, милочка! — научилась, где произносить «аминь», когда священник читает молитву, и ходить в церковь только по большим праздникам, когда работа всё равно стоит — Бог хочет, чтобы люди работали в поте лица, а не донимали его разговорами, моя дорогая!

Госпожа Кик научила меня украшать атласом и лентами шляпки, улыбаться покупателям и понимать, кому из них отказать, а кому: «да-да, конечно!» И как дать понять, что «конечно» означает не «я проведу с вами вечер, сударь», а «разумеется, вашей жене больше подойдёт розовая шляпка».

В основном к нам заходят дамы и барышни, живущие неподалёку, но, бывает, приезжают и с другого конца города: если жили тут раньше или приехали к кому-нибудь в гости. Иногда заходят мужчины: «не могли бы вы помочь, мне нужна красивая шляпка в подарок моей супруге?» — или невесте, или сестре, или дочери, или матери. Они внимательно слушают советы и пояснения, а потом просят принести выбранную шляпку к ним домой, чтобы нанести последние штрихи на месте. Самое смешное, иногда такие покупатели действительно оказываются женаты.

Летом наша лавка открыта весь день, от рассвета до заката, а обедаем мы с госпожой Кик по очереди. Зимой мы встаём и ложимся затемно — дело есть дело. С наступлением вечера госпожа Кик готова отпустить меня донести картонки со шляпками до дома очередного покупателя. Женщины просят о такой услуге, когда купят шляп больше, чем могут ухватить в охапку, а встретить их некому. Мужчины иногда хотят получить возможность сразу же возвратить или поправить подарок — но чаще завести отношения. Если госпожа Кик не смотрит, я сама оцениваю покупателей и решаю. Одни искренне хотят сделать наилучший подарок, многим из таких приходится отказывать: жёны и матери склонны самые простые вещи воспринимать совершенно неправильно. С иными можно иметь дело, хотя шляпка нужна им не больше, чем мне курительная трубка. Один милый мальчик, бедняжка, «имеет самые серьёзные намерения» и месяц копит, чтобы купить самую дешёвую шляпку в нашей лавке, а потом сторожит под дверями, выбирая подходящий момент для покупки. Чтобы погулять больше времени и чтобы меня на «доставку» отпустили. Госпожа Кик давно раскусила эту наивную хитрость, но держится убеждения, что все покупатели равны между собой — лишь бы платили. Меня всё тянет спросить, куда мой ухажёр потом девает свои шляпки, но боюсь обидеть.

Свободных дней мне не полагается, платит госпожа Кик скупо, но зато не надо тратиться на жильё, и стол у неё отменный. Где-нибудь через год я потребую хотя бы один выходной в месяц, а ещё через пару лет пригрожу уволиться и потребую прибавки. Тогда я смогу скопить приданое и выйти замуж. Только, боюсь, госпожа Кик посоветует меньше денег оставлять в книжной лавке и объявит замужество пустой блажью.

В книжной лавке остаётся львиная доля как моего жалованья, так и свободных денег госпожи Кик. Только она покупает сентиментальные романы, где героиня на первой странице влюбляется в принца, а на последней выходит замуж за садовника, а я — «готические», где героиню на первой странице кусает вампир, а на последней она оказывается одержима бесом. Всё собираюсь бросить, но нет-нет, а загляну за очередной порцией дешёвого развлечения.

Так и живём.

Того странного мужчину в красно-чёрной одежде я встретила, возвращаясь от постоянной клиентки — молодой дамы, с которой мы несколько часов разбирали шляпки, а потом пили чай и судачили обо всём понемногу.

Ещё два дня прошли безо всяких странностей и поездок, а на третий…

Третий день начинался вполне обычно: приём посетителей по очереди с госпожой Кик, украшение новой партии шляпок и обсуждение последнего писка моды. К вечеру у госпожи Кик разболелась голова — в последнее время это случается всё чаще и чаще — и она ушла к себе, оставив лавку полностью в моё распоряжение. Работа шла своим чередом — нет, сударыня, вам не идёт сиреневый цвет, попробуйте лучше бордовый, — я впустила своего ухажёра и краем уха слушала его разглагольствования о нашем счастливом будущем. Мне было отчасти жалко паренька — вот уже несколько лет он таскается сюда и мечтает, но так и не смог добиться у своего хозяина прибавки к жалованию. Он занимается доставкой цветов в большом магазине и, сколько я его знаю, никогда не пытался научиться чему-нибудь полезному, чтобы найти лучшее место. Но с ним хорошо бывает гулять весенними вечерами, когда в садах цветут сливы и яблони.

Госпожа Кик не раз говорила мне, что от молодёжи толка нет, а умной девушке торопиться некуда, рано или поздно хорошенькое личико и стройная фигура помогут найти состоятельного мужа с постоянным доходом. Главное — смотреть в оба и не упустить подходящую партию только потому, что мужчина стар, некрасив или тяжело болен. Не сказала бы, что мне по душе подобные рассуждения, но в идее состоятельного мужа определённо есть здравое зерно. Даже если госпожа Кик втрое повысит мне жалование, вряд ли с этого удастся отложить что-то на старость, особенно в наше время, когда всё так быстро дорожает. Но, увы, богатый вдовец мне всё никак не подворачивается, и пока я обречена слушать фантастические прожекты разносчика из цветочного магазина.

Звякнул дверной колокольчик, пропуская последнего за день посетителя: до закрытия оставалось всего несколько минут. Знаком попросив ухажёра помолчать, я устремилась навстречу покупателю.

— Добрый вечер, сударь, вам что-нибудь посоветовать?

Разумеется! Его жене — любимой жене, это мужчина уточнил особо, — буквально необходима новая шляпка, а он небогат. Совсем не богат. Мне очень хотелось заметить, что последнее можно было и не говорить: выглядел покупатель непрезентабельно. Его пальто не чистили уже месяц, ботинки отчаянно нуждались в ваксе, а весь облик — в женской заботе. Странно, чтобы у такого плюгавенького мужчинки была жена, да ещё любимая. Или они поссорились, и теперь он надеется вернуть её расположение?

Покупатель колебался между двумя самыми убогими шляпками в нашей лавке, я уговаривала его обратить внимание на более приличные варианты, но, каюсь, без особой настойчивости. Мой ухажёр обиженно ушёл, в который раз решив, что я обращаю на него внимания меньше, чем на свою работу. Так и есть, но что уж поделаешь? Жизнь тяжела.

Наконец, посетитель выбрал дешёвенькую аляповато украшенную шляпку, самый вид которой вызывал у меня острое чувство стыда. Как я могла соорудить такое убожество?

Пока я заворачивала покупку в бумагу и укладывала в картонку, мужчина не сводил с меня оценивающего взгляда, будто пытался решить для себя что-то очень важное. После долгих раздумий он неуверенно попросил донести приобретение до дома и помочь его бедной больной супруге примерить обнову. Ответ был у меня наготове:

— Сожалею, сударь, но такого рода услуг мы не оказываем, — и я выразительно посмотрела на часы над внутренней дверью: надеялась показать невеже, что он занимает уже моё личное время, лавка должна была закрыться четверть часа назад.

Увы, манёвр не увенчался успехом: прямо под часами стояла моя уважаемая хозяйка госпожа Кик. Бездетная вдова не слишком состоятельного человека, она всю жизнь держалась того мнения, что дьявол ищет незанятые руки, и потому любую попытку бездельничать пресекала самым суровым образом. В желании сохранить для себя свободный вечер я никогда не находила у неё сочувствия.

— Девочка шутит, — приветливо улыбнулась хозяйка покупателю. — Она сей же час пойдёт с вами. Прекрасная погода, не правда ли?

Мужчина вежливо запротестовал, мол, стыдно гонять такую очаровательную барышню на ночь глядя, госпожа Кик заверила его, что мне совсем не сложно будет помочь столь обходительному господину…

Вздохнув, я пошла одеваться. Пожалуй, о прибавке лучше заговорить пораньше.

Мужчина немало меня удивил, когда не забрал у меня из рук неудобную картонку, как это делали покупатели победнее, и не вызвал кэб, как это делали люди более состоятельные. Просто буркнул что-то вроде «иди за мной!» — я толком не расслышала, — повернулся и пошёл прочь по тёмной улице. Мне ничего не оставалось, как поплотней запахнуть накидку и пойти следом. Краем глаза я заметила моего поклонника, который так и не отправился к себе домой, а продолжал ждать под дверями неведомо чего. Бедненький! Надо было бы остановиться и поговорить с ухажёром, но покупатель слишком стремительно удалялся по переполненному людьми тротуару. Госпожа Кик не простит мне, если я вернусь домой с картонкой и скажу, мол, потеряла клиента в толпе. Пришлось ухажёру удовольствоваться моей улыбкой и взмахом руки, означавшим: «не сейчас, я занята». Вот так всегда.

Мужчина очень быстро свернул с Аптекарской улицы на Справочный переулок, прошёл через сквозной подъезд, срезал путь через чей-то палисадник и таким манером постепенно завёл меня в совершенно незнакомое место, где не сновали прохожие, не грохотали экипажи и даже не бегали собаки. Фонари горели из рук вон плохо, и за покупателем я шла всё более и более неохотно. Мои любимые романы, которыми я привыкла щекотать нервы после утомительного рабочего дня, напрочь вылетели из головы. Какие вампиры, какие демоны, какие призраки?! Я чувствовала себя скорее героиней полицейской хроники в вечерней газете: о том, как из реки выловили тело обнажённой девушки с перерезанным горлом.

«Глупости, Амалия, — попыталась я урезонить себя, свободной рукой нащупывая свисток для вызова кэба. Пару раз мне приходилось его истошным свистом собирать отовсюду зевак и нечаянных прохожих вместо экипажа. — Глупости. Вечно ты придумываешь! Почему сразу с перерезанным горлом? Тебя могут попросту задушить…»

Эти рассуждения заставили меня ещё больше рассердиться на бурность своего воображения, да так, что в раздражении я чуть было не прошла мимо двери, у которой остановился покупатель.

Женщина, которую мне представили как супругу покупателя, по моему глубочайшему убеждению, не могла быть женой ни ему, ни кому другому. На таких попросту не женятся. К счастью, приличная одежда и, пусть бедная, но чистая обстановка стесняли несчастную настолько, что она почти не проявляла присущую её кругу распутную вульгарность. Взгляд «жены» был пустым, глаза мутные, порочные, голос хриплый и пропитой. Даже ребёнок без труда догадался бы, кто она такая. Между тем, в осанке чувствовалось какое-то робкое достоинство, в жестах проскальзывало прирожденное благородство, а форма неухоженных рук отличалась редким изяществом. Шляпке бедняжка обрадовалась как дитя и не успокоилась, пока не примерила подарок десятью разными способами.

«Кто она? — спрашивала я себя, привычно помогая завязывать ленты. — Что довело эту несчастную женщину до столь жалкого состояния? Может быть, неудачный брак, преступная неосторожность, развод и падение в самые низы общества? Или юность, коварный обольститель, отбросивший совращённую им девушку как надоевшую игрушку?»

Я размышляла, между тем ловя на себе взгляды «мужа» этой несчастной. Он смотрел то на меня, то на свою «супругу» и, как и в лавке, будто никак не мог принять окончательного решения. Странный человек. Странный и опасный.

«Зачем он выдаёт себя за мужа падшей женщины? Что ему от меня могло понадобиться?»

Наконец, тема шляпки была полностью исчерпана и я, не дожидаясь положенных чаевых, заторопилась домой. Фальшивый муж даже не подумал меня проводить или объяснить дорогу обратно. Удивительно, какие невежи встречаются в наше время!

На улице ещё больше стемнело и по-прежнему было безлюдно. Вдалеке раздавался обычный гул города — приглушённо, словно из другой жизни. Вряд ли хоть один кэб свернёт в этот заброшенный переулок, да и у меня не столько денег, чтобы каждый раз брать наёмный экипаж.

Я прекратила теребить висящий на шее свисток и двинулась в сторону шума. Остаётся только гадать, куда я отсюда выйду, хотя это не так уж важно. Главное — оказаться в людном месте, а там можно спросить дорогу или сесть в конку.

Выбранный путь подвёл меня. Улица заканчивалась чьим-то тщательно огороженным садом. Из-за него — уже совсем близко! — шумели экипажи и доносились человеческие голоса. Я строго напомнила себе, что порядочные девушки не ругаются ни на покупателей, заведших неведомо куда, ни на людей, перегораживающих забором дорогу. Следует принять всё как есть и поискать другой путь, вот и всё. Завтра утром (сейчас госпожа Кик уже спит, как я думаю) будет удачный момент для разговора о прибавке. Что-то мне здесь не нравится.

Я всё-таки не удержалась от вздоха, выглядывая, нельзя ли попросту обойти сад, а не возвращаться по переулку в сторону дома мнимых супругов. Что-то мне подсказывало: от этих людей лучше держаться как можно дальше.

«Глупости, Амалия!» — привычно начала я, но в этот момент кто-то зажал мне рот, а после что-то мягкое тяжело обрушилось на голову. Больше я ничего не помнила.

Рассказ первый. Приманка

Расскажи мне, дитя, кто качал колыбель

Неприкаянной жизни твоей.

Кто от горьких тревог, от разливов страстей

Уберёг твою робкую тень?

Он ночною порой осыпал серебром

Твои юные чистые сны,

Цвет полынный степной жарким ветреным днём

Преклонял до усталой земли.

Защитить вопреки, чашу боли отъять

От бутона невинного губ,

Чтоб фиалки смешливая лёгкая стать

Сохраниться могла среди вьюг.

Что ж теперь? По-над берегом стылой реки,

Где забвения воды текут,

Он оставил тебя. Не кричи, не зови,

Не вернётся загадочный друг.

Он оставил… Отвесив незримый поклон,

Поручил твои жизнь и судьбу

Неживому, живущему кровью и злом,

И немёртвому, что во гробу.

Расскажи мне, дитя, про былые мечты,

Про желанья, которым цена

Ныне — пфенниг, да горсть придорожной пыли.

Сердце выжмет чужая рука…

Слёз последних, фиалка, не сдерживай ток,

Сколько глаз ещё будет сухих!

Сколько жизней пройдёт, как сквозь пальцы песок,

Оборвав драгоценную нить.

Не страдай о былом над мерцанием вод,

Пей забвенье глоток за глотком.

Ты увидишь, что будет — всему свой черёд.

Но ничто не вернётся потом[4].

Первое, что я ощутила — это жуткую дурноту и головную боль. Второе — что я лежу на жёсткой бугристой поверхности, под головой у меня плоская подушка или нечто, её заменяющее. Третьим пришло смутное ощущение неправильности происходящего. Не так стояла кровать, не таким был воздух вокруг меня, да и причин для дурноты я никаких не помнила. Вчера был самый обычный день…

Я забылась в беспокойном сне и очнулась от того, что кто-то приподнял меня за плечо и принялся вынимать из причёски шпильки. Чужие пальцы действовали грубо, больно дёргая за пряди. Столь бесцеремонное обращение заставило меня застыть от негодования и изумления; сил, чтобы выразить своё отношение к происходящему, я не находила.

— Не могли сделать это раньше? — брезгливо произнёс у меня над головой мужской голос. — Зачем вообще вы её сюда притащили?

Человек, который держал меня за плечо, слегка вздрогнул и что-то пробормотал. Голос его показался мне смутно знакомым. Я напрягла память.

Шляпная лавка… госпожа Кик… покупатель… незнакомая улица… удар по голове. Давешний «муж»! Он шёл за мной из дома и оглушил? Или оглушил кто-то другой, а этот принёс сюда? Но если так, почему не в лавку, ведь он знает, где она находится!

Меня парализовал страх, и единственной мыслью, пробившейся сквозь охвативший меня ужас, было: стоит и дальше притворяться спящей, чтобы больше узнать о своём положении… Нет, не стоило мне читать готические романы!

Первый голос раздражённо ответил; я не смогла различить ни одного слова.

— Вы напрасно разговариваете на острийском, — послышался в стороне третий голос. Молодой, тягучий и, как мне показалось, несколько издевательский. — Я прекрасно понимаю каждое слово… несмотря на ваш чудовищный акцент.

Первый голос резко что-то ответил, молодой засмеялся.

— Нет, я не блефую. Ваш друг — он ведь ваш друг, не так ли? — сказал, что она больше подходит, чем первоначальный вариант, который вы для меня подготовили. — Он снова засмеялся. — Какая трогательная забота! А вы этим здорово возмутились. Я ничего не упустил?

— Ничего, — с отвращением ответил брезгливый. — Куда вы дели проститутку? — обратился он к «мужу».

— Отдал деньги и выгнал, — пролепетал тот.

Брезгливый, видимо, не находил слов — он молчал. В стороне тихо смеялся молодой.

— Вы представляете себе последствия этой ошибки? — произнёс, наконец, брезгливый. — Завтра она пойдёт рассказывать о сумасшедшем клиенте, послезавтра окажется в полиции, а потом… Найдите и убейте, сегодня же!

— Будет исполнено, не извольте сомневаться, — униженно пообещал «муж». Он всё ещё держал меня за плечо и сейчас, спохватившись, вернулся к поиску шпилек.

— Да оставьте вы её в покое! — рявкнул брезгливый. — Зачем вам такая ерунда понадобилась?

— Как же, как же, — возразил молодой. — Вдруг она шпилькой заколется?

«Муж» поспешно выпустил моё плечо, и я упала обратно на подушку.

— Кто мог видеть, что вы уводите эту девушку? — спросил брезгливый.

— Никто, — неуверенно ответил «муж».

— Никто? Точно? — настаивал брезгливый.

— Улица вымерла, — чему-то засмеялся молодой.

— Хозяйка лавки, — выдавил «муж».

— И всё?

— Парень какой-то… В лавке был, потом на улице ошивался…

Надо же! Я могла бы поклясться, что покупатель по сторонам не глядел и ничего вокруг заметить не мог, а он разглядел и узнал среди толпы моего ухажёра.

Брезгливый, похоже, опять потерял дар речи, а молодой снова засмеялся.

— Тебе это не поможет! — резко сказал брезгливый.

— Разумеется, — поддакнул молодой. — Утром хозяйка этой девочки пойдёт в полицию заявить о пропаже работницы. Вы не могли мне сделать лучшего подарка, разве бы попросту отпустили. Кстати, не планируете? Избавились бы от стольких хлопот…

— Пока полиция спохватится, пройдёт достаточно времени, чтобы тебе подохнуть от голода! — грубо ответил брезгливый.

Я украдкой приоткрыла глаза. Вокруг царил полумрак, в котором я едва различала фигуру фальшивого «мужа»; он стоял совсем близко от кровати.

Мысли разбегались. Эти люди — «муж» и брезгливый — держат здесь обладателя молодого голоса, морят его голодом… но при чём тут я? Зачем такие сложности?

Думать было слишком сложно, и я закрыла глаза, надеясь услышать как можно больше. Разобраться в происходящем можно будет и потом, когда ко мне вернутся силы и способность трезво мыслить.

— Имей в виду, — произнёс брезгливый — он стоял, кажется, у моего изголовья, — живым ты отсюда не выйдешь.

От этих слов кровь стыла в жилах, но на молодого угроза не произвела особого впечатления.

— Я давно уже мёртв, — как-то очень беспечно ответил он. Я глубоко вздохнула. В самом деле, нельзя столько читать готические романы. Я, наверное, в больнице, а это мне просто снится. Потому-то мне так неудобно лежать, потому-то на правой руке чувствуется странная тяжесть… Нет, погодите! С рукой-то что? Повредила, когда падала? А я падала?

— Что, всё ещё спит? — поинтересовался брезгливый. — Что вы с ней сделали?

— Ничего, клянусь вам! — оправдывался «муж». — Оглушил, но не сильно, и сонного порошка добавил…

— Не могли сразу усыпить? — раздражённо произнёс брезгливый. — А если бы вы её убили?

— Ничего, — утешил молодой. — Трупом больше, трупом меньше…

От этих разговоров мне стало совсем плохо, и я с трудом удержалась от стона.

— Я был осторожен, милостивый хозяин! — заверил «муж». — Ничего с этой не стрясётся, полежит и очухается, как миленькая!

— Ладно, — проворчал брезгливый. — Как очнётся, так очнётся. Идёмте.

Послышались шаги, которые неожиданно остановил молодой голос.

— Оставьте лампу, если вас не затруднит.

— Боишься темноты? — издевательски посочувствовал брезгливый. — Это что-то новое.

— Не в этом дело, — учтиво возразил молодой. — Высказывая свою просьбу, я имел в виду возможность разумной беседы, когда эта милая барышня очнётся.

— Так ты с ними ещё и беседуешь? — картинно удивился брезгливый, но, видимо, подал какой-то знак согласия, потому что «муж» — я поняла по шагам — вернулся обратно и повесил лампу над моей головой. Всё это время я лежала, боясь пошевелиться, хотя вроде бы и решила, что всё происходящее мне просто снится.

— И если вы не намерены морить и её голодом, — добавил молодой, — принесите барышне поесть. Сомневаюсь, что она успела поужинать перед вашим… приглашением.

— Принесите, — приказал брезгливый.

— Но… — попробовал возразить «муж».

— Принесите, — с нажимом повторил брезгливый, и «муж» ушёл.

— Значит, она тебе понравилась? — вкрадчиво спросил брезгливый. — Угодили дорогому гостю?

— Весьма привлекательная молодая особа, — с готовностью ответил молодой. — Всецело благодарен за наше знакомство, жаль, что вы не потрудились нас представить.

— Ничего, сам представишься, не впервой, — успокоил его брезгливый. — Так, значит, нравится? И что ты теперь скажешь?

— Мне жаль вас огорчать, но мой ответ не изменился.

— Ишь ты, какой учтивый, — засмеялся обладатель брезгливого голоса. — А вчера ругался.

— День на день не приходится, — философски заметил молодой.

— Это верно, — согласился брезгливый. — Глядишь, и передумаешь. Она же тебе нравится, эта девочка. Одно только слово…

Не знаю, собирался ли отвечать молодой, потому что беседа была прервана возвращением «мужа». Он подошёл к изголовью моей кровати, на которой я лежала, ни жива, ни мертва, боясь пошевелиться и тем привлечь к себе внимание этих страшных людей. Я затаила дыхание, сама не зная, какой беды опасаясь, но ничего страшного не случилось. «Муж» что-то поставил на пол и отошёл.

— Могли бы для дамы хоть поднос принести или столик какой-нибудь, — прокомментировал происходящее молодой.

— Обойдёшься, — грубо ответил брезгливый. — Это всё? Больше у тебя нет никаких пожеланий?

— Я полностью удовлетворён вашей заботой, — преувеличенно серьёзно заверил молодой.

Брезгливый хмыкнул, но ничего не сказал, «муж» и подавно промолчал. Оба вышли, оставив меня наедине с обладателем молодого голоса. Послышался стук двери, поворот ключа в замке, а потом приглушённый звук шагов.

Я молча лежала, не открывая глаз, тщетно пытаясь понять подслушанный разговор. Но разум, то ли от несуразности происходящего, то ли от вызванной ударом дурноты, отказывался осмысливать ситуацию и делать какие-то выводы.

А, может, я сошла с ума?

— Сударыня! — позвал молодой голос. — Милая барышня! Прошу вас, откройте глаза! Сударыня! Они ушли.

Я неохотно повиновалась. В помещении, где я лежала, по-прежнему царил полумрак, почти не разгоняемый масляной лампой над моей головой.

— Сударыня! — снова позвали из самого, как мне в тот момент показалось, тёмного угла. Я заморгала, постепенно привыкая к тусклому освещению, и приподнялась на локте.

— Где я? — вырвалось у меня; я сама поразилась слабости своего голоса. В темноте хмыкнули.

— Вам нужен точный адрес?

— Почему я здесь? Я… я больна?

— Нет, — засмеялся молодой голос. — Вы совершенно здоровы — пока.

— Что здесь происходит? — уже решительно спросила я. Мой товарищ по несчастью явно не хотел разрешить моё недоумение, а, между тем, жуткая нелепость ситуации тревожила меня всё больше и больше.

— Ничего особенного, сударыня, — ответил молодой голос. — Всего лишь небольшое недоразумение, которое, увы, не спешит заканчиваться.

На ум мне пришли некоторые детали услышанного разговора.

— Но как же, сударь… Вы… Мне показалось, вас держат здесь против воли, отказывают в пище?..

Он снова засмеялся, и я уж подумала: мой собеседник сейчас примется заверять меня, мол, всё это делается для его же блага. Но я ошиблась.

— Ах, это! — небрежно произнёс молодой голос, словно речь шла о не стόящих внимания мелочах. — Всего лишь попытка изменить мои убеждения, не более того.

— Но… — опешила я. — При чём тут я?!

— Не стоит кричать, уверяю вас. После недели, проведённой здесь безо всякого питания, мой слух необыкновенно обострился.

— Я… извините. Я прошу прощения.

— Ничего страшного, — заверил меня товарищ по несчастью. — Кое-что я могу для вас прояснить, только ради всего святого, не надо кричать. Обещаете?

Я молча кивнула.

— Очень хорошо. Итак, сударыня, пожалуйста, не кричите и не делайте резких движений. А теперь — медленно, не торопясь, — посмотрите на свою правую руку.

Поразившись, что так и не подумала выяснить причины странной тяжести на правом запястье, я выполнила приказ. Увиденное, было настолько несуразно, что мне понадобилось несколько минут на осознание происходящего.

— Здорово же вас ударили, если вы до сих пор так плохо соображаете, — отрезвил меня молодой голос. Я вздрогнула, выходя из оцепенения, и ущипнула себя за палец. Нет, это не сон, это реальность.

Мою правую руку плотно охватывал стальной браслет, от которого к стене шла, свёртываясь петлями на кровати, длинная толстая цепь.

В глазах у меня помутилось, сознание затуманилось, а в ушах зазвучал тихий ровный гул.

Этого всего просто не может быть.

Придя в себя, я обнаружила, что во время забытья откинулась на подушку и снова закрыла глаза.

— Ну? — нетерпеливо позвал молодой голос. — Сударыня! Вам уже лучше? — Он не спрашивал, а скорее утверждал или приказывал.

Я хотела было возразить, но внезапно поняла, что он прав. Забытье, в которое я провалилась, полностью излечило меня от дурноты и головной боли, помогло прочистить мысли.

Я села на кровати и огляделась по сторонам.

Мои глаза вполне приноровились к тусклому освещению, и я сумела разглядеть, что нахожусь в просторной комнате с неровно покрашенными стенами и плохо побеленным потолком: по штукатурке в разнообразных направлениях змеились глубокие трещины. Я лежала на кровати вроде тех, которые стоят в домах призрения; на жёсткий матрац не была постелена ни простыня, ни покрывало, и подушка обходилась безо всякой наволочки. Одета я была в то платье, в котором вышла из лавки, но шляпка, накидка и шарфик куда-то пропали. И — только сейчас обратила на это внимание — я лежала на кровати прямо в заляпанных уличной грязью туфлях!

Это открытие шокировало меня едва ли не больше цепи, приковывающей меня к стене. Лежать на кровати в туфлях, ужас какой.

Надо мной в стену были вбиты два массивных крюка: на одном, верхнем, висела масляная лампа, ко второму крепилась цепь.

В дальнем углу комнаты я увидела нечто вроде матраца или тюфяка, на котором скорее угадывалась, чем различалась фигура сидящего человека со сложенными за спиной руками.

— Крыс здесь нет, — с сожалением произнёс товарищ по несчастью. — Можете не бояться, если вас это волнует.

Крысы?! Мне даже не приходила в голову возможность подобного соседства!

— Вам вообще здесь нечего опасаться, — всё с тем же сожалением сказал он. — Во всяком случае, пока мы вдвоём.

Он тряхнул плечами. Зазвенела цепь. Оказывается, этот человек не по своему желанию держит руки за спиной, его заковали. Бедняга, ему, должно быть, больно и неудобно так сидеть…

— Да, — подтвердил мой товарищ по несчастью. — Обо мне наши «друзья» позаботились больше, чем о вас, можно даже сказать, не поскупились.

— Что здесь происходит? — спросила я. — Почему мы здесь, вдвоём? Зачем цепи? Кто эти люди?

Вместо ответа он засмеялся.

— Подойдите ко мне.

— Что? — не поняла я.

— Чёрт побери! — позволил мой собеседник прорваться своему раздражению. — Я неясно высказался? Сударыня, я прошу вас подойти сюда, если моя просьба не слишком для вас затруднительна. Мне кажется, вы достаточно оправились, чтобы передвигаться. Так понятней?

— Да, — неуверенно кивнула я, осторожно привставая с кровати. Что-то в его просьбе меня настораживало, но вот что? — А почему вы просите об этом?

— Узнаете, — нетерпеливо бросил он. — Ну же!

Я поднялась. Во всяком случае, если он сумасшедший, схватить меня ему не удастся, а цепь наверняка мешает дотянуться до противоположного конца комнаты.

Так что… почему бы и нет?

Дойдя, докуда позволяла моя цепь, я внимательнее присмотрелась к своему товарищу по несчастью. Юноша, почти мальчик с на удивление — если учесть длительность его пребывания здесь — гладко выбритым лицом и растрёпанными тёмными волосами. Ботинки, которые, видно, вычистили перед тем, как запереть их владельца в помещении, несколько мятые брюки и когда-то белая рубашка. Жилета и сюртука на юноше не было. Поражала непринуждённость, с которой он сидел на матрасе в неудобной позе и, пожалуй, — контраст между мертвенно-бледной кожей и ярко-алым ртом. Глаза на застывшем в иронической гримасе лице казались тёмными провалами.

Выводы, которые последовали за этими наблюдениями, заставили меня разозлиться. Мало мне всего ужаса и нелепости этой ситуации, обязательно надо вспоминать любимые романы! Это уже не смешно, не игра «а если сосед слева одержим демоном, а сосед справа пьёт по ночам кровь». Здесь всё реально.

«Я бы посмотрела на твоё лицо, Амалия, если бы ты без еды просидела несколько дней на цепи!»

— Не бойтесь, — попросил юноша и одним плавным движением очутился на ногах. Я не удержалась от удивлённого восклицания. Юноша торжественно поклонился, словно актёр, заслуживший овации, и скользнул — другого слова я не могу подобрать — ко мне. При этом мы встретились глазами… Не знаю, что со мной произошло в эту минуту, я будто потеряла сознание, но осталась стоять на ногах. Когда очнулась, обнаружила, что протягиваю своему товарищу по несчастью свободную руку, а он повис на цепи и тянется ко мне оскаленным ртом. Масляная лампа давала достаточно света, чтобы отбрасывать блики на неестественно длинных клыках. Я хотела кричать, но алчный взгляд его тёмных глаз завораживал, полностью подавлял мою волю.

Я сошла с ума, я помешалась на своих готических романах, этого всего не может быть…

И всё же… Всё же это было.

Вампир изо всех сил тянулся ко мне, чуть только не вывихивая руки из плечевых суставов, а я тянулась к нему, но длина цепей была хорошо рассчитана: мы не могли даже коснуться друг друга. Обессилев, не-мёртвый, как их ещё называли в романах, упал там же, где стоял, и зашипел от ярости. Избавившись от давления его магнетического взгляда, я завизжала и бросилась назад, к кровати и лампе, которые, казалось, могли сообщить мне хоть каплю уверенности. Я уже добралась до своей цели, когда вампир поднял голову и посмотрел на меня. Крик замер у меня на губах, сознание снова помутилось…

— Я же просил не шуметь, — укорил меня ночной хищник. — Вам нечего здесь бояться.

— Я… Вы… Что… — жалобно пролепетала я, не зная даже, что сказать. — Прошу прощения.

Вампир — он снова сидел на матраце — молча склонил голову, принимая извинения.

— Ничего страшного, только впредь постарайтесь быть более сдержанной.

Я почувствовала себя примерно так же, как в детстве, когда госпожа Кик выговаривала мне за глупые страхи и нежелание заходить одной в тёмную комнату. Привидений не бывает, а, если бы они и существовали — разве прилично визжать при появлении гостя? В самом деле, что толку кричать при виде вампира? Сейчас, на цепи, он совершенно безопасен, а если бы мог причинить мне какой-либо вред, я вряд ли сумела бы что-то изменить криком.

Сердцебиение, однако, утихать не собиралось.

Он мёртвый, твердила я себе, он мёртвый! Я в одной комнате с мертвецом!

— Сейчас вы убедитесь сами, — мягко произнёс вампир, — насколько опрометчиво было с вашей стороны привлекать к этой комнате излишнее внимание хозяев. Прислушайтесь.

Я прислушалась. Поначалу повсюду царила тишина; единственным звуком было только моё дыхание. Но вот послышались приглушённые шаги, которые остановились у самой нашей двери. А после лёгкий скрип — и в темноте открылся квадратик яркого света. Вампир шевельнул губами.

— Смотровое окно, — словно прозвучало у меня в голове.

Свет погас, после небольшой паузы скрип раздался снова: снаружи запирали окошко. А после в замке повернулся ключ, дверь распахнулась, и на пороге появился незнакомый мне человек. Высокий, полный мужчина с короткими бакенбардами, он был одет в тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, и такого же цвета брюки. Пришедший пристально посмотрел сначала на меня, а после перевёл взгляд на вампира.

— Развлекаешься? — произнёс он брезгливым голосом. Значит, это тот самый человек, который отдавал приказы фальшивому «мужу», наш главный тюремщик.

Вампир кивнул.

— Надо же как-то проводить время, вы со мной согласны? — ответил он. — Каждому своё.

— Я знал, она придётся тебе по вкусу, — с удовлетворением произнёс брезгливый.

— Для этого умозаключения не хватает одной маленькой проверки, — заметил вампир. — Не хотите ли обеспечить мне такую возможность?

— Буду только рад, — издевательски улыбнулся тюремщик. — Ты согласен? Одно только слово — и она станет твоей, делай с ней, всё, чего ни пожелаешь. А потом мы найдём для тебя других.

— Увы, — покачал головой вампир. — Ей придётся ещё некоторое время терпеть моё присутствие, потому что я отказываюсь.

— Вот как? — сердито прошипел негодяй. — Разве ты не голоден? Разве она тебе не нравится?!

Он бросился ко мне, рывком заставил подняться с кровати, расстегнул, чудом не оторвав, крючки моего платья, а после развернул меня лицом к вампиру и распахнул воротник, обнажая шею.

— Разве она тебе не нравится? — прокричал тюремщик. — Или, думаешь, я не знаю, как ты мечтаешь вонзить в эту шею свои клыки?! Ну же, соглашайся и…

Шлёп!

Пощёчина прервала омерзительную речь «брезгливого» тюремщика буквально на полуслове. Сама не понимаю, как осмелилась на подобный поступок…

В следующий момент тюремщик швырнул меня на кровать, где я сжалась от ужаса, ожидая удара: мерзавец уже занёс руку, явно собираясь проучить меня за мою дерзость. Боже мой, что же это такое делается! Меня в жизни никто никогда не бил, разве что госпожа Кик дёргала за уши и шлёпала по рукам, когда я плохо вела себя за столом, но это же совершенно не то! Боже мой, почему всё это происходит именно со мной?!

— Не надо, — раздался в наступившей тишине голос вампира. Эта незамысловатая просьба заставила тюремщика опустить руку и отступить от кровати на шаг.

— Значит, она тебе всё-таки нравится, — тяжело дыша, произнёс он.

— Никогда не любил битых женщин, — равнодушно произнёс не-мёртвый. — В этом есть что-то отталкивающее, вы не находите?

— Не надейся меня заморочить! — рявкнул тюремщик и шагнул к вампиру. Тот напрягся, но не как я, в ожидании удара, а пристально глядя негодяю в глаза, будто надеялся передать ему какую-то мысль.

«Может быть, так оно и есть?» — подумала я.

Тюремщик некоторое время смотрел на вампира, потом натянуто рассмеялся и отвернулся.

— Сынок, — с лицемерной заботой проговорил он. — Зря стараешься, со мной твои трюки не работают.

— Лет через десять вы бы заговорили иначе! — с внезапной горячностью выпалил вампир, но мерзавец только расхохотался.

— К чему так далеко загадывать? Посмотрим, что ты скажешь всего лишь через десять дней, как тогда запоёшь! А пока — доброй ночи тебе и твоей соседке.

С этими словами мерзавец вышел за дверь и запер замок. Мы с вампиром снова остались одни.

— Он имел в виду, — неожиданно объяснил вампир, — что у меня пока не хватает силы подчинить своей воле любого человека. Только того, кто не ожидает подвоха или кто находит меня привлекательным, чего об этом типе, конечно, не скажешь.

От этих слов я мучительно покраснела и невольно потянула руку к воротнику.

— Да, — словно с чем-то согласился не-мёртвый, — будет лучше, если вы застегнётесь. Я слишком голоден, чтобы спокойно выносить столь соблазнительное зрелище.

Покраснев ещё больше — по крайней мере, таким было возникшее у меня ощущение, — я поспешно выполнила совет.

— Так-то лучше. Кстати, — оживился вампир, — полагаю, вас можно считать моей гостьей, а я так мало побеспокоился о вашем удобстве. Не хотите ли немного перекусить?

— Перекусить?! — шокировалась я от подобного предложения. — Здесь, сейчас?!

— Почему бы и нет? — удивился мой товарищ по несчастью. — Что касается места, то вряд ли у вас будет возможность питаться в другом помещении, а времени — чем оно хуже любого другого?

— Все знают, на ночь есть вредно, от этого снятся кошмары! — возмутилась я. Вампир рассмеялся.

— Если дело только за этим, можете не волноваться. Кошмары вам сниться не будут, происходящего наяву вполне достаточно. Так что же? Помнится, еду они оставили где-то за вашей кроватью.

Я посмотрела туда, куда он оказал и в самом деле — на полу лежала крышка от картонки, в которую я сегодня вечером укладывала шляпку, а на крышке стояла оловянная тарелка с куском говядины и ломтиком белого хлеба и медная кружка с какой-то тёмной жидкостью.

— Они не хотели оставлять здесь ничего такого, с помощью чего вы могли бы повредить себе, — объяснил вампир, когда я подняла крышку и аккуратно пристроила возле себя на кровати. В кружке оказалось столовое вино — вполне неплохое, если судить по запаху, госпожа Кик доставала такое из буфета по торжественным случаям, в остальное время предпочитала обходиться чаем. Хлеб, похоже, не был свежим и когда его принесли сюда, а сейчас и вовсе основательно зачерствел. Я взяла кусок мяса, положила его на хлеб и принялась за еду. Госпожа Кик наверняка бы сломала зубы о такую трапезу; хорошо, что у меня ещё вполне крепкие зубы и сильные челюсти, иначе я бы не справилась. Вампир одобрительно наблюдал за моим насыщением со своего матраца.

— Если бы вы знали, как я вам завидую! — пожаловался не-мёртвый, когда последняя крошка отправилась мне в рот. Еда и вино укрепили мои силы, отогнали уныние, в котором я пребывала с того момента, как в точности уяснила своё положение. Во всяком случае, я пока ещё жива, а это главное. Я вежливо улыбнулась вампиру — сложно не посочувствовать бедолаге, но, по правде сказать, он пугал своим явным желанием насытиться посредством моей крови. Если верить большинству прочитанных мной романов, это бы неизбежно означало смерть, потому что вампиры обязательно убивают свои жертвы. Кажется, только в одной или в двух книжках люди выживали после встречи с не-мёртвым, и то я не помню, чтобы вампиры этому особенно радовались.

— Почему эти люди боялись, что я причиню себе вред? — спросила я — просто, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Как же, — хищно улыбнулся мой собеседник. — Вы только представьте, что было бы, попадись вам в руки что-нибудь острое…

Я покачала головой. Мне приходилось держать в руках острые предметы, и никаких опасений у окружающих это не вызывало. Или наши тюремщики боялись моего самоубийства? Но как можно зарезаться столиком или подносом, в которых мне отказали? Или чем, осколком фарфоровой тарелки?

— Для меня не составило бы труда убедить вас пустить себе кровь, — мечтательно проговорил вампир. — Конечно, вы бы перед этим подошли ближе ко мне, а потом ваша кровь потекла бы в мою сторону…

— Перестаньте! — воскликнула я. От подобных рассуждений мороз продирал по коже.

— Прошу прощения, — несколько смутился не-мёртвый. — Я просто хотел дать необходимые пояснения. К тому же, к чему впустую предаваться грёзам? Ваших сил просто не хватит, чтобы сделать из тарелки хоть сколько-нибудь опасное оружие.

Он с сожалением облизнулся. Теперь, когда я точно знала, кто передо мной и каковы его намерения относительно меня, вампир уже не скрывал жадного взгляда, направленного точно на мою шею. Как мне не хватало сейчас хотя бы крошечной косынки!

— Довольно! Не желаю больше слышать об этом!

— А я просил вас не кричать, — напомнил вампир. — Громкие звуки мешают мне слышать биение вашего сердца и ток крови в ваших жилах…

— Прекратите, пожалуйста! Это бесчеловечно, так говорить! Хватит!

— Конечно, бесчеловечно, — не унимался вампир. — И именно поэтому…

— О, прошу вас!

— Ладно, я прошу прощения. Не хотел пугать вас, успокойтесь. Но и вы, пожалуйста, обойдитесь без резких звуков. Ваша несдержанность может в первую очередь повредить вам самой.

— Повредить? — не поняла я.

— Ну да. У наших с вами друзей вполне может возникнуть впечатление, будто вы что-то значите для меня, и вас могут… — Он замялся. — Вам могут сделать больно, чтобы вынудить меня сдаться.

Я пришла в ужас.

— Вы хотите сказать — эти люди будут пытать меня?!

Вампир кивнул.

— Вот именно. Поверьте, я буду весьма огорчён таким поворотом событий.

— Но не измените решения? — уточнила я.

Он молча покачал головой. Я закрыла лицо руками, изо всех сил стараясь не заплакать от страха и безнадёжности; вся моя бодрость куда-то испарилась.

— Мне очень жаль, — мягко сказал вампир. — Но я давал присягу, а в целом мире есть только одно существо, которое дороже для меня верности слову. Я не могу сдаться — даже ради вас. Не плачьте, может быть, им и не придёт это в голову.

Я отняла руки от лица и подняла взгляд. Тёмные глаза вампира смотрели на меня с выражением, прямо противоречащим его тону. Я коснулась воротника.

— Почему тогда вы вступились за меня?

— Я ведь сказал, — усмехнулся не-мёртвый, — никогда не пил кровь избитых женщин. У них и без меня хватает печалей, вы не находите?

Меня передёрнуло от отвращения. Без сомнения, этот… это… существо считает себя очень благородным с такими принципами.

— Я расстроил вас, — предположил вампир. — Вот что, после всего пережитого вам необходимо как следует выспаться.

— Выспаться?! — ужаснулась я.

— Да, именно выспаться, и именно здесь и сейчас, если вас это удивляет.

— Но я не смогу уснуть!

— Сможете. Это очень просто. Уберите эту штуковину, лягте поудобней, закройте глаза и глубоко дышите. Или вы хотите, чтобы я всё проделал за вас?

Я вспомнила минуты помутнения сознания, которые находили на меня, когда вампир встречался со мной взглядом, и покачала головой.

— Не надо, благодарю вас.

— В таком случае, ложитесь спать.

Я послушно убрала крышку от картонки с кровати — Боже, если бы госпожа Кик знала, куда меня отпускает, она бы вызвала полицию, когда я ушла одеваться, и негодяя сразу схватили бы! — послушно легла и закрыла глаза. Вряд ли мне удастся заснуть в этом страшном месте, но поддерживать светскую беседу с вампиром уже не хватало сил. Интересно, он это почувствовал? Кажется привлекательным, скажите пожалуйста! Если бы он видел себя со стороны — с этими ужасными клыками и взглядом, как у дикого зверя… Нет, безусловно, какой-то шарм у него всё же есть, но если всё обстоит именно так, как он сказал — всё дело в том, что я тогда не ждала подвоха. Не мог же мне и в самом деле понравиться… брр! Живой мертвец!

«Ами, Ами, о чём ты только думаешь? Тебя убьют, когда им надоест ждать согласия от вампира, если только не замучают раньше — а ты решаешь, достаточно ли он привлекателен как мужчина».

Собственная распущенность заставила меня устыдиться. Я решила тем более не смотреть на вампира, не видеть больше этого голода, этого… желания в его завораживающе-тёмных глазах… Тьфу!

Нет, я в самом деле сумасшедшая, а также на редкость испорченная девчонка, и если я скоро умру — это будет расплата за те грешные мысли, которые постоянно наполняют мою глупую голову. Я отвернулась к стене, чтобы полностью избавиться от искушения, но внезапная боль в виске заставила меня вскрикнуть и оторвать голову от подушки.

— Я же просил, — сердито напомнил вампир. — Что там у вас?

Усевшись, я не без труда выпутала из волос ненайденную давеча фальшивым «мужем» шпильку.

— Ого! — прокомментировал мою находку вампир. — Вы, что же, укололись? Неудивительно, дешёвые шпильки на редкость небезопасны. Но, к сожалению, эти дураки зря тратили время — таким оружием серьёзных ран не нанесёшь, а, значит, и крови будет слишком мало. Выкиньте её и ложитесь спать. Вы меня утомляете своим перепуганным видом и бесконечными вопросами.

Слегка обидевшись на этот выпад, я осталась сидеть, задумчиво вертя шпильку в руках. Постоянные разговоры вампира о крови не внушали мне доверия к этому существу, но от тюремщиков ждать милосердия тем более не приходилось.

К тому же… эти люди боялись полиции, а вампир говорил о присяге, которую не может нарушить. Значит ли это, что не-мёртвый работает на… кого? Полицию? Нет, это вряд ли, это уже чересчур. Вряд ли ежедневные обязанности полицейского можно совместить с… хм, с привычками вампира. Наверное, есть ещё какие-то организации, где его способности больше пригодятся. Итак, вампир работает на правительство. Означает ли это, что я должна лучше думать о вампире — или хуже о нашем правительстве? Госпожа Кик никогда не интересовалась политикой, считая это делом не для женского ума — и мне не советовала. Зато у неё в доме я научилась некоторым вещам, которые…

— О чём вы задумались, моя дорогая? — вкрадчиво поинтересовался вампир. — Я, кажется, велел вам спать.

Я решила не поворачиваться в сторону не-мёртвого, чтобы он не мог усыпить меня взглядом, как грозился.

— Скажите, — робко начала я. — Как бы вы поступили, если бы цепи вдруг исчезли?

— Исчезли? — несколько удивлённо переспросил вампир. Я, не удержавшись, всё-таки обернулась: хотела видеть выражение его лица. — Если бы цепи вдруг исчезли… — мечтательно проговорил мой товарищ по несчастью и облизнулся. — Это вовсе не так страшно, как вам кажется. Вы просто крепко заснёте, и вам будут сниться хорошие сны, вот и всё… Это вовсе не страшно, — повторил он.

— Нет!

— Прошу прощения, милая барышня, но позвольте с вами не согласиться. Всё будет именно так, как я сказал… было бы, если бы не цепи.

— Нет, я не то хотела спросить. Что вы бы делали, если бы на вас не было бы цепей? Не со мной, а… вообще?

Вампир повернул голову и посмотрел вверх и назад. Я проследила за его взглядом и только сейчас заметила окно прямо над матрацем моего товарища по несчастью.

— Но оно слишком высоко! Как вы залезете под самый потолок?

— А как вы избавитесь от цепей? — вопросом на вопрос ответил вампир. — Я ведь вас правильно понял?

— Замки можно открыть с помощью шпильки, — робко заметила я. Вампир расхохотался.

— Я, конечно, и не то умею. Но, сударыня, чтобы научить вас тому же, я должен выпить хоть каплю вашей крови.

— Вам не надо меня учить, — возразила я.

Не-мёртвый вскочил на ноги, растеряв всё своё ленивое хладнокровие. Зазвенела цепь.

— И вы так спокойно сидите?! Мы можем спастись, а вы так спокойно сидите?

— Вы сказали, что тут же убьёте меня, — напомнила я.

— Ах, это! — горько сказал вампир. — Сейчас, в такую минуту — вы решили поторговаться?

— А если да, то что? — с вызовом ответила я. Вампир зловеще улыбнулся.

— Ну, пусть будет по-вашему. Ваша жизнь в обмен на мою, устраивает вас такая цена? Помогите мне выбраться отсюда — и я спасу вас. Договорились?

— А вы не обманете? — подозрительно спросила я.

— Вам придётся рискнуть, сударыня. Ну как, договорились?

Я кивнула, начиная ковыряться шпилькой в замке своего браслета. Это было не сложнее, чем открывать буфет госпожи Кик — в детстве я частенько лазила туда за пирожками. А когда подросла, добралась и до шкатулки с драгоценностями… Нет, я ничего не крала, просто хотела полюбоваться красивыми вещами.

Замок поддался моим усилиям, и я наконец-то смогла освободить уже изрядно ноющее запястье. Как больно, а ещё больше — унизительно…

— Потом будете жалеть себя, сначала помогите мне! — прикрикнул вампир. Он вышел на середину комнаты и развернулся спиной к свету, чтобы мне удобнее было работать. — Помните, если у вас не получится, я вам ничего не должен. И я голоден, очень голоден, моя дорогая.

— Вам не обязательно меня запугивать, — огрызнулась я. Руки вампира были холодными, как лёд… или как руки мертвеца. Случайно прикасаясь к ним, я не могла сдержать дрожи отвращения.

— А вы не возитесь столько времени, — не остался в долгу не-мёртвый. — В любой момент они могут заинтересоваться нами и зайти сюда.

— Я стараюсь, как могу, но у вас два замка, и они крайне неудобно расположены. А от спешки толку не будет.

— Да, но тогда у вас была свободна одна рука, а теперь две, — возразил вампир.

— Больная рука — плохое подспорье. Всё, снимаю.

Я сдёрнула с вампира оковы и на всякий случай отпрыгнула назад: боялась, что, очутившийся на свободе вампир не сможет в первые минуты справиться со своим голодом… Или лучше сказать, жаждой?

Сложно прыгать, если только сидела на корточках, и особенно сложно делать это, когда чего-то смертельно боишься. Во всяком случае, я потеряла равновесие и непременно бы упала, если бы меня не поддержал вампир, неожиданно оказавшийся за моей спиной.

— Вы отлично справились, моя дорогая! — воскликнул он. — Каюсь, прежде я никогда не искал в девушках особых талантов, да и серьёзные беседы вёл довольно редко. Что вы ещё умеете, а? Может быть, подделывать подписи на чеках?

Я смутилась. Госпожа Кик в своё время настояла, чтобы я научилась копировать её почерк: это позволяло переложить на меня ведение финансовых дел. Проще было бы, конечно, выписать доверенность, и госпожа Кик даже думала об этом, но потом оказалось, это позволяется только для тех, кто владеет своим состоянием или получил специальное образование. А образование, как известно, денег требует, так что моя хозяйка ограничилась малым.

— Вы просто средоточие всех достоинств! — засмеялся вампир. — Но об этом потом, а пока давайте выбираться.

Я прикинула расстояние до окна: на вид больше, чем два человеческих роста.

— Я не умею лазить по стенам.

— Какое упущение с вашей стороны! Ничего, ещё научитесь, моя дорогая.

Он присел на корточки, расшнуровал, а затем снял ботинки. Подумав, снял ещё и носки. Я отвернулась.

— Не стойте в стороне, как воплощение благовоспитанности, — позвал вампир. — Садитесь мне на спину.

— Что?!

— Понятно. Этого вы тоже не умеете? Никогда в детстве не катались?

— Нет.

Вампир поднялся на ноги и с жалостью посмотрел на меня. Потом повернулся спиной и передёрнул плечами.

— Хватайтесь и подтягивайте ноги, — приказал он.

— Может, лучше… — Я хотела сказать, что лучше я за него ухвачусь у самой стены, а ещё лучше — как-нибудь приспособить хотя бы ту же цепь, чтобы он, забравшись, мог меня вытащить, но не-мёртвый не стал слушать.

— Делайте, что вам говорят!

Я повиновалась.

Вампир слегка присел, чтобы мне было удобнее забираться. Когда он распрямлялся, его повело в сторону.

— Спокойно, — процедил не-мёртвый. — Всё в порядке.

— Вы уверены? — забеспокоилась я. — Вам же тяжело, вы слишком ослабли.

— Помолчите!

Вампир шёл с явным трудом, пошатываясь от голода и тяжести. Но у стены он как-то весь встрепенулся, подпрыгнул и… И принялся забираться по голой поверхности, будто по лестнице. Я не удержалась и выглянула из-за его спины, чтобы взглянуть на руки и ноги своего спасителя. Казалось, вампир пальцами цепляется за неровности, трещинки и бугорки, которых полным-полно при плохой окраске.

— Не ёрзайте, а то сброшу! — пригрозил не-мёртвый. Он добрался до подоконника.

— Но тут же решётка!

— Сам вижу, — огрызнулся вампир. — Спрячьте лицо и помалкивайте.

Он стукнул по стеклу ногтем, послышался звон, потом такой звук, словно куски стекла вынимались из рамы. Я снова выглянула из-за спины вампира… чтобы увидеть, как он, повиснув на одной руке, второй небрежно кидает осколки на свой матрац.

— Сказал же, не дёргайтесь! Если вы упадёте, я за вами второй раз не полезу, так и знайте!

Он подтянулся ближе к решётке и принялся её выламывать: сначала дёрнул на себя в том месте, где она крепилась к стене, потом то же с другой стороны, а после просто толкнул наружу. Звук удара раздался неожиданно быстро. Вампир расчистил подоконник от осколков и подтянулся ещё ближе, слегка разворачиваясь боком.

— Слезайте! — приказал он мне. — Конечная остановка.

Я поспешила выполнить приказ — висеть на спине вампира было страшно неудобно, и я в самом деле опасалась не выдержать и разжать руки. К тому же… я никогда раньше не боялась мертвецов — просто потому, что не видела, а в книжках всё кажется совсем не таким, как в жизни. А сейчас каждое прикосновение напоминало мне — как бы я ни пыталась забыть, перестать об этом думать — рядом со мной мертвец, пусть говорящий и думающий, пусть даже более честный, чем некоторые люди, но мертвец, холодный и противный, как и полагается трупу, вроде тех, которые закапывают в землю на кладбищах…

На подоконнике едва поместилась я одна; вампир, убедившись, что я благополучно устроилась, так и остался висеть на стене внутри комнаты.

— А как мы будем спускаться? — спросила я, не решаясь поглядеть вниз. Впрочем, вокруг было так темно, что не имело особого значения, куда я смотрю, всё равно я едва могла различить перед собой какую-то стену — то ли дом, то ли забор, непонятно. Нет, для забора высоковат, значит, это здание.

— Как спускаться? — удивился вопросу вампир. — Просто.

И столкнул меня вниз. Я с трудом удержалась от крика, в ужасе предвкушая, чем завершится падение… к счастью, плотная ткань платья достаточно смягчила удар: я свалилась прямо на решётку и едва не расшибла колени.

— Это подвал, — засмеялся вампир, подхватывая меня на руки. — А вы думали, нас на чердаке поселили?

Дальнейшую дорогу я помню плохо. Вампир куда-то бежал с немыслимой для человека скоростью, через что-то перелезал или перепрыгивал, петлял по неузнаваемым ночью улочкам и продирался через какие-то заросли. И всё это — крепко прижимая меня к себе, будто я была его возлюбленной или потерянным ребёнком.

О том, что я не сказала своему спасителю, где живу, я вспомнила, только когда он остановился и осторожно поставил меня на мостовую.

— Всё, больше не могу, — объявил он и покачнулся так, что мне пришлось поддержать его за руку.

— Вы сильно устали? — посочувствовала я, пытаясь подобрать слова благодарности. Мы стояли у освещённой фонарём вывески: «Липовый бульвар, тринадцатый дом», а небо над нашими головами уже начало светлеть. Кажется, я бывала в этой стороне, хотя и не в этом именно доме. Скоро пойдёт первая конка, к тому же здесь недалеко до стоянки кэбов. — Я не могу передать, сударь, как я признательна вам, и примите мою самую искреннюю… — начала я, но была весьма невежливо прервана хохотом вампира. Он стоял напротив меня и смеялся, как безумец, бешено размахивая руками. Наконец, я поняла, на что он показывал, и тоже засмеялась.

Это и впрямь было нелепо — я с растрёпанными волосами, в которых запутались сучки и сухие листья, в платье, порванном о ветки каких-то колючих кустов — кажется, это был шиповник, — без туфель, они свалились где-то по дороге, — церемонно благодарю босого господина в брюках без ремня и в изодранной грязной рубашке!

Мы смеялись довольно долго, пока вампир внезапно не посерьёзнел и не шагнул ко мне.

— Нет, я не настолько устал, — произнёс он, устремляя на мою шею алчный взгляд. — Я настолько проголодался.

Я попятилась.

— В таком случае, сударь, позвольте мне удалиться. Не хотела бы помешать вашей… э-э-э… охоте. То есть я имела в виду — трапезе. То есть… Вы извините меня. Я пойду. Прощайте.

— Не говорите ерунды! — потребовал вампир, удерживая меня за плечо. — Вы прекрасно понимаете, в таком состоянии мне не поймать даже кошку.

— Но вы обещали мне! — выкрикнула я, тщетно пытаясь защитить шею руками.

— Обещал, — согласился вампир, бережно отводя мои руки. — Ваша жизнь в обмен на мою. Вы будете жить, я держу слово. Но вот насчёт вашей крови мы не договаривались.

Он поймал мой взгляд, и весь мир потерял значение. Не было ничего, кроме этих тёмных глаз, глядящих на меня с голодным обожанием.

— Я же говорил, всё совсем не страшно, — нежно шепнул вампир, распахнул мой ворот — на мостовую с тихим звоном посыпались оторванные крючки — и припал ртом к шее. Мои глаза заволокло красным туманом, и больше я уже ничего не помнила.

Я просыпалась тяжело, открывала глаза, видела чёрные плотные шторы, сохраняющие темноту в комнате — и снова засыпала. На мягкой лежанке с мягкой подушкой под головой и под тёплым пледом спалось очень хорошо, но пробуждение почему-то пугало. Окончательно разбудили меня голоса, доносящиеся, как я не сразу поняла, из соседней комнаты.

— Ты понимаешь, что на день сорвал мою работу? — спрашивал сердитый мужской голос. — Зачем ты принёс её именно сюда?

— Сюда я мог войти, — беспечно ответил знакомый молодой голос. — К тому же в вашем кабинете стоит канапе, было куда её уложить.

Я вздрогнула, узнавая голос. Вампир, который спас меня из подвала, донёс до Липового переулка и пил мою кровь под вывеской тринадцатого дома. Он сдержал слово и сохранил мне жизнь. Но где я?

В комнате было абсолютно темно из-за штор, к тому же на улице, скорее всего, уже началась следующая ночь — иначе откуда бы взяться вампиру? Госпожа Кик наверняка волнуется… И как я объясню ей своё отсутствие? Поверит ли в правдивость этой истории или посоветует меньше читать готических романов. В чём она меня заподозрит — даже думать не хочется, но порядочные девушки не пропадают из дома на целые сутки, это совершенно очевидно; никакие оправдания не смягчат предосудительности моего проступка.

Разговор, между тем, шёл своим чередом.

— В мой кабинет! — сетовал собеседник вампира. — Мне пришлось работать в собственной приёмной! И никаких объяснений. Я пришёл утром, а в моём кабинете — закрытом на три замка! — незнакомая девушка. И никто ничего не знает!

Вампир хохотнул.

— Надеюсь, вы не пытались её разбудить?

— Она не проснулась, — досадливо ответил человек. — Где ты украл подушку и плед?

— Да валялись тут неподалёку, — отмахнулся вампир. — Ей надо было отдохнуть после вчерашней ночи.

— Поэтому ты её усыпил? — уточнил сердитый.

— Не только, — весело ответил не-мёртвый. — Я могу надеяться, что её накормят? Распорядитесь, пожалуйста.

— Здесь не пансион! — рявкнул сердитый. — Не санаторий! Зачем ты её сюда притащил?!

— Разве вы не нашли отчёта? — удивился вампир. — Я был уверен, что всё там объяснил. Вы читали?

— Читал, — подтвердил сердитый. — И совершенно с тобой не согласен. Тебе не стоило оставлять её в живых.

— Я поклялся…

— Вздор!

— Не хочу спорить, — вежливо проговорил вампир. — Она останется жить.

— Нет.

— Да.

— Ты понимаешь, как это опасно?

Вампир не ответил, сердитый громко засопел.

— Под твою ответственность, — решил, наконец, он.

— Я и не сомневался, — усмехнулся вампир. — Распорядитесь насчёт ужина барышне, и чем скорее, тем лучше. Она сутки не ела и потеряла много крови.

— Она так и останется в моём кабинете?! — ужаснулся сердитый.

Вампир засмеялся.

— Устройте её где-нибудь ещё, я не возражаю.

— Не понимаю, с чего вдруг тебе потребовалась напарница, — проворчал сердитый. — Ты прекрасно справлялся сам.

— Не так уж прекрасно. Напарница мне не помешает.

— Думаешь, она согласится? — недоверчиво спросил сердитый.

— А куда ей деваться? — равнодушно ответил вампир.

Меня пробрал мороз по коже, когда я поняла, что в обмен на сохранение жизни вампир забрал мою свободу. А если я буду протестовать… Куда он меня принёс?!

— Ты сам объяснишь ей? — спросил сердитый.

— Сам, — коротко ответил вампир.

— Когда? — требовательно произнёс сердитый.

— Позже, — беспечно отмахнулся не-мёртвый. — Я скажу когда. Кстати, вы видели Карлийля? Он не заходил к вам?

Сердитый не ответил. Повисло молчание, которое показалось мне мучительным… потом вампир спросил неожиданно хриплым голосом:

— Что с ним?!

Сердитый долго молчал, наконец, неохотно выдавил:

— Три дня назад. Пытался тебя спасти. Я думал, тебе уже сказали.

Вновь наступившую тишину разбил жуткий звук: то ли стон, то ли вой, то ли крик протеста.

— Нет! — Это короткое слово прозвучало до боли жалко и беспомощно.

— Когда ты пропал, мы просили его найти тебя, — тихо проговорил человек. — Только найти! Четыре дня назад он пришёл, сказал, что знает, где тебя держат. Оставил бумаги с описанием, мы установили там слежку, но ничего подозрительного не видели. И на следующий же день… Наш человек даже ничего не успел понять. У нас не было возможности вытащить тебя сразу, слишком респектабельный там район, да и дом арендовался иностранным гражданином. Операцию планировали на завтрашний день, но…

— Нет, — простонал вампир. — Нет! Он же не хотел! Он никогда не хотел умирать! Он никогда не хотел этим заниматься! Он не хотел! Он не должен был! Почему?! Почему это случилось — с ним?! Почему вы отпустили его?!

— Он ничего не желал слушать, даже не посоветовался со мной.

— Неправда! — стонал не-мёртвый. — Такого не должно было случиться! Он клялся, что будет жить вечно! Он обещал не покидать меня! Обещал!

Раздался треск ломаемого дерева.

— Прекрати! — закричал человек.

— Он не должен был умирать, — не унимался вампир. — Только не он!

Послышался такой звук, словно упало тяжёлое кресло.

— Ненавижу! — выкрикнул вампир. — Будьте вы все прокляты! Все!

— Куда ты? — окликнул сердитый человек.

— Прогуляться, — рыкнул вампир.

— Стой! — спохватился сердитый. — А твоя девушка? Когда ты поговоришь с ней?

— Никогда! — рявкнул не-мёртвый. — Делайте с ней, что хотите, хоть сами съешьте. Мне плевать!

— То есть мы можем убить её? — обрадованно уточнил человек.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Убить — вот так просто. За что?

Вампир буквально зарычал.

— О, проклятье! Не смейте её трогать! Я поговорю с ней. Завтра. Обещаю.

Но завтра он не пришёл. Не пришёл ни через день, ни через два дня. В тот же вечер, едва стихли шаги вампира (он громко топал, уходя из приёмной начальника), распахнулась дверь, и угрюмый человек уже знакомым сердитым голосом велел убираться из его кабинета — мол, дальше по коридору мне выделят комнату и принесут поесть. Как я ни была слаба, пришлось вставать на ноги и повиноваться — тон начальника вампира не оставлял никаких возможностей для отказа. Едва я устроилась в чьём-то пустом кабинете, как сердитый человек ворвался снова и потребовал, чтобы я взяла перо и бумагу и написала свою версию произошедшего — к утру. И ещё — чтобы я никуда не выходила без специального разрешения. За мной, мол, придут, когда понадобится.

Полночи промучившись с описанием своих приключений (ослушаться я не решилась), я легла спать, и спалось мне отвратительно. До самого утра мне снился погибший вампир — точно такой же, как худой смуглый человек из конки. Он смотрел на меня и грустно улыбался, будто знал, что я не смогу ему помочь. И всю ночь до утра я бегала по подземным лабиринтам, пытаясь спасти того, кто важнее жизни, важнее чести и присяги. Всё оказалось бесполезно, и наутро я проснулась с тяжёлой головой и ощущением бессмысленности жизни.

Весь день до ночи я промаялась от скуки и томительного ожидания, но ночью вампира не было, как не было и следующим утром, и днём. А через двое суток в занятый мной кабинет принесли сундук, в котором обнаружились оставленные у госпожи Кик вещи. Все мои вещи, до последней книжки, до последнего платочка.

Я разрыдалась. Если моё имущество принесли сюда — значит, госпожа Кик знает, где я, и не волнуется. Это было бы хорошо, но…

Но если она отдала вещи, значит, она меня больше не ждёт, и вернуться мне некуда. Мне навсегда придётся оставаться здесь в распоряжении вампира и бесчеловечно равнодушных к чужой жизни людей. Это — навсегда. Я плакала, пока не промочила насквозь прижатый к глазам платок, плакала, пока голова не стала раскалываться от сильной боли, которая всегда появлялась у меня от продолжительных рыданий.

Не увидеть мне больше шляпную лавку, госпожу Кик — строгую хозяйку и воспитательницу, не увидеть ставшие родными улицы, лавки соседей, ухажёра своего, бедного мальчика… Что ему сказали насчёт меня? Соврали? Отмахнулись? Ищет ли он меня или — вдруг? — забыл уже… Написать бы ему, успокоить… Да куда там — как «отчёт» свой отдала — описание жуткого приключения, так бумагу и перья отобрали и больше не приносили.

Я бросилась ничком на канапе и снова забылась в тревожном кошмаре с погонями, лабиринтами и не-мёртвыми. Это — навсегда…

Сама не знаю, почему я даже не попыталась сбежать. Может быть, потому, что на окнах были решётки, а в конце коридора, в который выходила дверь «моего» кабинета, скучал дюжий охранник. А, может, потому, что вампир клялся спасти мою жизнь и принёс сюда, а не домой — должно быть, снаружи опасно, ведь те люди наверняка будут меня искать. А, может, потому, что понимала: к госпоже Кик идти бесполезно, а в другое место никто не возьмёт без документов — единственного, что пропало из моего имущества. Как бы то ни было, я продолжала жить в непонятной конторе, где люди старались не смотреть друг другу в глаза, плакать по ночам и ждать — уже не знаю чего.

Попытки расспрашивать прислугу ничего не дали — люди просто отворачивались, стоило мне с ними заговорить. В коридоре я видела серьёзных господ в тёмных сюртуках, но они не обращали на меня внимания. Сердитый начальник принял меня всего раз (на третий день моего пребывания там), но слушать не стал, велел идти вон и ждать распоряжений.

«Или смерти» — мысленно закончила я, но вслух не сказала ни слова.

Вампир всё не появлялся, день тянулся за днём, ночь за ночью, я боялась спать и боялась бодрствовать, а в конце недели, когда слуги стали посматривать на меня особенно неласково — в конце недели поняла: он меня бросил, он не вернётся, и вскоре меня убьют. От этой мысли я разрыдалась ещё горше, чем в то утро, когда увидела сундук. Я не хотела умирать — пусть жизнь глупа, бессмысленна, пусть впереди уже не будет ясных дней — умирать было страшно.

Два дня я плакала и тосковала, билась в истерике и даже подумывала о том, чтобы распахнуть окно и закричать — вдруг кто-нибудь услышит, и меня спасут?

А на исходе второго дня он всё-таки появился.

Я уже переоделась ко сну и улеглась, когда внезапный шорох со стороны окна заставил меня оглянуться. Не-мёртвый сидел на подоконнике, одетый в отутюженные серые брюки, расстёгнутую короткую куртку того же цвета, из-под которой виднелась крахмальная белая рубашка. На ногах — начищенные до блеска новые ботинки, на шее свободно повязанный тёмно-синий галстук. Шляпа охотничьего фасона лежала на подоконнике рядом с ним. Хорош, ничего не скажешь, не мужчина — картинка, и точно выверенная небрежность его костюма ему очень подходит, так же как и тщательность остальных деталей. На секунду мелькнула мысль, что вампир хочет загладить впечатление, произведённое на меня в том страшном подвале.

Что касается меня, то я до слёз смутилась, оказавшись перед мужчиной в одной сорочке. Хорошо ещё, что дешёвая ткань была достаточно плотной и нигде не просвечивала, а покрой — по требованию госпожи Кик — закрытый и строгий. Я поспешила набросить на плечи одеяло и запахнуть импровизированную накидку на груди.

По лицу не-мёртвого скользнула улыбка — горькая, грустная, недобрая.

— Ты знаешь, — не то спросил, не то заявил он. Я начала было произносить подобающие случаю слова соболезнования, но вампир протестующе вскинул руку.

— Не надо, не лги. Ты не знала его, а если б и знала — что тогда? Убит вампир — чудовище, монстр в твоих глазах! Кто он, каким он был — тебе всё равно.

Я молчала: что я могла ответить? Почему-то хотелось возразить: знала. Тот мужчина из конки, образ которого преследовал меня по ночам — был ли он человеком? Он вскочил в конку на ходу, он перебежал улицу одним махом, и в лице его не было и кровинки. Но если и вампир — тот же ли?

— Да, — сказал не-мёртвый, не отрывая от моего лица тоскливого взгляда. — Ты видела его — за день перед смертью, я разглядел это в твоей памяти.

Вампир невесело хохотнул.

— Он отметил тебя.

— Отметил?! — отшатнулась я: непонятные слова прозвучали ужасно.

— Как жертву, — пояснил не-мёртвый. — Ты не заметила, а любой вампир бы увидел. — Он замялся. — Я не сразу увидел — только когда наелся. Голоден был, соображал плохо. Не знаю, зачем ты ему была нужна… Может, для себя присмотрел, может, меня хотел накормить — после спасения.

Я вздрогнула.

— Да, тогда ты вряд ли осталась бы в живых. Но — он умер, а ты жива! Жива! — эти слова не-мёртвый произнёс со злобой.

Я опрокинулась на кровати и вскинула руки, чтобы защитить шею и голову. Но вампир не двигался с места.

— Когда вампир отмечает жертву, другой может напасть на неё только в случае крайней нужды — или с разрешения хозяина, — проговорил страшный мой собеседник. — Он умер — но есть ты, и есть я, а я помню. Ты будешь жить — потому, что принадлежишь ему и потому, что я дал слово. Ты будешь жить, Ами, не бойся.

Внезапная мягкость его голоса заставила меня убрать руки от лица и неуклюже подняться. «Ами» — так меня не называли много лет, с тех пор, как я попала в лавку госпожи Кик. Даже я сама не так уж часто вспоминала это имя.

Я робко взглянула на не-мёртвого.

— Меня захватили днём, когда я не мог постоять за себя. Ума не приложу, как выследили. Сейчас мой гроб перенесён сюда, в подвал, здесь надёжнее. Учитель был против, нельзя оказываться в такой зависимости от живых, это опасно. Но он умер. Ты слышала, как.

Я снова отшатнулась, опасаясь новой вспышки, но её не последовало. Вампир не сводил с меня вопросительного взгляда, как будто я могла разрешить его сомнения, утишить его скорбь.

— Я к чему говорю? — продолжал он. — Не спускайся в подвал, хоть днём, хоть ночью. Потянет — не спускайся. Любопытно станет — не спускайся. Прикажут — не спускайся. Вести станут — не иди. А пойдёшь, так я за твою жизнь не ручаюсь, поняла?!

Я задрожала от ужаса и, как зачарованная, кивнула.

— Не бойся меня, — успокоившись, попросил вампир с новой мягкостью. — Тебе нет нужды меня бояться, Ами. Просто делай всё так, как я скажу — и ничего не бойся.

От этой ласковости стало ещё более жутко; я поняла, что за ней скрывается. Безопасность — рядом с бесноватым монстром — в обмен на свободу и право распоряжаться собой. Страшная мена.

— Да, к слову о приказах, — беспечным голосом произнёс вампир. — Подчиняться будешь лично мне — и никому больше. Кто что скажет — не слушай, даже если передадут будто бы от меня. Не верь никому, поняла? — Дождавшись кивка, быстро продолжил: — Жить пока тут будешь, на улицу тебе нельзя. Узнают, поймают — я второй раз вытаскивать не буду. Сама знаешь, что с такими спасателями делается. Здесь поживёшь, потом над тобой поработают, будешь делом заниматься. Сейчас — учёба. Что ты сама умеешь — расскажи, разовьём. Стоять иначе — научим, смотреть, ходить, говорить, руки держать, одеваться, думать по-новому — всему научим. Сам учить буду — не всему, многому, но буду. Кого приведу, представлю — слушаться как меня, поняла? Закончит учить — забудь того, как не видела, уроки помни. О прежней жизни сегодня последний день говорим, не вспоминай потом. Хочешь спросить что-нибудь, Ами?

Произнеся эту тираду единым духом, не-мёртвый уставился на меня: явно ждал возражений, криков, упрёков. Я молчала: что тут скажешь? Это — навсегда и ещё спасибо сказать стоит, что не дал убить, защитил, наплёл что-то и оставил живой. Кем я теперь буду? Его служанкой? Запасом еды на особенно голодные ночи? Памятью о наставнике или… напарницей? Ох, Ами, Ами… До чего готические-то романы доводят! А ведь госпожа Кик тебя предупреждала…

— Если позволите… — осторожно начала я. — Моя хозяйка, она, наверное, переживает из-за меня. Могу я передать весточку или увидеться с ней?..

Вампир улыбнулся — сочувственно, понимающе. Покачал головой.

— Нет, не можешь, дорогая моя Ами. И, кстати, говори мне «ты», договорились?

— Да, но почему нельзя? Она ведь… — Я беспомощно оглянулась на сундук.

— Потому, милая девочка, что неделю назад почтенной госпоже Кик выпало тяжёлое испытание. Ей пришлось опознать твоё тело, весьма, надо сказать, изуродованное неизвестными преступниками.

— Что?! — забывшись, я вскочила на ноги, уронив одеяло. Смутилась, уселась обратно на край постели, закуталась. — Я не понимаю, опознала… тело? Как такое может быть?

— Просто. Небольшое усилие, — он облизнулся, — и можно подделать что угодно. А уж после того, что с тобой сделали негодяи, тебя по одежде только и по росту смогли опознать.

Мне сделалось дурно.

— Кто?.. — спросила я сдавленным голосом. — Кто это был? Кого вы?..

— Не волнуйся, Ами. Она была уже мертва, мы просто дали трупу другое имя и переодели. Что тебе с того? Кто-то не будет знать, что бедная девушка уже не вернётся — и только. Считай, ты подарила людям надежду.

— Напрасную надежду! — резко перебила я, но вампир предпочёл не замечать моего возгласа. — А госпожа Кик? — спохватилась я. — Что она сказала? Она не… не…

Мне хотелось спросить, не слишком ли расстроилась моя бывшая хозяйка, но не поворачивался язык. И как горестное известие воспринял мой бедный ухажёр?

Улыбка вампира сделалась издевательской — но мне казалось, смеётся он не надо мной.

— Она очень по тебе убивалась, — злорадно сообщил не-мёртвый. — Уж такая милая девочка была — такая хорошенькая, исполнительная, послушная, работящая! Одно нехорошо: доверчива была чересчур — и на мужское внимание падкая. Уж как госпожа Кик тебя отговаривала идти вечером с тем покупателем, уж как просила! Но разбойник, видно, успел наплести тебе с три короба — госпоже Кик сразу его рожа не понравилась! Вот ты и погибла, бедная девочка…

При виде моего ошарашенного лица вампир засмеялся.

— А чего ты хотела? Чтобы она себя виновной в твоей смерти признала? Не дождёшься, милая ты моя! О мёртвых, конечно, грех дурное говорить, — продолжал издеваться вампир, подражая неторопливой речи моей хозяйки, — но уж и глупа была девчонка, чего уж скрывать! А упряма-то как! И всё с парнями путалась — отвернись только, сразу толпа набегает. А от покупателей — от мужчин-то! — бывало и заполночь возвращалась. Вот и сгинула девка. Так оно с дурами и бывает. Вся в покойную маменьку — а уж про папеньку и говорить нечего — пропащий был человек, пьянствовал вовсю, буянил, да шею себе свернул ещё до рождения дочери, молодую жену вдовой оставил. Недолго та, правда, по нему убивалась…

— Прекрати! — закричала я, закрывая пылающие от стыда щёки руками. Никогда в жизни мне ещё не было так стыдно — стыдно, стыдно! — как сейчас, когда я слушала лживые сплетни, которые про меня — мёртвую! — распускали некогда близкие люди. Ну ладно, меня, пускай хают, пускай, но мать-то за что?! Отца?! Что они им сделали — этим торговцам, лавочникам, мелким служащим, которые, не успев похоронить, кинулись перемывать мне кости, копаться в грязном белье. Да, сирота, бесприданница, долги душеприказчики едва выплатили после матушкиной смерти, но за что?! Разве можно — так?!

Внезапно я вздрогнула, поняла: о себе говорю, как о мёртвой, в прошлом… Подняла голову; вампир не сводил с меня глаз.

— Да, — кивнул он. — Амалии Вайль больше нет в живых, она мертва и похоронена.

Я уронила голову в ладони и разрыдалась. Страшно, жутко, чудовищно прозвучали эти слова, спокойно сказанные сухим деловитым тоном. Мертва и похоронена. Меня больше нет… От этой мысли как-то внезапно высохли слёзы.

— В книгах тебя запишут под номером, так у нас принято. А для дела дадут новое имя. Потом и его сменишь, не привыкай слишком сильно. Всё поняла? Спрашивай, сейчас есть возможность.

Я покачала головой: после известия о собственной смерти впала в какое-то оцепенение. Потом встрепенулась, указала на сундук.

— Если я… Если госпожа Кик… Если меня… — нужные слова не шли на язык, не выталкивались сквозь непослушные губы, но вампир понял и так.

— Ты умерла, не оставив наследников, — буднично пояснил он. — Твоё имущество переходит к казне, чтобы быть проданным старьёвщику. Пока можешь пользоваться, но позже всё придётся отдать, взамен принесут новое. Да, кстати, о деньгах. Твоя хозяйка уверяла, что платила тебе десять филлеров[5] в неделю. — Я протестующе вскинулась: и здесь соврала, ведьма старая! — Молчи, я знаю, что всего пять, но ведь ещё еда, кров и одежда. Молчи, я сказал! Знаю, одежда не ахти, и работала ты больше, чем следует в твоём возрасте — молчи! Здесь будешь получать тридцать филлеров в неделю.

Я ахнула. Тридцать филлеров в неделю — это же почти полторы кроны[6] в месяц, я таких денег сроду в руках не держала! Вампир засмеялся.

— Но проживание за свой счёт пойдёт.

Я погрустнела. Жильё нынче дорого, да и еда недёшево обходится, и ещё наряды из своего кармана оплачивать… Госпожа Кик жадная-то жадная, а, как у меня платье, накидка или обувь износится, запирала лавку на ключ и вела меня к старьёвщику. На руки деньги не давала: знаю, мол, купишь что подороже, а потом будешь врать, будто плоше не было! Теперь придётся самой себя обеспечивать, немного денег с полутора крон останется…

— Но! — пригрозил указательным пальцем вампир. — Пока здесь живёшь, из жалования за кров и еду не вычтут и одежда бесплатно — взамен твоей пойдёт. А как работать станешь — будут тебе ещё к жалованию командировочные, да ещё то, что по «легенде» заработаешь, у тебя никто отбирать не станет. Не помрёшь, моя дорогая, с голоду.

От этих расчётов я слегка растерялась и только и могла, что качать головой. Разговор о деньгах заставил снова почувствовать себя живой: мёртвые жалованья не получают, в деньгах на одежду и кров не нуждаются. Но детали поставили в тупик: «легенда», «командировочные» — таких понятий не было в моей первой жизни.

— Да, пока не забыл. К коронеру юноша подходил, говорил, будто он твой жених. Не помнишь такого?

Я не ответила; злой тон вампира заставил меня напрячься. На что он опять сердится?

— Просил, нельзя ли ему что-нибудь из твоих вещей на память, — продолжал не-мёртвый. Я невольно насторожилась. На память ли — или хотел продать подороже? — Ему отказали: всё твоё имущество принадлежит государству. Но, если ты хочешь — напиши письмо, попрощайся, скажем ему: мол, нашли при разборе вещей. И подарок какой-нибудь оставишь. Ну, как?

Я задумалась, но после решительно оказалась. Что хорошего будет от этого письма?

— Это будет несложно организовать, — настаивал вампир. — Напиши, будто давно собиралась, старую дату поставишь, в любви признаешься… Поверь, такая память долго ещё будет дорога.

— Я никогда ему не писала, мы не были помолвлены, — пояснила я. — Он не может ничего ждать от меня — живой или мёртвой.

— Ну и что? Какая разница сейчас, когда вы больше не увидитесь? Напиши, от тебя не убудет.

Я подумала ещё, но снова отказалась.

— Нет, не стоит.

— Вот и хорошо, — неожиданно улыбнулся не-мёртвый, будто и не он меня уговаривал. — Новую жизнь лучше не начинать с писем с того света. А ты, Ами, сегодня рождаешься заново. И прошлую жизнь свою забудешь, и жениха своего забудь, и имя прежнее тоже. Поняла?

Он погладил меня по голове, сорвал ночной чепец и взъерошил убранные перед сном волосы; двигался вампир так быстро, что я не успела заслониться.

— До завтра, милая моя девочка.

Поцеловал в лоб, заставив покраснеть и спрягать лицо в ладонях. Когда я отважилась поднять взгляд, вампира в комнате не было.

Рассказ второй. Полный провал

Этот дом ли, этот край?

Эй, приятель, отвечай!

Долог вечер, труден шаг,

Нешто я попал впросак?

Быть не может ни во что!

Нешто мёртвое зерно

Пало в землю у межи?

Уличи меня во лжи,

Вскрой предательский зарок,

Безразличья оберёг,

Загляни-ка в глубину,

Чёрную души нору…

Неужели всё зазря?

Карты пали, не щадя

Чёрной мастью алых губ.

Неудавшийся супруг,

Опереточный злодей,

Будь ты проклят меж людей!

Жажду мести схороня,

В дом другой отправлюсь я.

Где ты, враг мой? Кто ты, враг?

Нет души — плачу и так.

Нет судьбы и к чёрту долг!

Голос совести умолк…

Тени…

Тени…

Блеск…

Клинок…

Бейся, бейся между строк[7]!

Мораль этой истории, я думаю, состоит в том, что нехорошо забывать близких в нужде и вспоминать только при дележе наследства. И нехорошо, узнав из завещания дядюшки о существовании бедной родственницы, лгать ей о размере унаследованной суммы. Быть жадными и лживыми плохо, потом вам это аукнется — такая мораль этой поучительной истории, которая случилась совсем ещё недавно в одном почтенном семействе богатых землевладельцев.

Почтенное семейство Таспов сообща вело прибыльное дело, содержало богатые животноводческие фермы, тут же перерабатывали молоко, шерсть и мясо и торговали по всей стране. Чужих в дело не брали, все браки заключались исключительно с учётом интересов семьи. Невесть откуда взявшиеся родственники — не имеющие представления о делах, не воспитанные в идеалах семейной солидарности и преданности — нужны были им примерно так же, как вампиру осиновый кол. Проще говоря, почтенные землевладельцы панически боялись, что новообретённая племянница решит забрать из дела свою долю, тем самым чудовищно подкосив хрупкое равновесие.

Таспы были довольно знатной семьёй, владевшей своим обширным поместьем ещё до Тринадцатилетней войны, намертво разругавшей нас с восточными соседями в позапрошлом веке. Эта война и последовавший за ним «худой мир» значительно уменьшили благосостояние семейства, привыкшего вывозить с востока корма и удобрения для своих ферм и выгодно сбывать туда шерсть. За двести лет в нашей стране так и не сумели удовлетворить взыскательные вкусы Таспов ни в области поставок, ни в области покупок некоторых товаров, и все двести лет в определённых кругах упорно ходили слухи о сотрудничестве почтенного семейства с контрабандистами, самая опасная организация которых раскинула свою сеть по всем восьми странам континента. Слухи имели под собой надёжное логическое обоснование: пошлины, устанавливаемые на перевозку товаров с востока к нам и обратно — а также на сам проезд людей и пересылку почты — могли разорить любого поставщика. Или хотя бы заставить чудовищно взвинтить цены. Однако семейство процветало, а доказательств преступного характера их деятельности всё не было.

Нельзя сказать, что эти слухи совершенно не мешали почтенным Таспам. Не считая унизительности самого факта подобных сплетен, такие разговоры год за годом закрывали перед молодыми перспективными Таспами политическую карьеру. Давно пора было изменить королевские законы, защищающие устаревшие методы ведения хозяйства и мешающие прогрессивным предпринимателям получать прибыль, но все прогрессивные семейства предпочитали сначала её действительно получить, а только потом легализовать, что порождало глубокое недоверие политических кругов.

Итак, было богатое семейство, жёстко замкнутое на себе и своём прибыльном поместье, и был в ней старый дядюшка — как положено таким дядюшкам, большой чудак и весельчак. Ведь ничем иным, как желанием поиздеваться над любящими родственниками, не объяснить, что на старости лет он аннулировал предыдущее своё завещание, внезапно вспомнив о существовании молодой барышни Аманды Рофан, которая приходилась правнучкой его двоюродной сестры, в своё время весьма романтично заключившей неодобряемый семьёй брак. Седьмая вода на киселе, а поди ж ты, отдавать ей дядюшкину долю — одну четверть лучшей сукновальной мельницы!

Что было делать? Девчонка жила круглой сиротой, отец погиб давным-давно, а недавно умерла и мать, не оставившая дочери никакого состояния. Девушка сама зарабатывала на жизнь тапёршей, а также давая дешёвые уроки музыки не слишком богатым дамам. Наведённые справки показали, что смерть матери, хотя и ввергла барышню Рофан в глубокое отчаяние, решила многие финансовые проблемы: несчастная женщина под конец жизни не могла ничем обеспечить своё проживание, и барышня отказывала себе в последнем, лишь бы устроить получше мать.

Словом, трогательная история, способная заставить прослезиться даже камень: у камня ведь никто не отбирает сукновальную мельницу! Таспы были добрыми людьми, по-своему даже благородными, но друг друга и деньги они любили больше, чем всё остальное человечество. Проще всего было преодолеть себя и попросту забыть о бедной родственнице, но выбранный дядюшкой нотариус настаивал на уведомлении наследницы и грозился разыскать её сам, если несчастная девушка не нужна семейству. Таспы дали немалую взятку, уговорив нотариуса не беспокоиться, и поспешили известить Аманду без посторонней помощи.

Чрезвычайно милое письмо содержало родственный привет, туманную ссылку на дядюшку и сожаления по поводу давней оторванности девушки от семьи. О деньгах упомянули мельком, чрезвычайно преуменьшив и дав понять, что на полученное наследство толком и не проживёшь. И пригласили барышню Рофан вернуться в родственные объятья, переехать жить в поместье Таспов на севере страны.

Аманда не заставила просить себя дважды. Унизительность наёмного труда для молодой девицы её происхождения была барышней глубоко прочувствована на собственном — весьма горьком! — опыте, да и какой девушке не хочется оказаться под защитой и опекой близких людей? Аманда приехала всего через неделю после получения ею родственного послания, практически не задержавшись на сборы и окончание текущих дел. С собой Аманда привезла огромный сундук, в котором помещались все пожитки — её и нанятой после смерти матери девушки, которая служила не то камеристкой, не то компаньонкой. Кати — так звали девушку — была несколькими годами старше нанимательницы, одевалась строго, ещё строже держала себя и постепенно стала играть при Аманде роль не то старшей сестры, не то гувернантки. Ей цены не было, когда требовалось избавиться от вконец изношенного платья, выручив при этом хоть какие-то деньги, приобрести необходимый предмет обихода за наименьшую из возможных сумму и договориться в гостинице о комнате и обеде. Чудовищных размеров уродливый сундук был ею привезён с какой-то распродажи перед самой поездкой, а собственный маленький сундучок удачно сбыт, чтобы выгадать побольше денег на дорогу для двоих: любящие родственники не подумали прислать за Амандой экипаж, слугу или хотя бы крону-другую для оплаты дилижанса и ночлега в гостиницах.

Появление бедной родственницы в сопровождении компаньонки совершенно не порадовало Таспов. Советчица и помощница, с её здравым смыслом и острым умом могла весьма и весьма разрушить все выстроенные вокруг племянницы планы. Однако вслух Таспы ничего не сказали. Радушно приняв девушек, они зачитали Аманде завещание дядюшки — совершенно точно, с обилием юридических терминов. А после перевели — ясно дав понять, что девушке полагается доход с мельницы в размере около пятидесяти крон в год. Для знатной барышни сумма была совершенно нищенская, хотя, говоря строго, прежде Аманда едва зарабатывала тридцать крон в год. Но родственники и слышать не хотели о том, чтобы новообретённая племянница жила самостоятельно. Теперь у них есть возможность достойно обеспечить её жизнь и даже заключить весьма выгодный брак.

Эта идея глубоко шокировала Аманду, но ей поторопились расписать перспективы предстоящего союза. Чудеснейший человек, богатый и добрый, молодую жену окружит заботой и любовью, будет содержать и ни в чём не откажет. К тому же вложит в семейное дело солидную часть своего немалого капитала, что, при нынешних налогах, нельзя сбрасывать со счетов. К этой теме возвращались не раз и не два — и за ужином в день приезда, и на следующий день за утренним кофе, и за завтраком, и за полуденным чаем, и за обедом, и когда все собрались в малой гостиной для общей беседы, и снова за ужином. А после ужина Аманду пригласил в библиотеку глава семейства для серьёзного разговора. Таспам, естественно, не трудно содержать племянницу до конца её жизни. Но она взрослая девушка, и вряд ли захочет сидеть на шее у родственников после того, как уже несколько лет содержала себя. От этой беседы Аманда выбежала из библиотеки в слезах, проплакала всю ночь, а на утро сообщила уважаемому дядюшке, что глубоко понимает свой долг перед родственниками, перед семьёй и семейным делом, ценит проявленную заботу и готова соединить свою жизнь с выбранным роднёй женихом. Таспы вздохнули с облегчением. Теперь оставалось только устранить путающуюся под ногами служанку, которую с трудом сумели отвлечь от нанимательницы вчерашним вечером.

Особа, прислуживающая наивной Аманде, разительно отличалась от своей барышни — если бы кому-нибудь пришло бы в голову их сравнивать. В первую очередь девушку характеризовали практический ум, деловая смётка и чувство долга. А также умение видеть свою выгоду там, где менее проницательные не разглядели бы ничего. На предложение покинуть дом после получения достаточно солидной для удовлетворения её аппетитов суммы Кати спокойно отвечала, что связана контрактом и честным словом оставаться с барышней до тех пор, пока та не перестанет нуждаться в её помощи. Старший Тасп хорошо понял намёк и принялся торговаться, однако чувство собственного достоинства служанка ценила не меньше, чем деньги. С трудом её удалось уломать на сорок крон отступного — немыслимая сумма! — и пребывание в поместье Таспов лишь до дня бракосочетания барышни, а пока барышню с семьёй не ссорить и всячески на выбранном для неё родственниками пути поддерживать. Но бездельничать Кати не привыкла и, добившись письменного обещания выплатить ей сорок крон, попросила, чтобы в доме её держали за такую же прислугу, как и всех — иначе, мол, при обязанностях камеристки барышни ей будет нечего делать целыми днями, а Дьявол, как известно, ищет незанятые руки.

Такое рвение и позабавило, и насторожило Таспов, и целую неделю они наблюдали за каждым шагом служанки, добровольно взявшей на себя две работы. Однако ни они, ни более проницательная в таких вопросах прислуга, не заметили ничего подозрительного. Кати была неизменна спокойна, приветлива с равными, почтительна с высшими и совершенно незаметна в форменном платье горничной. Постепенно Таспы расслабились и начали выпускать девушку из вида, как не видели они и других горничных в своём поместье. Аманда — хоть и не сразу — перестала дичиться родных, смотреть на них с опасением задеть чужие чувства или вызвать неудовольствие старших. Она увлечённо музицировала, занимаясь каждый день по нескольку часов, и немало образовывала свой ум в обширной дядюшкиной библиотеке. С другой молодёжью в доме девушка общалась крайне редко: хоть и дядюшки с тётушками принимали племянницу по-родственному, кузины не могли забыть недавнего положения Аманды, а кузены все разъехались кто по делам, кто по гостям, кто на учёбу. Детей в поместье на то время не было.

Через неделю жених прислал с оказией медальон со своим портретом (провезённый злостной контрабандой, дабы избежать пошлин), и кузины несколько оттаяли в разговорах с родственницей, чтобы иметь возможность рассмотреть портрет и вволю посплетничать об оригинале. Партия была завидная, на лицо жених был если и не хорош собой, то, во всяком случае, и не дурен, и вовсе не так стар, как опасалась Аманда в первые дни. Был он преуспевающим банкиром, и после свадьбы должен был положить на имя своей жены капитал в двадцать пять тысяч марок[8], из них пятнадцать будут пущены в дело, а десять составят содержание Аманды и её детей. Кузины даже позавидовали, что никто не подумал сосватать такого кавалера им. Но что они? У них, при всём чванстве, не было четверти сукновальной мельницы, а у Аманды была — впрочем, барышни об этом обстоятельстве не знали.

Одна беда — жених был иностранец.

Причёсывая свою госпожу перед утренним кофе, Кати так прокомментировала это обстоятельство:

— Иностранец? С востока, что ли, из Остриха? Банкир? Да, барышня, хорошую вы себе партию составите. У них ведь не как у нас — хоть и отсталая страна, а банкиры навроде крупнейшей знати, ну, как у нас помещики. И то говорить, земля плохонькая, кто ж на такой чего вырастит? Нестарый да добрый, и богатый к тому же — какого вам ещё мужа надобно? Одно только важно — чтобы не скупой был. Хуже нет, когда мужчина скуп, хоть в петлю с таким полезай!

— Служила я как-то у острийцев, — продолжила она после недолгого молчания. — Ничего господа, щедрые, приветливые, свободные дни назначали и в воскресенье погулять. Беда только была — чуть вечером задержишься, сразу крик. Они же у себя на вампирах помешанные, а те аккурат с вечера появляются. Ну, а для острийцев-то хуже нет, чем когда вампир укусит. И злились, понятное дело. Ушла я от них, рекомендацию взяла и ушла, сил моих не было… Да вы её видели, рекомендацию эту, я же почти сразу к вам работать поступила.

Не всё в этом рассказе было понятным Аманде (как и слугам, услышавшим его позднее), и Кати не преминула дать необходимые пояснения: и кто такие вампиры, и как они кусаются, и чем это опасно — всё со слов бывших хозяев. Эти истории так распалили воображение слушателей, что и Аманде, и горничным несколько ночей подряд снились кошмары — за что Кати получила тяжёлый выговор от экономки, предпочитавшей, чтобы девушки не «забивали себе головы всякой чепухой, которой в действительности не существует». Самих Таспов эта история не насторожила.

***

Должна сказать, что должность ни горничной, ни даже камеристки не была для меня предметом честолюбивых мечтаний. После работы в лавке это было падением в низшие классы общества. Но мой напарник грубо заявил: «Хочешь жить — умей вертеться», — и велел не привередничать. Поскольку в преподанное им понятие дисциплины входило жёсткое правило «приказы напарника не обсуждаются», пришлось смириться. Поначалу мне казалось, что чужое имя сидит на мне так же плохо, как и полагающаяся по новому моему положению одежда, но постепенно я привыкла и к тому, и к другому, сменив несколько хозяев (в том числе поработав и на семью острийцев) и вполне усвоив свои обязанности. Нынешняя моя нанимательница вызывала у меня смешанные чувства: восхищение и уважение пополам с жалостью и даже презрением. Молодая, нежная, изящная и утончённая барышня благородного происхождения, она умудрялась самую плохонькую одежду носить так, что не заметна была ни грубость ткани, ни вульгарность фасона. Моя барышня прочла, наверное, сотни тысяч книг — и не дешёвеньких бульварных романов, а книг серьёзных, поучительных, способных немало дать и уму, и сердцу. Она могла поддержать разговор на, как мне казалось, любую тему, от самой банальной до самой сложной. Ей ничего не стоило совершенно точно исполнить услышанную мельком мелодию или вышить сложнейший узор на диванной подушке. По сравнению с ней я была грубой и неотёсанной девицей, с самыми примитивными интересами и познаниями. Чтение моё никогда не было особенно полезным для умственного и нравственного развития, а после случившегося со мной несчастья я и вовсе его забросила. Играть на фортепиано, петь, вышивать, поддерживать высокоинтеллектуальные беседы — всего этого я не умела. Зато каждый раз, когда в гостинице нам подавали счёт, моя хозяйка всплескивала своими изящными руками, и беспомощно обращала на меня полный грусти взгляд своих прекрасных глаз. Что касается меня, то я не испытывала затруднений с тем, чтобы разобраться с гостиничной прислугой, поторговаться с извозчиком и прочее в таком духе. Меня нельзя было запутать потоком правильных слов, к тому же напарник заставил меня научиться разбираться в юридическом языке, так что доверчивая благодарность моей барышни по отношению к любящим родственникам заставила меня проникнуться презрением к наивной, пусть и хорошо образованной, дурочке. Не будучи такой умной и тонкой, как она, я могла дословно повторить однажды услышанный или прочитанный текст, составить полное описание человека, экипажа или здания, если у меня будет возможность смотреть на них хотя бы четверть секунды, могла по стуку колёс определить направление движения — находясь внутри экипажа, — и степень нагруженности повозки, находясь снаружи. Я могла определить любую ткань только на ощупь, с закрытыми глазами отличала серебро от железа, снимала восковые слепки с любого замка (что сильно облегчает подбор ключей), без особенных трудностей подделывала почерка и в случае необходимости могла с грехом пополам спуститься из окна по самодельной верёвочной лестнице. Но, говоря откровенно, это не было моей заслугой; всему меня научил напарник и, вспоминая о той цене, которой мне досталось образование, я каждый раз непроизвольно касалась неоднократно прокушенной шеи. Вампир не лгал, он мог передать любой навык своей жертве, но ему стоило предупредить, что обещанное обучение будет настолько мучительным. Не раз и не два после этого я просыпалась в холодном поту, заново пережив во сне болезненный укол, чудовищное ощущение, с которым кровь по капле покидала моё тело, наслаждение, которое при этом испытывал не-мёртвый, и ощущая, как заполняют разум знания, которые он переливал в этот момент в моё сознание. Не то, чтобы напарник вовсе не пытался учить меня по-человечески, обычными методами, которыми учатся другие наши коллеги, но, объяснив суть на словах, он очень быстро терял терпение и «закреплял» знание своим способом. По его словам, нам мучительно не хватало времени для того, чтобы ждать, пока я полностью освою преподанное.

В тот вечер, когда моя нанимательница принимала важнейшее решение в своей жизни, я выполняла её приказ «сжечь этот кошмарный сундук». Точнее, хотя барышня и велела мне его уничтожить — чтобы забыть о позорном времени нищеты, — я тайком переправила полезную вещь в соседний город. Когда нам — мне и напарнику — придётся выбираться отсюда, я под другим именем приобрету этот сундук заново, и вывезу вампира, как довезла его почти до самого поместья Таспов. Надо сказать, что скрытый провоз вампира действует на нервы почище общения с ним ночью. Всю дорогу не-мёртвый по совету начальства учился бороться с дневным оцепенением, и я то и дело вздрагивала, слушая, как вампир ворочается в тайном отделении сундука. К счастью, барышня ни разу ничего не заметила, не то у нашей «легенды», как вампир называл выдуманную историю жизни, были бы большие проблемы. Впрочем, важность таких упражнений признавала и я: мало ли куда нас может занести судьба и очередное задание, возможно, мне понадобится его защита, совет или помощь днём — что тогда делать? На пятый день путешествия напарник, кстати, достиг значительных результатов, сумев изнутри открыть и тут же закрыть при появлении гостиничной горничной тайное отделение сундука — а после проспал без движения почти двое суток. Пока немного, но мы не теряли надежды на то, что однажды он достигнет полноценной дневной подвижности.

После того, как Таспы перестали следить за каждым моим шагом, я обошла весь дом, под видом уборки обыскала тайные и вполне открытые уголки, также не забыла снять слепки практически со всех замков, чтобы к ним можно было подобрать ключи: шпилька, к моему огорчению, выручает далеко не всегда. Мне даже удалось тайком передать слепки слесарю и в самое короткое время получить ключи от всех замков, так что теперь я могла передвигаться по усадьбе Таспов как у себя дома. Когда все мои основные — и тайные — обязанности были переделаны, я немного расслабилась, и возвращения исчезнувшего по прибытию на место напарника ждала почти спокойно — насколько спокойно можно ожидать встречи с чудовищем из ночных кошмаров.

Вампира не было три недели, к концу которых я уже начала изрядно нервничать, уж не случилось ли с ним чего. Всё это время он должен был обустраиваться, осматриваться и тщательно изучать работу принадлежащих Таспам ферм, мельниц и прочего имущества. Но вот он появился — как и все предыдущие встречи, одетый нарочито-небрежно (что очень шло к его внешности и манере двигаться), дождался, пока я переоденусь ко сну, и только после этого дал о себе знать деликатным постукиванием по стеклу. Сколько времени напарник незамеченным просидел снаружи на подоконнике — об этом я старалась не думать. Пришлось вставать, идти к окну, откидывать щеколду и делать приглашающий жест — без этого нелепого ритуала вампир наотрез оказывался входить в помещение, даже если днём его туда вносили в сундуке, а вечером он выпрыгивал в окно. Разумно объяснить свои требования он был не в состоянии, на каждый вопрос недовольно бурчал «так надо» и переводил разговор на другую тему.

— Не помешал? — спросил вампир, дождавшись, когда я усядусь обратно на кровать и запоздало закутаюсь в одеяло.

Мне оставалось только покачать головой, скрывая за ставшим привычным смущением вздох облегчения. Всё-таки пришёл, всё-таки с ним ничего не случилось. Всё-таки не бросил!

Бросит он, как же… Привязался — всю жизнь не отвяжешься. Вслух я сказала только:

— Нет, конечно, я тебя ждала, и давно. Разве ты можешь мне помешать?

— Ну, мало ли, — ухмыльнулся не-мёртвый. — Достала?

Я кивнула и молча показала, где спрятала ключи. Привлекать к себе внимание разговором в неурочный час, так же как и рыться в вещах, отбросив скрывающее меня от жадных взглядов напарника одеяло, не было ни малейшего желания. Напарник проказливо улыбнулся.

— А в целом как ты можешь суммировать свои впечатления, Кати?

Я вздрогнула, услышав из его уст это чужое и чуждое мне имя. Потом открыла рот, намериваясь отвечать, и тут же закрыла. Опасливо покосилась на дверь, потом умоляюще — на напарника. Подробный рассказ займёт всю ночь, а короткий…

— Я тебя слушаю, — неумолимо напомнил вампир.

Я вздохнула, нимало не-мёртвого этим не разжалобив, и приступила к рассказу. Обобщать и суммировать у меня пока ещё выходит плохо, возможно, вся беда в том, что этому не научишь ни личным примером, ни вампирическим внушением. Финансовое положение Таспов, отношения в семье и, отдельно — отношение каждого из родственников к Аманде Рофан. Дата приезда жениха Аманды, сколько с ним приедет слуг, и где их всех собираются разместить. Расположение комнат, количество тайников и сейфов, в том числе кодовых, к которым мне не удалось подобрать ключ, распорядок дня, привычки хозяина, привычки слуг, кто когда уходит спать и в котором часу поднимается, а также кто в семье, по словам прислуги и по моим наблюдением, отвечает за какую часть семейного дела. На середине рассказа я изрядно сорвала голос, перенапрягшись от длительного шёпота, а в глазах вампира заинтересованный блеск сменился голодным.

— Ты безнадёжна, Кати, — подытожил он добытую мной информацию, когда я полностью выдохлась. — Безнадёжна. Я начинаю жалеть, что за тебя поручился. Куда это годится? Никакой самостоятельности! Никого анализа! Как я, по-твоему, должен разбираться во всей этой белиберде?

Я умоляюще прижала палец к губам, но вампир и не думал понижать голос. Он подробно высказывал своё нелестное мнение о проделанной мной работе, начисто игнорируя все достижения и смакуя малейшую ошибку. Я зябко куталась в одеяло: осенней ночью более чем прохладно, из окна сквозило холодом, а комнаты для прислуги отапливались слишком уж скупо. Молча ждала, пока вампиру не надоест витийствовать. Слишком хорошо знала, к каким выводам намерен прийти мой напарник, и как мало я могу воспрепятствовать тому, что сейчас произойдёт. Не-мёртвый даже из вежливости не пытался скрывать голодный взгляд, который упирался в закрытое одеялом горло. Все похвалы и советы будут произнесены потом, равно как и чуть виноватое обещание не «злоупотреблять» моей кровью и больше не смотреть на меня как на сытное блюдо. Я сжала кулаки. Это надо пережить, это не так уж и страшно. Даже в чём-то полезно, пожалуй. Полезно, конечно же. Да, вот только для кого?

Как же я его ненавижу…

— Кати! — возмущённо перебил сам себя вампир. — Ты меня слушаешь?!

— Нет, — честно призналась я, зная, насколько бесполезно обманывать не-мёртвого. — Зачем? Ты и так всё решил, что я могу изменить?

— Дурочка, — засмеялся напарник, внезапно оказываясь рядом со мной. — Не смотри на меня так, ничего я тебе сегодня не сделаю. Я ведь обещал!

— В прошлый раз тоже обещал, — самым невежливым шёпотом проворчала я.

— На этот раз серьёзно. Не то время, глупышка.

Я хотела потребовать объяснений, но тут скрип старой двери заставил меня застыть на месте.

Вампир толкнул меня, опрокидывая на кровать, и дёрнул одеяло — так быстро, что к тому моменту, когда дверь полностью отворилась, я лежала, укутанная, как будто никто ко мне и не являлся этой ночью.

— Не спишь, Кати, деточка? — с фальшивой ласковостью обратилась ко мне излишне бдительная, как оказалось, экономка Таспов.

Я сонно уставилась на неё и помотала головой.

— Ещё нет, госпожа Прош. А вы?

— Не спится. Бессонница замучила, дай, думаю, прогуляюсь… — Серые глаза экономки привычно обшарили комнату, в которой никого, кроме нас двоих, не было. — Услышала голоса, решила заглянуть… проверить.

Последнее слово было произнесено с недвусмысленным нажимом; госпожа Прош и не думала скрывать свои подозрения.

— Голоса?! — недоумённо и даже обиженно переспросила я. — Отсюда?! Но… Госпожа Прош, я вас не понимаю! Какие голоса, о чём вы! Я же одна была!

— Вот именно, — подтвердила экономка, сверля меня раздражённым взглядом. Мой рассеянный, недоумевающий и чуть-чуть испуганный вид заставил женщину несколько усомниться в своей правоте. — Не голоса, — пояснила она. — Голос. Мужской голос.

— Мужской голос?! — в ужасе воскликнула я. — Я ничего не слышала. Как?.. Откуда?..

— Мне показалось, он доносился отсюда, — пояснила экономка. — Или из окна. — Её взгляд метнулся к приоткрытым ставням. — Ты, наверное, крепко заснула от свежего воздуха, и ничего не слышала…

— М-может быть, — растерянно согласилась я с высказанным предположением. — Но…

— Меня это беспокоит, — всё с той же плохо замаскированной в голосе интонацией угрозы произнесла госпожа Прош. — Нам лучше посмотреть, не прячется ли там кто и закрыть окно. Вдруг это домушник или, — тут она лукаво улыбнулась, — вампир.

«Или любовник» — хмуро докончила я про себя. Но послушно поднялась с кровати. Выкинуть меня из дому за постыдное поведение, не уплатив даже положенного жалованья — ну, как упустить такую возможность! Впрочем, обвинение в том, что я приваживаю воров, тоже устроило бы и экономку, и хозяев дома. Госпожа Прош неплотно прикрыла за собой дверь, прошествовала к окну и высунулась оттуда едва ли не по пояс.

— Никого, — с досадой сообщила экономка, устав вглядываться в ночную темень. Закрыла окно и оглядела тесную комнатку, где, кроме кровати, был только шаткий стул и небольшая ниша для одежды с крючками и висящими на них плечиками — по большей части, пустыми. Под кровать, впрочем, я спрятала новенький, купленный по настоянию своей нанимательницы сундучок, а нишу наполовину завесила долженствующей изображать занавеску тряпкой. Вот на неё-то и уставилась дотошная госпожа Прош, не замечая, как вампир, давясь от смеха, выступил из тени за дверью и встал за её спиной. Экономка зачем-то на цыпочках прокралась к нише и картинным жестом отдёрнула тряпку. Никого. Резко обернулась, услышав за своей спиной сдавленное хрюканье — но увидела только ёжика, которого в поместье Таспов держали для борьбы с тараканами и муравьями, и который пробрался в оставленную экономкой щель между дверью и косяком. Какую ёжик приносил действительную пользу, не знаю, откровенно говоря, я вообще не заметила за ним стремления трудиться на благо общества. Забавный зверёк по вечерам начинал обход с кухни, где его ждала мисочка молока, которую далеко обходили кошки, потом наведывался в комнаты прислуги, собирая с каждой горничной свою обычную дань — кусочки сахара, ветчины и сыра. Тараканов и муравьёв я в поместье, впрочем, не встречала, зато не раз посыпала углы, щели и — особенно тщательно — кровати ромашковым порошком и патентованным средством от насекомых. Так что было бы сложновато разобраться, лень ли ёжика приводила к необходимости использовать порошки или порошки лишали зверька законной добычи, вынуждая попрошайничать.

На этот раз всеобщего любимца встретили неласково. Я не решилась угощать ёжика под строгим взглядом экономки, а та попросту замахнулась на беднягу ногой, обутой в тяжёлый деревянный башмак. Бедолаги и след простыл.

Госпожа Прош тщательно закрыла за ёжиком дверь, обратила на меня испепеляющий взгляд и опустилась на карачки перед кроватью. Тяжело пыхтя, вытащила сундук, проверила пустоту за ним и уж было собралась заглянуть внутрь, как ей на плечо легла мужская рука, а над головой раздался вежливый голос:

— Прошу прощения, сударыня, возможно, я смогу вам помочь?

От испуга и удивления женщина вздрогнула и чуть было не уткнулась лбом в сундук, но вампир удержал её от падения и помог подняться. Дождавшись, когда госпожа Прош справится с накатившим на неё страхом и возмущением, не-мёртвый самым галантным образом улыбнулся, демонстрируя свои жутковатые клыки. Экономка остолбенела.

— Вот что, старая ты курица, — с теми же вежливыми интонациями произнёс мой напарник. — Сейчас же иди к себе, ложись спать, и пусть тебе приснятся сладкие сны. Яркие и захватывающие… — Не-мёртвый чуть помедлил, а после принялся описывать «сладкие сны» с такими подробностями, что у меня, воспитанной на готических романах, кровь застыла в жилах. Между тем остановившийся взгляд несчастной экономки не выражал ровным счётом ничего. — Каждый раз, когда ты решишь заглянуть к Кати или порыться в её вещах, ты будешь вспоминать эти сны — и всё, что почувствуешь, когда будешь их смотреть. Поняла? А теперь иди и помни — ты этой ночью с Кати не разговаривала, голосов в её спальне не слышала, меня не видела. Вон отсюда!

Госпожа Прош, не произнеся не единого слова, развернулась и вышла за дверь. Вампир дождался, пока в коридоре стихнут шаги злополучной женщины, и удовлетворённо хмыкнул.

— Не смотри на меня так, — попросил он, осёдлывая заскрипевший под его весом стул.

— Зачем ты это сделал? — не удержалась я от укоризненного вопроса. — Хотелось покрасоваться? Поиздеваться над несчастной женщиной?

Напарник картинно заломил брови.

— Она чуть не нашла твои тайники, это раз, — равнодушно пояснил он. — Два — она тебя выслеживала, это стоило прекратить. Три — она оскорбила мою напарницу своими гнусными подозрениями. Тебе какое обоснование больше нравится?

— Не в этом дело, я правильно понимаю? — уже не скрывая нахлынувшей злости, спросила я. — Ты ведь мог расправиться с ней, и не светя свои клыки, и насылать кошмары было вовсе не обязательно!

— Она обидела тебя, — вместо ответа задумчиво проговорил вампир. — Она обидела тебя, но ты заступаешься за неё и злишься на меня. Странно…

Мягкий голос вампира заставил меня поёжиться, но не унял моего возмущения. Напарник обезоруживающе улыбнулся.

— Я мог это сделать — и сделал. Потому что мог и хотел. Вопросы будут?

Мне оставалось только покачать головой; вампир победно засмеялся, толкнул меня, заставляя откинуться на жёсткую подушку, и склонился над сундуком. Затрепыхался огонёк свисающей с потолка газовой горелки, чуть слышно скрипнула дверь — и вот я осталась в комнате одна. Тяжёлый сундук не-мёртвый задвинул под кровать быстрее, чем я могла это увидеть.

Я запоздало спохватилась, что не спросила напарника, что он имел в виду под словами «не то время» для питья моей крови. Но чего он не любил, так это давать самые простые объяснения, особенно если они связаны с его ненормальными привычками живого мертвеца.

Ладно, не важно, спрошу в другой раз… если будет к слову.

А сейчас — спать, завтра рано вставать и опять работать, работать… ох… Как же мне это всё надоело…

Во сне я опять увидела своего напарника. Он шёл по дому и облизывался, прислушиваясь к девичьему дыханию в комнатах барышень. Но ни в одну почему-то не зашёл, хотя мог. По моей вине. На самом деле не зашёл или мне приснилось то, чего я всем сердцем желала?..

Я впустила вампира в дом. Теперь он может делать всё, что угодно, пить кровь, убивать, насылать кошмары… это моя вина.

Мысли спутались даже во сне, и я провалилась в бездумную темень.

Жених приехал через неделю. Приехал шумно, с большой свитой из трёх камердинеров, пяти конюхов и десяти псарей. Собак и лошадей — верховых и запряжённых в экипажи — он тоже взял с собой и, если в лошадях я не разбираюсь (конюх Таспов говорил, что это редкая заграничная порода), то псы показались мне какими-то странными. Очень большие, больше похожие на медведей, чем на собак. Название породы мне ничего не сказало, хотя у Таспов кто-то знал, как называются эти чудовища.

Именно чудовища — потому что выглядели пёсики не самым привлекательным образом. Но главным ужасом в этой тёплой компании оказался жених. Гензерих Шерен был, конечно, хорош собой, даже лучше, чем на портрете. Одетый по последней моде (на медальоне у него был какой-то странноватый наряд), не слишком высокий широкоплечий мужчина с голубыми глазами и волевой челюстью, при его богатстве он был завидным женихом для любой барышни. Если бы не страх, смешанный с упрямой решимостью, который горел в его глазах.

Не знаю, почему мне так показалось, но впечатление возникало именно такое: господин Шерен чего-то панически боится. И твёрдо намерен эту опасность устранить любой ценой. Его слуги вели себя ничуть не более обнадёживающе. Подозрительно оглядывались по сторонам, держались настороженно и всё время чего-то ждали. Лошади, почуяв волнение людей, тоже нервничали, одни собаки в этой странной компании были абсолютно спокойны. И, глядя на них (я видела, как острийцы косились на свою живность), понемногу успокоились и люди. Насколько могли, конечно.

Прибыв к нам, господин Шерен подозрительно оглядел вышедших его встречать барышень, особенное внимание уделив закрытым косынками шеям. Да что же с ним такое? Не может же быть, что?..

Я поспешно отогнала дурные мысли. Сейчас ясный день, банкир приехал сразу после второго завтрака, ни один вампир в такое время визит наносить не будет. Или?.. Чтобы отогнать от себя подозрения? Кто знает, как ведут себя не-мёртвые в Острихе, где в них все верят и боятся?

Банкир, словно почувствовав мои сомнения, разразился целой речью. Начал он не с выражения уважения и приязни к хозяину дома и не с полагающегося почтения хозяйке. И даже восхищения барышнями он тоже не посчитал нужным выказывать, хотя и Аманда, и её кузины надели свои лучшие утренние наряды для встречи долгожданного гостя. Господин Шерен начал с главного, по его мнению, вопроса. А именно, что в нашей стране преступно замалчивается факт существования живых мертвецов, которые по ночам встают из могил, проникают в дома и пьют человеческую кровь, чтобы — и это самое мерзкое — умертвить всё человечество и превратить в себе подобных. Мы непростительно беспечны и, значит, не можем знать, сколько из нас уже не люди, сможем ли мы после смерти обрести покой или встанем богопротивными призраками. Здесь банкиру пришлось прерваться — одна из барышень упала в обморок, другой сделалось дурно. Благодаря моим рассказам предупреждённая относительно привычек острийцев Аманда выслушала своего жениха относительно спокойно, только очень сильно побледнела и, как ребёнок, ухватилась за мою руку — я стояла позади её кресла.

Дождавшись, когда барышень приведут в чувство, господин Шерен продолжал. Он не позволит нам и дальше пребывать во мраке невежества и вампиризма! Пока он будет тут жить, он приложит все усилия, чтобы защитить своих друзей — и особенно свою невесту — от порождений мрака. Сегодня же каждый член семьи и получит по серебряному распятью, рябиновые распятья защитят каждое окно и каждую дверь, во дворе по наш покой будут охранять специально обученные собаки, а позднее вокруг дома будет вырыт ров, чтобы ни одно проклятое создание не могло и близко приблизиться к его друзьям!

Я услышала тихий-тихий шёпот госпожи Тасп «а кто за всё это заплатит?», но её муж покачал головой: невежливо заводить разговор о деньгах с самого порога. Он вообще был очень хорошо воспитан, господин Тасп, и только это дало ему силы, дождавшись паузы во вдохновенной речи гостя, вежливо поблагодарить за проявленную заботу, пообещать следовать всем советам и указаниям, а после перейти к обычной процедуре знакомства.

Кроме самого старшего Таспа, господин Шерен никого в доме не знал, да и Таспа-то только по письмам. Банкир был подведён к ручке госпожи Тасп, представлен сыновьям, братьям и племянникам супругов, а после торжественно отведён к креслам, на которых расположились барышни. Невесту ему представили последней и банкир, вспомнив, наконец, о приличиях, рассыпался в полагающихся случаю комплиментах. Взгляд его, однако, нервно шарил по девичьим шеям, как я сейчас понимала — в опасении увидеть следы укуса. Так вот о чём говорил напарник, отказавш… тьфу ты, не став пить мою кровь! Приезд помешанного на вампиров иностранца — вот что заставило не-мёртвого быть умеренным. Тогда не стоит и сомневаться, ни в одну комнату напарник не зашёл. После той ночи он не стал больше со мной встречаться, во сне передав приказ вести себя как прежде и обещание зайти, когда понадобится.

Выслушав от невесты всё, что она могла придумать по поводу долгого ожидания и радости встречи, банкир вопросительно взглянул на меня и несколько неловко попросил представить ему «и эту его будущую родственницу». Возникла неловкая пауза, после которой Аманда твёрдым голосом назвала меня своей подругой — а госпожа Тасп в этот же момент отрекомендовала меня как личную камеристку барышни. Неловкость сделалась такой сильной, что, казалось, в комнате стало трудно дышать. Я перехватила беспомощный взгляд Аманды, растерянные и раздражённые взгляды Таспов, почтительно поклонилась и вышла из комнаты. Вечером экономка будет меня искать, чтобы отчитать за неподобающую дерзость, однако с некоторых пор моя комната стала надёжным прибежищем от её нотаций. Только вот госпожа Прош может поймать меня и раньше… может, отсидеться в комнате барышни, благо, там давно пора сделать уборку, а потом попросить Аманду, чтобы мне принесли поесть?

Напарник внимательно выслушал подробный отчёт о том, что случилось за день: к счастью, на этот раз требовался точный пересказ, а не вдумчивый анализ. Пока Шерен не успел развесить всюду свои рябиновые распятья, ограничившись своими покоями и комнатой невесты. Серебряные, впрочем, пришлось надеть всем обитателям дома без исключения, несмотря на ворчание прислуги насчёт идолопоклонничества, ереси и желаний взять расчёта, если господин Устрица (как дразнят наших восточных соседей) не уберётся из поместья со своими бреднями. Собаки тоже бегали вокруг дома, значительно повысив дисциплинированность мужской части домашней прислуги. Не знаю, как там у них с вампирами, а вот встреченных среди ночи людей эти чудовища сбивали с ног, бесшумно набрасываясь из темноты. «Уж лучше бы лаяли!» — ворчал дворецкий, но псари объяснили, что лают их собаки только на нежить.

Моего напарника собаки, впрочем, проигнорировали, провалившись, по его словам «в глубокий здоровый сон». Ну да, мне приходилось читать, что вампиры способны усыпить любое животное… но, каюсь, я надеялась, что это безумная фантазия авторов готических романов.

— Что ты молчишь? — не выдержала я молчания не-мёртвого. — Скажи что-нибудь!

— Что? — почему-то с вызовом спросил он. — Что ты хочешь от меня услышать, Кати?

— Не знаю, — оторопела я. С чего он так разозлился?

— Сними эту гадость, — буркнул вампир.

— Какую? — не поняла я.

— Эту дрянь, которую ты на себя навесила! — зло ответил не-мёртвый. — Сними немедленно и спрячь куда подальше! Ну же! Это приказ!

Я пожала плечами и, догадавшись, о чём просит мой напарник, сняла распятье (вощёная нитка, на котором оно висело, с непривычки натирала шею) и, наклонившись, убрала в сундук.

— Так-то лучше, — проворчал вампир. — Подойди сюда. Подальше от… этого.

Пожав плечами, я подошла к напарнику и, повинуясь его взгляду, уселась рядом с ним на подоконник. Перечить не хотелось. То есть я вообще редко с ним спорила, но обычно приходилось подавлять желание возразить, а на этот раз… Напарник столь явно нервничал, что не выполнить его, пусть и грубо высказанной просьбы, было бы не нарушением дисциплины, а просто жестокостью. Напарник то ли уловил мои мысли, то ли догадался по выражению лица, но только злобно на меня посмотрел и оскалился.

— Не думай, что это такая уж защита. В Острихе вампиры прекрасно с крестами справляются, мне наставник рассказывал. Захочу — весь дом поснимает и выкинет. Мне только приказать стоит.

Я молча кивнула. Напарник разозлился ещё больше.

— Твари злобные, — выругался он. — Выдумывают, выдумывают… Ты знаешь, Ами, у острийцев в каждой сделке обязательно из рук в руки передаётся серебро. Даже если сделка шла через банк, хоть грош надо передать руками. Представляешь, до чего дошли, сволочи? Как будто нам это помешает…

Я покачала головой — напарник не так часто вспоминал моё старое имя (которое его стараниями я вообще не могла произнести, да и откликнуться только если он произнесёт), а уж ругаться при мне и вовсе не ругался.

— В Острихе лучшие в мире фальшивомонетчики, — пояснил не-мёртвый, как будто я его о чём-то спрашивала. — И они все связаны с такими, как я. Правда, за подделку серебра там отрубают руки.

Я содрогнулась.

— А если снова поймают — то и вовсе сжигают, — безжалостно добавил напарник. — Как и всех пособников не-мёртвых.

— Ты шутишь? — с бессмысленной надеждой спросила я.

— Разумеется, — мрачно поддакнул вампир. — Как и господин Шерен пошутил… мерзавец.

Я поморщилась, но напарник не обратил на это внимания.

Он сидел рядом со мной на подоконнике, чуть покачивался и хмурился. Побарабанил пальцами по крашенным доскам, потом застыл в неподвижности.

— Тебе всё это сильно помешает? — осмелилась спросить я после долго молчания.

— Помешает? — хмыкнул вампир. — Да как тебе сказать? Распятья снимут, собак я усыплю, пить кровь всё равно не собирался, а если и захочу — всё скроет одежда. Противно просто. Очень противно.

Я сочувственно кивнула. Впервые я видела своего напарника таким… человечным. Вот именно сейчас, когда он нервничал и злился, пусть он боялся чего-то, нормальному человеку совсем непонятного.

Мне бы промолчать. Мне бы не соваться. Но, покивав немного, я не сумела сдержать любопытства.

— А… ров? Ров тебе не помешает?

— Ров? — несколько удивлённо переспросил вампир. — Ров помешает…

— Значит, это всё правда?! — с замиранием сердца спросила я. Вампиры боятся дневного света, вампиры боятся серебра, рябины, чеснока и святых символов. Вампиры не отражаются в зеркале и не могут перейти текучую воду… Я с новой силой ощутила, что мой напарник — не человек, что я делю подоконник с ожившим трупом…

— Что — правда? — недоумённо спросил вампир. — Я плавать не умею, придётся с туманом перелетать, а от этого мороки много.

Я застыла с открытым ртом. Это было… как сбывшийся сон, только вот сон очень страшный. Это правда?! Вампиры умеют насылать туман, вампиры могут становиться туманом?! А, может быть, ещё и лунным светом, пролезать в любые щели, как тараканы?

Сравнение несколько отрезвило моё распалённое воображение, и я постаралась взять себя в руки. А напарник неохотно продолжал:

— Чего рва бояться, там вода стоячая, не река всё-таки и даже не ручей. Идиоты… ни ров, ни канал текучую воду не заменят, они не настоящие.

— А… если будет настоящая? Текучая? Как же ты путешествуешь? — оторопело спросила я.

— День, гроб с землёй, лодка, — коротко отрезал вампир. — Ещё увидишь когда-нибудь. Ладно, не о том речь. Ты готова работать или будешь и дальше перемывать мне кости?

Что мне ещё оставалось, как не унять свою любознательность и не выразить полную готовность перейти к обсуждению насущных вопросов?

— Всё это чепуха и не имеет значения, — говорил напарник, немного успокоившись и перестав бояться невесть чего. — Мы должны успеть выявить связь Таспов с контрабандистами и убраться отсюда как можно раньше. Пока у нас много найдено, но мне не хватает самого главного…

— Чего не хватает? — ляпнула я, не выдержав паузы.

Вампир медленно повернул голову и смерил меня раздражённым взглядом.

— Те люди убили моего наставника. Ночью.

— И что же? — снова ляпнула я.

Раздражение в взгляде не-мёртвого сменилось презрением.

— Ночью. Вампира. Ты как это себе представляешь?!

Я пожала плечами. Мало ли способов.

— Вот именно! Значит — способ есть! Значит, нас могут убивать! На нас могут охотиться! Не как канцелярия по защите крови в Острихе, которая выслеживает, где мы спим днём. Иначе, совсем иначе! Во время охоты, в любую минуту! Ами, ты представляешь, что это значит?!

Лично я представляла только одно — если вампира можно убить ночью, значит, мой напарник не такой неуязвимый, как ему кажется. И ему следует быть осторожней в своих ночных вылазках. Об этом я ему и сказала, но вампир только отмахнулся.

— Мы должны этому помешать, — заявил мой напарник. Будь он человеком — я бы спросила, как он себя чувствует, потрогала бы лоб — уж не горячка ли. Но какая горячка у живого мертвеца? — Не смотри на меня так, Кати! Хорошо, я глупость сказал. Только… — Он ненадолго замолчал, а потом заговорил другим тоном: не лихорадочным, а твёрдым и решительным. И очень злым. — Я хочу найти тех, кто это сделал.

— Сделал — что? — переспросила я. — Ты же знаешь, кто держал нас с тобой в том подвале.

— Они сбежали, — с досадой ответил вампир. — Едва дождавшись утра. И мы видели только двоих. Нет, Ами, я хочу найти тех, кто убивал. Всех. И тех, кто им это оружие продал. И тех, кто его изготавливает — и ещё тех, кто его выдумал. И мы найдём их, не сомневайся.

Я не стала уточнять, что станется с теми людьми после нашей встречи. Им очень повезёт, если не-мёртвый подарит лёгкую смерть — на лице вампира была написана неумолимая жажда мести. Я вздохнула. Я не любила, когда напарник вспоминал Карлийля, своего погибшего учителя. Он почему-то считал меня виноватой в том, что я жива, а тот умер. И никогда не позволял мне это забывать.

Щека вампира нервно дёрнулась.

— Я не зову тебя с собой, — высокомерно произнёс он. — Сейчас есть задание, которое мы оба — ты и я — должны выполнять. И ты будешь делать всё, что я велю, потому что ты в служебном положении подчинена мне. Ясно?

Я кивнула. Хорошо, не напомнил, что не только в служебном. Интересно, почему? Гордость, наверное… ему, вампиру, можно быть и гордым.

— Нигде в мире никто не верит в вампиров. Поэтому контрабандисты могли запастись своим оружием только в Острихе. Господин Шерен как раз оттуда. Если он свой портрет переслал незаконно, то не погнушается и оружие с собой провести, даже если для этого надо якшаться с… — вампир сдержал ругательство и относительно спокойно закончил: — со всяким сбродом. Так что почти наверняка он с собой его привёз. И ты его для меня найдёшь, Кати.

— Я?! — неожиданное распоряжение вампира меня откровенно удивило. Как он себе представляет поиск непонятно чего среди богатого имущества банкира, в котором наверняка много непонятных мне предметов, самых обычных в Острихе и, может даже, никак не связанных с не-мёртвыми.

— Ты. И как можно скорее, пока он не успел переправить оружие кому-то другому.

Я потрясла головой.

— Погоди. Зачем ему переправлять своё оружие, если он сам боится быть укушенным?

— Мало ли что?! — злобно бросил мой напарник. — Может быть, подряд на большую поставку подписал, откуда я знаю?!

— Но себе-то точно оставит, хотя бы немного.

— А остальное? Разойдётся по всей стране, хотя бы среди острийцев, которые тут живут! И что тогда будет? А если в стране есть острийские шпионы? Люди канцелярии крови?! Ты себе представляешь все последствия бездействия?!

— Нет, ты погоди, — не сдавалась я. — Ты даже не знаешь точно, привёз ли Шерен с собой то оружие, хотя бы один экземпляр, не то, что торговую партию. И — как ты себе представляешь поиски?

Вампир словно невзначай положил руку мне на плечо.

— Ами, подумай сама, дурочка. Моего наставника убили ночью — так?

— Так, — согласилась я.

— Убить вампира обычным оружием невозможно, так?

— Верю на слово, — проворчала я. Лично я никогда не пыталась убить своего напарника для того, чтобы проверить тезис о неуязвимости не-мёртвых. Хотя, конечно, когда кто-то мгновенно двигается, причинить ему вред очень сложно, даже если вы и не попали под действие вампирического магнетизма.

— Невозможно, — наставительно сообщил не-мёртвый. — В крайнем случае мы увернёмся или вообще уйдём из опасного места и нападём потом со спины. Нас ведь услышать или заметить могут только острийские собаки… да то, если мы не усыпим. Веришь?

Я кивнула — спорить с напарником всегда было себе дороже, а тут он ещё и до ужаса изменился — был необыкновенно оживлён, в глазах горит фанатичный огонь… я попыталась отодвинуться, но вампир удержал меня на месте.

— Очень хорошо, — продолжал напарник. — Значит, в существование оружия ты веришь?

Я снова кивнула.

— Итак. Господин Шерен — трус. Ему сказали, что в Дейстрии никто не борется с вампирами, вот он и решил, что нами тут кишмя кишит. Он не мог решиться приехать сюда, не защитившись самым лучшим образом. Распятия, собаки, вода, серебро, чеснок и осина — это всё только оборонительные средства, он не дурак и это понимает. И понимает, что при открытом столкновении они не так уж и помогут.

— Но он же не собирается… — запротестовала я.

— Зато я — собираюсь! — щёлкнул зубами вампир. Потом немного опомнился и поправил: — Но ведь мог же этот трус подумать, что слишком наглые дейстрийские вампиры нападут на него, несмотря на распятье?

— Мог, — признала я. — Но ведь не обязательно…

— Мог! — торжествующе вскричал вампир. После того случая с госпожой Прош я столько умоляла напарника не шуметь больше в моей комнате, что он сдался и что-то сделал с коридором, так что каждый, кто поворачивал в мою сторону, забывал обо всём и поспешно шёл обратно. Ночью, естественно, пока напарник был у меня. Но я всё равно боялась, что кто-нибудь всё равно услышит, и приложила палец к губам. Куда там! Вампир принялся кричать ещё громче. — Мог, Ами, мог! Мог и взял! Наверняка взял!

— Ну, пусть взял, — уступила я. — Но почему же тогда?..

— А если взял и не показывает — значит, скрывает. А зачем ему это скрывать?

— Чтобы вампиры не узнали? — предположила я.

— Может быть. А, может, готовится продать и боится конкуренции. Что скажешь?

Я пожала плечами. Напарник явно лишился рассудка, а с умалишёнными спорить опасно.

— Пусть так, но что я могу сделать?

— Как — что? — очнулся от своих грёз вампир. — Найти эту мерзость и украсть для бюро безопасности, естественно. Уж там-то сообразят, что с этим делать.

— Украсть?! — ужаснулась я. — Но я даже не знаю, как это твоё оружие выглядит!

— Не моё оружие, — обиделся вампир. — Их оружие! А как выглядит… я тебе помогу.

Я не успела ничего сделать. Вообще ничего. Просто вампир развернул меня к себе, его губы оказались близко, близко… коснулись моих…

Это было ужасно — поцелуй холодного как лёд, мертвеца, у которого изо рта явственно доносился запах застарелой крови. Осознав, что происходит, я вздрогнула и попыталась отстраниться, но вампир теснее сжал меня в объятьях, лишая возможности дышать, а потом я почувствовала солоноватый вкус, не удержавшись, сглотнула…

Я всё-таки сумела вырваться, а, может, вампир разжал руки. Упала на пол, с трудом поднялась на ноги, с силой вытерла рот рукой.

— Можешь передать начальству, — раздражённо произнесла я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — чтобы в следующий раз поставили меня в пару с гадюкой.

— Это почему ещё? — удивился вампир, слизывая с губ капельку крови.

— Потому что я охотнее буду целоваться с ней, чем с трупами вроде тебя! — выпалила я. Какая мерзость… Ещё раз ощупала губы. Странно… если вампир меня укусил, то где след укуса? И почему так явно — за губу? Это ведь легко заметить со стороны. И ведь не болит ничего?..

— Учту твоё пожелание, моя дорогая, — ничуть не обиделся не-мёртвый. — Кстати… как ты себя чувствуешь?

— Как я себя чувствую? — растерянно переспросила я. Потом кое-что вспомнила… мне стало плохо и, не поспеши вампир меня поддержать, я бы непременно снова упала.

— Ты… это, что, тоже правда?!

— Правда? — поднял брови вампир. — Не понимаю, о чём ты.

— Нет… послушай… неужели?..

Напарник ждал с самым терпеливым выражением на лице. Я так и не нашла слов, чтобы произнести страшную догадку. Вампир сделал меня такой же, как он сам? Вот так вот, просто, не спросив моего согласия? Боже, смилуйся надо мной!

Не-мёртвый отвёл меня к кровати, усадил поудобнее.

— Не дрожи ты так, Ами. Я просто решил, что ты недостаточно хорошо меня понимаешь.

— Понимаю? Я? Тебя?

— Ну да, — кивнул напарник. — Не спрашивай ничего, ложись спать, а завтра постарайся обыскать все комнаты «устриц». Всё будет хорошо, вот увидишь.

С этими словами он поцеловал меня в лоб и исчез.

Я снова вытерла губы. Что произошло?

Я едва не забыла, что должна снова надеть нитку с распятьем. Вспомнила буквально перед выходом из комнаты и заколебалась. Может, ну его, а? это ведь и правда ересь страшная. Как будто изображения могут что-то изменить в этом мире, как будто кусок серебра сделает меня честнее или порядочнее… Нет, надену. Это простая служанка может морщиться, поддаваться своим убеждениям, идущим в разрез с приказами хозяев. Я — нет, это слишком опасно для «легенды». Надену.

Достав из сундука распятье, я содрогнулась при мысли, что мне сейчас придётся это надеть. Я и раньше умела отличать серебро среди других металлов, но сейчас распятье внушало мне отвращение. Да что со мной такое?

Я кинулась к окну, открыла ставни, посмотрела на рассветное небо. Нет, ни спать не хочется, ни в прах я не рассыпаюсь. Достала из сундука зеркальце — отражаюсь. Тень тоже присутствует. Всё как всегда! Но… серебро…

Я вспомнила, как вампир избегал прикоснуться не то, что к распятью, а даже ко мне, носящей его на шее. Нет, со мной ничего подобного не происходит.

Я повесила распятье на шею, спрятала, как учили острийцы, под одеждой. Неприятное ощущение постепенно отходило на второй план. Ко всему люди привыкают, даже к натирающей шею нитке.

Когда я подходила к лестнице, ведущей вниз, в кухню, я снова почувствовала себя как-то… неправильно, что ли? Лестница загораживала собой проход в крыло, в котором жила прислуга, так что кухарка могла вовсе не посещать господскую часть, а накрывающие на стол слуги могли быстро сновать от подвала к столовой и обратно. Над входом в крыло для прислуги висело рябиновое распятье — оно-то и заставило меня замедлить шаг. Откровенно говоря, я бы с большим удовольствием убежала бы в другую сторону.

Вот оно что. Столкнувшись с яростным сопротивлением прислуги, наотрез отказавшейся пускать к себе «идолопоклонцев», острийцы «закрыли» для вампиров вход в основную часть дома. Умно. Но почему же мне так плохо, и почему я, ещё не увидев дверь, почувствовала, что там висит?

У лестницы собралась толпа горничных, возглавляемая, как ни странно, престарелой кухаркой. Я удивилась. Клара (кухарку, несмотря на возраст, продолжали звать просто по имени; младшие добавляли «госпожа») из подвала выходила только в праздничные дни, да и то в церковь. Остальное время она проводила на кухне и в своей комнате всё в том же подвале. У меня она ассоциировалась с подземным духом из сказок, который вечно прикован к источнику пламени. А теперь вот — вылезла. И какая-то она… взбудораженная?

— В кухню мою лезли, хамы! — увлечённо жестикулируя кочергой, рассказывала она. Горничные ахали от одной мысли о подобной дерзости. — Хотели свои обряды еретические проводить — ха! Не на такую напали! Я им сразу сказала, кто сунется, того я вертелом! И не шутила! Так они снаружи свою пакость деревянную прибить пытались! Ну, ничего! Я им такого жару задала — только пятки засверкали! И тут снимем или я прямо сейчас расчёт попрошу, пусть гости сухари жуют! Зовите Вита, пусть инструменты несёт и снимает!

Одна из молоденьких горничных развернулась и побежала по лестнице на второй этаж, туда, где жили мужчины. Ещё одна, постарше крикнула: «куда одна, дурочка!» и побежала за ней. Всё ясно. Я слишком рано ушла к себе и пропустила привнесённые «устрицами» нововведения, а они здорово обозлили слуг, привыкших самих распоряжаться в своей части дома. Таспы были хорошими господами и без надобности в наше крыло не входили, в жизнь не вмешивались. За порядком следили экономка и дворецкий, так уж заведено.

— О, Кати, ты уже встала? — неодобрительно покачала головой кухарка. Вчера я всё-таки поужинала в спальне у барышни, что, вообще-то, не одобрялось, однако замечание мне тоже делать не стали. Наверняка уже по всему дому известна выходка Аманды, в которой почему-то обвинили меня… в общем, по мнению прислуги, я здорово забылась — и когда осталась с встречающими гостя господами, и когда позволила барышне так нелепо себя представить, и когда спряталась от нотаций, и когда заставила нанимательницу попросить для меня еду в её комнату. Все сразу же почувствовали, что я здесь чужая… и именно поэтому не одобрять теперь собирались исключительно молча. Мне придётся потратить немало усилий, чтобы разбить возникшее между нами отчуждение. Если у меня хватит на это времени… и желания.

— Видишь, что творится? — обратилась ко мне за поддержкой госпожа Клара. — Дожили! Дождались! Бедная барышня Аманда! Всю жизнь провести с таким-то… безумцем! Нет, если они в неделю отсюда не уберутся — прошу расчёт! И если они ко мне на кухню будут соваться! И если они пьянствовать не перестанут! И орать под окнами! Вчера всю ночь орали, слышала?

Я покачала головой. Орали? Всю ночь?

— У тебя же под окном и орали, — заметила Мари, живущая в ближайшей ко мне комнате. — Неужто не слышала? Ну и крепко же ты спишь…

— И собак пусть перестанут спускать! — продолжала возмущаться кухарка. — Бегали по двору, лаем спать не давали, аж кровь в жилах стыла! А псари рядом с ними пьяные дрыхли! Врали, мол, псы у них тихие! Как бы не так! Я старый человек, нельзя же так!

— Псы лаяли? — неуверенно переспросила я. Ночью ко мне приходил напарник, а острийские собаки лают только на вампиров… но я ничего не слышала! Как и криков под окнами…

— Лаяли! Но я с ними расправилась, не сомневалась.

— Расправились? — испугалась я. Неужели она их отравила?

— А то! — подбоченилась кухарка. — Вынесла им во двор похлёбку, а туда сонного порошка подмешала… в четверть часа заснули как миленькие! А то моду взяли — под окнами лаять… Кати, деточка, что с тобой?

— Н-ничего, — вяло ответила я, но меня уже не слушали, меня подхватили под руки и повели куда-то вниз, усадили за стол… я пришла в себя, когда мне в руки сунули большую чашку крепкого чая.

Напарник лгал. Он не мог отпугнуть людей от моих дверей, он просто слышал шум за окном, на который я от волнения не обратила внимания, и знал, что его голос не будет замечен на фоне общего переполоха. Он даже собак не мог усыпить, дождался, пока это сделает за него кухарка. Он очень мало чем мог защититься от человеческого любопытства или подозрительности… он ходил по канату над пропастью… и тащил меня за собой. Один неверный шаг…

Немного лучше я почувствовала себя, когда на кухню спустилась госпожа Прош и принялась совещаться с Кларой относительно беспробудного пьянства острийцев, которым выделили весь третий этаж крыла для прислуги. То ли в Острихе так принято, то ли они так тосковали по родине, то ли боялись нападения вампиров. По ночам они по приказу хозяина исправно несли вахту вокруг дома… сочетая её с попойкой. Чего беспокоиться? Распятья защитят, собаки не дадут и близко подойти нежити, да и спокойнее сочетать бдение с ромом… Сами понимаете, это совершенно не устраивало ни кухарку, ни горничных, ни экономку, ни, хотя и в меньшей степени — мужскую прислугу Таспов. Поэтому было решено принять решительные меры… я с удивлением слушала, как госпожа Прош разворачивает хитрый стратегический план по выманиванию «устриц» из своих раковин и тщательному обыску каждой комнаты и всего этажа в целом. Найти всё спиртное и выбросить, они не посмеют возмущаться, потому что иначе будут с позором выгнаны из дома за пьянство. Пусть где-нибудь в другом месте своему банкиру прислуживают.

Интересно, она сама до этого додумалась или мой напарник навеял экономке такой интересный сон? Он как-то говорил, что на уже подвергшегося влиянию человека легче воздействовать, особенно когда тот спит. От этих мыслей я немного воспрянула духом. Не попались же до сих пор — Бог даст, и дальше продержимся. А пока — у меня будет возможность выполнить приказ напарника хотя бы в отношении слуг господина Шерена. Только… смогу ли я вообще войти в их защищённые от вампиров комнаты?

Обыск комнат превратился в бесконечный кошмар. Я поднялась вместе со всеми, мотивируя свои действия желанием помочь и — вульгарным любопытством, которое обуревало всех горничных. По лестнице я поднялась с трудом: приближение к забитым идолопоклонническими символами помещениям причиняло мне сильнейшую телесную боль. Теперь я понимала, почему злился ночью мой напарник, пока я не сняла распятье. А, может, ему было гораздо хуже, ведь солнце не причиняло мне вреда и не заставляло застывать в оцепенении, разве что глаза сильно слепило. Видать, не такая уж это ересь, все эти кресты, иконы и прочие попытки заменить веру в божественное поклонением перед созданными человеком предметами, если вампиры их так боятся. Но что случилось со мной, что сделал не-мёртвый?..

Дверь от лестницы на третий этаж была перегорожена рябиновым крестом. Я уже достаточно овладела собой, чтобы с видимым спокойствием переступить порог. «Устрицы» похмелялись на кухне; в случае чего, Вит даст нам знать об их приближении и постарается задержать. К тому же мы взяли с собой щётки, тряпки и совки: можем объяснить своё присутствие уборкой. Кто бы тут ни жил, в доме Таспов везде будет царить порядок!

Не могу понять, но «помощь» напарника и правда помогала мне выполнить свою задачу. Стоило мне зайти в комнату (а это было непросто, потому что распятья защищали не только двери, но и окна в каждой комнате, и я с трудом сдерживала панику), как я ясно видела, где лежат предметы еретического культа и для чего они в этом культе предназначены.

Священные книги с серебряным тиснением на обложках, благословлённые священником в острийской церкви, рябиновые распятья — запасные, в дорожных сундуках, рябиновые же рамки с божественными текстами на стенах, повешенная почему-то в углу икона (доска с набитыми на неё рябиновыми планками, на которых и выполнено само священное изображение), разрисованные картинками с благочестивыми сюжетами, шкатулки с каким-то пахучим наполнителем, от которого у меня разболелась голова. Ещё в сундуках — я знала это, даже не заглядывая внутрь — лежали осиновые колья, колотушки и целые связки головок чеснока, а также ножи с необыкновенно острым лезвием. Для чего предназначены эти предметы, я тоже знала — частью из книг, частью благодаря непонятно откуда взявшимся озарениям. Словно у меня проснулось ранее не существовавшее чутьё, показывающее, откуда может прийти опасность, и какая. Что за бред? Я не сплю в гробу, кто будет убивать меня осиновым колом, как вампира? Но страх всё же был — и он помогал предвидеть угрожающие напарнику опасности. Похоже, «устрицы» собирались не только защищаться, но и нападать. Однако… Чеснок и осина не помогут убить вампира среди ночи. Днём — может быть, когда не-мёртвый не может шелохнуться в своём гробу, но ни в коем случае не ночью.

Обыск и изъятие спиртного было ещё в самом разгаре, когда я закончила свой осмотр, и госпожа Прош сумела прогнать меня прочь. Я по-прежнему плохо себя чувствовала, поэтому то замирала (отыскивая средства против вампиров), то принималась беспомощно суетиться, роняя из рук всё, что только можно — когда мне нужен был предлог для перехода в другую комнату. В конце концов я согласилась с экономкой, что больше пользы принесу общему делу, если перейду в господскую часть дома и приступлю к основной работе.

«Хорошо, — думала я, спускаясь по лестнице, — что ни одна „устрица“ не видела, как мне было плохо на их этаже: уж они бы догадались, что со мной случилось».

Таспы, снова ставшие меня узнавать в лицо, при моём появлении морщились и отворачивались, пока одна из кузин Аманды не сообщила, что моя барышня за мной с утра посылала, а я Бог весть где пропадаю. Я поклонилась и ушла наверх к свой нанимательнице.

Аманда встретила меня слезами.

— Гляди! — закричала она, потрясая какой-то книгой в кожаном переплёте. — Это бесчеловечно, это невозможно, это… Кати, что с тобой?!

Я прислонилась к дверному косяку, не будучи в состоянии не то, что переступить порог, а даже сделать хотя бы один шаг. Вход в комнату преграждала груда из икон, священных текстов, вставленных в дорогие рамки и рябиновых распятий. Поверх груды лежало серебряное распятье на дорогой серебряной цепочке. Собранные вместе, эти предметы причиняли нечеловеческую боль, вызывали слабость и дурноту.

— Кати! — испуганно закричала моя нанимательница, а после подбежала ко мне и силой завела в комнату. Проходя мимо груды предметов еретического культа, я едва не забилась в судорогах. Аманда усадила меня в кресло и расстегнула воротничок. — Тебе плохо?! Я сейчас же пошлю за аптекарем!

— Нет, прошу вас, барышня! Мне… Мне уже лучше. Это пройдёт, прошу вас!

— Как скажешь, Кати… — несколько растерялась Аманда. — Но позволь, я дам тебе вина…

Она протянула руку к звонку для прислуги, я еле успела её перехватить.

— Прошу вас, барышня. Не стоит утруждаться. О чём вы хотели поговорить?

— Кати, дорогая, ты уверена, что тебе не нужна помощь? — недоверчиво спросила Аманда. Я энергично кивнула, постепенно приходя в себя.

— Отлично! — решительно заявила барышня и всё-таки позвонила в звонок для прислуги. Когда на звонок явился лакей вместо привычной в покоях барышень горничной, моя нанимательница ничуть не удивилась, только обрадовалась и кивнула на груду вещей. — Унесите это отсюда и выкиньте куда-нибудь подальше! — приказала Аманда. Слуга наклонился, собрал вещи в охапку и уже собирался выходить, когда его остановил новый приказ. — Стойте! Возьмите вот это и выбросьте вместе с остальным мусором!

Барышня буквально сорвала с меня нитку с распятием — я вздохнула с облегчением и потёрла натёртую шею — и бросила лакею. Слуга понимающе кивнул и вышел за дверь, предоставив госпоже самой её запирать.

— Мы не будем потакать идолопоклонству! — объяснила Аманда свои действия. — Я не желаю иметь с этим ничего общего!

— С чем, барышня? — недоумённо спросила я.

Вместо ответа Аманда протянула мне книгу в кожаном переплёте. На ней тоже было серебряное тиснение, однако я уже достаточно справилась с собой, чтобы прикоснуться к драгоценному металлу, не выдавая внутреннего содрогания. Книга не содержала священных текстов, это было что-то вроде наставления для тех «устриц», которые разделяли национальную истерию насчёт вампиров. На внутренней стороне обложке стояла печать с острийской надписью: «одобрено канцелярией по защите крови», если я правильно перевела текст.

— Защита крови? — не удержалась я от комментария. — Что за нелепость!

— Это не нелепость, Кати, — серьёзно возразила барышня. — Это очень злые и жестокие люди… — Она осеклась и с удивлением уставилась на меня. — Кати, дорогая… Ты читаешь по-острийски?!

Я чуть не вздрогнула, в последний только момент овладев своими чувствами.

— Немного, барышня, совсем немного.

— Тогда читай, Кати, и читай внимательно!

Я заколебалась, собираясь было вернуть книгу и сослаться на ограниченность своего знания острийского, но Аманда настаивала, кажется, не слишком шокированная образованностью служанки.

В предисловии к трактату подробно описывалось, кто такие вампиры — мертвецы, которых Дьявол послал обратно в мир, чтобы сеять ужас и зло, — упоминалось, что они пьют человеческую кровь, предпочитая молодых, невинных девушек и юношей, с невероятным апломбом описывался кровавый ритуал, превращающий человека в вампира. По безапелляционному утверждению автора, не-мёртвые дают жертве напиться своей крови. Мне стало не по себе, я вспомнила о ночном поцелуе — и о солоноватом вкусе на языке. Но напарник не раз утверждал, что я нужна ему человеком!

Господи всемогущий, сжалься надо мной…

— Кати, ты всё понимаешь? — обеспокоенно окликнула меня госпожа. — Если нужно, я могу перевести что тебе непонятно.

Собравшись с духом, я указала на несколько трудных мест в тексте, получила необходимые пояснения и принялась читать дальше.

В основной части книги перечислялся вред, наносимый вампирами, и давались рекомендации по его устранению. Просмотрев содержание и пролистав главы, я поняла, что так разозлило хозяйку. «Устрицы» почему-то были уверены, что укус вампира отравляет жертву, делая ту не вполне человеком. Так, например, укушенный всего один раз в жизни, а после умерший от болезней или отравления — но не от ран! — в течение пяти лет после укуса, после смерти сам сделается вампиром. Если человека кусали больше одного раза, то пять лет растягивались до десяти, пятнадцати и даже двадцати лет. Поэтому жертве вампирического укуса рекомендовалось, не откладывая дело в долгий ящик, обратиться в канцелярию по защите крови, пройти соответствующее обследование и по его результатам сесть в карантин на необходимый для общественной безопасности срок — так, чтобы в случае внезапной смерти о готовом сделаться не-мёртвым теле было кому позаботиться.

Отдельная глава была посвящена недопустимости сокрытия сведений о совершённом укусе, вскользь говорилось о наказании за этот проступок — удвоение карантинного срока. И в самом конце, уже в приложении, рассказывалось, как распознать того, кто, вопреки природе, помогает вампирам сознательно и по доброй воле. Таких предлагалось сжигать на костре, чтобы уничтожить тело и очистить душу.

Когда я подняла глаза на барышню, прошло, наверное, несколько часов. Из вежливости взяв читать протянутую книгу, я оказалась полностью поглощена её содержанием, жадно глотая ровные строчки чужой речи. Всё это время Аманда не садилась в кресло, а ходила туда-сюда передо мной.

— Ну, Кати, что ты скажешь, моя дорогая?! Это чудовищно!

— Что чудовищно, барышня? — спросила я и сама поразилась слабости своего голоса. Боже мой, неужели всё это правда?! Напарник пил мою кровь и теперь — теперь я тоже стану вампиром?! Какой ужас…

— Ты спрашиваешь, что чудовищно?! Кати, дорогая моя, неужели ты можешь спокойно думать о людях — о целой стране! — в которой ни в чём не повинного человека могут арестовать и даже казнить таким страшным образом?! Ни за что, ни про что, из-за нелепых предрассудков и суеверий?!

Я не удержалась и пожала плечами.

— Что же делать, барышня, это их страна и их законы.

Аманда аж задохнулась от негодования.

— По-твоему, это можно снести?!

Она выхватила у меня из рук книгу и с размаху швырнула о стену.

— Барышня!

Такой я нанимательницу ещё не видела. Прекрасные её глаза горели гневом и яростью, лицо раскраснелось, а рот приобрёл жестокую складку, которая, однако, ничем её не портила. Я живо вскочила с кресла и поспешила обнять Аманду, надеясь хотя бы так смягчить её раздражение.

— Барышня, прошу вас, я не хотела сказать, что меня радуют такие порядки. Я всего лишь имела в виду — в каждой стране свои обычаи, и только они сами могут судить себя — не чужие!

— Судить?! — гневно переспросила Аманда, вырываясь из моих объятий. — Чужие?! Кати, дорогая, неужели ты не понимаешь?! Они ведь хотят, чтобы я уехала туда, жила в Острихе, в этом кошмаре, безумии!

Вспышка прекратилась так же внезапно, как и началась. Барышня упала в кресло, закрыла лицо руками и разрыдалась. Я было растерялась, но после налила стакан воды и присела рядом с нанимательницей, осторожно поглаживая её по плечу.

— Выпейте, барышня, вам сразу станет легче.

Аманда, не глядя, взяла протянутый стакан, глотнула.

— Мне так стыдно, Кати, — пробормотала она. — Я была такой плохой…

— Нет, барышня, что вы! Всё хорошо, выпейте воды, и всё пройдёт.

— Нет, нет, никогда!

— Пройдёт, барышня, обязательно пройдёт.

— Кати, — позвала Аманда робко, как ребёнок. — Уедем отсюда, хорошо? Вели сейчас собрать вещи и заложить экипаж.

— Куда уедем, барышня? — спросила я, внутренне сжимаясь. Это катастрофа, я так и не успела обыскать вещи Шерена и…

— Куда угодно! — горячо воскликнула Аманда. — Кати, пожалуйста, мы ведь жили без моих родственников раньше, проживём и сейчас! Ты не будешь больше служанкой, будешь говорить мне «ты», я научу тебя играть на пианино, мы будем счастливы — как раньше! Не нужны нам их деньги, не могу я продать себя ради чужого чванства!

Не знаю, что на меня нашло. Тронуло ли отчаяние барышни, возмутила ли её наивность, но только я воскликнула:

— Их деньги?! О чём вы?! Барышня, да с чего вы взяли, что у вас нет денег?!

— Кати, дорогая, не шути так! Да, дядюшка оставил мне деньги, но по его завещанию я должна беспрекословно…

— Вздор! — не сдержалась я. — С чего вы взяли?!

— Но дядюшка Тасп сам прочёл мне завещание…

— А вы что-нибудь поняли из него? Сами, без его объяснений?!

— Нет, но зачем ему…

— Барышня! — вскричала я. — Прошу вас, подумайте здраво!

— Но, Кати… — Растерянный взгляд Аманды беспорядочно метался по комнате, пока не остановился на мне. — Кати, дорогая, ты умная, прекрасная девушка, ты так много знаешь, ты можешь разобраться буквально во всём!

— Но, барышня… — растерялась я, несколько смущённая её порывом.

— Кати, я знаю, ты хочешь скрыть своё воспитание, пока служишь камеристкой, но для меня ты всегда была не служанкой, а компаньонкой, нет, подругой! Прошу тебя…

— Барышня, — поспешила я остановить излияния нанимательницы, — пожалуйста, не надо на меня так смотреть! Я камеристка и не стыжусь этого. Будь я вашей подругой — как бы могла я позволить себе брать с вас жалование? А так — я выполняю свою работу и рада, что могу оказаться вам полезной.

— Ты и будешь полезной, Кати! — воскликнула Аманда, бросаясь мне на шею. — Пожалуйста, прошу тебя!

— Я бы рада, барышня, но что я могу поделать?

— Кати, не скрывай от меня, я знаю! Ты получила хорошее воспитание, может быть, нужда заставила тебя пойти в камеристки, но я знаю, я точно знаю, что ты…

— Вы ошибаетесь, барышня, — холодно произнесла я, пока пылкое воображение не завело мою нанимательницу слишком далеко. Как я могла оказаться такой беспечной?! Как я могла столь неосторожно выдать себя?! Представляю, как на это отреагирует напарник…

— Кати, прости, милая, — смутилась барышня, разжимая объятья. — Я не хотела оказаться бестактной. Прости, дорогая, не обижайся! Ну, пожалуйста, скажи, что ты простила меня, что ты не сердишься!

— Я не сержусь на вас, барышня, как вы могли это подумать? — вежливо возразила я.

— Пожалуйста, Кати! Я не хотела тебя расспрашивать, я только хотела узнать — ты… Ты ведь поняла завещание? Не спорь, я знаю, ты всё поняла, я по твоим глазам видела! Дядюшка обманул меня? Что там было?

Я вздохнула. Плохо, когда человек сочетает в себя наивность и проницательность одновременно. Но такой мне Аманда нравится больше, к тому же задание подходит к концу, а оставлять барышню в лапах корыстной родни и помешавшегося от страха перед вампирами жениха — разве можно? После её сегодняшней выходки, когда она велела выбросить подарки жениха?

— Я плохо разбираюсь в таких делах, барышня. Но почему бы вам не обратиться к нотариусу?

— К нотариусу? — растерянно переспросила Аманда. — Но…

— Это вовсе не сложно, барышня. До К***[9] меньше часа по короткой дороге. Сколько я знаю, господин Доринг — нотариус, который составлял завещание вашего покойного дяди, — живёт там и принимает каждый день, я слышала, как об этом господа говорили.

— Кати! — возмущённо перебила меня барышня. — Ты подслушивала?!

— Что вы, барышня! — едва сдерживаясь, возразила я. — Я услышала это совершенно случайно, господа не обращают внимания на своих слуг.

— А-а-а, — не слишком убеждённая моими словами протянула Аманда. — Но…

— Без «но», барышня! — в лучших традициях своего напарника рявкнула я. — Завтра же велите заложить экипаж для поездки в К***, скажем, что вы… Ну, скажем, новый шарфик хотите выбрать.

— Но… — промямлила моя нанимательница.

— Я поеду с вами, барышня, мы отпустим кучера и найдём с вами дом господина Доринга. Он знает все тонкости завещания вашего дядюшки и просто обязан помочь вам вступить в права наследства.

— Кати, ты уверена? — робко спросила Аманда.

— Полностью, барышня! — энергично кивнула я.

— Поедем тогда сегодня! — схватила меня за руки Аманда. — Сейчас же!

— Не торопитесь, барышня, — мягко ответила я, сжимая ладони нанимательницы. — Всему своё время. Сейчас спуститесь ко второму завтраку и скажите, что хотели бы развеяться. Не отказывайтесь от попутчиков, главное — возьмите со мной меня, и мы сумеем от них избавиться. Ну? Сделаете?

Аманда разжала руки, бросилась ко мне на шею и разрыдалась. Я отстранила плачущую девушку и испытующе заглянула ей в глаза. Удовлетворённо кивнула. Она всё сделает так, как я её научила.

— Ами, Ами, что ты наделала! — шёпотом стенал вампир той же ночью. Поддерживать разговор о своей беспечности он отказался наотрез. Напарник вообще меня не стал слушать, начав ругаться уже с порога — точнее, с подоконника, — откуда-то в точности зная всё, что произошло за день. Теперь он хватался за голову и сетовал о моей неосторожности. — Как ты могла? Зачем ты это сделала? Ами, родная моя, милая девочка, ты сорвала всю операцию, погубила труд многих месяцев подготовки! Когда я за тебя ручался, я надеялся, ты будешь умнее! Что тебе эта барышня, зачем ты вмешиваешься в её жизнь?! Ами, ответь мне, как ты могла?!

Я с трудом держалась, чтобы не разрыдаться. Упрёки вампира меня пугали и нервировали, и я в страхе ждала, когда он перейдёт к неизбежному наказанию.

— Ошибаешься, Кати, — покачал головой напарник. — Я не буду сейчас пить твою кровь. Ложись спать, завтра езжай к Дорингу, как решила.

Я остолбенела.

— Да, да, Ами, ты не ослышалась! Делай, что я тебе сказал. Ну же!

Зачарованная его властным голосом, я немедленно повиновалась; вампир оставался в комнате, пока я не легла в постель, и подоткнул одеяло.

— Спи. Я всё улажу.

Не буду рассказывать о том шуме, который поднялся вчера, когда Аманда заявила о своём желании развеяться в К*** и купить новый шарфик, и о том шуме, который сопровождал наши сборы сегодня. Вчера нам навязали в попутчицы четырёх кузин, но с утра выяснилось, что к поездке готов только маленький двуместный экипаж, о котором вся семья отзывалась с каким-то даже содроганием. Одним словом, никто не выразил желания занять моё место в экипаже и составить компанию бедной родственнице.

Когда мы после завтрака сели в экипаж, стало ясно, почему кузины не захотели ехать с Амандой. Нас немилосердно трясло, подбрасывало на малейшей неровности дороги, а кучер, вчера добравшийся до конфискованной у «устриц» выпивки, гнал лошадей, не задумываясь о том, каково приходится пассажиркам.

Въехав в К***, мы прогрохотали по булыжной мостовой, съехали на деревянную и остановились у заведения самого низкого пошиба, который только можно представить.

— Приехали, барышни! — объявил кучер, распахнув дверцу экипажа.

— Куда ты нас привёз?! — возмущённо спросила я, с трудом заставив себя подняться с жёстких подушек сидения. Всю дорогу мы с Амандой визжали, крепко вцепившись друг в друга от ужаса.

— Дык, барышни! — сплюнул кучер. — Вы сказали в К*** и что прогуляться хотите. Вот я и… того. Доставил. Гуляйте, а как накупите всего, так за мной сюда пошлёте. «Весёлый пропойца» — этот кабачок вам кто угодно покажет, не заблудитесь.

Аманда была бледна от страха и гнева, но ещё слишком слаба, чтобы в полной мере выразить своё негодование. Я выбралась из экипажа и помогла выбраться барышне, после чего взяла её под руку и поспешила увести из этого сомнительного места. Молоденькой барышне её положения неприлично — да что это я, невозможно! — стоять у ворот дешёвого кабака. Присутствие компаньонки несколько смягчало остроту ситуации, но моя молодость давала весьма слабую защиту репутации Аманды — да и неважную защиту от возможных приставаний околачивающихся поблизости пьяниц.

Выйдя на более или менее респектабельную улицу, я обратилась за помощью к прохожим, и уже третий человек указал нам дорогу к дому господина Доринга.

Если поспешность, с которой мы покидали улицу перед кабаком, изрядно напугала мою нанимательницу, дорога к дому нотариуса отняла у Аманды остатки храбрости. Она то и дело ловила мой взгляд и по-детски цеплялась за мою руку, которую я не стала отнимать, чтобы не лишать барышню дружеской поддержки.

Два громких удара дверным молотком, минута ожидания — и вот чинная горничная ввела нас в уютную комнату, обставленную обитыми плюшем диванами, креслами и низенькими столиками красного дерева. Горничная предложила нам присесть и выпить чаю — господин Доринг занят, но вскоре освободится.

Мы сели рядом на диван — я держала руки барышни в своих, — отказались от чая и приготовились ждать.

— Как ты думаешь, — тихо проговорила бледная до синевы барышня, — нам хватит денег заплатить этому господину за консультацию?

Об этом я не подумала. И не ждала от Аманды столь практического вопроса, пришлось напомнить себе, что бедная девушка как-то ведь дожила до встречи со мной, не может же она совсем ничего не соображать. Я только-только нашлась с ответом, как виски словно пронзила раскалённая спица, заставляя меня охнуть от неожиданности, а после в моей голове раздался ясно слышимый голос напарника:

«Скажи, что приличнее будет тебе сначала обратиться к нотариусу самой и пройди на второй этаж».

— Кати, дорогая, что с тобой?! — ахнула Аманда.

— Нет, нет, барышня, всё в порядке, — пролепетала я. — Голова закружилась, от духоты, думаю.

— Господи, Кати, да ты вся дрожишь!

— Разве? — искренне удивилась я и поспешила взять себя в руки. — Вам не следует волноваться, всё уже прошло.

— Но… — запротестовала было моя нанимательница, однако я решительным жестом попросила её помолчать.

— Так насчёт вашего вопроса, барышня. Я думаю, лучше всего будет, если я первая поднимусь к господину Дорингу и всё улажу.

— Но, Кати…

— Девушке вашего положения, барышня, неприлично входить в денежные расчёты. Предполагается, что есть близкие или друзья, которые возьмут на себя ведение ваших дел!

— Но, Кати! — снова попыталась возразить Аманда, но тут у меня в голове снова раздался голос напарника:

«Скорее!»

— Кати, тебе плохо?! — закричала, вскакивая, моя нанимательница. Кажется, я пошатнулась.

— Нет, барышня, прошу вас, не волнуйтесь. — Кажется, я начинаю понимать, почему вампира так нервировало моё поведение в подвале контрабандистов, когда его чувствительность ещё и обострилась из-за голода. Высокий голос моей нанимательницы болезненно бил по ушам, так же, как на улице резал глаза яркий солнечный свет. — Пожалуйста, успокойтесь, сядьте на диван и выпейте всё-таки чаю. Я скажу горничной, чтобы вам принесли.

Я как раз выходила на лестницу, когда голос напарника буквально загремел в моей голове:

«Ами! Сколько можно тебя ждать?! Живо наверх!»

Одно из двух: или я сошла с ума, и тогда мне предстоит неловкая сцена с непрошенным вторжением в кабинет занятого человека, либо напарник научился, во-первых, являться днём, во-вторых, передавать свой голос в мою бедную голову.

Если второе — хотелось бы знать, как ему это удалось? Хотя… что-то подобное происходило в подвале контрабандистов, где мы с ним познакомились. Я уже и забыла об этом — так давно вампир не использовал своего умения… С другой стороны, может, тогда-то я и сошла с ума, и всё происходящее — плод моей безумной фантазии? В самом деле, нет ничего более нелепого, чем путешествовать со спящим в сундуке вампиром через всю страну в поисках антиправительственного заговора. Так что, может, и первое.

Очень скоро мои сомнения в здравости собственного рассудка благополучно развеялись, когда на мой стук мужской голос предложил войти, и, повернув дверную ручку, я увидела в затемнённом кабинете незнакомого мужчину за столом и сидящего в кресле своего напарника. Что удивительно, встреченная мной по дороге в кабинет горничная не пошла меня представлять, на что я втайне надеялась, а, выслушав просьбу насчёт чая для барышни, кивнула и ушла куда-то вглубь дома. Мне показалось, слуги стараются не приближаться к этому кабинету… Нет, это уже совершенный вздор!

— Ам… — вскочил с кресла напарник, быстрым, незаметным для большинства людей движением покосился на сидящего за столом мужчину и поправился: — Кати, сколько можно!

— Это, я так понимаю, та барышня, о которой вы говорили? — поднялся на ноги мужчина. — Но почему одна? Где её подруга?

Неожиданно для самой себя я смутилась и опустила глаза.

— Очень приятно познакомиться с вами, сударь, — неловко пробормотала я.

— О! — хлопнул себя по лбу вампир. — Прошу прощения, я невежлив! Господин Доринг, позвольте вам представить — Катерина Гров, личная камеристка барышни Аманды Рофан и мой товарищ по службе. Кати, дорогая, рекомендую твоему вниманию господина Доринга, нотариуса и душеприказчика покойного господина Таспа, дядюшки твоей нанимательницы.

Господин Доринг — среднего роста немолодой грузный мужчина с кустистыми белыми бровями и гладко выбритым лицом — поморщился сделанному столь вызывающе представлению, но промолчал, только кивнул мне и предложил садиться. Напарник пододвинул мне кресло.

— Барышня Рофан придёт позже, — безапелляционно заявил он. — А пока обсудим то, что касается только нас троих.

Господин Доринг поднял брови, но против бесцеремонности вампира тоже не возразил.

— Говоря откровенно, я не очень понимаю, какое у вас ко мне дело, — заметил нотариус. — Как душеприказчик, я готов защищать интересы наследницы и помочь ей вступить во владение завещанным имуществом. Как законопослушный человек я, согласно ранней договорённости, поставил ваше бюро в известность относительно составленного мной завещания и теперь не вполне понимаю, какие у вас ещё могут быть интересы, связанные с этим делом? Доступ в дом Таспов вы уже получили, как я понимаю, — кивнул он на меня.

Нотариус не пытался скрыть своё отвращение честного человека, вынужденно замешанного в шпионаже, к нам — занимавшимся столь позорной работой.

Мне неожиданно захотелось встать и уйти, хлопнув дверью, напарник раздражённо рыкнул, но сумел сдержаться.

— Я не хотел бы раскрывать вам планы бюро безопасности, — холодно проговорил он. — Мы благодарны вам за своевременное оповещение нас относительно завещания, и теперь я надеюсь, вы не откажете…

Господин Доринг протестующе взмахнул рукой.

— Не стоит, юноша, давить на меня и угрожать своим начальством. Я не отказываюсь помочь, однако хотел бы точно знать, чему обязан визитом и почему, — тут он в упор взглянул на вампира, — вы явились ко мне среди ночи, требуя немедленного приёма?

Я невольно кивнула. Оказывается, напарник пытался добиться разговора с нотариусом ночью, но из-за упрямства человека был вынужден явиться днём — днём! Господи, да он же…

«Именно, — вкрадчиво проговорил в моём сознании вампир. Я вздрогнула, подняла взгляд на напарника, тот тяжело посмотрел мне в прямо глаза, а после принял равнодушный вид. — И это твоя вина, Ами, девочка ты моя непутёвая…»

— Я уже объяснял вам, — раздражённо напомнил вампир вслух. — Нам нужно ещё несколько дней спокойной работы, а скандал, который собирается затеять ваша подопечная, сорвёт нам всю операцию. Я не прошу её обманывать, но ведь вы бы могли уговорить девчонку подождать со своим наследством.

— Попрошу выбирать выражения, сударь! — резко ответил нотариус.

— О, проклятье! — разозлился вампир. — К чёрту выражения! Ваш ответ?..

Господин Доринг хмыкнул, обвёл нас с напарником взглядом… пауза сделалась томительной, когда он, наконец, произнёс, обращаясь ко мне:

— И вы, барышня, тоже этого хотите?

От неожиданности я растерялась.

— Простите?..

«Ами, ты идиотка!» — мысленно заорал вампир.

— Вы, барышня. Вы тоже нуждаетесь в нескольких днях спокойной работы?

Я вздохнула. Больше всего мне хотелось уйти, исчезнуть подальше от приехавших к Таспам «устриц» с их ненавистью к вампирам. Но… Существовало одно проклятое «но» — напарник ни за что не согласится уехать, не обыскав комнаты господина Шерена, поэтому нам не только нельзя уезжать, но и позволять Аманде отказывать жениху, ведь после этого уже он может попросту укатить, лишив нас возможности обыскать его вещи.

— Разумеется, я не хочу, чтобы… — Вампир коротко взглянул мне в глаза: «Ами!» Я смешалась и покраснела. — Прошу вас, сударь, уговорить барышню Рофан отложить вопрос о наследстве хотя бы на несколько дней.

Нотариус ещё некоторое дело изучал нас, потом коротко кивнул.

— Я согласен. Несколько дней не повредят моей клиентке, и я буду рад помочь.

Я с облегчением вздохнула.

— Могли бы и ночью принять решение, — проворчал напарник, вставая с кресла. Он подошёл ко мне и, не таясь, погладил мою шею. Руки вампира были холоднее льда. — Пойдём, Кати, не будем отнимать время господина Доринга.

— Прошу прощения, молодой человек, — привстал нотариус. — Вы оба уходите? Разве барышня не дождётся свою нанимательницу?

Руки вампира поспешно соскользнули с моей шеи на плечи, нервно сжались, вынуждая меня закусить губу.

— Дождётся, — раздражённо ответил вампир. — Нам нужно… Поговорить. Наедине. Вы можете предоставить комнату, в которой нам никто не помешает?

Я внезапно поняла, к чему клонит вампир, и невольно сжалась. Руки не-мёртвого на моих плечах то сжимались, то разжимались и мелко дрожали.

— Поговорить? — поднял брови нотариус.

— Да! — с вызовом ответил напарник. — И Кати была бы очень благодарна, если бы вы распорядились минут через пятнадцать принести ей в эту комнату горячего шоколада.

Я поспешно кивнула, подтверждая просьбу. Напарник уже не раз отпаивал меня шоколадом после своих «уроков» — говорил, это помогает, и я действительно быстро приходила в себя. Быстрее, чем после той, первой ночи…

— Вот как, — веско произнёс нотариус. Напарника уже колотило крупной дрожью, а господин Доринг молчал.

— Мы пойдём, — не выдержал вампир. — Приятно было познакомиться.

Я оглянулась назад и увидела, что лицо не-мёртвого посерело и заострилось, и он ещё больше, чем когда-либо, похож на покойника. Напарник хмыкнул, поморщился и рывком поднял меня из кресла.

— Подождите, молодой человек! — остановил нас нотариус. Вампир еле слышно застонал, крепко сжимая моё плечо. — До меня доходили некоторые слухи… Правда, я им не верил, но теперь…

— Что?! — заорал не-мёртвый, прижимая меня к себе, как будто кто-то хотел отнять. — Будете ли вы говорить, чёрт вас возьми?!

— Я правильно оцениваю ситуацию, юноша, что вы и есть тот не-умерший покойник, которого в готических романах называют вампиром? — с каким-то отстраненным интересом проговорил нотариус. Я вздрогнула. Напарник кивнул и оскалился, обнажая длинные острые клыки. — И я правильно понимаю, вы стремитесь уединиться с этой барышней, чтобы… как бы это точнее сказать?.. — пообедать?

Напарник снова кивнул, всё крепче сжимая объятья; я уже начинала задыхаться от волнения и нехватки воздуха.

— Мне очень жаль, но я не могу позволить подобного неприличия в моём доме, — как мне показалось, ханжески вздохнул нотариус. Напарник разжал руки так резко, что я с трудом сохранила равновесие. — К тому же, оказавшись под этой крышей, девушка вправе рассчитывать на моё покровительство и защиту, так что, если хотите помощи, вам не следует…

— Но она моя!.. — возмутился вампир, осёкся и продолжил более спокойно: — При всём уважении к вам, сударь, наши с Кати отношения никого, кроме нас самих не касается. И, поскольку она горячо заинтересована в восстановлении моих сил, не думаю, что ей требуется защита от меня и помощь с вашей стороны.

Я поспешила поддержать напарника — как бы мне ни было противно и страшно, согласиться всё же лучше, чем позволить обезумевшему от голода вампиру напасть на кого-то другого или упасть замертво от истощения… Я почему-то была уверена: как бы напарник ни хотел есть, он не причинит мне серьёзного вреда — а остальное неважно. Господин Доринг удивлённо поднял брови и покачал головой.

— Нет, — решительно сказал он после непродолжительного молчания. — Я не могу этого допустить. Прошу вас, сударь, покинуть мой дом и никогда больше не приходить. Барышня, я всегда буду рад вашему визиту — одной или с подругой. Попросите её, пожалуйста, подойти.

Вампир оскалился и снова схватил меня за плечо. Я невольно зажмурилась, понимая, что он уже не может сдержаться и вот сейчас…

— Ладно! — неожиданно заявил не-мёртвый. — Приятно было познакомиться! Кати, зови девчонку, я выйду через чёрный ход.

И — мысленно:

«Скажи ей, что пока пойдёшь покупать шарфики и жди меня за углом. Скорее!»

Аманда кинулась ко мне, едва я оказалась на последней ступени лестницы. Вовремя мы закончили разговор, ничего не скажешь, ещё немного — и барышня застала бы вампира в кабинете нотариуса. Причём застала бы… не в лучший момент его жизни.

— Кати, дорогая, что случилось? Куда ты пропала? Скажи мне… всё?.. С тобой всё в порядке? Что сказал господин Доринг? Почему так долго?

— Всё хорошо, барышня, — отстранила я нанимательницу. — Господин Доринг был занят, всё это время я ждала, пока он освободится. Он просил позвать вас в кабинет, сказал, что детали может обсуждать только лично. Но я поняла, что ваше дело вполне может быть счастливо разрешено. Пойдёмте, я покажу, куда идти.

— А ты со мной не пойдёшь, Кати? — по-детски уцепилась за мою руку Аманда.

— Нет, барышня, господин Доринг сам вам всё объяснит. Идите, не бойтесь, это весьма почтенный человек и достойный всяческого доверия нотариус. Ну же, не бойтесь, всё будет хорошо…

Вот так, уговаривая барышню, как нянька робкого ребёнка, я едва ли не втолкнула её в кабинет нотариуса и поспешила прочь из дома на улицу. Зов напарника в моей голове прекратился, и мне не хотелось думать, замолчал ли он, опасаясь помешать мне разговаривать с нанимательницей, или вампир уже потерял сознание.

Мои опасения развеялись сразу же, как я оказалась на улице — напарник вновь дал о себе знать.

«Пройди по улице до дома с красной черепицей и сверни в проулок. Живо!»

Я повиновалась, торопясь скорее добраться до изнывающего от голода и усталости напарника, и вскоре действительно наткнулась на него. Вампир лежал на деревянной мостовой переулка — на спине, раскинув руки в стороны, словно хотел обнять небо. Безжалостно-синее небо с золотым диском солнца…

Я бросилась к нему, упала на колени возле его головы. Как приводят в чувство не-мёртвых? Я не знала. За всё время знакомства он ни разу не назвал мне своего имени… я не могла даже позвать его, окликнуть, хоть именем вернуть к жизни. Посеревшая от голода кожа резко обтягивала скулы, черты лица заострились ещё больше — а, может, это казалось под откровенным светом дневного светила. Вампир не дышал, широко открытые глаза бездумно смотрели перед собой. Я осторожно потрясла его за плечо, шлёпнула по щеке, дёрнула за руку.

«Ами… — Далёкий-предалёкий шёпот уже не причинял боли. — Ами, глупая ты девочка, не безумствуй. Я голоден, моя дорогая, я схожу с ума. Я не могу… у меня нет сил… Нет сил!.. Ни на что. Ами… ты должна… сама… — Внезапно его голос в моей голове сделался громче, резче и злее: — Помоги же мне! Не сиди здесь, как круглая дура!»

Тёмные глаза вампира с определённостью остановились на мне, сухая костистая рука дёрнулась и схватила меня за плечо. Испуганная и одновременно тронутая его беспомощностью, я сама рванула крючки воротника, стянула с шеи косынку и наклонилась ближе к напарнику — к его лицу, к губам, к зубам, туда, куда слабо толкала меня его обычно такая сильная рука.

«Хорошая девочка» — слабо усмехнулся вампир, приподнялся на локте и впился зубами мне в шею. Не удержавшись, я закричала от боли, только сейчас поняв значение ставшей привычной пелены в сознании, которая всегда появлялась перед укусом. Не-мёртвые избавляли свои жертвы от боли — своеобразный акт милосердия со стороны не знающих жалости существ. А тут… он не мог, у него не хватало сил — вот что напарник пытался мне объяснить! Ужас и боль охватили меня, я рванулась назад, но уже окрепший вампир властно прижал меня к себе, взглядом лишая возможности пошевелиться. Красная пелена запоздало окутала глаза, заслоняя от меня мир с его страданиями… Ещё несколько мгновений я понимала, что лежу на мостовой возле вампира, положив голову ему на грудь, а после всё скрылось в милосердном алом тумане…

Сквозь него ко мне пробились голоса, крики, просьбы помочь, позаботиться… когда я сумела открыть глаза, я лежала на диване в смутно знакомой комнате, а возле меня сидела Аманда и горько плакала от жалости и чувства вины. Я достаточно выучила нанимательницу, чтобы точно разбираться в её настроениях… вот только никак не понимала, в чём барышня себя винит. Это почему-то казалось важным, но сосредоточиться не получалось… вяло улыбнувшись Аманде, я провалилась в целительный сон.

В переулке нас никто не видел — туда не выходили двери, а немногочисленные окна были наглухо заколочены. Вдосталь напившись моей крови, вампир быстро, но тщательно застегнул воротник, повязал на место косынку, а после отнёс ко входу в переулок и уложил на мостовую так, будто я только что потеряла сознание. После чего крикнул: «Помогите, барышне плохо» и скрылся так быстро, что после его не могли ни найти, ни вспомнить, кто вообще кричал. Как уличные зеваки и доброхоты догадались отнести меня именно в дом господина Доринга, осталось загадкой. Спешно приглашённый аптекарь внезапный обморок приписал солнечному удару и, посоветовав меня не трогать денька два, держать в темноте и давать укрепляющие напитки, удалился. Его визит оплатил господин Доринг, причём нотариус категорически отказался от попыток Аманды внести свою лепту. Барышня не решилась бросить одну больную подругу в чужом доме, и к кучеру в «Весёлого пропойцу» отправили слугу с запиской для родных, а мы остались в К***. Отдыхать и набираться сил — для меня, ухаживать за больной и обсуждать завещание — для Аманды. Вот и всё, что я знаю о своей болезни — что-то рассказала барышня, что-то пояснил вампир, начавший говорить со мной через два дня после укуса. Что об этом думали Таспы, Аманда от меня скрывала, а напарник не считал нужным разузнавать. Оправлялась я довольно долго — вампир по его собственному признанию «немного пожадничал, очень уж плохо себя чувствовал», и только на третий день Аманда позволила мне принимать посетителей, но ещё не позволила вставать.

Посещать меня, естественно, желающих не было. Вампир несколько раз разговаривал со мной мысленно, даже не пытаясь разбудить, просто во сне, а родных и друзей у меня не было — кроме барышни, которая на самом деле выказала себя моим искренним другом. Мне стало неловко из-за того, как я её обманывала всё это время.

Так размышляла я, когда Аманда попросила меня подняться, переодеться в домашнее платье, которое было с некоторыми другими вещами — моими и барышни — привезено в тот же вечер от Таспов, усадила в кресло возле кровати и зажгла в полутёмной комнате газовый светильник.

Неожиданным посетителем оказался господин Доринг, который, только усевшись в указанное барышней кресло, тут же попросил её оставить нас наедине. Аманда удивилась, но послушалась, за эти дни привыкнув безоговорочно полагаться на нотариуса.

— Я прошу прощения за это беспокойство, — с неловкостью в голосе начал господин Доринг. — Барышня Рофан сказала, что вы немного окрепли и я… я не могу молчать. Но, если вы ещё плохо себя чувствуете…

Я поморщилась. Если бы не упорство этого человека, напарник был бы менее истощён и, как следствие, меньше бы пострадала я сама. Однако вежливость и наша просьба ему, которая ещё не потеряла своего значения, обязывали меня кивнуть и солгать, что я только рада видеть такого гостя.

— Да, я понимаю, вам ещё сложно поддерживать беседу, но, однако, именно об этом происшествии я и пришёл с вами поговорить, — настойчиво продолжал нотариус. Я снова кивнула в знак своей готовности слушать, откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Господина Доринга моё прискорбное состояние не остановило. — Нам удалось замять эту историю, но мы с вами оба понимаем, причиной вашего недомогания был вовсе не солнечный удар, а тот молодой человек — вы позволите и дальше его так называть? — который нас друг другу представил. Он вампир, и вы отдали ему свою кровь, не знаю только, по своей воле, или монстр действовал при помощи своих дьявольских чар…

Меня передёрнуло от жуткого воспоминания, я открыла глаза и твёрдо произнесла:

— По своей воле. Уверяю вас, я действовала совершенно осознанно. И, пожалуйста, не называйте моего напарника монстром.

Такой отпор заставил нотариуса смутиться, и я, торопясь закрепить свою победу прежде, чем господин Доринг припишет мою убеждённость «дьявольским чарам» вампира, продолжила:

— Сударь, я глубоко ценю вашу заботу и горячо благодарна вам за участие и ту доброту, которую вы ко мне проявляете. Однако, позвольте мне объяснить: мой напарник — это в первую очередь именно мой напарник, коллега, которому я подчиняюсь, работая вместе с ним в бюро безопасности. Все решения в паре принимает он, действуя сообразно полученным от руководства приказам, и, какими бы ни были наши с ним отношения, они и в самом деле касаются только нас двоих. Поверьте мне, то, что удерживает нас вместе — не случайность, не блажь, даже не приказ начальства и… не моя кровь, не его чары, как вы превратно полагаете. То, чему вы были свидетелем — редкий случай, вызванный исключительными обстоятельствами. Не знаю, что вы хотите мне предложить, но, в любом случае, прошу учесть — с напарником я не расстанусь ни в коем случае.

Эта речь утомила меня и, закончив говорить, я снова откинулась назад и закрыла глаза. Нотариус молчал, но меня это не смущало: каждое мгновение тишины давало мне такую необходимую сейчас передышку. Наконец, господин Доринг неловко кашлянул и заговорил, безуспешно пытаясь скрыть сквозившее в голосе смущение:

— Вы так хорошо меня поняли, милая барышня, что я даже и не знаю, как вам возражать. Я не хотел бы вмешиваться в дела бюро безопасности и, однако, совесть не позволяет мне оставить юную невинную девушку в лапах такого чудовища, которым является ваш напарник. Прошу вас, подумайте о той опасности, которой вы подвергаетесь каждую ночь, которой подвергаются другие люди!

Я приоткрыла глаза и быстро парировала:

— Мой напарник не единственный вампир в Дейстрии. Более того, служба в бюро безопасности вынуждает его к особенной осторожности во время ночных… э-э-э… прогулок. Вам не из-за чего волноваться, он ведёт себя порядочнее иного человека.

Господин Доринг закашлялся, а лицо у него приобрело тревожащий пунцовый оттенок. Не хватил бы старикана удар, забеспокоилась я.

— Дитя моё, я осмелюсь спросить прямо — полагаю, право на это мне даёт жизненный опыт, который всё же богаче и обширнее вашего собственного. — Нотариус замолчал, видимо, подбирая слова для своего прямого вопроса, я терпеливо ждала, от нечего делать разглядывая поднадоевшие за время болезни старомодные обои с крупными виноградными гроздьями на белом фоне. С некоторых виноградин слезла краска, с некоторых нет, так что грозди в тусклом освещении походили на причудливые лица и морды загадочных чудовищ.

— Дитя моё, ответьте правду, вы влюблены в этого юношу? — нашёл, наконец, подходящие слова господин Доринг. Вопрос показался мне столь не соответствующим теме предшествующего разговора, что я, не особенно удивившись, беспечно спросила:

— В какого юношу?

— Я имею в виду, в вашего напарника, — мрачно пояснил не одобрявший моего легкомыслия нотариус. Едва его слова достигли моего разума и были осознаны, как я, глубоко поражённая и даже шокированная нелепостью вопроса, вскочила и закричала:

— Что-о?! О чём вы говорите?!

— Я понимаю, в таком нелегко признаться, особенно в разговоре с посторонним человеком, — начал объяснение нотариус, но тут ему пришлось прерваться, так как на шум прибежала встревоженная Аманда, и не ушла, пока я не уселась обратно в кресло и не заверила свою благодетельницу в своём прекрасном самочувствии.

Это, однако, не соответствовало истине, тягостный разговор с господином Дорингом успел немало меня утомить. Я мечтала только о том, чтобы он покинул мою комнату, и дал мне отдохнуть.

— Прошу вас, не нервничайте, но ответьте на мой вопрос просто и откровенно. Вы влюблены в своего напарника?

Я слишком устала, чтобы сопротивляться его настойчивости, да и не видела ничего опасного в правде, а потому снова закрыла глаза и слабым голосом ответила коротко:

— Нет. Не влюблена. Вы довольны?

Он тут же поднялся, отвесил учтивый поклон — я видела сквозь полуопущенные ресницы — пробормотал положенные пожелания скорейшего выздоровления и оставил меня одну. Когда подоспела Аманда уложить меня обратно в постель, я была уже утомлена настолько, что не находила сил думать над странностями нашего гостеприимного хозяина. Странности эти мне разъяснил вампир той же ночью.

Я проснулась, когда было очень темно и тихо, проснулась от смутного ощущения, что нахожусь в комнате не одна. Аманда на этот раз ушла к себе — бедняжка и так еле держалась от усталости, — должна была остаться горничная, но её я отпустила спать, не желая утруждать собой слуг господина Доринга. В комнате я была одна и, пробудившись, не услышала ни шороха, ни звуков дыхания, которые бы выдавали чужое присутствие.

— Лежи, не вставай, — проговорил над ухом знакомый голос. — Я не по делу зашёл, просто так. Шёл мимо и решил навестить… — Тут он как-то очень цинично хмыкнул, хотя до того говорил мягко и даже как будто ласково. — Коллега.

Напарник привычной рукой сорвал с меня чепец, растрепал волосы, поправил одеяло.

— Замечательную ты речь сегодня произнесла, горжусь, — прошептал он, наклоняясь к самому моему уху. — Значит, этот старый дурак решил о тебе позаботиться?

Напарник беззвучно засмеялся, наслаждаясь моим замешательством.

— А ты так прекрасно ответила, что всё стало ясно и понятно, и он ушёл. По уму, избавиться от него надо, как бы мешать не принялся. Но — пока нельзя. Пока он нам нужен…

Я вскинулась, потрясённая странной осведомлённостью моего напарника и его раздражённым тоном.

— Ты знаешь?! Откуда?..

Он снова засмеялся.

— Я многое знаю, глупая ты девочка. Вот, например, тебя удивили вопросы старика — я прав?

Ошеломлённая, я кивнула. Неужели напарник читает мои мысли?! Постоянно, а не только когда пьёт кровь?!

— И не только, — непонятно ответил вампир. — А что касается зловредного старикашки — тут всё просто. Он хотел спасти тебя от «рабства у дьявольского монстра» и искал доказательств того, что я подавляю твою волю. Ответ поставил его в тупик, но, боюсь, не разубедил как следует. Удивительно, какой чувствительной становится у некоторых людей совесть, когда жизнь не позволяет им привычно закрыть глаза на то, какой ценой ежедневно покупается их спокойствие!

Он снова наклонился, с тревогой вглядываясь в моё осунувшееся во время болезни лицо.

— Не бойся за него. Я бы, конечно, убил человека, знающего наш с тобой секрет, знающего, кто я такой на самом деле, но подобные вопросы решать не мне. — Он неприятно засмеялся. — Увы, не мне. В бюро никогда не дадут санкцию на убийство дейстрийского гражданина, если он не предатель и не преступник. И, разумеется, если он достаточно почтенен, чтобы его смерть вызывала у других граждан беспокойство. И то сказать, разве не на благо жителей Дейстрии мы с тобой трудимся, не покладая рук?

Он опять засмеялся и отодвинулся неуловимо быстрым движением.

— Прости, не заходил раньше, — нарочито равнодушным тоном произнёс он. — Сложно было преодолеть столь явный запрет хозяина дома. Если бы не ты — вовсе бы здесь не появился.

Вампир погладил меня по голове, снова взъерошил волосы и поцеловал в лоб.

— Завтра ещё отлежись, а послезавтра возвращайтесь в поместье, — шепнул он. — Нам надо спешить, «устрица» проявляет нетерпение, как бы не ушёл с крючка…

И исчез, оставив меня в бесплодных попытках привести в порядок спутанные волосы.

Назавтра мне предстояло донести до сведения моей нанимательницы два желания. Первое, настоящее — прервать своё пребывание в затемнённой комнате, куда никто, кроме неё и горничной, не допускался, увидеть, наконец, солнечный свет, и, говоря попросту, встать и размяться. Второе желание было произнесено по приказу напарника — вернуться «домой» к Таспам, прекратить утруждать гостеприимного нотариуса. Оба желания были встречены крайне немилостиво. Хотя Аманда всё же призналась, что давно подумывала о возвращении, и господина Доринга дольше затруднять неловко, и пришла пора вступить в борьбу за принадлежащее ей по праву (она почему-то говорила «нам»), но моё состояние барышню тревожило. Пришлось прибегнуть к помощи господина Доринга, который согласился пригласить аптекаря для врачебного осмотра. Надо сказать, что аптекарь, будучи весьма старомодным лекарем, ни в первый свой визит, ни во второй не прикоснулся ко мне и пальцем, хотя в столице передовые врачи уже брезговали приличиями, допустимыми для всех, кроме них самих. Барышня изрядно выручила его, выполнив необходимые процедуры и сообщив о состоянии моего пульса, температуре и цвете языка. Аптекарь прописал какую-то микстуру, сказал, что пришлёт через час с мальчишкой, и ушёл, забрав положенную плату со столика в прихожей. Я победила — все возражения против переезда были сняты — при условии регулярного приёма лекарства я могла считаться совершенно здоровой.

Полагаю, барышню саму не радовало возвращение к нелюбимым родственникам, но делать нечего, нельзя же всю жизнь прятаться от них у нотариуса. Господин Доринг вежливо протестовал, но мы обе видели, как накладно для него становится содержание двух молодых девушек, которое он, по собственному же настоянию, оплачивал из собственного кармана. К тому же, как только я поправилась, ситуация начала становиться всё более и более двусмысленной. Почтенный возраст нотариуса, знакомство с покойным дядюшкой Таспом, дела, связывающие его с барышней, моя болезнь — всё это не могло долго служить защитой репутациям — как барышни, так и его самого. Рано или поздно люди бы задались вопросом — что это за двух никому не знакомых красоток поселил у себя дома старик? Родственницы, клиентки, или… Седина в бороду, бес в ребро, как говорится. Кто знает, может, такие слухи пошли уже сейчас. Надо, надо было торопиться к Таспам, медлить было нельзя.

Мы ещё раз воспользовались добротой господина Доринга, за его деньги наняв экипаж до имения и, купив в модной лавке шарфики, ленты и перчатки, отправились «домой». Как бы мне хотелось, чтобы на том конце пути нас ждал настоящий дом — если не для меня, то хотя бы для барышни!

На деле «любящие родственники» встретили нас очень неласково. Им передавали, что обе барышни заболели и лежат в городской гостинице, причём домой ехать не в состоянии, посетителей принимать тоже — Таспы не особенно поверили, но беспокоиться не стали. Симптомы болезни — я тогда ещё лежала в затемнённой комнате с виноградом на обоях — были подсказаны господином Дорингом и аптекарем и, при всей размытости описания, немало не походили на последствия укуса. Любящие родственники любили барышню ровно настолько, чтобы послушно выслать некоторые вещи и немного денег и забыть о существовании девушки до её возвращения — разумеется, при заверениях, что Аманда остановилась в приличном месте, и её здоровью ничего не угрожает. Ехать в К*** ухаживать за больной всем оказалось недосуг.

Холодный приём, связанный с нетерпением «устрицы» — когда же он сможет увидеть невесту, когда же ему будут даны объяснения по поводу выброшенных подарков? — ничуть не обескуражил барышню, которой было бы труднее, если бы её приветили и обласкали. К сожалению, нанимательница слишком заботилась о моём спокойствии, чтобы поделиться своими планами, поэтому я не успела её остановить.

Дождавшись послеобеденного времени, когда вся семья собралась в общей комнате, Аманда поднялась со своего обычного места и, держась очень прямо, громко потребовала отчёта о наследстве. Вполне усвоив юридические термины, она с большой точностью воспроизвела ту часть дядюшкиного завещания, в которой говорилось о ней, и прямо указала на откровенный обман, совершённый господином Таспом. Чудовищный шок, даже ужас всех присутствующих членов семьи я не берусь описать. Господин Шерен, единственный, чьи интересы этим заявлением не подвергались угрозе, и тот слушал с большим неодобрением — «устрицы» ещё меньше дейстрийцев терпели, когда женщина говорила сама от своего имени. Впрочем, барышня не собиралась всё время говорить только сама. Она указала на господина Доринга как на защитника своих интересов и откровенно призналась в своём желании подать на родных в суд, если ей немедленно не будет выплачена причитающаяся доля. Не знаю уж, то ли из несвойственной ей обычно мстительности, то ли по совету господина Доринга, то ли не желая иметь с родными общих дел и не доверяя им, барышня настаивала на денежной выплате своей части наследства, а не на полагающемся ей проценте с прибыли.

Не стоит и говорить, какой поднялся шум. Господин Тасп обвинил племянницу в коварных кознях за его спиной, но Аманда могла за себя постоять, когда была полностью уверена в своей правоте. Обвинение вернулось к обидчику, и попало в цель куда вернее, а вслед за ним полетело второе в попытке продать родственницу вместе с её долей в деле человеку, которого она не знает, и которого у неё нет никаких причин уважать.

Тут уж господин Шерен не выдержал и вскочил на ноги, едва не опрокинув массивное кресло.

— Как прикажете это понимать, сударыня, — закричал он, от волнения нещадно коверкая произношение, — вы отказываетесь от данного вами слова?!

Аманда отступила на шаг, несколько напуганная его порывом, но с достойной восхищения твёрдостью отвечала, что слово было вырвано у неё бесчестным обманом, а сама она не считает себя способной составить счастье господина Шерена и посему с благодарностью отклоняет его предложение. Господин Устрица разозлился и выскочил из комнаты, с силой хлопнув дверью. За ним побежал господин Тасп, весьма расстроенный таким поворотом дела, Аманда осталась на милость остальных членов семьи. Не знаю, как она хотела завершить разыгравшуюся по её воле сцену, но, растерявшись после ухода «главного противника», она позволила госпоже Тасп перехватить инициативу.

Чтобы описать разразившийся скандал, надо обладать немалым искусством в описании сражений и великих битв, к которому я не склонна. Поэтому позволю себе опустить последовавшие тягостные минуты, и сразу скажу, что, слово за слово, госпожа Тасп фактически велела барышне убираться из её дома. Обида и неприязнь к родственникам заставили Аманду вскинуть голову и ответить коротко:

— Извольте.

После чего барышня вышла, знаком велев мне следовать за ней.

За дверями силы, казалось, оставили Аманду, она бросилась мне на шею и уже начала всхлипывать, как завидела у дверей госпожу Прош. Гордость, гордость и ещё раз гордость вели барышню, когда она с несвойственной ей надменностью заявила экономке, что сей же час уезжает, велела заложить экипаж и снести в него те свои вещи, с которыми мы только что приехали. Я же (она не хотела ещё раз подвергать меня тряске в маленьком кабриолете) должна была остаться в доме, собрать остальные вещи барышни и быть готовой уехать сразу поутру, на том экипаже, который за мной пришлют. Это заявление привело нас обеих — и меня, и экономку — в состояние полного оцепенения, из которого мы были с трудом выведены требованием барышни немедленно приступить к выполнению её приказа. Уговорить Аманду одуматься мне не удалось даже попытаться — барышня взмахом руки прервала все мои старания завязать разговор, сказала только: «Не спорь, я так решила», — и спустилась во двор, категорически приказав мне отправляться в её комнату.

— Вот так проваливают поручения напарника, — грустно сказала я трём своим отражениям в тройном зеркале над трюмо в комнате барышни. Делать было нечего, оставалось только собирать вещи (благо ничего ценного у меня не было, у Аманды и подавно), да надеяться как-то утихомирить напарника, который, конечно, не простит мне такого провала.

Проснувшись среди ночи в комнате барышни, где я оставалась по молчаливому попущению домочадцев, я запоздало вспомнила, что не сказала напарнику, где меня искать. Я забеспокоилась — как же теперь поступить, бежать в крыло прислуги, открыть окно и звать напарника сюда или выкинуть ещё что-нибудь столь же неестественное для служанки, но мои сомнения разрешились тихим шорохом с подоконника. Я вскинулась на звук и в испуге сжалась, увидев своего напарника. Пощады после провала я не ждала; не выполнив в точности желания вампира, я становилась для него лишней, зряшной обузой.

— Ну-ну, не надо так мрачно глядеть на жизнь, — вмешался в мои мысли напарник. — Всё к лучшему, не переживай ты так. Мне удалось узнать: старший Тасп затащил Устрицу в кабинет, и они до сих пор выясняют свои финансовые отношения. Путь в его спальню свободен — тебе ничего не стоит её обыскать, а после я поймаю одну излишне любопытную служанку, которая давно прячется под дверями кабинета и выясняет для меня детали этого разговора. Что морщишься, уверяю, ей это будет только приятно… как и мне, кстати.

— Ты не мог бы обойтись без подробностей? — не выдержала я, не решаясь при нём откинуть одеяло.

Напарник засмеялся.

— А я и обошёлся. Что мнёшься, вставай, накинешь пеньюар и пойдёшь так.

Я обомлела.

— В таком виде?! По дому?! По господской части?! Ты с ума сошёл?!

— Именно по господской, — подмигнул вампир. — Если тебя кто-то застанет, притворишься лунатиком, скажешь, что часто по ночам бродишь.

— Не издевайся надо мной так! — взмолилась я, поняв, что напарник всё-таки не простил мне оплошности с отъездом Аманды. А ведь достаточно немного подумать, и можно понять, что барышня приняла решение ещё в доме господина Доринга, а там вовсе не я виновата, что она осталась без присмотра. Ведь не по своей же воле я в постели лежала все эти дни!

— Я тебя вовсе не виню, — возразил почему-то не словам, а мыслям вампир, сдёргивая с меня одеяло. Я почувствовала, как краснею, и закрыла лицо руками, но напарник неумолимо поднял меня на ноги и накинул поверх сорочки пеньюар. — Но и решения не изменю. Ты пойдёшь сейчас же и именно в таком виде. Не спорь, не хочу ничего слышать.

— Но…

— Я же сказал — не спорь!

— А если он вернётся?! — почти закричала я, безуспешно уворачиваясь от его подталкиваний к дверям.

— Не будь ребёнком, Ами. Как ты думаешь, зачем я с тобой иду? Я предупрежу тебя заранее, когда господин Устрица появится поблизости, ты успеешь скрыться.

— А если меня застанут? Кто поверит в ложь о лунатизме, когда «устрицы» который день кричат о вампирах?! Меня же разоблачат за одно мгновение!

— Всё вздор, Ами, успокойся. Я буду рядом и не дам тебя в обиду. Просто делай всё, что я тебе скажу, немедленно и в точности, оставь глупые сомнения относительно здравости своего рассудка, когда я с тобой разговариваю — и всё будет хорошо.

— А как ты умудряешься?.. — спохватилась я, желая спросить о звучащем в голове голосе вампира и недавно появившейся привычке отвечать на мои мысли прежде, чем я произнесу их вслух.

— Потом объясню, сейчас нет времени. Знаешь, где комната Устрицы? Нет? Ну, найдём сейчас, её сложно пропустить. Пойдём, Ами, ночь короткая, надо торопиться.

— Может, ты сам всё сделаешь? — шёпотом попросила я уже в коридоре. — Тебе было бы проще скрыться, если понадобится, да и к тому — я ведь не разбираюсь в оружии, вот ни капельки. А ты…

— Ами, будь хоть немного умнее! — возмутился вампир. — Я не могу войти в комнату Устрицы, он же её всю обвесил распятиями, иконами и чесноком. А вот ты…

— Погоди, — не удержалась я. — Скажи мне. Если ты так боишься… всего этого… «Устрицы» говорят правду? Всё это действительно?.. — Я замялась, не зная, как выразить обуревавшие меня мысли. — Свято?

— Дурочка ты, Кати, — усмехнулся вампир. — Нельзя же верить всему вздору, который несут невежи вроде господина Шерена и его слуг! Нет никакой святости, даже не думай. А вот мимо рябины я пройти не могу, да и тебе неприятно будет.

— А почему?.. — заикнулась было я, но вампир открыл какую-то дверь и втолкнул меня в комнату прежде, чем я успела почувствовать ставшее привычным отвращение перед закрывающей вход рябиной, из которой «устрицы» делают распятья.

«Это сделал я, — раздалось у меня в голове. — Чтобы ты могла найти оружие, которым убили моего наставника. Ищи скорее, а я посторожу. Учти, это должно быть что-то опасное для нас, способное поражать быстро и на расстоянии — прежде, чем не-мёртвый успеет напасть. Всё поняла?»

Я машинально кивнула и огляделась. Гостевая комната, обставленная с учётом потребностей благородного господина средних лет — кровать с половинным пологом и оттоманкой, платяной шкаф, умывальник в одном углу, высокая печка в другом, два кресла, стулья и письменный стол у левого окна — теперь была украшена выполненными из рябины иконами, отрывками из священных текстов в серебряных рамках и рябиновыми же распятьями над обоими окнами и дверью. Стол был завален острийскими книгами с серебряным тиснением на обложках, также там стояли чернильница, коробочка с песком и пресс-папье, естественно, выполненные из серебра, и лежала стопка гербовой бумаги. Меня запоздало охватило смущение, когда я поняла, что оказалась одна в спальне мужчины. Горничные всегда убирают в спальнях вдвоём, иначе присутствие девушки в комнате мужчины невозможно. Мне приходилось немало помучиться, чтобы мой обыск спален принял вид невинной уборки.

«Ами! — прогремело у меня в голове. — Потом будешь смущаться, работай!»

Я потерла виски. Не знаю, как напарник это делал, но, похоже, его никак не трогала крайняя болезненность для меня такого способа общения: по моим ощущениям, сначала виски словно пронзала раскалённая спица, потом раздавались раскаты грома, сопровождаемые ударами молний.

«Ами!!!»

Я вздохнула и постаралась сосредоточиться. Больше всего на свете мне хотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко, где не растёт рябина, нет серебра и, пожалуй, вампиров. Все размышления о неприличности моего пребывания здесь, о таинственной способности напарника разговаривать со мной в моей голове — это всё слабо заглушало сильнейшую панику, в которую приводили меня острийские средства защиты от вампиров. Ужаснее всего, что мне нельзя было отвлекаться от этого чувства, а следовало погрузиться в него, чтобы отыскать убившее не-мёртвого оружие. Это было не так-то просто, слишком сильно меня пугали висящие на стене распятья, иконы и серебряные рамки священных текстов. Однако через какое-то время мне удалось успокоиться настолько, что я сумела отличить отпугивающее ощущение, производимое рябиной, от чувства исходящей от серебра опасности. От рябины следовало держаться подальше; приходилось делать над собой усилие, чтобы подойти на расстояние ближе двух шагов. Серебро же нисколько не отталкивало, оно «всего лишь» излучало в пространство жар, как если бы я приближалась к открытому огню. Страх, боязнь обжечься, а вовсе не внутренний запрет вынуждали меня держаться избегать соприкосновения с изделиями из этого металла. Но это странно, я ведь точно знаю, что серебро не причиняет мне вреда…

Проверки ради я дотронулась до стоящего на столе пресс-папье. Ничего не произошло.

«Ами, поторопись! Шерен вышел из кабинета!»

Это известие повергло меня в ужас. Какой тут обыск, какое оружие, бежать, бежать как можно скорее!

«Не смей! Ищи, я всё беру на себя».

Мне ничего не оставалось, как покориться: прямой приказ вампира запирал меня в комнате почище распятий над дверью. Я уняла дрожь и снова сосредоточилась. Рябиной вампира можно остановить, не пустить, прогнать, но нельзя убить. Остаётся серебро и осина… Осины в комнате нет, это я могу сказать совершенно точно, а серебра более чем достаточно, но ведь пресс-папье не убить на вампира, он уклонится от удара и от броска.

«Ами!!!»

Помимо видимых мной предметов, опасный металл явственно ощущался в ящике оттоманки — это я поняла, нервно мечась по комнате. Подняв крышку, я увидела пистолет с рябиновой рукоятью и серебряными накладками по бокам. Рядом лежал мешочек с серебряными пулями.

В коридоре послышались упругие шаги господина Устрицы. Я пропала…

«Сиди тихо, — прозвучал приказ напарника. — Когда пройдём мимо, быстро заканчивай работу и жди приказа. Поняла?»

Я машинально кивнула, забыв, что вампир не может меня сейчас видеть. Что он затеял?! В следующий момент я похолодела от ужаса, услышав, как в коридоре мой напарник произносит на чистом острийском:

— Доброй ночи, сударь. Рад встретить соотечественника в такой дали от родины. Простите, что знакомлюсь сам, не дожидаясь, когда нас представят, но, думаю, вы отнесётесь снисходительно к этой вольности, когда поймёте причины моего интереса. Думаю, меня достаточно рекомендует моё сегодняшнее состояние…

Возникла пауза, потом господин Шерен сделал какое-то движение и срывающимся голосом прокричал:

— Изыди, исчадье!

Напарник расхохотался.

— Что же вы так нелюбезны?

Вместо ответа отстриец бросился прочь по коридору, истошно крича о вампирах и призывая на помощь своих слуг.

«Заканчивай здесь».

Еле сдерживая дрожь, я поднялась с колен и прошлась по комнате. Открыла ящики стола, поискала потайные отделения. Их не было, как не было их и в шкафу, и в оттоманке. В шкафу на одной из полок лежала коробочка с нательными распятьями и образами, а рядом на гнутых ножках стояла шкатулка (разумеется, серебряная!) с уже знакомым пахучим наполнителем. Теперь, когда напарник избавил меня от суеверных страхов, я понимала, что это вещество не имеет никакого отношения к вампирам, просто резкий запах вызывает головную боль у всякого нормального человека, кроме «устриц», которые используют это вещество в своём полуязыческом культе.

Больше ничего опасного в комнате не было, и я вернулась к оттоманке. Серебряные пули и материал пистолета, мешающий не-мёртвым вырвать пистолет из рук стрелка — чем не ответ на вопрос напарника? Пуля летит слишком быстро, чтобы от неё можно было уклониться…

Значит, беру пистолет и пули.

Здравый смысл подсказывал: нельзя, чтобы меня видели с такой находкой, если вдруг застанут в коридоре или на лестнице, но куда спрятать пистолет, как вынести?

Я колебалась недолго. В той же оттоманке я нашла пистолетную кобуру и мужской ремень, на котором её кое-как укрепила, после чего застегнула ремень на талии под сорочкой. Мешочек с пулями я подвесила на шею, украв из шкафа крест на вощённой нитке. Под тяжестью пуль нитка больно врезалась в шею, но мне было не до того, чтобы задумываться над подобными ощущениями. Я закрыла оттоманку, удостоверилась, что все вещи в комнате стоят на своих местах, и шагнула к двери, готовая выскользнуть по первому зову. Ожидание продлилось недолго, но закончилось совсем не так, как я предполагала. Перед моим мысленным взором почему-то появились глаза напарника, его улыбка, худощавая фигура и изящные руки. Потом всё заволокла красная пелена, и я смутно ощутила, как поворачиваю ручку двери, как выхожу в коридор…

Уже потом я узнала, что напарник, переоценив трусость «устриц» — по его словам, стремясь отогнать господина Шерена подальше от спальни, — оказался сам загнан в ловушку, очутившись в длинной галерее без окон, один выход из которой закрывала уже успевшая надоесть нам рябина, а второй успели перекрыть слуги Шерена. «Устрицы» вовсю размахивали рябиновыми распятьями, и пройти мимо них для вампира было попросту невозможно. Был и третий выход, который привёл напарника в бальный зал, однако «устрицы», воодушевлённые замешательством жертвы, бросились следом за ним и успели загнать не-мёртвого в угол прежде, чем он оправился от воздействия рябины.

Вампир и «устрицы» оказались в сложной ситуации. С одной стороны, острийцы не имели ни малейшего представления, как расправиться с попавшимся вампиром, но были полны решимости не дать монстру уйти. Возможно, они надеялись удержать его до утра, а там добить, воспользовавшись дневным оцепенением. С другой стороны, мой напарник из своего угла с тоской поглядывал на недоступное окно, прорваться к которому он не имел ни малейшей возможности. Ещё в галерее вампир сорвал со стены старинную шпагу, рассчитывая таким образом компенсировать досадную неспособность приблизиться к противникам. Однако — увы! — эта предусмотрительность не особенно помогала. Зажатая в руке шпага могла бы дать вампиру возможность прорваться к окну, если бы вооружённые рябиной люди стояли не так густо и освободили бы место для манёвра, но они были не такими глупцами, чтобы не воспользоваться своим преимуществом. К тому же напарник имел основания опасаться, что господин Шерен вот-вот кинется за своим оружием и, не найдя, поднимет шум по поводу подлой кражи, а там в доме начнут обыскивать слуг и выйдут на меня.

В этот момент вампир и принял решение позвать меня к себе, хотя это и означало риск раскрытия нашей с ним связи. Разыгрываемый им спектакль заставил воспользоваться вампирскими чарами, а не привычным уже голосом в голове: не-мёртвый хотел полностью создать у людей впечатление, что несчастная жертва не помнила себя. И я послушно пошла — с остановившимся взглядом невидящих глаз и вытянутыми перед собой руками, как лунатик или как безумная. «Устрицы» не ожидали нападения со спины и поэтому не успели помешать мне протиснуться мимо них к напарнику. Вампир протянул ко мне левую руку, поймал за запястье и, развернув, прижал к себе. Повинуясь беззвучному приказу, я откинула голову назад, так, чтобы «устрицы» могли как следует разглядеть мою шею, на которой уже два дня как полностью исчез след последнего укуса.

Напарник засмеялся и снял красную пелену с моего сознания.

— Прочь отсюда или девчонка умрёт! — закричал он, взмахивая шпагой в правой руке, и провёл острыми ногтями левой руки по моей шее.

От боли и неожиданности я издала такой вопль, что вслед за ним зазвенели стёкла. Не знаю, вняли бы угрозе вампира «устрицы», но тут в зал вбежали хозяева дома — семейство Таспов в полном составе, а следом за ними практически все их слуги. В бальном зале началось форменное столпотворение. Господин Шерен требовал, чтобы женщины немедленно покинули зал, старший Тасп обращался к вампиру, требуя меня отпустить и прекратить творящееся безобразие. Напарник подробно перечислял, что он со мной сейчас сделает, и время от времени слизывал кровь с кончиков пальцев. Женщины дружно визжали, некоторые падали в обморок, и перепуганные слуги были рады предлогу удалиться, унося и уводя самых нервных представительниц слабого пола. Я обессилено прислонилась к напарнику, от волнения несколько пренебрегая правилами приличия. Если голос вампира в голове и не признак помешательства, пребывать в здравом уме мне осталось недолго. Похоже, в этом бедламе ни один человек не сумеет сохранить рассудок, а мой и без того истерзан переживаниями последнего времени. Напарник тихонько хмыкнул над ухом, ненадолго прекратив вносить свой вклад в общую неразбериху.

— Извини, — тихонько шепнул он, почему-то вслух, а не мысленно. — Так надо. Не переживай, заживёт и следов не останется.

Я хотела было что-то ответить, но вампир самым жестоким образом встряхнул меня за плечо и возобновил требования немедленно разойтись, если они не хотят увидеть жестокое убийство молодой девушки столь приятной наружности. В подтверждение своих слов он нанёс мне ещё одну царапину, наискосок перечеркнув первую, и я снова закричала. Успокоительные слова напарника нисколько не внушили мне уверенности в благополучном окончании творившегося со мной кошмара. Мы провалены, для Таспов я никто, а «устрицы» убеждены в вине каждого, кто поддался чарам вампира. При таком раскладе — какие у нас шансы выжить? Напарник убьёт меня, доказывая серьёзность своих намерений, но так и не добьётся желанной свободы. А если и не убьёт… вряд ли то, что останется от меня к утру, сможет жить и дышать… Мы погибли и…

От ужаса и безнадёжности я застонала так надрывно, что Таспы и «устрицы» немедленно прекратили кричать и спорить между собой. Даже вампир оставил свои кровавые угрозы. Он прищёлкнул пальцами, погружая меня в полусонное состояние, чуть более разумное, чем транс, в котором я дошла от комнаты господина Шерена до зала. Завладев всеобщим вниманием, не-мёртвый прекратил жестоко усмехаться и обвёл взглядом благодарную публику.

— Расступитесь и дайте мне пройти, — серьёзным голосом произнёс он. — И тогда я оставлю эту девушку в живых. Я не кусал её, слово чести.

И замолчал. И молчал всё то время, пока «устрицы» наперебой объясняли хозяевам дома, кто именно стоит в углу их бального зала и чего от него можно ожидать. Пока мужчины выставляли из зала оставшихся женщин, чтобы монстр не мог, покончив со мной, найти себе других жертв. Пока старший Тасп препирался с Шереном, требуя приложить все усилия для защиты находящейся под его покровительством девушки, то есть меня, и пока собравшиеся в зале отчаянно шумели, галдели и спорили. Тасп и Шерен нескоро пришли к согласию по поводу того, кто из них возьмёт под контроль ситуацию. «Устрица» ссылался на лучшее понимание происходящего и требовал пожертвовать уже попавшей под вампирическое влияние служанкой для избавления мира от чудовища, Тасп кричал про честь и достоинство порядочного человека, которые не позволяют ему обречь ни в чём не повинную девушку на смерть. Как я уже говорила, Таспы всегда были людьми в высшей степени порядочными — если это не касалось их финансового благополучия. Шерен не решился открыто ссориться с хозяином дома, поэтому постепенно отступил, позволяя Таспу выйти вперёд и обратиться к вампиру с предложением.

— Отпусти девушку и проваливай! — не слишком дипломатично высказался дядюшка Аманды. Вампир на это «заманчивое» предложение только расхохотался. — Слово чести, тебя никто не тронет, — поспешил добавить господин Тасп.

— Тебе, старик, — ответил вампир, игнорируя тот факт, что старший Тасп был не так уж и стар, — я бы ещё поверил. Но у того, кто стоит за твоей спиной, нет ни чести, ни совести, и он не держит слова по отношению к таким, как я. Девушка останется со мной. Обещаю сохранить ей жизнь и отпустить, как только окажусь в безопасности. Разойдитесь, если не хотите увидеть ещё одну царапину на этой белоснежной шее.

Не вполне понимая происходящее из-за волшебного действия чар, которые не-мёртвые накладывают на свои жертвы, я, однако, поняла, что сейчас мне станет очень больно и, если я и выживу, то останусь навсегда изуродована глубокими шрамами на шее. Это заставило меня собрать последние силы и безнадёжно рвануться из стальных объятий вампира. Жалкая попытка спасти свою жизнь привела к тому, что «устрицы» невольно отшатнулись от нас, а Таспы и их слуги, напротив, поспешили подойти поближе, расталкивая слуг господина Шерена. Не сумев вырваться, я попыталась поднять руки и прижать их к кровоточащим ранам, но каждая мышца налилась каменной тяжестью, и руки безвольно опали вдоль тела.

— Я убью её, — мечтательно проговорил мой напарник, осторожно проводя кончиками пальцев по оставленным им царапинам. — Она потеряет больше крови, чем может потерять человек, а потом напьётся моей. Господин Шерен, вы же понимаете, после этого она не сможет ослушаться приказа, как не может воспротивиться мне и сейчас. Ещё до рассвета этот зал окрасится алым… вы все станете моими слугами, рабами в своём посмертии… неужели вы этого хотите?

Говоря это, вампир медленно, шаг за шагом продвигался вправо, в сторону окна, чарами заставляя меня идти вместе с ним. Зачарованные его речью «устрицы» и слуги Таспов отступали, оставляя между собой и кончиком вытянутой шпаги расстояние в несколько шагов.

— Где гарантии, что ты не обратишь её, если мы тебя отпустим? — потребовал ответа господин Шерен, поскольку старший Тасп был настолько шокирован поведением и угрозами моего напарника, что даже не знал, как реагировать. Вампир немного помедлил с ответом, потом облизнул вымазанные в крови пальцы.

— Слово чести, разве вам его мало? Зачем она мне нужна, эта ваша служанка? Забирайте её себе, я прекрасно просуществую в одиночестве. — Тут не-мёртвый сделал паузу, пристально глядя в глаза банкиру. — Во всяком случае, как бы ни сложилась судьба этой девушки, вы будете в безопасности.

Этот аргумент произвёл большое впечатление на «устриц», которым вовсе не улыбалось встретить рассвет с побледневшей кожей, острыми клыками и жаждой крови во взгляде. Больше всех испугался сам банкир; при всей внешней браваде он был страшный трус и вампиров боялся до дрожи. В самом деле, какой смысл убивать этого конкретного монстра, когда в округе наверняка их десятки и даже сотни? Зато, если отступить, он уйдёт, а там можно уехать из этого дома, убежать, спрятаться, скрыться так, что ни один не-мёртвый не отыщет… Пока люди колебались между долгом и безопасностью, нервно переглядывались и неуверенно топтались на месте, напарник постепенно преодолел расстояние до огромного окна, призванного подчеркнуть высокое общественное положение Таспов. Нижний край окна доходил до самого пола, верхний — почти до потолка, и в него без особых трудностей мог выпрыгнуть любой, кто не боится пострадать при приземлении. Однако делать последний рывок вампир не решался: слишком тесно стояли люди, слишком подавляла волю проклятая рябина.

Напарник встряхнул меня, вынуждая издать ещё один надрывный стон, и взмахнул шпагой. Люди попятились и расступились, желая оказаться подальше от опасности, близстоящие срочно захотели поменяться местами с дальними, те решительно протестовали, от чего в рядах врагов произошла небольшая давка. И в этот момент, довершая безумную картину, за окном завыли собаки. От неожиданности люди шарахнулись в стороны, позволив, наконец, напарнику действовать так, как он хотел с самого начала. Он выпустил меня из рук, развернулся к окну, левой рукой сдёрнул с гардины плотную штору, а зажатой в правой шпагой стукнул в какую-то видимую ему одному точку стекла. Стекло осыпалась большими осколками; вампир бросил на пол шпагу, повернулся ко мне, в мгновение ока закутал в штору и подхватил на руки. Люди не успели даже опомниться, так быстро это было проделано, не то, чтобы приблизиться и помешать.

— Приятно было познакомиться, господа! — не удержался напарник от издёвки и выпрыгнул в окно. Я завизжала, но вампир приземлился на ноги, благо, падать было недалеко, всего с третьего этажа, сделал шаг, запнулся о свисающую до земли штору, покачнулся и всё-таки не удержал равновесия. К чести напарника, даже падая, он удержал меня на весу и таким образом уберёг от ушибов.

— Успокойся, дурочка, — как ни в чём не бывало попросил вампир, поднимаясь на ноги. — Всё хорошо, бояться нечего. И, кстати, твои «страшные раны» заживут через неделю, и следа не останется. Чтобы ты знала, любые раны, нанесённые вампирами, если не смертельны, всегда заживают без каких-либо последствий. Даже если бы я тебе руку сломал для полноты картины.

Я долго молчала, бесполезно хватая ртом воздух, пытаясь подобрать достойный ответ или, по крайней мере, выдавить из себя хотя бы одно слово. Не только пережитый ужас заставил меня онеметь, но и замешательство, в которое меня привело спокойствие напарника. Едва ли не с боем прорваться к свободе — чтобы спокойно стоять под окнами разозлённых его выходкой людей?! Едва оправившись от пережитого шока, они мгновенно поймут: кто убегает, тот боится, а кто боится, тот не опасен и…

Злобное рычание заставило меня обернуться, а вид стаи разъярённых острийстких собак — попятиться, вставая под защиту напарника. Вампир засмеялся и погладил меня по голове.

— Не бойся, Ами, — как маленькой девочке, — шепнул он мне. — Это друзья, они пришли нам помочь.

Я запрокинула голову, чтобы взглянуть в бессовестные глаза напарника. Разве можно шутить в такую минуту?! Острийские собаки специально выведены для борьбы с ему подобными, и их слишком много, чтобы…

— Всё вздор, — возразил не-мёртвый, гипнотизируя собак взглядом. — Эти животные действительно не боятся нас и охотно соглашаются искать и преследовать, тогда как остальные поджимают хвосты и забиваются в конуры. Однако все собаки прекрасно поддаются внушению даже самого неопытного вампира. И, чтобы ты знала, в тот раз я не стал усыплять их сам, чтобы не вызывать лишних подозрений. У кухарки это получилось значительно лучше…

Под взглядом вампира собаки поджали хвосты, жалобно заскулили, а после разбежались в разные стороны, оставив нас с напарником одних.

— И вовсе не в разные стороны, — слегка обиженно возразил вампир. — Я велел им перекрыть выходы из дома на всякий случай. До рассвета они будут слушаться только меня, а пристрелить их Шерен не позволит. Так что у нас с тобой уйма времени на решение текущих вопросов.

— Вопросов?! — воскликнула я, когда ко мне вернулся дар речи. — Решение?! Прошу тебя, умоляю, ради всего святого, давай уйдём поскорее отсюда, нас вот-вот застанут и…

— И ничего страшного не произойдёт, — оборвал меня вампир. — Я знаю, что делаю, а ты, пожалуйста, не спорь со мной во время работы. Доставай лучше свою находку. Чем-то она мне не нравится… жжётся сильно, и ты чуть не пропалила мне брюки, когда мы стояли в зале, но не верю я, что чем-то подобным был убит мой наставник. Ну, доставай, я жду.

Сообразив, что от меня требуется, я густо покраснела и умоляюще взглянула на напарника. Добытый пистолет висел на ремне под сорочкой, и достать его, не обнажив ноги, было невозможно.

— Я отвернусь, — отреагировал на безмолвную мольбу напарник. — Но, видит небо, я не понимаю, зачем тебе это нужно. Я пил твою кровь, я читал твои мысли, я знаю каждый день твоей жизни от рождения и до сегодняшнего дня. Неужели ты считаешь, что, увидев тебя неодетой, я узнаю больше, чем мне уже известно?

От смущения я потеряла всякую способность ответить на упрёк вампира, и тому ничего не оставалось, как пожать плечами и выполнить своё обещание. Едва я привела свою одежду в относительный порядок, приличествующий скорее спальне, чем двору большого дома, вампир обернулся и, едва ли не забыв обо мне, занялся моей добычей, выхватив у меня ремень с висящим на нём оружием. Пистолет, к которому вампир избегал прикасаться, недолго удерживал его внимание. Напарник коротко засмеялся, раскрутил ремень и забросил пистолет в разбитое окно бального зала. После чего снял у меня с шеи нитку с крестом и мешочком и отправил пули вслед за пистолетом.

— Все твои предположения — вздор, дорогая Ами, — объяснил свою бесцеремонность не-мёртвый. — Огнестрельное оружие против нас не поможет, уклониться от пули не сложнее, чем от пресс-папье, а лезть на рожон ни один вампир не станет. Значит, ты не заметила в комнате Шерена ничего более опасного? Неужели я ошибся?

Не дожидаясь ответа на это рассуждение, напарник подобрал с земли успевшую упасть штору, отряхнул и одним движением разорвал на две части. Большую бросил обратно на землю, а меньшую накинул мне на плечи.

— Закутайся, а то простудишься, — добродушно посоветовал он. — Мы ещё не скоро доберёмся до тёплой печки.

С этими словами он обнял меня за плечи и повёл вокруг дома, как я быстро поняла, к выходящим на задний двор окнам служанок. Я было подумала, что напарник решил забрать мои вещи, но открывшееся при нашем приближении окно быстро развеяло моё заблуждение. Вампир снял руку с моего плеча и толкнул меня себе за спину.

— Иди сюда, любовь моя, — нежно прошептал он, подходя к окну. К своему глубочайшему изумлению я обнаружила, что и тон, и слова напарника привели меня в страшную ярость. И эта ярость только усилилась, когда из окна высунулась одна из тасповых горничных, Мари — с выражением беспредельного обожания на глупеньком личике. Вампир запрыгнул на подоконник и осторожно втащил туда девушку. — Ты хорошо потрудилась, любимая, — сообщил он служанке. — Пришла пора получать награду…

Под наградой напарник понимал нечто несусветное и непристойное. Иначе я никак не могу объяснить, что он расстегнул крючки форменного платья, которое горничная не поменяла на ночной наряд, поскольку ещё не ложилась. Причём, к моему величайшему смущению и ужасу, вампир не ограничился обнажением шеи, что я ещё могла бы понять. Он расстегнул платье почти до самого пояса, открыв своему и моему обозрению нижнюю рубашку Мари, у которой он также расстегнул несколько верхних пуговиц. Не в силах не только отвернуться, но и даже пошевелиться и отвести взгляд, я беспомощно стояла и смотрела, как напарник гладит горничную по волосам, шее и плечам, как распускает её нехитрую причёску и как прижимается к шее губами. Чудовищный поцелуй длился недолго, мгновение — и вампир отстранился, полюбовался на две крошечные ранки, придвинулся снова и облизнул их языком.

— Иди спать, бесценная, — нежно произнёс он. — Переоденься ко сну и ложись, как ни в чём ни бывало. Запомни: ты весь вечер была в своей комнате, никого не видела, и ни с кем не разговаривала. Спи, дорогая, и пусть тебе приснятся хорошие сны.

Он помог горничной спуститься с подоконника и подтолкнул в сторону кровати. Полюбовался на то, как погружённая в транс девушка расстёгивает нетронутые им крючки платья и, будто спохватившись, повернулся ко мне.

— Не смотри на меня так, Ами, — засмеялся вампир, спрыгивая на землю и подходя ко мне. — Мне всего лишь надо было узнать, о чём договаривались Тасп и Шерен… ну и подкрепиться немного. Ничего страшного и выходящего из ряда вон. Я ведь сотню раз проделывал с тобой то же самое.

Я хотела ответить, но не нашла, что возразить. Это безнравственно? Жестоко? Бесчеловечно? Отвратительно? Мерзко? Как будто вампира тронут мои упрёки!

— Дурочка ты, моя дорогая, — сообщил напарник, подхватывая меня на руки. От прикосновения живого мертвеца меня всю передёрнуло, но вампир оставил это без внимания. Вырываться и требовать поставить меня на землю я не стала и пытаться — прекрасно представляла, как мало пользы это принесёт. — Дурочкой родилась, дурочкой и помрёшь. Собственно, уже умерла, потому что Катерины Гров с сегодняшнего дня больше нет в живых. Во всяком случае, её никто больше не увидит, а это одно и то же. Ты как, не жалеешь о загубленной жизни?

Я не ответила, вздохнув про себя, что барышня очень расстроится, когда узнает о моей кончине. Интересно, скажут ли ей правду?

— Ты слишком привязалась к этой бедной дурочке, — упрекнул меня напарник. — Зря. Привыкай, моя девочка, теперь ты часто будешь уходить вот так, оставляя позади жизнь, друзей, близких и старое имя. Если, конечно, нас с тобой не ликвидируют после сегодняшнего провала.

Эти слова привели меня в ужас. Ликвидируют? Нас? Его и меня? Выразить свои чувства вслух я в который раз не успела, вампир ответил на них раньше.

— А чего ты хотела? О нас с тобой теперь вся страна будет разговаривать годами. А то и в вампиров поверят, с них станется. Полный провал, представляю, что нам скажут в бюро! Но это произойдёт потом, после, а пока ближайшая задача — добраться до безопасного места, где нас никто не увидит. Я там всё приготовил, так что сможешь отдохнуть и поесть, а ночью сядем на дилижанс и уедем в столицу.

Напарник поудобнее устроил меня на руках и побежал — сначала неторопливо, давая мне возможность приготовиться к ожидающему меня испытанию, потом, выйдя на просёлочную дорогу, всё быстрее и быстрее, пока я не закрыла от ужаса глаза, спрятав лицо на его груди. Последний раз вампир так бегал в ночь нашего знакомства, и я уже успела забыть, какую скорость может развить не-мёртвый даже с взрослой девушкой на руках.

Ветер свистел в ушах, быстро стучали по дороге лёгкие туфли напарника, а на востоке — я это чувствовала не менее ясно, чем вампир, — постепенно занималась заря, вынуждая меня беспокоиться, успеем ли мы вообще скрыться от солнца и посторонних глаз до наступления дня.

«Успеем обязательно» — мелькнула в сознании мысль напарника, а после сознание заволокло красным туманом, и больше я ничего не помнила…

Рассказ третий. Сестрица Грета

— Будь как дома, сестра, будь как дома!

Только хлеб на вкус как солома,

Только холодом лют ночлег.

— Никого ты не сыщешь ближе!

Твои слёзы гадюка слижет,

Сотни уст у неё, сотни век.

— Уж не виделись мы давненько!

Обрывает песнь канарейка.

В клюве клёкот, а в пасти яд.

— Обними же меня поскорее!

Снег белеет, но пух-то алеет,

Наливается виноград.

— Ты отведай напитка хмельного!

В кольцах бьётся снова и снова,

Смертью полнится дополна.

— Будь как дома, родная сестрёнка!

Сухожилия лопнут звонко.

Улыбайся же, ну, змея[10]!

Из всех условностей, затрудняющих жизнь в дороге, отдельного упоминания заслуживает та, согласно которой незамужняя девушка не может позволить себе путешествовать без сопровождающего лица. В самом крайнем случае допускаются переезды в обществе подруги или сестры, но тогда уж поведение барышень должно быть безупречным.

Даже самые смелые девушки нашего времени предпочтут взять с собой хотя бы служанку, а лучше двух, а лучше супружескую пару прислуги, чтобы их присутствие могло охранять их как от злых наветов, так и от более реальных опасностей, подстерегающих в дороге. Часто смелые барышни выезжают в сопровождении целой процессии, куда входит до десятка человек, готовых развлекать, обслуживать и защищать отважную девушку. Что не удивительно, ведь смелые барышни обычно рождаются единственными наследницами крупных состояний.

Что до тех двух девушек, которые встретились на почтовой станции около трёх часов после полудня, то самый снисходительный наблюдатель отказал бы обеим как в состоянии, так и в излишней смелости: непозволительной роскоши для тех, кто вынужден своим трудом отрабатывать свой хлеб и кое-что знает об этом мире и его тревогах.

Младшая из них, хрупкая бледная девушка, которая, судя по одежде, только что вышла из школы-пансиона для не особенно состоятельных барышень, сопровождалась пожилым слугой, за особую плату приставленным к ней дирекцией школы. Слуга этот во время нежной встречи вовсю препирался с носильщиком, пытаясь заставить его нести огромный сундук за половину платы. Старшая, встретившая свою молодую товарку с почтовой кареты (дилижанс в такой близости от столицы не ходил), одевалась так, как одеваются учительницы или, точнее, гувернантки, и вид имела до чрезвычайности цветущий и свежий, какой только и можно приобрести, гуляя со своими малолетними воспитанниками каждый день на свежем воздухе — в любую погоду выходя из дома после обеда, а, возвращаясь, бывало, и к ужину. Старшую сопровождала супружеская пара — не старые, но и не молодые слуги. Они, дождавшись вместе с девушкой почтовой кареты, поспешили откланяться, отказавшись от чаевых и согласившись передать приветы своей прелестной дочурке, к которой, собственно, и отпустил погостить их хозяин, попросив по дороге проводить уволившуюся в связи с поступлением детей в школу гувернантку. Добрейшему их хозяину, господину М., была передана тысяча благодарностей. Успокоив слугу, которому также надо было, расставшись с девушками, вернуться в школу, старшая из барышень вновь заключила младшую в объятья. Даже и не заметив между ними внешнего сходства, никто бы и не усомнился, что это родные сёстры, встретившиеся после долгой разлуки. Наблюдатель проницательный добавил бы ещё, что барышни были разлучены в то время, когда младшая, умея уже чувствовать привязанность, не могла ещё хорошенько её запомнить. Другими словами, на момент разлуки младшая была ещё так мала, что не успела приобрести привычку к сестринским ласкам: так она сегодня дичилась и неумело отвечала на родственный восторг старшей.

Собственно говоря, сторонний наблюдатель не так уж бы и ошибся: о своём родстве девушки узнали совсем недавно, до того и не подозревая о существовании друг друга. Дочери разных матерей и разных отцов, они звали друг друга сводными сёстрами, так как старшая была падчерицей матери младшей: дочерью первого мужа от его первого брака. Младшая же происходила от второго брака этой несчастной женщины, ушедшей из жизни слишком рано, но всё же после обоих мужей. Её первый брак, надо отметить, остался бездетным.

Удовлетворив своё любопытство относительно внешнего несходства девушек, досужий наблюдатель наверняка не стал бы прислушиваться дальше к самой обычной беседе самых обычных барышень, из которых старшая уже потеряла надежду выйти замуж, а младшая никогда и не надеялась: всё состояние родителей душеприказчики отдали школе-пансиону на её обучение до совершеннолетия и несколько лет жизни после, и теперь девушке полагалась только жалкая крона в месяц, не считая подарка в двадцать пять крон, выданных школой из не истраченных денег. Старшей повезло больше, ей было по наследству передано состояние в тридцать крон годового дохода и имелся скопленный работой гувернантки капитал в целых сорок крон. Как она объясняла сестре, главное — бережливость и умение правильно выбрать хозяина. Младшая кивала и со всем соглашалась.

— Ах, Тирса! — восклицала старшая, покровительственно обняв сестру за плечи. — Какое счастье, что мы с тобой, наконец, встретились! Теперь мы всегда будем вместе, всегда, до самой смерти!

Тирса принуждённо засмеялась.

— Грета, не говори так, — кротким тоном попросила она. — Никто не знает, что ждёт его впереди и, может, уже завтра работа заставит нас разлучиться.

— Работа! — несколько экзальтированно подхватила Грета. — Не произноси при мне этого ужасного слова! Я всю жизнь только и делаю, что работаю, а теперь я скопила деньги, встретила тебя и хочу, наконец, отдохнуть! Мы поедем в Острих, на знаменитые курорты и будем там проводить время, как самые знатные барышни Дейстрии!

Этот блестящий прожект заставил Тирсу заметно встревожиться. Грета засмеялась.

— Я знаю, моя маленькая сестрёнка, чего ты испугалась. Ты хочешь спросить: надолго ли хватит наших денег на такую роскошную жизнь? Ну, как, достаточно ли я проницательна?

Тирса тоже засмеялась, но, как и прежде, с гораздо меньшей живостью, чем её сестра.

— Достаточно, сестрица.

— Ну, так вот, — принялась объяснять свой прожект Грета, беря Тирсу под руку и увлекая её к стоянке наёмных экипажей, при этом кивком предложив слуге и носильщику следовать за собой. — Не думай, пожалуйста, что я такая расточительная или что твоей бедной сестре не хватает предусмотрительности. Мы поедем в Острих, как знатные барышни, и будем там отдыхать, развлекаться и поправлять здоровье. Если я и сомневалась в своём плане, то только до того, как увидела твои бледные щёчки, худенькую фигурку и другие признаки болезни, от которых так и сжимается сердце! Сказала бы я пару слов директрисе и попечителю твоей школы!

— Ах, Грета, что ты! — испугалась Тирса.

— А как же! Вот придём в гостиницу, я подведу тебя к зеркалу, посмотришь сама!

— Грета!

— Ну, да не о том речь. Мы с тобой отдохнём, а как истратим две трети от сбережений, пойдём наниматься гувернантками к «устрицам». У них там модно, чтобы языку учила иностранка, так что без работы мы не останемся, а, Бог даст, и поднакопим.

Пока Грета говорила, они дошли до стоянки и слуга, придирчиво осмотрев экипажи, велел носильщику перенести вещи девушек с тележки на крышу выбранного им и хорошенько привязать. После чего решительно прервал разговор барышень, подсадил обеих в экипаж, принял чаевые и распрощался. Носильщик, которому было заплачено в самом начале, скрылся, не прощаясь.

— Ах! — воскликнула Грета. — Теперь мы избавились от этих докучных нянек, которых приставили к нам добрые, но недалёкие друзья! Ты не представляешь, как я измучилась от опёки своих надзирателей, а уж твой охранник с его мелочностью и страстью выгадывать филлеры на пустяках! Я думала, не выдержу!

— Грета, милая! — чуть не плача вскричала Тирса. — Не говори так, ведь он же о нас заботился, не о себе!

Грета пренебрежительно фыркнула.

— Просто некоторых людей хлебом не корми, дай сберечь здесь филлер, там филлер — а всё потому, что кроны они в глаза не видывали.

— Грета!

— Прости, сестрёнка! Я тебя напугала, да?

— Грета, — укоризненно произнесла младшая сестра. — Как ты можешь так говорить?

— Сама не знаю, — засмеялась старшая. — Но как-то ведь получается. Всё-всё-всё! Я поняла, осознала, устыдилась и больше не буду!

— Ах, — вздохнула Тирса, когда экипаж тронулся с места, и вопросительно посмотрела на сестру. — Может, сейчас мы поговорим, наконец, серьёзно…

Грета покачала головой и прижала палец к губам.

— Серьёзно! — прежним своим восторженным тоном воскликнула она. — А разве я говорю не серьёзно? Понимаю, твои учителя вели себя иначе, но готова поклясться самым торжественным образом, каждое моё слово произносится с полной ответственностью и пониманием ситуации!

— Понимаю, но мы…

— Не сейчас, — тихо шепнула Грета, едва шевельнув губами. — Теперь мы поедем в гостиницу, — громко продолжала она, — я успела найти дешёвую на краю этого мелкого городишки и вполне приличную за эти деньги, хотя мне и далеко до твоего слуги в вопросах бережливости. Там передохнём с дороги, а после я найму нам дилижанс, и мы спокойно поедем день за днём, неделя за неделей, месяц за… Ой, Тирса, не гляди на меня так! Я пошутила! Мы пробудем в пути не больше полутора недель, а после границы в Острихе что ни город, то курорт, мы остановимся в первом понравившемся. И, кто знает, может, найдётся кавалер, красивый и при деньгах, которому приглянется моя маленькая сестричка…

— Не говори так, Грета! — в который раз возмутилась Тирса. На этот раз в её возгласе прозвучало настоящее чувство. — Ты же знаешь, я никогда не выйду замуж! В моём положении смешно и глупо питать такие надежды, так что, пожалуйста…

— Я говорила не про замужество, — сухо ответила старшая, но развивать эту тему дальше не стала. Тирса же, едва до неё дошёл смысл слов сестры, возмущённо смерила её взглядом и отвернулась к своему окошку в карете.

Грета тихонько засмеялась, донельзя довольная своей шуткой, но извиняться перед обиженной сестрой не стала, а подсела ближе к окошку и принялась рассматривать дорогу. Это занятие продолжалось недолго: внезапно девушка вскрикнула и откинулась на сидении, стараясь сделаться как можно незаметнее для взгляда извне. Обида Тирсы не была длительного свойства: услышав восклицание, она тут же с тревогой повернулась к сестре.

— Грета, дорогая, что случилось?

— Это он! — страшно побледнев, пробормотала Грета. — Без сомнения! Но как он мог здесь оказаться?..

— Кто, Грета, дорогая? Кто тебя напугал?

Старшая сестра вялым взмахом руки отстранила нежные заботы младшей и с мрачной решимостью уставилась перед собой.

— Он нас нашёл. Теперь всё пропало…

***

Роль бедной, но благородной девушки давалась мне едва ли не сложнее, чем роль служанки. С детства общаясь с барышнями такого типа, который теперь была вынуждена разыгрывать, я, между тем, привыкла при них носить маску наигранной весёлости, относиться к ним с услужливой готовностью помочь и вообще делать вид, будто продавщицы модных лавок сделаны из железа, никогда не устают, никогда не расстраиваются и не нуждаются ни во сне, ни в отдыхе, ни даже в пище. Теперь же мне не только позволялось, но и предписывалось принять вид томный, болезненный и вялый, который, впрочем, как я знала по собственному опыту, в любой момент мог смениться лихорадочной весёлостью или даже подлинной жизнью, когда этого особенно требовали обстоятельства. Что касается худобы и бледности, так расстроившей мою сестру, они, увы, были не притворными. Общение с вампиром, страшная дорога от К*** до столицы, когда мы прятались днём, а ночью ехали на украденном со свалки экипаже и уведённой с живодёрни лошади (садиться в дилижанс напарник в последний момент передумал) — всё это изрядно измотало мои силы, отразившись, к сожалению, и на внешности. На этот раз заранее свою легенду я почти не знала; по каким-то не очень понятным причинам её мне сообщила Грета при встрече. В бюро безопасности мне сказали только, что я должна подыграть лицу, назвавшему пароль, при первом же удобном случае получить документы и узнать подробности своей новой биографии, а также суть задания. Разумеется, это не всё, что я услышала о себе в бюро при получении задания. Всего два слова касались моего нового социального статуса и финансового положения, а вся остальная речь сердитого начальника касалась ошибок, допущенных при выполнении прошлого задания — как будто их не разобрали по прибытию. Напарник при получении задания не присутствовал — мне было передано, что он присоединится ко мне позже, скорее всего, как раз в этом городке, где мы планировали с почтовой кареты пересесть на дилижанс, и который как раз и служил транспортным узлом страны: именно туда, а не в столицу, стекались почтовые кареты и дилижансы со всех краёв Дейстрии. Так что мой огромный сундук, который вызвал такое неодобрение носильщика, покуда весил очень мало и не служил основанием для завышения платы. Что бы там ни говорила Грета, беречь филлеры, чтобы сохранить кроны — единственный способ выжить в нашем мире бедному человеку.

Что касается самой Греты, то она, разумеется, не была падчерицей моей бедной матери, которая состояла только в одном браке, закончившемся смертью отца, и успела породить всего двоих детей: моего братика, умершего сразу после рождения, и меня, оставшеюся сиротой в десять лет. О настоящей семье Греты я не знала ничего, но кое-что намёками она мне поведала в гостинице, когда мы отослали горничную и остались одни. Моя «сестра» и коллега являлась уникальным в наше время явлением — женщиной, состоящей на государственной службе. Правда, мне могут возразить, что на той же государственной службе есть ещё и машинистки, стенографистки и секретарши, но, во-первых, их по-прежнему не так уж много, а во-вторых, в бюро безопасности таковых не водится совсем. Не то, чтобы женщины совсем не принимали участия в защите нашей страны, но к работе, как правило, привлекались толковые жёны, сёстры и служанки сотрудников — после того, как они пройдут достаточную проверку. Как я поняла из туманных намёков Греты, её муж служил в бюро безопасности, когда женился на ней, и постепенно посвятил супругу в суть свой работы. Поняв, что под словами «государственный служащий» не всегда понимается кабинетная работа, Грета высказала желание принять в служебных делах спутника жизни участие, что и было с восторгом принято любящим мужем. Как отреагировало начальство, я не знаю, но, потеряв мужа в двадцать пять лет, молодая вдова не отошла от дел и не вышла замуж, а попросилась на его место и вот уже два года с успехом опровергает расхожее мнение о неспособности женщин заниматься умственной деятельностью и подвергаться опасностям.

На меня «сестра» смотрела в самом деле как на родственницу, считая своим долгом опекать и наставлять младшую коллегу. Таких наставлений было дано великое множество: как общаться с людьми, встреченными в дороге, как внезапным вопросом заставить противника выдать свои настоящие мысли, как избежать приставаний коллег и как скрыть любовную интрижку, если вдруг придёт охота поразвлечься. Иное я слушала с интересом, иное меня пугало, а циничные рассуждения Греты о нравственности меня откровенно шокировали. Мне даже начало казаться, что дорогая сестрица не слишком убивалась по безвременно почившему мужу — но высказывать это соображение вслух я постеснялась.

Единственное, пожалуй, о чём у нас не зашла речь — это кого же увидела Грета, когда мы ехали в гостиницу.

Обсудив основное в своих отношениях и планах, мы спустились вниз, чтобы поужинать в столовом зале; время было уже позднее, и в комнатах уже начали зажигать свечи. Едва мы открыли дверь, чтобы выйти из комнаты, как к Грете вернулась её восторженная улыбка и экзальтированная манера речи.

— Ну-с, сестрица, заживём на славу! — заявила она, когда нам подали самый шикарный ужин, который можно было получить в этой дыре: по чашке бульона с галетами, бифштекс с жареным картофелем и по куску яблочного пирога. Ещё нам принесли пузатый чайничек вишнёвого цвета и надколотые чашки явно из разных сервизов. Молока к чаю мы обе решили не брать, а вот сахарницу попросили, и нам её предоставили — стеклянную, тускло-зелёного цвета и без ручек.

На заявление Греты я только улыбнулась. Мне случалось есть и лучше, случалось и хуже, сегодняшний ужин мало чем выделялся на фоне других.

— Знаешь, сестрица, что мне про тебя рассказывали? — оживлённо спросила Грета. Я поперхнулась и замотала головой, не в силах сказать ни слова. К сожалению, сестра приняла мой жест за отрицание, а не за просьбу прекратить опасный разговор и, похлопав меня по спине, продолжала: — Тебя видели на севере, в доме одного очень знатного семейства… Подскажу: их фамилия начинается на Т…

Я с трудом сдержалась, чтобы не возмутиться. Напарник говорил, коллеги не должны знать, кто из нас какие задания выполняет, а если и знает, не должен обнаруживать своей осведомлённости. Чем меньше обсуждаются прошлые дела, тем меньше шансов провалиться в будущем, говорил напарник… Всё бы ничего, да только в прошлом мы уже провалились…

— Ну, не упрямься, Тирса, признайся сестрице, кто тебя туда пригласил, — умильно уговаривала Грета.

Я покачала головой.

— Уверена, это какая-то ошибка. Я всё время была в школе в Б***, возле столицы, и даже на каникулы не ездила на север.

В глазах Греты на миг промелькнуло какое-то странное выражение — не то замешательство, не то досада, — а после вернулась обычная безмятежность.

— А, ну ясно! — воскликнула она. — Тебя просто с кем-то перепутали! Ты ведь у нас, увы, не самая яркая личность, таких девушек по всей Дейстрии видимо-невидимо.

Я пожала плечами, стараясь не показывать, как её слова меня задели. Осознавать себя заурядностью было по меньшей мере неприятно. Грета засмеялась и потрепала меня по руке.

— Ну же, сестрёнка, не обижайся! Я ведь не со зла! Так только, ляпну иной раз, не подумав, а зла ещё никому не желала. Давай о другом с тобой поговорим.

Я вымученно улыбнулась — фальшивый разговор начал меня утомлять — и всем своим видом постаралась выразить полнейшую готовность к смене темы. Это вызвало у Греты ещё одну снисходительную усмешку.

— Поговорим о тебе, — открыла она внезапную атаку. — Ты такая молодая, прости, я назвала тебя слегка заурядной, но, когда мы тебя немного откормим да погреем на солнышке, ты будешь очень даже ничего… У тебя есть сердечный дружок?

— Кто?! — поразилась я. — Сердечный… Кто?!

— Ну, поклонник, воздыхатель, обожатель… любовник, в конце концов! — нетерпеливо пояснила Грета. Я почувствовала, как краснею и поспешила встать.

— Если ты составила обо мне такое мнение, дорогая сестрица, — уже не скрывая своего раздражении, произнесла я, — то нам лучше расстаться и впредь идти по жизни каждая своим путём!

Грета удержала меня за руку.

— Ах, Тирса, прости, право слово, я вовсе не хотела тебя обидеть! Тирса, сестричка, умоляю, не обижайся. Ну, садись, садись возле меня, допей чай и скажи, что простила. Тирса!

Я неохотно повиновалась, напомнив себе, что моя «сестрица» по роду своей деятельности постоянно крутится не в самом приличном обществе и наверняка нахваталась там самых низменных понятий, так что теперь всех меряет одной меркой.

— Прости, Грета, я вовсе не обиделась, — вежливо произнесла я.

Грета обняла меня за плечи в знак установления мира и спросила:

— Так, значит, вас держали в школе так же строго, как монашек в Острихе? Никаких радостей, никаких удовольствий? А как же тот друг, о котором ты мне писала?

Я поняла, что дальше отпираться невозможно. Необходимо представить сестрице напарника, а, значит, надо уже сейчас подготовить её к встрече с ним. Но что сказать сейчас, как ответить на этот бесцеремонный вопрос?

«Скажи, что твой друг скоро подойдёт сюда и представится лично», — внезапно прозвучало в голове.

— Тирса! — В голосе Греты послышалась неподдельная тревога. — Сестричка, что с тобой?! Тебе плохо?!

Я отняла руки от висков: голос вампира, как всегда, причинял сильную боль.

— Не волнуйся, Грета, не стоит. Со мной всё в порядке, правда. Ты о чём-то спрашивала?

— Да… — в каком-то замешательстве протянула Грета. — О твоём друге…

— Ах, о друге! — несколько натянуто подхватила я. — Я думаю, он скоро подойдёт сюда и присоединится к нам.

— Присоединится?! К нам?! — Чего было больше в этом вопросе — радости и облегчения или чудовищной паники?

— Ну да, — слегка растерялась я. — Ты возражаешь?

— Н-н-нет, Тирса, что ты, — пролепетала Грета, глядя куда-то поверх моей головы. Я повернулась и увидела…

Как всегда, он был одет по последней моде, с нарочитой небрежностью в деталях. Как всегда, он не считал нужным таиться сверх совсем уж необходимого и сейчас широко улыбался нам обеим, благо народу в зале было немного, и никто не смотрел в его сторону. Не смотрел и не видел, как он улыбался — не скрывая своих длинных тонких клыков, которыми так легко прокусывал девичьи шеи. Всё было как всегда, будто мы расстались всего вчера, а не месяц назад. Меня после северного провала поселили на квартире одного из сотрудников бюро, взяв обещание не звать вампира в этот дом. Обещание мы с напарником выполнили, и всё это время я не имела никакого понятия о том, где живёт не-мёртвый.

Он подошёл к нашему столику, вежливо поклонился и взял в свои ладони руку Греты — безвольную и вялую, словно «сестрицу» парализовало от ужаса. Поднёс к губам — медленно, наслаждаясь каждым моментом. Грета смотрела на не-мёртвого испуганными широко открытыми глазами, как птица на ядовитую змею.

— Сударыня, моё почтение, — с какой-то даже вкрадчивостью произнёс вампир, целуя руку перепуганной женщины. — Как я рад встрече с вами…

— Оч-чень приятно, — пробормотала Грета, не решаясь отнять руку. Вампир ещё раз улыбнулся и отпустил её. Наградил меня мимолётным взглядом, привычно потрепал меня по голове, нимало не заботясь об уместности такого жеста, и сел на стул рядом с нами.

Всё как всегда.

— Итак, — холодно проговорил мой напарник, разом прекратив улыбаться. — Вы желали меня видеть, сударыня. Зачем?

Грета беспокойно огляделась по сторонам, вампир успокаивающе взмахнул рукой.

— Не беспокойтесь, нас никто не услышит. Ну?..

«Сестрица» молчала, словно утратив дар речи. Я смущённо помешивала ложечкой чай, почему-то чувствуя себя лишней. Что-то происходило между этими двумя, что-то, к чему я если и имела отношение, то только косвенное.

— Вздор! — безапелляционно проговорил мой напарник, не обращая внимания на то, что я ничего не сказала. — Останься, Тирса, и не говори чепухи.

— Но я…

— Тихо!

Я обиделась, вампир, по-видимому, немедленно это почувствовал, но извиняться не стал, только на секунду отвёл взгляд от Греты и тепло улыбнулся одними глазами.

— Итак, сударыня, я спрашиваю вас третий раз, — напомнил он. — Вы хотели меня видеть. Зачем?

Грета вздохнула, непроизвольным жестом оправила волосы и нашла в себе силы ответить на взгляд вампира.

— Если мы путешествуем вместе, сударь, — сказала она, — вежливость требует, чтобы мы были представлены друг другу.

— Путешествуем вместе, сударыня? — насмешливо переспросил не-мёртвый. — Кто вам сказал такую глупость?

Не знаю, кто больше растерялся, я или Грета. Он не поедет с нами?! Со мной? Бросит меня? Он?

На этот раз напарник не сказал и не сделал ничего, чтобы успокоить мою тревогу. Он смотрел прямо на Грету и ждал её ответа.

— Но я полагала, вы всегда…

Вампир дёрнул уголком рта, открывая в мимолётной улыбке клык.

— Времена меняются, сударыня, и я вовсе не настолько привязан к вашей сестрице, как это может показаться. Я последую за вами в отдалении, временами буду навещать… вас обеих. Думаю, вы простите вынужденную бесцеремонность поздних визитов?

Грета кивнула, по-моему, не вполне понимая, что ей говорят. Вампир удовлетворённо кивнул в ответ, поднялся, поцеловал руку моей сестры, взъерошил мне волосы, окончательно погубив таким образом причёску, и ушёл, не сказав больше ни слова.

— Скотина! — процедила Грета, как только за не-мёртвым захлопнулась дверь. Я уронила голову на руки и разрыдалась. Он меня бросил. Но почему?! За что?! И… чего он хотел добиться этим визитом? Неужели только попугать Грету и обидеть меня? Но зачем ему это? Зачем?

— Эй, человек! — окликнула Грета официанта. — Принесите вина на наш столик… Нет, лучше в нашу комнату.

Официант почтительно наклонился к моей сестрице, уточнил заказ и ушёл.

— Вставай, Тирса, — жёстко произнесла Грета. — Хватит рыдать, слезами горю не поможешь.

Подталкиваемая сестрой, я безропотно позволила увести себя наверх, в нашу комнату, куда скоро и правда принесли вина. Я опустилась в кресло у кровати и погрузилась в совершенно безрадостные мысли. Он меня бросил. Бросил. Он. Меня.

Оставил с этой чужой бесстыдной женщиной, которая улыбается фальшивой улыбкой и смотрит на мир бесчувственными глазами. Почему? Что я ему сделала? Какой приказ нарушила, за что?!

Я глубоко вздохнула, подавляя вновь нахлынувшие рыдания. Грета права, надо взять себя в руки. Он вампир, он не человек. Было бы нелепостью полагать, что для него имеет значение кто бы то ни было, кроме него самого и вечной жизни. Нелепо.

Я вспомнила страшный путь с севера в столицу. Днём мы прятались, на закате он уходил искать для меня пищу, и всю ночь до рассвета гнал несчастную лошадь, которая чудом только не околела в дороге. Тогда мне казалось… казалось…

Что я дорога ему, что он всегда будет заботиться обо мне…

Дурёха! В какую непроходимую пропасть загнало меня тщеславие. Кто я такая, чтобы вампир помнил обо мне? Кто я такая, чтобы он нуждался в моём обществе? Он пил мою кровь и мог бы убить, но оставил в живых — и на том спасибо! Я сошла с ума, когда стала воображать, будто…

Тут мысли мои споткнулись. Глупо, нелепо, ошибочно… Но всё же я привязалась к нему. Он составлял часть моей жизни: необходимую часть. Именно необходимую. После всего, что было — и плохого, и хорошего, я начала думать, что так будет всегда. Мне казалось, он обещал беречь меня и заботиться обо мне. А если не обещал, то собирался. И такая забота, хотя и тяготила, хотя и требовала страшной платы кровью… Она вселяла уверенность в будущем. А теперь…

Внезапно виски вновь пронзила острая боль.

«Ами, глупая ты моя девочка. Я обещал только одно: ты будешь жить. Не бойся».

— Тирса? — окликнула Грета, которая всё то время, пока я предавалась отчаянию, разговаривала с принесшей вино горничной. — Что с тобой? Может быть, что-то болит? Мигрень? Или головокружение?

Я отняла руки от висков и отрицательно покачала головой.

— Тогда… — решительно произнесла сестра, поднося мне рюмку с вином, — перестань по нём убиваться. Не стоит он того.

Я сделала глоток и запротестовала.

— Не стоит! — отрубила Грета. — Он использовал тебя в своих интересах и подставил бы в любой момент. Радуйся, если удастся сейчас от него отделаться. Поверь мне, ты будешь намного здоровее и счастливее, если дальше будешь работать одна.

Смешок прозвучал так явственно, что я даже удивилась, почему Грета его не слышит.

— Одна? — горько переспросила я. — А на что я одна гожусь? Кто я такая одна?

— Не прибедняйся, Тирса, — потребовала сестра, подливая вина в мою рюмку. Свою она, кажется, успела уже осушить: я мельком заметила, что в ней ничего нет. — Неправда, что ты ничего не умеешь. Я ведь знаю о том деле на севере.

— Ты знаешь? — удивилась я. — Я думала… Мне казалось…

— Ты думала, о таких делах никому не рассказывают, — докончила за меня Грета. — Всё верно, но я люблю знать, с кем работаю.

Я кивнула: требование показалось мне справедливым.

— Итак, — проговорила сестра, заставляя меня допить вино в рюмке. — Подумай сама, кто виноват в вашем провале, ты или он?

— Я. Если бы я не поддалась чувствам и не вмешалась бы в замужество Аманды…

Грета покачала головой.

— Я просила тебя хорошенько подумать, Тирса, а не повторять слова твоего… господина.

— Он вовсе не… — возмутилась было я, но Грета не дала мне договорить.

— Итак?

— Но, Грета! — взмолилась я. — Кто ещё может?..

— Подумай, — жёстко произнесла сестра. — Какое задание ты лично получила в бюро?

— Слушаться напарника…

— Не притворяйся дурочкой, дорогая сестрица! — потребовала Грета. — Ну? Или напомнить?

Я пожала плечами.

— Если ты ставишь вопрос таким образом… Я должна была доставить напарника на север, вместе с барышней проникнуть в дом, сделать копии ключей и впустить в дом вампира. Но…

— Погоди, Тирса! — прервала меня сестра. — Давай по порядку. Ты это всё сделала?

— Да, но…

— Сделала?

Я нехотя кивнула.

— Вот видишь! — восторжествовала сестрица. — Ты выполнила приказ в точности. А он? Что он должен был сделать?

Я несколько смутилась. Очень уж… азартно прозвучал вопрос сестрицы, очень уж напряжённо она ждала ответа. Да и не просто пустая, а даже сухая рюмка Греты вызывала какие-то совершенно не располагающие к откровенности мысли. Мне внезапно показалось, что дорогая сестрица меня просто-напросто подпаивает… Зачем?

В ночи снова прозвучал смешок.

«Умница, Ами!»

— Тирса? — осторожно позвала Грета.

— А, прости, Грета, я задумалась, — спохватилась я. — Пытаюсь вспомнить в точности, что нам было сказано…

— И?.. — подалась вперёд «сестрица».

Я покачала головой.

— «Впустить вампира в дом и больше ни о чём не спрашивать», — едва удержавшись от злорадной улыбки, солгала я. Грета немедленно сникла.

— И всё? — недоверчиво спросила она. — Это всё, что тебе было сказано? А цели, причины, обстоятельства, наконец!

Я снова покачала головой.

— Ничего. Всем ведал напарник, моя задача была только сделать ключи и открыть окно.

— И всё? — уже разочарованно переспросила Грета. — Так тебя использовали как дурочку, «вслепую»… А я-то думала…

Я возмутилась. Кто дал ей право меня оскорблять?! Сама ведь только что…

Грета, казалось, поняла, насколько невежливо прозвучало её восклицание и поспешила загладить вину. Она плеснула вина нам обеим и примиряюще потрепала меня по руке.

— И с этим заданием ты блестяще справилась, сестрёнка, ведь так?

— Не сказала бы, что очень уж блестяще…

— Но дело было сделано, и никто ничего не заметил, верно?

Я кивнула, вспоминая, какими переживаниями обошлось это самое «никто ничего». Напарник даже не пытался таиться, и в любую минуту его могли обнаружить…

— А от чего ты делала ключи? — спросила Грета, отпивая глоток из своей рюмки и делая мне знак, чтобы я следовала её примеру. Я повиновалась, хотя от вина уже слегка шумело в голове.

— От всего, — коротко ответила я. — Я сделала копии всех ключей, какие только были в доме.

— И он все их использовал? — не отставала «сестрица».

Я пожала плечами.

— Откуда мне знать? Напарник мне не отчитывался.

— Но, может, он расспрашивал тебя о чём-то? Тирса!

— Не помню, — ответила я, непроизвольно потирая шею. — Он… Вампиры спрашивают… иначе. Не словами, как это делают люди.

Я явственно увидела, как Грету передёрнуло от отвращения и ужаса, после чего сестрица замолчала. Я воспользовалась наступившей тишиной, чтобы попробовать хоть как-то прийти в себя: голова гудела после мысленных обращений вампира и выпитого под влиянием Греты крепкого вина. Откровенно говоря, я была не очень уверена, смогу ли сейчас встать, если попробую, однако чувствовала: засыпать в этой ситуации несколько… небезопасно…

— Тирса! — позвала меня сестрица. — А как же пистолет? Зачем вы его украли?

Я почувствовала, как краснею. Кража пистолета казалась мне наиболее постыдным деянием: служба в бюро могла притушить угрызения совести относительно обыска и подслушивания (да и не чуралась я подобных «грехов» в своей прошлой жизни), но кража!

— Какой пистолет? — переспросила я.

— Пистолет «устрицы», который хотел жениться на твоей подопечной. С рябиновой рукоятью! Его забросили в то окно, из которого вы вдвоём выпали. Зачем он вам? Ну?

Этот разговор начал меня утомлять.

— Грета, клянусь тебе, я понятия не имею ни о каком пистолете и не знаю, откуда он там взялся! Честно!

— Не знаешь?.. — недоверчиво потянула сестрица. Я возблагодарила небо за то, что в комнате даже при свечах было темновато (газового освещения в гостинице не было), и вряд ли Грета заметила краску стыда, залившую мои щёки минутой раньше.

— Нет, — отрезала я. — Совершенно не представляю, кто мог швырнуть пистолет в окно. Я вообще не знала, что у «устрицы» было с собой оружие.

— А-а-а… — произнесла Грета и замолчала. — Что же, давай спать ложиться, завтра с утра поедем на станцию покупать билет на дилижанс до Остриха…

«Умница, Ами, — прозвучало у меня в голове. — Ты всё сделала как надо, я тобой очень доволен. Теперь ложись спать и ничего не бойся…»

Моё сознание уподобилось комнате, в которой потушили свет, я сладко зевнула и провалилась в глубокий сон без сновидений до самого утра.

Что касается следующего дня, он начался с хождения Греты по комнате, хлопанья дверей и невнятных разговоров. Когда я, окончательно разбуженная этими звуками, открыла глаза, сестрица сияла как солнышко, с умилением наклоняясь над большой корзинкой.

— Проснулась? — со светлой улыбкой спросила Грета, отрываясь от корзинки. — А ну-ка посмотри, кто к нам пришёл!

С этими словами она запустила в корзинку руки и извлекла на свет Божий маленькую смешную собачку, в которой я не сразу признала острийского мопсика (они немного крупнее и окрасом темнее дейстрийских).

— Доставили наконец! — радостно провозгласила Грета. — Эту собачку мне подарили в предпоследнем доме, где я работала, тогда ещё совсем щеночка… Ах, ты моя лапочка! — принялась она сюсюкать с мопсиком, поднося пёсика к самому своему лицу. — Теперь он поедет с нами! Ты ведь не против, Тирса, сестричка?

Спросонок ещё плохо соображая, я отрицательно покачала головой.

— Разумеется, нет, если он хорошо воспитан.

— О, он чудесно воспитан, привык всюду следовать за мамочкой в корзинке, никогда не шумит, и от него никогда не бывает неприятностей, правда, моя радость?

Я поморщилась: такая пылкая любовь к братьям нашим меньшим казалась мне слегка неестественной.

— Откуда он у тебя появился, сестрица? — спросила я.

— Я же сказала, мне его… — начала было Грета, но я устала от бесконечной игры и «сестру» перебила самым невежливым образом.

— Нет, Грета, на самом деле!

— Ах, на самом деле! — как-то неприятно засмеялась сестрица. — На самом деле всё почти так и было. — Она лукаво мне подмигнула. — Видишь ли, Тирса, дорогая, некоторые из моих рекомендаций — настоящие.

Мне почудился в этих словах не то упрёк, не то намёк на не самые приятные обстоятельства, и я отвернулась.

— Ну, полно болтать, пора и делом заняться! — преувеличенно бодро воскликнула Грета, укладывая мопсика обратно в корзинку. — Вставай, сестрёнка, я приказала подать завтрак сюда, а после нам надо съездить за билетом.

Городок, в котором мы остановились, как я уже говорила, при всей своей малой заселённости, являлся одним из транспортных узлов Дейстрии. Изначально компактный, к нашему времени за счёт гостиниц, каретных мастерских, постоялых дворов для кучеров и кондукторов, а также многочисленных стоянок он разросся настолько, что с одного его края на другой приходилось ехать на извозчике или в недавно пущенном омнибусе, чей единственный маршрут удачно захватывал и нашу гостиницу, и стоянку дилижансов. Узнав от прислуги о наличии общественного транспорта, я, естественно, предложила Грете воспользоваться его услугами и была сильно расстроена барскими замашками сестрицы, когда та высказалась в пользу наёмного экипажа: мол, там обойдёмся без толкотни, поедем как благородные барышни и так далее в том же духе. Мне пришлось приложить определённые усилия, чтобы настоять на необходимой экономии наших средств, а то, того и гляди, отдыхать в Острихе будет уже не на что. Уже отстояв свою точку зрения, я была поражена необычно радостной улыбкой, которую сестрица тут же попыталась скрыть, и которая навела меня на тягостные сомнения в правильности моего решения. Ничего не сказав, я решила в омнибусе быть настороже… И тут же устыдилась своей подозрительности. Грета при встрече произнесла условленный пароль, и, как бы она мне не нравилась, это не повод подозревать её в чём-то нехорошем. Желание выведать у меня сведения о напарнике легко объясняются простым любопытством и… подменить своим человеком кучера наёмного экипажа гораздо легче, чем кучера, кондуктора и пассажиров омнибуса.

И всё же, и всё же… Ей не доверял мой напарник, она его боялась и… Она мне не нравилась. Совершенно. А уж намёки на то, что вампир может меня в любой момент подставить и бросить, свалить на меня свою вину в провале операции… Подумав здраво, я сообразила, что господин Шерен и Аманда имели к заданию самое косвенное отношение, и разрушенный брак между ними нисколько не мешал планам нашего руководства, он мешал планам не-мёртвого. Намёки попали в цель, но я ещё не забыла, как напарник заботился обо мне в дороге, и как он вступился за меня перед начальством (наговорив наедине множество пренеприятных вещей).

Одним словом, Грета пыталась внушить мне подозрительное отношение к вампиру, а внушила подозрительное отношение к себе.

Панически боится вампира — раз. Расспрашивает о нём — два. Несмотря на страх, огорчилась, что он с нами не едет — три. Кого-то испугалась по дороге в гостиницу и ничего не объяснила — четыре, собака у ней острийской породы — пять…

Додумав эту мысль, я почувствовала сильнейший страх. Дорогая сестрица начала мне казаться чудовищно, вопиюще подозрительной и сама мысль о дальнейшем совместном путешествии… От бегства меня удержало только одно: напарник оставил меня с ней и посоветовал не бояться…

Но тут некстати вспомнился давнишний разговор, в котором вампир признавался, что спасать меня не будет ни в коем случае… Но он ведь мог бы просто посоветовать бежать, если всё так плохо! Ведь дав такой совет, он ничем не рискует! Нет, нет ни малейшей причины так думать ни о ком из них и…

Сестрица Грета, и не подозревая о буре чувств, вызванных её поведением и словами, отвернулась от зеркала, у которого поправляла шляпку, и повернулась ко мне.

— Идём? — коротко спросила она и вышла из комнаты, давая возможность спокойно привести себя в порядок.

По дороге на станцию ничего выходящего из ряда вон не случилось, и я начала понемногу забывать свои страшные подозрения. Мы спокойно дождались омнибуса, доехали на нём до последней остановки, прошли на станцию и обратились за двумя билетами и местом для багажа. Здесь начались небольшие трудности, потому что на завтрашний дилижанс все билеты оказались раскуплены, послезавтра дилижанс не ходил в честь праздника, таким образом, уехать мы могли только через два дня. Это немного обескуражило нас обеих, но делать было нечего и, заплатив за очень хорошие, хотя и не самые лучшие места, мы отправились обратно в гостиницу, решив по пути купить самое необходимое в дорогу.

Покупки были также сделаны без каких бы то ни было происшествий, разве что Грете вздумалось приобрести шляпку, и она обратилась ко мне за советом, невесть с чего приняв меня за великий авторитет в этой области. Пришлось напомнить ей, что (согласно легенде) в школе-пансионе шляпки выдавались воспитанницам из кладовой, совершенно одинаковые: чёрные, с узкими полями, низкой тульей и без украшений. Откуда мне знать, что сейчас модно среди знатных барышень? Этот ответ слегка обескуражил сестрицу, и до ближайшего перекрёстка мы добрались в согласном молчании. Омнибус очень быстро показался на горизонте, и при виде него вместе с нами руками замахали ещё две немолодые дамы, один парнишка и трое мужчин среднего возраста. Пропустив пожилых женщин вперёд, мы с Гретой по очереди влезли на подножку омнибуса, причём один из садящихся вместе с нами господ галантно подсадил сначала её, потом меня. На сестрицу эта вежливость не произвела особенного впечатления, а я повернулась, чтобы поблагодарить учтивого господина, и была несколько расстроена его нежеланием принять мою признательность: он отвернулся и что-то невнятно пробормотал. Допытываться до причин его застенчивости было бы неловко, к тому же Грета железной рукой тащила меня внутрь омнибуса, занимать хорошие места. Так и не поняв странного господина, я последовала за сестрой. Оглядываясь, я заметила, как на подножку вскочил ещё один человек и сразу же поднялся по лесенке на империал. Пока я мешкала в дверях, лучшие места были заняты двумя пожилыми дамами, вошедшими вместе с нами, и нам пришлось удовольствоваться сидениями по соседству, где в шею противно дуло из открытого окна. Кондуктор подал сигнал, омнибус тронулся, и кондуктор пошёл по салону, собирая плату.

Вот заплатил мужчина, подсадивший нас в омнибус, вот отдали деньги двое его товарищей, затем пришёл черёд Греты, мой, потом полезла за кошельком в карман широкой юбки пожилая женщина. Тут-то и случилась та катастрофа, которой я с замиранием сердца ждала с самого утра.

Женщина опустила в руку в карман, но ничего не достала. Поискала с другой стороны, потом опять с этой…

Потом повернулась к соседке и спросила, не видела ли та её кошелёк. Затем обратилась с тем же вопросом ко всем присутствующим. Все принялись озираться, ворошить ногами солому, потом начали подозрительно разглядывать друг друга и рыться в своих сумках и карманах. Мысль, пришедшую в головы большинству пассажиров, озвучил один из вошедших вместе с нами мужчин: кража.

Тут поднялись на ноги все, исключая нас с Гретой, и почти все разом заговорили. Кто-то спорил, кто-то соглашался, несколько плохо одетых пассажиров демонстративно выворачивали карманы, остальные смущённо улыбались, не решаясь ни высказаться против столь унизительной проверки, ни самим на неё согласиться.

— Барышни, — внезапно обратилась к нам та из вошедших вместе с нами женщин, у которой кондуктор так и не успел потребовать плату. — А что это вы сидите? Встаньте, помогите нам с поисками.

— Сударыня, — холодно отозвалась Грета, не двигаясь с места и удерживая меня. — Ни я, ни моя сестра не можем похвалиться особенной остротой зрения, к тому же вовсе не приучены отыскивать пропавшие вещи, поэтому ничем не можем помочь ни вам, ни вашей подруге. Дозвольте же нам спокойно ехать дальше, без излишних прыжков и приседаний. Уж мы-то, как вы могли видеть, свой проезд оплатили.

Этот ответ не был рассчитан на то, чтобы снискать симпатии остальных пассажиров, и, естественно, вызвал бурю негодования. Поднялся страшный шум, в который наибольший вклад внесли бедно одетые женщины, стоящие у дверей и заплатившие за это право всего половину обычной цены. Одна из них, одетая особенно дурно, завопила на весь омнибус, что никому не позволит оскорблять честных людей и заставит столь подозрительных девчонок подвергнуться общей проверке. Она подскочила ко мне, с невероятной бесцеремонностью схватила за руку и силой вздёрнула на ноги. Потерянный кошелёк выпутался из складок моей юбки и упал на пол. Грета громко ахнула, и в омнибусе стало так тихо, что был слышен стук подкованных копыт о деревянную мостовую и скрип колёс…

Молчание длилось недолго. Люди подступили поближе, кондуктор, оправившись от удивления, дал сигнал остановки и громко засвистел в висящий на шее металлический свисток. Сейчас прибежит полиция, нас сопроводят в участок и… Как бы ни обернулось дело, тщательно разработанные легенды придётся выбрасывать на свалку вместе с фальшивыми документами: кому нужны гувернантки, арестованные за карманную кражу?

В глазах Греты читался сильнейший испуг, отражение моего собственного. Если мужчины были склонны задержать нас до прихода полиции, то бедно одетые женщины явно намеривались внести свой вклад в наш внешний вид: как и все честные труженицы, они питали огромное отвращение к любителям лёгкой наживы, как и все бедняки, оказались любительницами шума, скандала и драк. Грета беспокойно оглянулась по сторонам: объясняться с полицией ей не хотелось, быть избитой едущими на работу подёнщицами — тем более. Положение становилось всё более и более отчаянным, когда с империала спустился привлечённый шумом господин: тот самый, который в последний момент перед отправлением вспрыгнул на подножку. Его появление произвело на Грету самое неожиданное впечатление. Исчезло кажущееся неистребимым выражение фальши в глазах, его место занял неподдельный ужас, вытеснивший оказавшийся ненатуральным страх перед полицейским разбирательством и телесной расправой. Грета побелела как полотно и крепко ухватила меня за руку.

— Она тут не при чём, — хрипло произнесла сестрица, — это кто-то другой.

Произнеся эти не слишком убедительные слова (я сама бы не поверила, если бы не знала точно о своей невиновности), Грета прыгнула вперёд с — не побоюсь этого выражения, — зверским выражением лица, таща меня за собой. Напуганные этой внезапной яростью, пассажиры расступились перед нами и позволили нам соскочить с омнибуса. Грета, не отпуская моей руки, побежала дальше, запрыгнула в чей-то палисадник, вынудив меня кое-как последовать её примеру, пулей вылетела на соседнюю улицу и помчалась дальше. Сзади доносился заливистый свист кондукторского свистка; полиция так и не поторопилась явиться, а догонять нас пассажиры не стали. На третьем перекрёстке сестра остановила извозчика, едва не прыгнув ему под колёса, и велела везти нас к главному (и единственному) почтовому отделению города. В глазах сестры всё ещё горел неподдельный ужас, будто она столкнулась со змеёй, привидением или вампиром, а на все вопросы она отвечала энергичным покачиванием головы и резкими словами

— После, Тирса, после! Сейчас не время!

На почте она с противоестественной быстротой набросала две коротенькие записки, которые вручила мальчишке-разносчику с произнесёнными тихо, но жёстко инструкциями; ему же вручила свёртки с нашими покупками. Потом она извлекла из выреза корсажа запечатанный конверт, опустила его в ящик и, всё так же ничего не объясняя, вывела меня из почтового отделения. Остановила на улице извозчика, велела ехать до городского парка; у парка мы вышли и прошли его насквозь, причём Грета то и дело оглядывалась, сворачивала на боковые тропинки, а то замирала и беспокойно прислушивалась. К моему ужасу, из парка мы выбирались не через ворота и даже не через калитку для работников, а через дыру в ограде. Представляю, что было бы, если бы нас кто-то увидел! Однако надо отдать ей должное, место «сестрица» выбрала удачное, и на том переулке, на котором мы оказались, нам никто не повстречался. Дальше мы снова принялись петлять, пять раз совершали незаконное проникновение в частные владения, один из них вовсе зашли в чей-то дом с чёрного хода и вышли с парадного. Я шла за Гретой совершенно замороченная её таинственными действиями, смутно догадываясь, что именно это называется «уходом от слежки», которому напарник поленился меня учить, сказав, что, в случае необходимости «объяснит на месте». Сопротивляться не было ни сил, ни желания: ведь это меня обнаружили с кошельком, и теперь неприятности грозят как раз мне, да и… Все попытки хотя бы что-то уточнить сестрица резко обрывала. Петляя по чужим задворкам, мы добрались до гостиницы, где извещённая заранее прислуга уже уложила наши вещи и снесла их вниз, а у ворот ждал четырёхместный экипаж, на козлах которого сидел кучер, а вокруг прохаживался какой-то незнакомый человек в одежде лакея.

— Я распорядилась, нам уложили немного еды вон в той корзиночке и покормили мопсика, — быстро пояснила Грета. — Едем немедленно, пока он не добрался до нас!

— О ком ты, Грета?

— О нём! Ты его видела. Не стой столбом, сестричка, едем, едем скорее!

Я сделала шаг к экипажу и остановилась. Так мы не договаривались. Одно дело спокойный путь в дилижансе, где вокруг всегда полно народа, а другое — суматошное бегство в Бог знает чьей коляске по совершенно неизвестному пути. Нет ли тут подвоха? Слишком уж… Слишком подготовленным всё это выглядит. И напарник не будет знать, где нас искать…

К моему ужасу, в руке Греты словно сам с собой вырос тонкий стилет. Околачивающийся поблизости лакей сделал шаг к нам.

— Лезь в коляску, Тирса, — прошипела моя мнимая сестра. — Лезь в коляску, иначе, видит Бог, я за себя не ручаюсь!

Что мне оставалось делать? Лакей за мой спиной явно был готов водворить меня в экипаж силой, Грета в её странном состоянии могла бы и ударить стилетом, в чём, возможно, позднее бы раскаялась. Я беспрекословно влезла в коляску, заняв дальнее от дверцы место спиной по ходу движения. С моей стороны было только окно, пролезть через которое могла бы разве что кошка или южная обезьянка некрупных размеров; кроме того, оно было расположено так, что я могла видеть дорогу, а меня снаружи видно не было. На противоположное сидение были сложены картонки со шляпками и другими покупками, корзинка с мопсиком и съестные припасы в дорогу. Грета уселась рядом со мной, так и не спрятав стилет, а лакей взобрался на запятки коляски.

— Трогай! — прокричала моя похитительница, и мы покатились прочь.

Коляска съехала с главной дороги на боковую — очень плохого качества, всю в буграх и колдобинах. Нас трясло, раскачивало из стороны в сторону, каждые два ярда[11] коляска так кренилась, что, казалось, вот-вот перевернётся. Грета быстро убрала свой стилет и отдалась естественному женскому страху, то и дело хватаясь за меня и пронзительно взвизгивая. Признаюсь, я вела себя ничуть не более сдержанно. Эти дорожные неприятности, вместо того, чтобы усилить моё раздражение, несколько примирили меня с учинённым в моём отношении насилием, и, когда мы выехали на более ровный участок (жуткая тряска случалась не каждые два ярда, а каждые два рода[12], а то и через чейн[13]), я почти не возмущалась против поведения «сестрицы», решив, всё же, позже добиться от неё внятного объяснения. Или попытаться избавиться от её общества, если вечером её возмутительное поведение при отъезде получит продолжение. Постепенно тряска становилась всё меньше, наконец, мы вовсе перестали волноваться за наши жизни и здоровье и расцепили судорожно сжатые руки.

После этого Грета повернулась и открыла маленькое окошечко, позволяющее ей разговаривать с кучером (похожее окошечко, только под самым потолком коляски, создавало сообщение со стоящим на запятках лакеем).

— Крисп, гони быстрей! — приказала она.

— Какое «быстрей», дорогая сестрица! — не удержалась от упрёка я. — Мы едва не умерли на этих дорогах, лошади наверняка устали. Ещё один такой участок — они переломают ноги, и мы опрокинемся! Посмотри в окно — уже темнеет, нам лучше ехать осторожней и поискать жилище в стороне от дороги, где мы могли бы переночевать.

По лицу Греты пробежало слабое подобие улыбки.

— Спасибо за совет, сестрёнка, — подмигнула она, доставая корзинку с припасами из-под сидения. — Но, видишь ли, ты этой местности не знаешь. Там сейчас пойдёт ровная дорога, а мы торопимся, так что… Лучше поешь, подкрепи силы. После такого потрясения это необходимо.

Я с трудом отогнала чувство, будто или я, или Грета — а то и обе разом — сошли с ума. Мои слова были продиктованы достаточно наивным желанием прекратить эту безумную гонку, а то и воспользоваться той защитой, которое даёт человеческое общество, и избавиться от возможной опасности (каюсь, стилет я так и не забыла). Но ответ Греты, полный фальшивой сердечности, звучал так, словно она приняла мои слова за чистую монету. Предложение поесть было завершающим штрихом, но, между тем, я обнаружила, что действительно проголодалась (день ведь в самом деле клонился к вечеру) и потому с благодарностью приняла приглашение. Остатки нашей трапезы достались мопсику, которого «сестрица» достала из собачьей корзинки и с которым принялась играть как ни в чём ни бывало. Мне подобное хладнокровие было недоступно и, отчаявшись добиться от Греты объяснений (я предприняла ещё одну попытку после того, как мы обе наелись), я принялась смотреть в окно на довольно-таки живописную местность, мимо которой мы проезжали.

К моему огорчению, вокруг не было видно ни малейших признаков человеческого жилья, как будто в Дейстрии есть местность, где никто не проживает. Ориентироваться по деревьям вдоль дороги и полям было затруднительно, а столбы, установленные через каждый фарлонг[14], были совершенно одинаковыми. Только после того, как мы с Гретой поели, и я смогла посвятить себя наблюдениям, я догадалась пожалеть, что не следила с самого начала, мимо скольких столбов мы проехали, и не могу, таким образом, посчитать, сколько миль[15] осталось позади. Я было принялась отсчитывать столбы, надеясь остальное высчитать на досуге (если к вечеру у меня будет досуг и не будет свободы) с учётом времени, проведённого в коляске, и скорости движения, но тут открылось окошечко со стороны лакея, и тот настороженным голосом произнёс:

— Барышня, за нами кто-то едет.

— Проклятье! — закричала Грета, сбрасывая с колен мопсика. Тот ударился об пол коляски и жалобно заскулил, пришлось мне наклоняться, брать пёсика на руки и утешать оставленным на всякий случай кусочком пирожного. — Близко?

— Пока нет, но быстро догоняют.

— Проклятье, — снова выругалась Грета, почему-то не пытаясь выглянуть в окно, чтобы лично разглядеть причину своего беспокойства. Впрочем, из бокового окна дорога сзади и не просматривалась, и Грета, как хозяйка коляски, наверняка знала это лучше меня. — У них, должно быть, свежие лошади. Кстати, кто там — коляска, всадники?

— Коляска, барышня. Шестёрка лошадей, кучер прячет лицо, примет не видно.

— Дьявол! Подъедут ближе — стреляй, Лупп, слышишь?

— Но, барышня…

— Стреляй, кому сказано!

Этот приказ возымел своё действие — снаружи немедленно послышались выстрелы. Испуганные этим лошади понеслись с кажущейся до того невероятной скоростью, коляску снова затрясло и нас с Гретой бросило друг на друга. Я взвизгнула от неожиданности и уцепилась за неё, пытаясь сохранить равновесие, однако «сестра» осталась совершенно спокойна, только стиснула руки, невольно ухватившиеся за меня, да сделалась белее бумаги. Бедный мопсик снова упал на дно коляски и принялся скулить с просто-таки разрывающей душу жалобностью.

— Что там, Лупп? — крикнула Грета, перекрикивая грохот колёс и стук копыт.

— Замедлили ход, барышня, останавливаются.

— Отлично. Крипс! — позвала она, открывая окошко кучера. — Гони быстрей!

— Куда уж быстрей, барышня! — возразил несчастный кучер, явно пытаясь не ускорить наше движение, а сдержать бег лошадей, который грозил нам неминуемой катастрофой.

— Не имеет значения, — отрезала Грета. — Быстрее! Я хочу быть уверена, что они не догонят нас, срезав путь на ближайшем повороте. Быстрее, Крипс, быстрее!

Не знаю, как назывался тот городишко, на окраине которого мы остановились уже после того, как окончательно стемнело. Не знаю, что за люди держали тот постоялый двор, в ворота которого мы постучались, однако Грете пришлось выплатить им крупную сумму денег и потратить всё своё — немалое — обаяние, чтобы уговорить их открыть дверь неурочным путникам, позаботиться о нас и о лошадях. Сами посудите, кем могут оказаться люди, которые приезжают в темноте на измученных долгим бегом лошадях в полуразвалившейся от дорожных неприятностях коляске? Да и, если подумать, тем мы и были — шайкой подозрительных лиц, скрывающихся от полиции, от неизвестных врагов и даже от друзей. К вечеру я настолько устала, настолько была напугана всем происходящим, что и подумать не могла ни о расспросах, ни о бегстве. Едва нам выделили комнату (одну на двоих с Гретой, которая продолжала представляться моей сестрой), как я поспешила переодеться в ночную сорочку и, забыв надеть чепец, повалилась на кровать. Некоторое время я в оцепенении наблюдала, как готовится ко сну моя мнимая сестрица, против всех приличий не имеющая привычки закрывать свою наготу во время сна и потому расхаживающая по комнате в одних только панталонах. Последнее, что я помню — это как она, уже собравшаяся отдаться сну, выбирается из-под одеяла и, почти совершенно обнажённая, подходит к окну, чтобы проверить надёжность задвижки.

«Её любовники, полагаю, имели все основания не жалеть о своём выборе», — сонно подумала я и уснула, не успев устыдиться непристойно вольного направления своих мыслей.

Проснувшись наутро, я не сразу вспомнила, кто я такая и где нахожусь. Греты в комнате не было, но была служанка, присланная, по её словам, чтобы меня разбудить и помочь мне переодеться. Выскакивать в окно при такой свидетельнице мне показалось неразумным, она наверняка бы закричала и постаралась бы мне помешать. Наверное, более опытный в подобных делах человек — та же Грета — не побрезговал бы ради свободы ударить бедняжку по голове щипцами для угля да и «дать дёру», но у меня попросту не поднималась рука. Ни в первой своей жизни, ни потом, после знакомства с вампиром, не училась я нападать на других людей, причинять им вред и наносить увечья. А посему я встала, умылась и оделась, с благодарностью приняв помощь бедной девушки, которая и не подозревала о моих кровожадных сомнениях. Совершив свой туалет с подобающей моему положению тщательностью (ничего яркого или броского, но и ничего грязного или небрежного), я спустилась вниз к завтраку. Греты по-прежнему не было видно (мне сказали, что она вышла поговорить с кучером), однако меня ждала тарелка овсянки, тосты и стакан молока. Признаюсь, весьма скудно поужинав вчера, я нисколько не колебалась, выбирая между возможностью осмотреть постоялый двор, найти возможность к бегству (мнимая сестрица казалась мне всё более и более неподходящей спутницей), приглядеться к хозяевам — и долгожданным завтраком. Только после того, как каша и тосты были доедены до последней крошки, а молоко выпито до капли, я нашла в себе силы воспринимать окружающую действительность и услышала, как хозяйка у стойки судачит со служанкой о ещё более поздних гостях, приехавших сюда после нас. У них не нашлось при себе крупной суммы денег, однако отец семейства, возвращающийся с женой и детьми от родственников, написал обязательство троекратно оплатить расходы по своему проживанию. Это, а также милосердие, проснувшееся в хозяевах после слёзных просьб о еде и крове, жалоб на опасности дороги, которым путники уже успели подвергнуться, спасло несчастных от ночёвки на улице. Если я правильно поняла, несчастные рассказывали, как они мирно выехали на дорогу из находящегося неподалёку поместья, как вдруг едущая впереди коляска (то есть её пассажиры) принялись их обстреливать. Дикий рассказ подтверждался пулями, пробившими экипаж, точнее, оставшимися в коляске отверстиями от них (к счастью, ни люди, ни лошади не пострадали), однако, как утверждала старая служанка, дырки-то можно и просверлить.

Я встала из-за стола и вышла во двор. Мне-то история не показалась дикой и неправдоподобной. Значит, несчастные люди, которых Грета почему-то приняла за коварных преследователей, к ночи всё-таки отважились выехать на дорогу и добрались сюда после нас. Не дай Бог, они узнают нашу коляску или лакея! Что мы тогда скажем, как объясним своё поведение?

Не могу сказать точно, с каким намерением я вышла из здания, однако всерьёз подумать о побеге всё же не успела: ко мне подскочила сияющая с утра «сестрица» и после родственных приветствий повела обратно, нежно держа под руку. По дороге я сочла своим долгов ничего не значащим тоном пересказать Грете историю о вечернем обстреле коляски почтенного семьянина, но «сестрица» только рассмеялась.

— Не волнуйся, дорогая моя, — сказала она, закрывая за нами дверь в комнату, — у страха глаза велики. Я видела этих людей, мы и правда ошиблись.

Я потрясла головой, стараясь понять слова моей «сестрицы». О чьём страхе она говорит? На этот вопрос без промедления последовал ответ:

— Об их страхе, разумеется. Ни они сами, ни их кучер не узнают ночных разбойников в добропорядочных барышнях с их слугами, и даже ничего не поймут, если узнают, что мы приехали той же дорогой. Впрочем, сейчас они устали и спят, а, когда они проснутся, мы будем уже далеко. Собирайся, милая, впереди длинный путь!

— Нет уж, Грета, подожди! — с достоинством ответила я, высвобождая руку. «Сестрица» с любопытством посмотрела на меня, как будто я была её собачкой (которую всю эту ночь утешали на кухне), выполнившей особенно удачный трюк.

— Да, милая? Что случилось?

Я сразу смешалась. «Сестрица» вела себя так, будто это нормально — похищать людей под угрозой нападения, стрелять в чужие коляски, уезжать Бог знает куда и не давать никаких пояснений! Но это не было естественным, и вчерашняя притуплённость чувств, охватившая меня после мнимой кражи, прошла сегодня после завтрака. Как я вообще позволила событиям зайти так далеко? Как я могла оказаться здесь? Почему не закричала ещё в Л***, откуда мы выехали вчера днём? Нет, угроза попасть в полицию по поводу кражи кошелька, но стоило ли сохранение легенды…

Я окончательно запуталась, а Грета стояла рядом и ждала, глядя на меня с поистине материнской улыбкой. Я поспешно отбросила мысли о том, как следовало поступить вчера, и вернулась к сегодняшнему дню.

— Может быть, сударыня, вы дадите мне объяснение случившегося? — произнесла я как можно более сухим и официальным тоном, стараясь не попасть под безграничное обаяние похитительницы.

Грета помрачнела, с её лица сбежала улыбка.

— Ты больше не хочешь считать меня своей сестрой и напарницей? — огорчённо спросила она.

— Вы шутите, сударыня? После всех ваших поступков — как я могу к вам относиться?

— Ах, Тирса, милая! — вскричала Грета, неожиданно бросаясь мне на шею. Я стоически вытерпела её пылкие объятья, не вполне понимая, в какую игру она играет. — Я виновата перед тобой! Прости, прости, прости! Мне следовало объяснить сразу, а я вспылила, потеряла голову! Бог знает, что я тебе наговорила! Хорошего же ты теперь мнения обо мне!

— Грета, — неуверенно проговорила я, осторожно высвобождаясь, — пожалуйста, прекрати это, я больше не желаю…

— Тирса! — экзальтированно прокричала «сестрица». — Ну, прости меня, прости, пожалуйста! Я виновата, я тебя напугала, я нарушила наши планы, но, поверь мне, мы всё это наверстаем! Пожалуйста, не сердись на меня, я тебя очень прошу!

— Грета… — беспомощно проговорила я. Что можно сказать в ответ на эту — не побоюсь сильного слова — истерику? После стилета, после выстрелов, после ужасной дороги… неужели она думает, что я могу забыть и простить?

— Ох, Тирса, — неожиданно вздохнула «сестра», разжала — наконец-то! — объятья и отошла к креслу. Уселась сама и приглашающее кивнула мне. Я послушно устроилась рядом на оттоманке. — Тебе я, наверно, кажусь сумасшедшей, не так ли? Особенно буйной и опасной для окружающих? Ну, не отворачивайся, я же вижу!

Я промолчала, не желая объяснять, что мне Грета кажется совершенно нормальной умственно, но при этом особой чрезвычайно безнравственной, лишённой каких бы то ни было моральных устоев и опасной не для окружающих вообще, а для тех несчастных, которым не повезёт оказаться на её пути.

— Ну, что же… — продолжала Грета, не дожидаясь моего ответа. — Я это заслужила, спорить не буду. И объяснять своё поведение — пожалуй, тоже.

Я изумлённо подняла на «сестру» глаза. После такого вступления — столь наглый отказ! Это уже ни в какие рамки не вмещается!

— Но ты постарайся меня понять, — настойчиво проговорила Грета, — тот человек, которого мы видели в омнибусе в Л***… это очень опасный человек, Тирса, очень!

— Я уже заметила, — сухо ответила я.

— Ты мне не веришь! Нет, я понимаю, и не упрекаю тебя, но… Этот человек — враг. Не только бюро, но и мой личный. Мы с ним… сталкивались в прежние годы, и он поклялся меня убить. Поверь мне, Тирса, он бы это сделал, если бы не боялся попасться. Догони он нас на дороге — там бы остались только изуродованные трупы.

— Но, Грета! — вскричала я, глубоко шокированная словами «сестры». — Он же не пытался нас убить, он просто ехал на том же омнибусе, он не нападал на нас! Это ты подумала, что…

— Я не подумала! Я знаю! Я с ним сталкивалась! Тирса, поверь, умоляю тебя, поверь мне на слово! Это страшный человек! Если он шёл за нами… моли Бога, чтобы он охотился за мной, как делал это раньше — тогда у тебя есть шанс остаться в живых! Он может застрелить меня издалека, так, чтобы ты никого не увидела. А если ему нужна ты? Или твой вампир, Тирса? Представляешь, какая жизнь тебя ждёт?

Я молчала. В глазах Греты цвёл тот самый страх, который заставил её поспешно бежать из Л***.

«Поспешно ли? — грыз меня червячок сомнения. — Она хорошо подготовилась к нашему бегству и те люди вели себя подозрительно правильно… Будто давно готовились разыграть перед нами этот спектакль».

Но ведь ужас был настоящий…

— Зачем я этому человеку? — спросила я вслух.

Грета горько рассмеялась.

— Ну и дурочка ты, Тирса! Не ты, конечно, кому ты нужна сама по себе? О, не обижайся, конечно, как личность ты, несомненно, важна и так далее в этом духе, но я говорю о других людях! Таких, как тот господин, который спустился с империала. Ну, подумай сама, разве он может тобой заинтересоваться?

Я покраснела и опустила голову. Не знаю, о чём говорила «сестра» — о моей непривлекательности как женщины или о слабой ценности как сотрудника бюро, её высказывания были крайне неприятны и оскорбительны.

— Нет, Тирса, его интересует твоё ручное чудовище, которое ты таскала за собой до недавнего времени.

— Но я вовсе не…

— Нет, сестричка, не перебивай. Меня не интересует, кто из вас кем управляет. Я знаю одно, любой, кто захочет получить твоего монстра в собственное пользование, непременно выйдет на тебя. А там… — Она пожала плечами. — Кто знает, как на тебя будут давить, какими средствами уговаривать?

Я похолодела. В словах Греты мне слышалось не предостережение, а угроза. Если мои подозрения верны, если она из Остриха, если она…

— Грета, выслушай меня, прошу тебя! — закричала я. — Ты должна меня понять — я не имею никакого влияния на… вампира. Он не будет меня спасать, какие бы… как бы… ну, ты понимаешь. Никакие господа с империалов не могут заставить вампира рискнуть собой ради человека! Что бы человеку ни грозило, Грета!

— Разве? — недоверчиво потянула «сестрица». — Но, может быть, в некоторых случаях…

— Ни в каких! — энергично заявила я. — Эти… существа просто не способны к привязанностям! Им никто не важен, кроме себя самих. Всё, что может дать им человек, это… — Я невольно поднесла руки к шее, при виде чего Грета смертельно побледнела. Кажется, я нащупала её слабое место: не меньше, чем таинственного врага, «сестрица» боялась вампиров. Но как мне распорядиться этим знанием — ума не приложу.

— Так ты не можешь позвать своего монстра? — огорчённо переспросила Грета. — Тогда ты действительно бесполезна… — она оценивающе поглядела на меня и тут же добавила: — для того человека, конечно. Но почему он… ну, ты понимаешь, о ком я говорю, тот сказал, что будет нас навещать? Может быть…

— Крови захотелось, — жёстко произнесла я. — Решил обеспечить себя запасом… в неудачную ночь.

— А! — выразительно произнесла «сестрица». Я явно теряла в её глазах всякую значимость. — Но он же вытащил тебя от Таспов, верно?

— Тогда ему ничего не угрожало, — соврала я, — зато нужна была кровь — он проголодался.

На Грету было жалко смотреть: казалось, все её чаяния рушились. Она посмотрела на меня с каким-то очень нехорошим видом, словно, словно… додумать эту мысль я не успела: взгляд «сестрицы» внезапно прояснился, её будто бы осенила некая неожиданная, но очень удачная идея.

— Кстати, Тирса… как ты думаешь, он… я имею в виду твоего… друга… он не сильно расстроился, когда мы уехали по другому пути, чем договаривались?

Я промолчала. Откуда мне было знать, расстроился ли мой напарник или нет? Может быть, огорчился… немного… пожал плечами и выкинул из головы, с него станется. Он ведь предупреждал меня…

Я была как никогда близка к тому, чтобы прекратить этот нелепый фарс и всё же предпринять попытку выбраться на свободу. Одиночество, ночная тьма, опасности на дорогах… мало ли к кому меня везёт Грета и что они сделают со мной, узнав, что, как приманка, я не могу быть им полезна? Да и поверила ли мне «сестрица»? Оправившись от ужаса и отвращения, она явно сумела сообразить, насколько мне выгодно заверить её в равнодушии напарника. Так что…

— Я вот думаю… может, ты напишешь ему письмо? — как ни в чём ни бывало предложила Грета.

— Письмо?! — поразилась я. — Но куда я напишу?!

— В гостиницу, где мы вчера останавливались, — спокойно произнесла «сестрица». — Я уверена, он будет справляться там, нет ли о нас вестей.

— Я же тебе говорила, Грета, что мой напарник никогда…

— Ш-ш! Тирса, дорогая моя, но тебе же не угрожает опасность, верно? От того человека мы оторвались, я позабочусь о нас обеих и, будь уверена, не дам тебя в обиду… Так что тебе стоит успокоить… напарника и подать ему весточку. Ну же, Тирса, будь хорошей девочкой! Мне бы не хотелось лишаться помощи… вампира, когда вокруг такое творится.

— Ты же говорила, что он провалил предыдущее задание, — мрачно напомнила я, послушно пересаживаясь к письменному столу. Как будто письмо что-то изменит! Но… пусть так. Я уже успела заметить, что Грета сильнее меня, поэтому рваться на свободу в прямом смысле пока не стоит. После того, как я постаралась убедить «сестрицу», что напарник ни в коем случае не будет меня спасать, я всё больше и больше понимала глупость и легкомысленность своего вчерашнего поведения. Как я могла быть такой глупой и покорной?! Эта мысль не давала мне покоя.

— Я полагаю, теперь он постарается быть более исполнительным, — беспечно ответила Грета, пододвигая ко мне письменные принадлежности. — Напиши ему премилое письмецо, чтобы он понял, как чудесно мы проводим время.

— Чудесно? — подняла я на неё глаза. — Мы? Ты имеешь в виду вчерашний день или сегодняшнее утро?

— Не всё ли равно, дорогая моя? Воспитанные барышни не должны показывать, что страдают, когда пишут письма своим кавалерам.

— Воспитанные барышни не пишут письма своим кавалерам, — проворчала я, но Грета только рассмеялась.

— Итак, Тирса, пиши! Пиши всё как есть (про господина, который меня напугал, я скажу лично, при встрече) и обязательно скажи, что послезавтра ночью мы остановимся в П***, там я велела снять для нас премилый домик. Отдохнём, придём в себя и подумаем, как нам быть раньше. Когда твой… друг сможет к нам присоединиться, мы напишем в бюро и, без сомнения, нам скажут, как изменить легенды в связи с обстоятельствами. Ты всё поняла? Тирса!

Я молча кивнула. Говорить не хотелось. Практически под диктовку «сестрицы» я описала всё, что происходило вчера, упустив только господина с империала и обстрелянную коляску. По её же указке я упомянула домик в П***, в котором вампир непременно найдёт меня, как только захочет поговорить. Туда же ему предлагалось писать письма. Я нисколько не сомневалась, что там напарника будет ждать засада, а также, что именно это место будет моей временной тюрьмой: уж чего-чего, а ума оценить неэффективность ловушки без хоть какой-нибудь приманки Грете хватит.

Неясным оставалось одно — почему она так стремится сохранить видимость дружеских отношений? Ах, да! Боится, что не-мёртвый и в самом деле откажется рисковать собой ради моего спасения. А вот прийти побеседовать, присоединиться для выполнения общего задания или попросту напиться крови, не возбуждая ничьих подозрений — это вполне вероятное поведение даже для довольно осторожного вампира. Я задумалась.

Пока Грета верит, что иллюзия дружбы между нами сохраняется, мне вряд ли грозит какая-то опасность. Но это — только до тех пор, пока она ждёт с визитом вампира. Когда же она обманется хотя бы в одном из своих ожиданий… Единственное, что я сумела придумать — это попробовать ночью «докричаться» мысленно до напарника и спросить совета. Если не выйдет — я попробую сбежать. По дороге, потому что в доме, где мы окажемся послезавтра, наверняка окна забраны решётками.

Грета едва сумела дождаться, пока я надпишу конверт; выхватив его из моих рук, «сестрица» бросилась из комнаты, торопясь, по-видимому, уговорить кого-то из хозяев отвезти письмо на почту. Вскочив, я бросилась следом за ней: разом забылись все раздумья и расчёты, мне хотелось только одного — скрыться сейчас же, пока меня никто не может вернуть. Добежав до лестницы, я сообразила, что далеко бежать не имеет смысла, пешком я вряд ли разовью ту же скорость, что и коляска с отдохнувшими лошадями. Нет, следует спрятаться неподалёку, а то и обратиться в полицию. Если история с кошельком в омнибусе была представлением, разыгранным специально для меня, то никто нас и не разыскивает, что же касается господина с империала, то он остался в Л***, и вряд ли доберётся до меня под защитой властей.

С этими мыслями я сбежала по ступенькам, но меня немедленно постигло жесточайшее разочарование. Внизу у лестницы меня ждал лакей, стрелявший вчера с запяток нашей коляски. Безукоризненно вежливо он поинтересовался, куда я тороплюсь, и добавил, что мне, несомненно, будет удобнее подождать сестру в своей комнате. После этих слов он отвёл меня наверх, поддерживая под руку одновременно бережно и неумолимо. Оказавшись в комнате, я подошла к окну и увидела, как под окнами прохаживается второй лакей в такой же ливрее.

— Ты выиграла, дорогая сестрица, — тихонько произнесла я. — Утешает только, что никакой пользы твоя победа тебе не принесёт…

Понимая, что с тремя слугами, по крайней мере, один из которых умеет стрелять, и вооружённой стилетом Гретой мне не справиться, я послушно сложила те немногие вещи, которые мне понадобились в гостинице, обратно в чемодан, и спустилась вниз, когда за мной пришла моя тюремщица. Ни слова не говоря, я без напоминаний уселась на своё вчерашнее место в коляске и тут же отвернулась к окну. Я не знаю намерений своих врагов; возможно, попытка закричать и воззвать к обитающим в этом городке людям только усугубила бы тяготы моего положения; возможно, Грета могла бы выдать меня за слабоумную, а, возможно, её слуги начали бы стрелять. Кто знает? Рисковать мне не хотелось ни в коем случае; мне казалось, что второй попытки у меня просто не будет.

Грета уселась рядом со мной, один из лакеев занял место на запятках коляски, а другой вскочил в седло каурой лошади, слишком хорошей для слуги, по моему мнению. Грета велела трогать, взяла на руки мопсика (тот, впрочем, не особенно ластился к хозяйке после вчерашнего обхождения) и пристально посмотрела на меня. Я заметила это уголком глаза и ещё больше отвернулась к окну. Второй лакей гарцевал рядом с коляской на лошади, держась как раз напротив окна. Таким образом, захоти я незаметно что-то выбросить из окна, это будет немедленно замечено.

— Тирса, родная моя, — нежным голосом начала дорогая сестрица, — пойми меня правильно, то, что я хочу тебе сказать, я говорю исключительно ради твоего же блага.

— О чём ты, Грета? — напряжённо спросила я.

— Сестрёнка, я очень прошу внимательно прислушаться к моим словам. Лупп передал мне, что ты выбежала из комнаты вслед за мной.

— Выбежала, — с вызовом подтвердила я. — Я подумала, тебе может понадобиться моя помощь.

— Я понимаю, Тирса, я всё понимаю. Но, пожалуйста, впредь обещай мне никогда больше не ходить одна куда бы то ни было. Тирса! Не отворачивайся, не отводи глаза. Посмотри на меня и обещай!

— Но, Грета! — стараясь не слишком выходить из образа наивной дурочки, воскликнула я. — Ты ведь не можешь запретить мне…

— Могу, — ласково, но твёрдо перебила меня сестра. — Могу, Тирса. Ты не представляешь, какой опасности подвергаешься каждую минуту! Один твой шаг в сторону — и эти люди схватят тебя, ты даже не успеешь вскрикнуть!

— Но, Грета…

— Не спорь, Тирса! Поверь, у меня больше опыта, я лучше знаю, как обеспечить твою безопасность!

— Грета, дорогая, но мне не грозит никакая опасность, тот человек охотится за тобой!

«Сестрица» недобро усмехнулась.

— Я сумею за себя постоять, уж поверь мне. А вот ты нуждаешься в охране. И я её тебе обеспечу.

Я промолчала, не желая напоминать Грете о страхе, который появлялся в её глазах, каждый раз, как она вспоминала о своём враге, но «сестрица» прекрасно поняла меня без слов. Она откинулась на спинку и указала на своё окно. Оказалось, нас сопровождают ещё двое всадников, к сёдлам которых приторочены пистолеты.

— Они застрелят каждого, кто попробует приблизиться к нам.

— Но, Грета! Ты же не можешь вот так просто устроить побоище!

— Посмотрим, — пожала плечами «сестрица». — Будь уверена, порядочные граждане к нам приставать не будут.

Расстроенная явной агрессивностью Греты, я снова отвернулась к своему окну, в котором увидела уже не одного, как было сначала, а двух всадников, каждый из которых переодет лакеем, сидит на слишком хороших лошадях (как и двое со стороны «сестры») и у каждого к седлу приторочены пистолеты. Я с огорчением напомнила себе: ношение оружия само по себе не является в нашей стране поводом для внимания полиции, рассчитывать, что нас остановят по дороге, не имеет смысла.

— Поверь мне, сестрица, — удовлетворённо подытожила Грета, — никакая опасность нам с тобой в дороге грозить не может. Только не уходи никуда одна. Ни на шаг, слышишь!

Вечером в гостинице положение стало ещё более ужасным. К нам присоединились ещё трое мужчин, в которых я узнала старых знакомцев с омнибуса в Л***. Создавалось такое впечатление, что «сестрица» призвала под своё начало небольшой отряд, долженствующий защищать нас то ли от господина с империала, то ли от вампира. Все наши сопровождающие разместились вместе с нами в гостинице очередного городка, название которого осталось для меня неизвестным, и ни один не удовлетворился комнатой второго сорта, обычно выделяемой для прислуги. Мы с Гретой почти не разговаривали: боялись разбить хрупкую иллюзию сестринских отношений, от игры в которую обе начали уставать; во всяком случае, притворство нам обеим давалось всё тяжелее и тяжелее. Одно то, что она призвала людей, подстроивших кражу и скандал в Л***, говорило о многом. «Сестрица» уже не стеснялась, ясно понимая, что я не сбегу от десятка вооружённых людей (считая её саму и кучера, если, конечно, у него тоже есть оружие). После холодного ужина, который нам принесли в общую комнату, мы обе разделись и улеглись спать, так и не перекинувшись ни одной фразой сложнее просьбы передать соль или подлить молока в чай.

С половины, занятой моей тюремщицей, доносилось ровное дыхание, когда я решила подняться и проверить границы своей свободы. Но едва скрипнула кровать, как Грета приподнялась на локте (комнату заливал лунный свет) и настороженно спросила, куда это я собралась. Мне удалось усыпить её подозрения, назвав причину, о которой не принято говорить в приличном обществе, и, к моему ужасу, «сестрица» принялась настаивать на том, что она меня проводит до соответствующего помещения (ночных ваз в комнате почему-то не оказалось). Мои доводы о неприличии подобного поведении, о нежелании её беспокоить, равно как и о том, что в гостинице мне ничего не грозит, не возымели необходимого воздействия. Грета велела мне накинуть пеньюар, накинула свой (непристойно короткий!) халатик и зажгла свечу. Делать было нечего.

После этого я надолго зареклась проверять сестрицу и, вернувшись в комнату, послушно легла в постель и притворилась спящей. Нетрудно догадаться, что на самом деле мне было абсолютно не до сна. Я принялась выжидать, когда «сестрица» заснёт настолько глубоко, что её дыхание сделается практически неразличимым для человеческого уха. Тогда я собиралась позвать напарника. Было очень мало надежды на его появление и даже на ответ, но сдаваться заранее не хотелось. Наконец, в комнате стало тихо, и я постаралась сосредоточиться. Долгое время на мой мысленный призыв никто не откликался, и я уже подумала, что лишилась не только помощи, но и совета напарника, как вдруг со стороны окна донёсся его голос.

— Если ты очень тихо встанешь, на цыпочках подойдёшь к окну и откроешь его, дорогая моя девочка, мы сможем поговорить.

Боюсь, я была не в состоянии исполнить приказ напарника в точности. Я вскочила с кровати и бросилась к окну, уже почти приготовившись разразиться воплями, соответствующими моим чувствам в этот момент. К счастью, напарник никогда не полагался на меня больше, чем это делала я сама, а всегда только меньше, и с моих губ не сорвалось ни звука. Я оттянула вниз новомодное окно, и напарник привстал с другой его стороны, втягиваясь в образовавшуюся щель. Полностью описать эту картину невозможно: на человека в такой момент нападает что-то вроде оцепенения с притуплённостью всех органов чувств. Когда я пришла в себя, вампир уже сидел на подоконнике в комнате и протягивал мне руку, предлагая усесться рядом. Я повиновалась и зябко поёжилась: из окна тянуло ночной прохладой, в сорочке было довольно студёно. Напарник пожал плечами, снял свой сюртук и накинул мне на плечи.

— Он, разумеется, холодный, но ты быстро согреешь его и согреешься сама, — прошептал он, не слишком, впрочем, понижая голос. Я беспокойно оглянулась на кровать Греты. — Ш-ш! Она спит, и мне пообещали не меньше четверти часа спокойного сна твоей бесценной «сестрицы».

— Но ты ведь не…

— Нет, моя дорогая, то есть да. Я пришёл тебя спасти — это да. Нет, я не заберу тебя отсюда этой ночью. Ты об этом хотела спросить?

Я молча кивнула и отвернулась. Мысли мои путались, происходящее казалось некой злой игрой, в которую играют все, кроме меня. Напарник коснулся чепца на моей голове, словно собираясь по привычке потрепать волосы, но потом отдёрнул руку.

— Не хочу раскрывать свой визит, — с сожалением пояснил он. — Слушай внимательно, глупая девочка, у меня очень мало времени, и на исходе этой четверти часа ты должна уже спокойно спать в своей постели. Слушаешь?

Я снова кивнула. Напарник был верен себе в своей манере издеваться, когда надо дать пояснения, и говорить туманно, когда я нуждалась в ясности.

— Ты несправедлива, Ами. Но это не важно, ты всё равно хорошая послушная девочка, которая не подведёт своего напарника. Так слушай же: первым делом запомни, никто тебя в беде не бросит — по крайней мере, на этот раз. Во-вторых, внимательно следи за «сестрой» и постарайся узнать, если она отошлёт какие-нибудь бумаги. Я имею в виду — разведай, какие бумаги и кому отправит.

Я вскинулась: легко сказать — разведай! А как я это сделаю, если Грета не спускает с меня глаз? Спрашивать «сестрицу» тоже бесполезно, даже опасно… А уж если она застанет меня роющейся в её письмах…

— Не получится — не надо, не подставляйся, — отмахнулся напарник. — Я же сказал «постарайся», а не «выполни ценой жизни». Что важно в-третьих: не пытайся сбежать, ты нужна мне с Гретой. Понятно?

Я снова кивнула. Кажется, идея сделать из меня приманку нравится не одним только охотникам за вампирами…

— Вот именно, — коротко рассмеялся не-мёртвый. — Рад, что ты оценила. А теперь, у нас есть ещё около десяти минут, чтобы просто поговорить, если ты успела соскучиться…

От его улыбки я задохнулась. Соскучиться! После месяца разлуки, он нашёл для меня всего пару слов, а потом бросил в обществе закоренелой преступницы, которую всё же намеревается выслеживать с моей помощью — Бог знает на сколько дней! Неужели такое подразумевалось с самого начала?

— Нет, — по своему обыкновению ответил напарник на незаданный вопрос. — Когда вы спускались из комнаты в обеденный зал — тогда, в гостинице Л***, я собирался зайти к вам через окно, и вдруг почуял рябину. Не ветку, Ами, распятье! Оно было среди вещей твоей сестры, и ещё одно, серебряное, она прячет под одеждой. Скажи мне, зачем дейстрийке, работнице бюро, распятье?

— Острих? Канцелярия крови? Шерен? — тихо спросила я, разом вспоминая все свои подозрения. — Или… те люди? Контрабандисты? Которые…

— Нет, не думаю. Хотя идея действительно похожа: в тот раз они нашли мой гроб и заперли меня в нём веточкой рябины. На этот раз, полагаю, планировалось дождаться, пока я тихо-мирно усну в твоём чемодане… Потому-то, кстати, она, — быстрый кивок в сторону кровати, — и хотела, чтобы я присоединился к вам, но не желала видеть меня лично. Однако я не такой дурак, как думают некоторые, и уж рябину-то почуять могу.

— Но я ничего не чувствовала, — прошептала я, чувствуя себя виноватой. Если бы я знала! Я бы и вовсе не заговорила с такой подозрительной особой, отвернулась бы ещё на станции, а ночью дождалась бы напарника.

— Разумеется, ты ничего не чувствовала, Ами! — строго произнёс не-мёртвый. — Ты думаешь, я бы отправил тебя в Острих, если бы ты шарахалась от каждого рябинового распятья? Долго бы ты там прожила, моя дорогая!

— Но… почему? Ведь у Таспов…

— Прошло, Ами, просто прошло. Всё в мире лечится временем, а если не всё, то такие болезни уж точно. Так что не бойся, глупышка, в вампира ты не превратишься.

Я вспыхнула и отодвинулась от напарника на край подоконника.

— Ты говоришь, тогда… тогда тебя поймали рябиной… но почему же они не удержали тебя от побега?

Вампир пожал плечами.

— Дверь была перекрыта рябиной, а что касается окна… изнутри залезть невозможно, а снаружи — не хотели привлекать внимания, вдруг кто-нибудь залез бы в сад, те же мальчишки. К тому моменту, как меня посадили на цепь, я был уже настолько слаб от голода, что от человека отличался только в худшую сторону.

Я невольно улыбнулась этому проявлению самомнения, которое напарник обычно старался не показывать.

— В смысле силы, способности проникать в самые узкие отверстия и прочее в том же духе, моя строгая маленькая судья. Впрочем, в этом есть странность, но избавиться от кандалов, не разорвав их, не может ни один вампир, так что в рябине не было необходимости.

— Но они могли бы держать её поближе к тебе просто на всякий случай!

Напарник покачал головой.

— Эй, — позвал он, — Ами, ты за кого играешь?

Я смутилась.

— Нет, — продолжал вампир уже серьёзно, — они не могли рисковать, ведь никто не знает, как будет действовать на нас рябина, если не избавиться немедленно от её воздействия, как мы делаем обычно. Серебро обжигает, осина разъедает раны, а рябина… она просто отпугивает таких как я. Но тебе не кажется, что мы отвлеклись?

— Прости, — прошептала я. Мне в самом деле не стоило расспрашивать напарника о том унижении, которое он… которое мы оба когда-то испытали в плену.

— Нет, моя милая, ничего страшного, — возразил не-мёртвый. — Но мы в самом деле отвлеклись, и время уже на исходе. Возвращаясь к ранней теме, я не думаю, что твои предположения насчёт этой девушки верны. Канцелярия крови никогда не доверит важную операцию девушке, там вообще не слишком-то жалуют женщин.

— Почему так?

— Ну, как же, — подмигнул вампир. — Слабые существа не способны ни устоять перед гибельными чарами, ни руководить представителями сильного пола.

— Не сказала бы, что это относится к Гр…

Вампир зажал мне рот рукой и приложил палец к своим губам.

— Не называй её имени, разбудишь.

Грета что-то пробурчала сквозь сон и повернулась на другой бок, слегка сбив одеяло. Я отвернулась, сбрасывая холодную ладонь вампира со своих губ, напарник, напротив, посмотрел на мою похитительницу с явным интересом.

— Интересная она дамочка, твоя «сестрица», — произнёс он. — Очень интересная, даже жаль, что мне не удастся пообщаться с ней в другой обстановке.

Я густо покраснела и отвернулась уже от напарника.

— Не смущайся, милая ты моя девочка, и не ревнуй.

Едва я открыла рот, чтобы запротестовать, как напарник столкнул меня с подоконника и сорвал сюртук с моих плеч.

— Всё, разговор закончен, Ами, тебе пора спать.

Не вполне отдавая себе отчёт в своих действиях я, как и предсказывал вампир, дошла до своей кровати и легла, завернувшись в одеяло.

— Но подожди! — приподнялась я на локте. — Почему не сегодня? Зачем мне с ней оставаться?

— Моя дорогая, а письмо? И потом, как мы будем работать, если придётся всю жизнь прятаться от десятка враждебных компаний! К тому же… — он снова подмигнул, — так гораздо интереснее, моя милая девочка. Спи!

Я опустила голову на подушку, понаблюдала, как вампир закрывает окно, защёлкивает задвижку и на цыпочках проходит к двери, а после втягивается в замочную скважину. Отвернулась к стене и строго приказала себе ни о чём «таком» не думать, и ни в чём не сомневаться. Если он говорит, что не бросит, значит, не бросит. С этой мыслью я и заснула.

С утра Грета разбудила меня тем, что, в самом деле, подсела к окну писать письмо. И писала его довольно долго, пока мне не надоело притворяться спящей, и я не попросила «сестрицу» отдать распоряжения к завтраку.

Грета недовольно повернула голову, смерила меня взглядом, но ничего не ответила.

— Сестрица! — позвала я немного позже — после того, как встала, умылась и привела себя в порядок. — Может, лучше мне распорядиться? Я проголодалась.

И, словно забыв о вчерашних предостережениях, я взялась за ручку двери.

— Тирса! — возмутилась «сестрица». — Неужели ты не можешь немного подождать?

— Нет, — невежливо возразила я. — Уже поздно, и я хочу позавтракать. Или ты решила морить меня голодом?

— О, Боже! — вздохнула Грета. — Тирса, я тебя умоляю, посиди спокойно ещё четверть часика — и я обо всём позабочусь, честное слово!

Я пожала плечами и уселась на стул недалеко от окна. Интересно, откуда напарник знал, что «сестрица» будет писать письмо? Угадал? Предвидел? Прочитал в мыслях?

Нет, это абсурд, если бы он у кого угодно мог читать в мыслях, он бы не ссылался на рябину в её вещах, да и вообще…

Я одёрнула себя: глупо обижаться из-за одного только предположения, будто напарнику открыто любое сознание, не только моё. Во-первых, это не так, а во-вторых… если бы и так? Пришедшее на ум объяснение было до невероятности нелепым и содержало какие-то невнятные идеи относительно собственной исключительности. Я рассердилась. Скажет ещё — ревную! На себя бы посмотрел, мертвец ходячий.

Я окончательно запуталась в собственных рассуждениях и, чтобы избавиться от нелепых мыслей, встала, намереваясь пройтись по комнате. Грета это движение истолковала совершенно иначе: она отодвинула уже сложенный конверт, возмущённо проворчала что-то о людях, которые ничем не заняты и потому мешают другим, и вышла из комнаты, оставив меня в несколько обескураженном состоянии.

Когда шаги «сестрицы» стихли на лестнице, я подошла к двери и заглянула в замочную скважину. Увиденное дало в определённом смысле повод для гордости: меня охраняли сразу два «лакея». Нет, сестрица, не такая уж я ничего не значащая особа, как ты мне говорила. По крайней, мере, для тебя…

Под окном прохаживалось ещё двое охранников; впрочем, я и не собиралась никуда бежать. Конверт был уже запечатан и оставлен на подоконнике с прямо-таки оскорбительной беспечностью.

«Если это только не хитроумная проверка надёжности, ты пожалеешь, что так меня недооценила, милая моя Грета», — прошептала я. Срывать печать — дело слишком рискованное, без подготовки её восстановить невозможно, но вот аккуратно, пинцетом для бровей, вытащить письмо из самодельного конверта[16]… как-то даже не верится, что сестрица считает меня такой… э-э-э… дурёхой. На то, чтобы подменить письмо пустой бумагой, не потребовалось больше двух минут, и я ещё успела списать адрес — какое-то местечко недалеко от столицы, — когда на лестнице послышались шаги. Спрятав письмо за корсаж, я занялась укладыванием вещей, так что у Греты не возникло ни малейших подозрений.

Она подошла к окну, взяла оставленное там письмо, растерянно провела пальцами по нетронутой печати и убрала конверт за собственный корсаж и, не говоря ни слова, жестом предложила мне следовать за ней на завтрак.

«Всё-таки хитроумная проверка, беспечность или небрежность в работе? — терялась в догадках я, следуя за сестрой на завтрак. — А, может, это письмо для неё ничего не значит? Тогда что же? Напарник ошибся или попросту подшутил надо мной?»

Прочесть свою добычу я так и не сумела: Грета сопровождала меня как тень или как надзиратель. Единственный плюс, который я видела в этом молчаливом надзоре, это невозможность и для бесценной сестрицы сделать что-то тайно от меня. Писем, во всяком случае, она больше не писала; прощаясь с хозяином гостиницы, вынула первое из-за корсажа и попросила его отправить.

Молчание похитительницы меня настораживало и пугало: неужели она слышала наш разговор с вампиром? Или письмо всё же было проверкой? А Грета всё молчала, будто сердилась на что-то или мысленно готовилась к неким тяжёлым испытаниям. Заговорила, только когда горничная принесла с кухни её мопсика, куда его, как и вчера, забрали вечером покормить и всячески обиходить; к тому же собаки в комнатах не дозволялись.

— Ах ты мой бедный, — засюсюкала эта странная женщина. — Всю ночь провёл на кухне, без мамочки, скучал, наверное, ангел мой?

— Вот уж нет, барышня, — почтительно присела горничная. — Как покушал, помылся, так сразу же и уснул без задних лапок!

— Вот как? — бросила на неё Грета быстрый взгляд. — Надеюсь, вы ничем таким не поили мою собаку?

— Что вы, барышня! — испугалась горничная, ожидавшая чаевых за свой добродушный рассказ. — Как можно!

Грета смерила бедную девушку ещё одним злющим взглядом и буквально вырвала корзинку из рук.

— Ну, хорошо же.

Сказав это, она молча пошла к ожидавшей нас у дверей коляске; на горничную было жалко смотреть. Нисколько не бережливая, Грета между тем не считала нужным поощрить прислугу за оказанную помощь… что бы там напарник не говорила, но вела себя «сестрица» скорее как «устрица», чем как дейстрийка. Уж я-то знаю, как важно для бедных людей денежное поощрение от богатых господ и как часто «устрицы» с вызывающей наглостью пренебрегают этим обычаем! Повинуясь внезапному порыву, я порылась в сумочке, достала монету в двадцать филлеров и сунула её в руку горничной, уже успевшей утратить всякую надежду на вознаграждение.

— Моя сестра благодарит за внимание к её пёсику, — тихо сказала я. Двадцать филлеров — это, конечно, меньше, чем горничная рассчитывала получить сначала, но больше, чем она предполагала получить потом. Вот только что интересно — Грета на сонное зелье намекнула, чтобы оправдать свою скупость или хотела точно знать, почему мопсик не лаял этой ночью? Хотелось бы знать… но с чего я взяла, что острийские мопсики лают на вампиров так же как и те страшные собаки, которых привёз к Таспам Шерен?

— Тирса! — сердито окликнула «сестра». — Поторопись, пожалуйста, надо приехать в П*** до темноты!

Я послушно кивнула и села в коляску. До темноты — значит, сестрица хочет приготовиться к встрече дорогого гостя. Но что она собирается делать?

Мне всё-таки очень хотелось верить, что напарник не пойдёт из-за меня и собственной бравады прямиком в расставленную ловушку.

— Зачем ты дала денег этой девчонке? — резко, но не зло спросила меня Грета, когда мы отъехали от гостиницы. Я пожала плечами.

— Положено, вот и дала.

— А, так ты считаешь меня жадной! — с вызовом бросила Грета. Я собрала всё своё достоинство для подходящего ответа:

— Вовсе нет, Грета, дорогая моя. Ты была занята мопсиком, — я погладила псинку по голове, — а у меня были свободны руки, вот и всё. Какие счёты между сёстрами?

Грета смерила меня тяжёлым взглядом, в котором ясно читалось сомнение в моей умственной полноценности.

— Ты знаешь, кому я писала письмо? — безо всякого перехода спросила она. Сердце у меня ёкнуло, но я постаралась сохранить невозмутимый вид.

— Нет, сестрица, ты мне не рассказывала, — спокойно ответила я. — Кому же?

— Тебя это не касается! — отрезала моя похитительница.

Я пожала плечами и отвернулась к своему окну. Не хочет говорить — зачем тогда спрашивала? При этом, естественно, я боялась, как бы Грета не разгадала мой фокус с подменой… нет, всё складывается до необыкновенности подозрительно! Почему она села за письмо именно в это утро?

«Сестрица», между тем, почувствовала, что перегнула палку и осторожно приобняла меня за плечи.

— Не сердись, Тирса, сестричка, — попросила она почти без фальши. — Я волнуюсь. Про того человека, которого мы видели в Л***, уже два дня ничего не слышно и, ты знаешь, это меня не радует, а пугает! Что он задумал, куда делся?

Я тихонько вздохнула, подлаживаясь под задушевный тон «сестрицы».

— Может, потерял наш след и отстал?

Грета отозвалась на это предположение истерическим смехом.

— Он? Он?! Ох, Тирса, сестричка, такие люди следа не теряют! Такие люди как гончие!

Я пожала плечами.

— Ты же говорила, что сможешь себя защитить.

Грета, к моему удивлению, чуть отвела взгляд.

— Защитить-то могу… но, кроме пистолетов, есть и другое оружие.

После этого она повернулась к своему окну и до конца пути больше со мной не разговаривала.

По существу, странное поведение Греты можно было легко объяснить не столько враждебностью по отношению ко мне, которой она, кстати, больше не выказывала, сколько всё сильнее и сильнее охватывающим её нервным напряжением. Она боялась господина с империала в Л***, она боялась вампира — и всё же ей предстояло помериться умом или даже силой с обоими противниками. Признаться мне в подстроенной ловушке она не хотела, но вот беспокойство её было искренним и неподдельным. Грета напоминала натянутую струну, она словно готовила себя к некому тяжёлому испытанию. Принимая во внимание её планы — так оно и было.

В П*** мы приехали в полном молчании, но без той раздражающей фальши, которая опутывала наши отношения до сих пор. Сегодня, видя «сестрицу» напряжённой и собранной, я впервые прониклась к ней если не симпатией, то уважением. «Домик», а точнее, большой двухэтажный дом, у которого мы остановились, находился, собственно, не в самом городке, а чуть поодаль и был окружён великолепным садом. Как я ни напрягала все свои чувства, мне так и не удалось понять, есть ли в доме серебро и рябина: этого умения я, как теперь оказалось, была лишена. Странно, что я не обратила внимания, как всё меньше влияния на меня оказывает парадная серебряная посуда в том доме, где я без напарника провела месяц до нынешнего задания… наверное, потому, что исцеление было постепенным. Теперь же, я, как выразился мой напарник, отличалась от человека только в худшую сторону: если сравнить меня с той же Гретой, то мои способности постоять за себя были крайне малы. Её «лакеи» отвели меня в комнату наверху, предназначенную для двоих, и посоветовали умыться и переодеться к ужину, который вскорости будет подан. Пока я рассеянно осматривала комнату, прикидывая, как бы мне выполнить совет при отсутствии умывального таза, пришла горничная и принесла всё необходимое. Она же вызвалась мне помочь с переодеванием и причёской, а после предложила провести меня по дому, чтобы я могла осмотреть его. От обоих предложений я отказалась, сообщив, что привыкла заботиться о себе сама и что слишком устала в дороге для новых впечатлений. Тогда девушка встала у дверей, сложив руки на груди, и уставилась на меня подозрительным взглядом.

Сдержав нервный смешок, я позвонила в звонок для прислуги, но на зов явилась почему-то сама Грета, которую я и попросила избавить меня от раздражающего общества горничной. Нам обеим досталось по укоризненному взгляду, и «сестра» устало спросила:

— Тирса, родная моя, разве у тебя пропал голос, и ты не можешь распорядиться самостоятельно? Отошли её сама, я хочу, чтобы ты чувствовала себя как дома, пока мы здесь останавливаемся.

Я отдала необходимое распоряжение и добавила с несколько неловким смехом:

— Прости, сестрица, мне на мгновение показалось, будто эта особа намерена не спускать с меня глаз.

У «сестрицы» вырвалось раздражённое восклицание.

— Ох уж эти слуги! Уверяю тебя, я таких распоряжений не давала. А теперь ты извини меня, мне надо отдать ещё несколько важных распоряжений, я спешу. Встретимся за ужином, хорошо? Я пришлю за тобой человека.

Оставшись одна, я первым делом проверила комнату на наличие потайных ходов, глазков и прочих способов подсмотреть и подслушать за слишком беспечными пленниками. Ничего не обнаружилось, хотя помещение и не внушало мне радужных надежд: окна зарешёчены, крепкие двери с тяжёлым засовом, что, вообще-то, редкость в частных домах. Дверей, говоря по совести, было две: вторая вела на заднюю лестницу, на которой скучал один-единственный «лакей». При виде меня он вскочил на ноги с занимаемого им стула, отвесил мне почтительный поклон и снова уселся. Я закрыла дверь, обратив внимание на маленькую защёлку в верхней части. Эта дверь оказалась со смотровым окошком, причём запиралось оно снаружи. Да уж… хорошо здесь подготовились к встрече дорогих гостей. Хотелось бы знать, этот дом всегда принадлежал Грете или был заранее переделан под нужды сегодняшнего момента?

Сейчас, однако, окошко было закрыто, и постороннее внимание мне нисколько не грозило. Быстро приведя себя в порядок, я развернула добытое утром письмо и пробежала глазами.

Первый листок содержал краткую инструкцию кому-то переслать остальную часть по «известному адресу», а также напоминание, что читать эту самую остальную часть ни в коем случае не рекомендуется. Я посмотрела адрес. Или я ошибаюсь, или это не частный дом, а государственная почтовая станция. Кто знает, может, дальше письмо должно было отправиться в готовом конверте[17]?..

Острийские буквы прыгали у меня перед глазами, руки затряслись от волнения, когда я только вчиталась в текст. После невнятных заявлений относительно необходимости с кем-то как-то скорректировать дальнейшие планы, я наткнулась на строчки, посвящённые моей особе: «…девочка слишком робка, чтобы быть использована для серьёзной работы как в настоящем, так и в будущем; она подозрительна, но столь нерешительна и безынициативна, что мне не составило труда увести её за собой, и теперь мне вряд ли будет сложно подчинить её своему влиянию. Однако она решительно отказывается сообщить какие бы то ни было подробности о своём чудовище; по её словам, это существо, полностью лишённое чувств и привязанностей, что не соотносится ни с наблюдаемым мной поведением, ни с теми сведениями, которые мы получили ранее. Также она не сообщила ничего о сути своих предыдущих заданий, хотя, я полагаю, могла бы пролить свет на некоторые несообразности…»

Я перевернула листок и пробежала глазами последнюю страницу: «…возможно, в дальнейшем целесообразно будет подвергнуть её…»

Тут в коридоре послышались шаги, и я поспешно сложила письмо и спрятала за корсаж. Ну, «сестрица», этого я тебе никогда не забуду!

Каковы бы ни были намерения Греты относительно меня, за ужином она не выказала никакой враждебности, хотя и сидела молча, полностью погружённая в свои мысли. Я начинала лучше понимать её игру: «сестрица» действовала не от себя, а от какого-то острийского лица (я подозреваю всё же контрабандистов), с которым делилась своими планами. Одно мне не нравилось. Почему же она оставила письмо у меня на глазах и почему не пыталась скрыть содержание ни одним из известных мне способов? Или боялась, что зашифрованное послание привлечёт к себе больше внимание, будучи вдруг перехваченным? Но есть же в таком случае и невидимые чернила…

Оставалось только пожать плечами. Возможно, у этой организации нет невидимых чернил, а, возможно, пересылку через своего человека на почтовой станции они считают вполне надёжным прикрытием. Во всяком случае, уж это-то не моё дело, и гадать по этому поводу не стоит.

После ужина меня проводили в комнату, где я коротала время за чтением глупенького романа, купленного ещё в книжной лавке в Л***. Потом пришла Грета и объявила, что нечего тратить газ, пора спать.

На этот раз я уснула быстро, даже не дожидаясь, когда ровное дыхание «сестрицы» сделается беззвучным. Что мне снилось, сказать трудно, кажется, что-то необычайно приятное, пока вдруг в сон не ворвался истошный лай и не менее истошный вопль моего напарника:

«Ами! Проснись, кому говорят?!»

Я попробовала шевельнуться, открыть глаза, но с удивлением обнаружила, что не могу этого сделать. Между тем мопсик — его тявканье я уже успела выучить — лаял не переставая, а чуть погодя послышался голос Греты — громкий, нервный и слегка дрожащий от напряжения:

— Я знаю, что вы здесь, господин Вампир! Я знаю, что вы здесь! Отвечайте!

Однако напарник не внял этому призыву.

«Ами! Проснись, я приказываю!»

Но и ради спасения своей жизни я не могла даже шелохнуться.

— Вы пришли за своей девчонкой, господин Вампир? — продолжала Грета. — Она не проснётся! Я усыпила её, и если она не выпьет противоядие, то умрёт через два часа. Вы слышите меня, господин Вампир? Отвечайте!

«Ами, проснись!!!»

— Вы молчите, господин Вампир! — вскричала Грета. — Что ж, тем лучше. Девчонка умрёт и, клянусь Богом…

— Ну-ну-ну, сударыня, — послышался незнакомый мужской голос. Глубокий и низкий, он одновременно внушал и спокойствие, и странную нервную дрожь, которая пробрала меня даже сквозь оцепенение. — Не стоит бросаться угрозами и пугать моего юного друга. Конечно, вы, с вашим нежным женским сердцем, не сможете обречь на смерть столь юную девушку. А посему…

— Кто вы?! — пронзительно закричала Грета. — Я вас не знаю! Я не звала вас! Убирайтесь отсюда, немедленно! Слышите? Убирайтесь! Вон!

И моя отравительница отбежала в дальний угол комнаты.

«Вставай, Ами, просыпайся!» — продолжал требовать напарник.

— Вы не можете войти сюда, вас не пустит святость распятья! — заявила Грета таким тоном, словно не была уверена в знании вампирами этого правила. — Убирайтесь! Я буду говорить только с молодым, тем, который служит в бюро и утащил девчонку из дома на севере. Убирайтесь немедля!

«Да вставай ты, кому говорят!!!»

«Не стоит так горячиться, мальчик мой, — словно бы возразил ему тот самый глубокий и низкий голос. Раздаваясь в моей голове, он не причинял такой боли, как голос напарника, но звучал отчётливо и ясно. — Прошу вас, барышня, поднимитесь с постели и подойдите к двери».

Так и не сумев открыть глаза, я, в самом деле, поднялась и направилась к двери — той самой, выходящей на заднюю лестницу (она в свою очередь заканчивалась крошечной прихожей, две двери из которой вели в кухню и комнаты для прислуги, а третья — на улицу).

— Тирса! — буквально зазвенел голос отравительницы. — Стой!

Я не ответила: просто была не в состоянии это сделать. Молча подошла к двери и попыталась открыть. Куда там! Тяжёлый засов не поддался на мои усилия, будучи скреплен огромным висячим замком. Грета визгливо расхохоталась.

— Не знаю, как вы это сделали, господа вампиры, но ей не выйти отсюда. А утром я просто убью её. Тирса, ты слышишь меня? Тирса! Прекрати!

Всё это больше всего смахивало на дурной сон или не менее дурной фарс. Лай, крики, угрозы, уже не один, а два голоса, раздающиеся в моей голове…

Мне всё это снится или я уже потеряла рассудок? Ах, как бы мне хотелось проснуться сейчас в моей комнате при шляпной лавке, проснуться Амалией Вайль и больше никогда в жизни не брать в руки готических романов, навевающих столь дурные и тягостные сны!

«Сожалею, сударыня, — сочувственно произнёс глубокий голос. — Но вам всё же надо открыть дверь».

На ощупь найдя в своей причёске шпильку, удерживающую узел под чепцом, я наклонилась к замку и принялась вслепую ковыряться в нём.

— Тирса, не смей! — прокричала Грета, почему-то опасавшаяся подойти ко мне и лично воспрепятствовать моим попыткам открыть дверь. Естественно, я не ответила и вообще не выказала никакой реакции на этот запрет. Внезапно я, безо всякого намерения и желания совершить именно это движение, шарахнулась в сторону и, потеряв равновесие, упала на пол. Вслед за этим послышался металлический звон, а Грета издала яростный крик, мопсик же затявкал ещё громче и истошнее, чем до того. Я же по-прежнему вслепую нашарила на полу упавший металлический предмет — это оказался стилет, длинный и тонкий, и поднялась на ноги.

«Окошко, Ами, открой нам смотровое окошко, быстрее!»

— Не входите! — снова закричала Грета, когда я, просунув стилет в щель, подцепила и отбросила защёлку. — Это мой дом, и я вам запрещаю!

Она не дождалась ответа, а я почувствовала, как меня толкают в грудь, отстраняют, а потом подхватывают ледяные руки напарника. Вслед за этим глубокий голос прикрикнул на мопсика, отчего бедный пёсик поперхнулся лаем и замолчал. Между тем голос небрежно уточнил:

— Это она?

Дождавшись, по-видимому, кивка, голос с удовлетворением заметил, что так и предполагал с самого начала, а после поблагодарил за двойной подарок.

— А теперь избавьтесь от этих предметов, сударыня, и подойдите ко мне. Я собираюсь с вами познакомиться самым тщательным образом.

Деревянный стук и металлический звон, по-видимому, свидетельствовали о том, что и рябиновое, и серебряное распятие оказались на полу, потом послышались шаги, дважды скрипнула кровать, еле слышный вскрик Греты — и всё сменилось тишиной и покоем.

Не знаю, сколько времени прошло до того, как я открыла глаза, но, когда я это сделала, моя самозваная сестрица мирно спала на своей кровати, заботливо укутанная в одеяло, а у моего изголовья сидел и хмурился напарник.

— Как я тебе и говорил, — донеслось из противоположного угла комнаты, где я, протерев глаза, обнаружила сидящего в кресле незнакомого мужчину: до того неподвижность делала его практически невидимым. — Прелестная эта дама, говоря грубым языком картёжников, блефовала, в чём ты сейчас и имеешь возможность убедиться. Усыпляющих ядов такого действия в природе не существует, а если бы и существовало, то спящая жертва была бы лишена возможности выпить противоядие.

Незнакомец издал лёгкий смешок и перевёл на меня изучающий взгляд.

— Однако не стоило этой даме, имея столь сильный… хм, столь сильное предубеждение против таких, как мы, устраивать на нас же ловушку. — Он цокнул языком и покачал головой — медленно, явно театральным, отрепетированным жестом. — Бедняжку подвели нервы, барышня, нервы — вот причина многих человеческих неудач.

Под его взглядом я покраснела и попыталась усесться, что мне удалось, однако, только с помощью напарника. Усевшись, я подтянула до подбородка одеяло и как могла вежливо кивнула сидящему в кресле мужчине.

— Добрый вечер, сударь, — тихо и слегка запинаясь проговорила я.

— Добрый вечер, сударыня, — приветливо кивнул мне незнакомец. — Позвольте мне просить прощения за визит в столь неурочный час, но, как вы сами понимаете, прийти в другое время попросту не в моих силах.

Я растерянно кивнула и вопросительно оглянулась на напарника. Тот раздражённо передёрнул плечами и взглядом указал мне, чтобы я слушала незнакомца.

— Итак, — своим глубоким тоном продолжал тот, — что мы с вами, барышня, имеем для рассмотрения в данной ситуации?

— Что? — тупо спросила я.

— Мы имеем вас, барышня, подвергавшейся смертельной опасности со стороны вот этой особы — без сомнения, очаровательной, но весьма сомнительной в смысле морали и нравственных устоев. Вы согласны с этим рассуждением?

— Да, но, сударь, при чём тут…

Незнакомец погрозил мне пальцем и чуть улыбнулся, обнажая длинные клыки необыкновеннейшей белизны.

— Не так быстро, сударыня, рассмотрим всё по порядку. Итак, обнаружив, что вы оказались настолько мягкотелы, что позволили заманить себя в коварную ловушку, наш юный друг встал перед сложнейшей дилеммой — бросить вас в беде, что, сами понимаете, не слишком-то благородно, но зато безопасно — или, рискнуть собой и бесценной для любого из нас свободой. Вы улавливаете логику моих рассуждений?

Я бессознательно покачала головой и снова оглянулась на напарника, который сжал мою руку и взглядом приказал слушать незнакомого вампира в кресле.

— Кхм-кхм, — безо всякой нужды откашлялся он. — Смею заметить, кое-что вы всё же улавливаете. Итак, продолжим. К счастью для него и для вас, я оказался достаточно близко, чтобы прийти на помощь и вырвать вас из рук столь опасной женщины, каковой, без сомнения, является наша общая знакомая. Однако! — многозначительно поднял он вверх указательный палец. — Однако некоторая проблема состоит в том, что не-мёртвые, как вы любите нас называть, никогда и ничего не делают даром.

— Никогда и ничего, — эхом повторил мой напарник. Я беспокойно подняла руки к шее — следы прошлых укусов сошли с моей кожи, но не изгладились из памяти. Вампир в кресле грустно покачал головой.

— Благодарю вас, милая барышня, но я уже поужинал. — Он кивнул на постель, где спала — спала ли?! — моя фальшивая сестрица и перевёл взгляд на меня. — О, не волнуйтесь, она жива и к тому же практически здорова, но речь сейчас не о ней. Итак, вы, сударыня. Ради вашей безопасности в этот забытый Богом уголок съехалось сколько-то моих собратьев, включая меня самого, и мы все, до определённой степени рискуя собой, проникли в этот дом, чтобы противостоять угрожавшим вам людям. Что вы на это скажете, милая барышня?

— Я премного благодарна за вашу бесконечную доброту, сударь, — еле живая от страха, пролепетала я. Мысль о том, что в доме, где я нахожусь, хозяйничают вампиры — не один, не два и не три, святый Боже! — эта мысль объяла меня ужасом.

— Пятнадцать, если быть точным, — с отстранённым видом сообщил вампир из кресла. — Не считая нашего юного друга и вашего покорного слуги. Но вам нечего их опасаться, сударыня, поэтому не тревожьтесь. Итак, вернёмся к более ранним событиям вашей жизни. С тех пор, как вас отметил мой старый друг, наставник вот этого мальчика, среди вампиров вы считаетесь его юридической собственностью, каковая, со всем прочим движимым и недвижимым имуществом, перешла по наследству к его единственному на тот момент воспитаннику и наследнику — то есть вот этому мальчику. Он, в свою очередь, распоряжался унаследованным имуществом и собственной жизнью, не принимая во внимание своё несовершеннолетие и юридическую неправомочность своих действий. Вы понимаете, к чему я клоню, сударыня?

— Нет, — резко ответила я, весьма задетая его высказываниями относительно собственности и имуществе. — Но уверена, что вы, сударь, не замедлите яснее высказать свои мысли.

— Вы не должны обижаться на мои слова, — примиряюще произнёс вампир, погладив светлую бородку. — Они относятся к достаточно устаревшим юридическим формулировкам, которые не имели особого смысла ещё во времена моей молодости. Итак, я продолжаю. Поскольку наш юный друг ещё слишком молод, он сам и всё его имущество подлежит опеке, которую, в память о его наставнике, я и решил взять на себя. Однако, как вы сами понимаете, ваше спасение лежит за пределами моих опекунских обязанностей, поэтому…

Рука напарника до боли сжала мою и, обернувшись, я поймала виноватый взгляд его тёмных глаз.

— Ну-ну-ну, не стоит делать такую трагедию из-за пустяков. Говоря без дальнейших околичностей, ваш друг предложил мне разделить с ним ту особую власть, которая позволяет ему без лишних укусов быть в курсе ваших мыслей, местоположения и окружения. Иными словами, с этого дня вы принадлежите мне так же, как прежде принадлежали ему одному и, если вы когда-нибудь захотите, именно мне предстоит честь ввести вас в наш избранный круг. Вы меня понимаете?

— Но я не вещь и не собственность! — воскликнула я с негодованием, смягчаемым, впрочем, страхом, который внушал мне мой страшный спаситель,. — Я не могу принадлежать ни вам, ни напарнику, ни его наставнику — вообще никому! Я человек!

— Разумеется, — любезно улыбнулся вампир. — Вы человек, а мы, как вы изволите видеть, нет. Однако вы принадлежали своим родителям, принадлежали стране, в которой родились и, когда выйдете замуж, будете, без сомнения, принадлежать своему достойному супругу. Как видите, человек может быть чьей-то собственностью, особенно, если этот человек — женщина.

— Но ведь это совершенно другое дело! — возразила я.

— Разумеется, — ещё более любезно кивнул вампир. — Ни ваши светлой памяти родители, ни ваш будущий супруг, ни один житель вашей страны, будь он рядовым гражданином или представителем закона, не мог, не может и, без сомнения, никогда не сумеет услышать ваш мысленный зов из любой точки земного шара и без малейших промедлений прийти на помощь, как это сделаю я. Никто и никогда не сможет обеспечить вашу, сударыня, ночную безопасность, не защитит — делом, деньгами или советом, как это буду делать я. Вы всё ещё возмущены моими словами, милое дитя?

Я посмотрела в его неподвижные светлые глаза и не знала, что здесь надобно отвечать и надобно ли вообще. Странный тон — то насмешливый, то раздражённый, то как будто хвастливый, а то — заботливый и даже почти нежный. И слова, и речь его… Вампир словно уговаривал, словно просил, а, между тем, по его словам, я уже была его собственностью.

— Вам не откажешь в проницательности, сударыня. Да, вы правы, разрешения вашего напарника недостаточно, мне требуется и согласие самой… кхм, жертвы. Полное, безоговорочное согласие. Однако, должен заметить, этот мальчик дал слово за вас обоих. Ну, что скажете?

— Не понимаю, зачем вам это нужно? — проговорила я, силясь собраться с мыслями. Вампир улыбнулся чуть виновато, как будто речь зашла о некой причуде, нелепость которой он вполне понимает, но от которой не в силах отказаться.

— Для коллекции, милая барышня, для коллекции. Такого… экземпляра в ней, пожалуй, не хватает. Так вы согласны?

Я посмотрела в глаза напарника, но ничего не сумела в них прочитать. Он меня не бросил, нет. Он только продал меня, купив за мою… душу?.. Купив за мою душу мою же жизнь. Но так ли это? Ведь ещё вчера…

Напарник покачал головой.

— Нет, Ами, Мастер, — кивнул он на вампира в кресле, — помогал нам уже тогда; усыпить Грету мне пока не под силу. Я ничего не смог бы поделать один.

— Я вас не неволю, — вкрадчиво добавил Мастер. — И даже не буду пугать неприятностями, которые могли бы ожидать вашего друга, если вы, а, следовательно, и он, отвергните моё покровительство. Я всего лишь попрошу вас вспомнить о верности слову и о тех выгодах, которые принесёт вам ваше согласие. Также могу честью заверить вас, что никоим образом не намерен вмешиваться в вашу жизнь за исключением тех случаев, когда вы сами позовёте на помощь. Итак, слово за вами.

Я молчала, вампиры ждали. Насколько реален предложенный выбор, насколько твердо слово вампира, в какую бездну я загоню себя этим решением?

— Что я должна сделать для этого?

— Ничего особенного от вас не требуется, дитя моё, — улыбнулся Мастер. — Просто посмотрите мне в глаза и искренне, от всего сердца, скажите, что принимаете моё покровительство.

Я посмотрела в его глаза — светлые, по-старчески выцветшие, а на дне словно плескалась тьма и вспыхивали огни адского пламени. Этот значительного вида господин обладал мудростью и злобой многих веков, в течение которых он наблюдал, оценивал, а то и обрывал человеческие жизни. Он мог бы — я чувствовала это — сломать мою волю быстрее и легче, чем я бы сломала спичку, однако давно пресытился подобной властью и тянулся тем, что подобным существам заменяет душу, к чему-то иному. И он спас мне жизнь. И обещает спасать её впредь. И напарник дал ему слово.

Я произнесла требуемые слова — произнесла искренне, от всего сердца.

— Отлично, сударыня! — произнёс Мастер, поднимаясь. — Я другого от вас и не ожидал. В этом конверте, — кивнул он на стол, — ваши новые документы, ибо жить под именем Тирсы Банг вы больше не можете. К сожалению, вы опять сирота, но — улыбнитесь, дитя моё! — на этот раз не без состояния. Ваши светлой памяти родители — каюсь, на самом деле я не был с ними знаком, — завещали заботу о вас двум своим старинным друзьям, один из которых, дейстриец, к нашему общему прискорбию оставил этот мир ради гораздо, как учат в церкви, лучшего. Это, как вы можете догадаться, мой друг и наставник вашего напарника. Второй — я — проживает в Острихе (сейчас в Дейстрии проездом, если вас интересует истинное положение дел) недавно решил принять в вас не только финансовое участие, тем более, что деньги весьма не просто пересекают границу. Вы отправились в Острих, чтобы быть поближе ко мне, своему опекуну, однако, будучи уже взрослой и самостоятельной девицей, естественно, желаете жить собственной жизнью, что не слишком принято, однако законами дозволяется. Вы, как моя воспитанница (так и рекомендуйтесь другим не-мёртвым, буде они зададут такой вопрос), получаете счёт в одном из надёжнейших острийских банков и доверенность на загородный дом, который я постараюсь обставить к вашему приезду. Устраивает вас такая сделка?

— Я бесконечно благодарна вам сударь, за вашу немыслимую доброту, однако, скажите, чем я могу отплатить вам за столь щедрое покровительство? — ошеломлённо спросила я.

— Ничем, дитя моё, ничем. Ты есть, ты моя воспитанница и последняя память о моём лучшем друге. Постарайся хорошо распорядиться своей четвёртой жизнью.

С этими словами Мастер длинным скользящим шагом очутился возле кровати Греты, единым движением нагнулся и поднял её, так и закутанную в одеяло, и в следующее мгновение уже стоял у двери.

— Мальчик мой, у вас всего четверть часа на сборы. Поторопитесь. Бумаги, о которых ты просил, я пришлю позже и… Прощайте, дети мои… нет, до свидания, и будьте счастливы.

Мастер исчез, даже не потрудившись открыть дверь: просто был — и не был.

— Куда он её унёс?

— Не всё ли равно? — раздражённо ответил напарник. — Вставай, Ами, собирайся, ты же слышала, у нас мало времени!

Я неуверенно выбралась из-под одеяла, а вампир заметался по комнате, собирая мои вещи. Потом выскочил за дверь, давая мне возможность одеться, а после вернулся с умывальным тазиком и кувшином, полным тёплой воды.

— Вот! — торжествующе заявил он. — Можешь привести себя в порядок, только скорее!

Я, едва успев облачиться в третью рубашку и вторую нижнюю юбку и ещё не натянув чулки, почувствовала себя слегка смущённой, однако быстро рассудила, что это, во всяком случае, приличнее, чем расхаживать перед мужчиной в одной сорочке. Или вовсе без неё, как делала бедная Грета.

— Собирайся, Ами, — поторопил меня вампир, — да быстрее, а то укушу, и ты всегда будешь двигаться с моей скоростью!

С этими словами вампир растаял в воздухе, а после я услышала его голос где-то внизу, под окнами.

Оставшись одна, я, наконец, умылась, оделась, причесалась и собрала те вещи, за которые напарник не стал браться. Едва я закончила со всем этим, как вампир появился в комнате и, покачав головой, заметил:

— Опасное это дело. — Он указал на конверт с документами. — Мастер заверил, что под его именем живёт подставное лицо, человек, который заключает сделки, проходит проверку серебром и показывается на люди, но всё равно нехорошо, что твоё имя будет с ним связано. Одно только подозрение… на любого из вас!

Я промолчала — это не мне решать. Вампир неожиданно сердито покосился на меня.

— Итак, Тирса Банг сегодня умрёт, как умирали твои предыдущие маски. Теперь ты Ивона Рудшанг, не слишком знатная, но зато и не бедная барышня с хорошим приданным. С днём рождения, моя дорогая! — Он поднял руку, как будто салютуя мне невидимым бокалом.

— Ивона Рудшанг? — глуповато переспросила я.

— Да. Тебе не нравится?

— Нет… — потянула я. — Просто…

— Да, моя дорогая? Нет, не отвечай, я сам угадаю. Ты хочешь спросить, как отнесётся начальство к смене легенды? Отвечу — лишит тебя премии и напишет мне гневное письмо. И то, и другое не стоит твоих переживаний.

— Да, но…

— Никаких «но»! Не переживай, меня и так не любят в бюро, одной неприятностью больше, одной меньше. — Он помолчал немного и добавил: — Я начинаю понимать, почему Мастер так возражал против этой затеи — работать на смертных. Мёртвые не имеют дела с живыми, это закон.

«А я?» — чуть не сорвалось с языка, но мне удалось сдержаться. Вампир улыбнулся и погладил меня по голове.

«Ты — другое дело. И Мастер со мной согласен».

Он, казалось, хотел добавить что-то ещё, как в комнате раздался чуть встревоженный голос старшего вампира:

«Всё это очень мило, мальчик мой, но я, кажется, просил тебя поторопиться. Через минуту мы открываем краны. Поспеши!»

— О каких кранах он говорит? — не поняла я, но напарник не удостоил меня ответом. Он схватил чемодан и к немалому моему ужасу попросту выкинул его в окно. Судя по звуку, чемодан уцелел — вампир ещё и высунулся на секунду проследить за падением, но, по-видимому, ничего печального не увидел.

— Теперь ты, дорогая моя девочка, — проговорил не-мёртвый. Я попятилась.

— Пожалуйста, не надо кидать в окно, я разобьюсь!

Вампир засмеялся и подошёл ко мне сам.

— Что это ты себе вообразила? — засмеялся он, обнимая меня за плечи. Как всегда, прикосновение его ледяных рук показалось мне не столько холодным, сколько тревожащим, вызывающим невольную дрожь. — Иди сюда, я покажу тебе, как уходят вампиры, когда не хотят выпрыгивать в окошко.

Не вполне понимая, чего от меня хочет напарник, я позволила себя обнять и покорно прижалась к нему. Его грудь не вздымалась, и сердце не билось — он был мёртвый, холодный и мёртвый как труп.

— Может, и так, но ты всё равно не сможешь променять меня на кого-то более тёплого, моя дорогая, — шепнул он, делая ударение на слове «моя». Его пальцы перебирали волосы у меня на затылке; я на миг подумала о том, стоило ли причёсываться, а после моё сознание заволокла красная пелена.

Не знаю, выпрыгнул ли он со мной на руках после того, как усыпил, или воспользовался каким-то другим, неизвестным мне способом, но очнулась я уже на улице, в шарабане, запряжённым каурой лошадью.

— Убираемся отсюда, — с наигранным весельем предложил он, ставя чемодан мне под ноги. — Здесь уже нечего делать ни тебе, ни мне.

— Погоди! — спохватилась я. — Вы — и ты, и Мастер — говорили, что Тирса погибнет здесь. А Грета? А её люди? А…

Вместо ответа вампир с приглушенным проклятьем отшатнулся и исчез. Не успела я окончательно утвердиться в мысли, что оттолкнула напарника неуместными вопросами, как он появился снова, держа в руках большую собачью корзинку.

— Вот! — выкрикнул он с явной гордостью. — Взять эту псину с собой в Острих ты не сможешь, но, по крайней мере, будешь уверена, что бедняжка не пропадёт.

Я приняла корзинку, заглянула внутрь. Гретин мопсик свернулся на дне и мирно посапывал.

— Его натаскали тявкать на таких, как я, поэтому пришлось усыпить, — пояснил вампир. — А теперь — едем!

Он вскочил на своё место, схватился за поводья, дёрнул и крикнул «но-о!». Лошадь неохотно сдвинулась с места и, понукаемая вампиром, постепенно перешла с ленивого шага на быстрый, а после на бег.

— Хочешь что-то спросить? — предупредил моё намерение вампир. Я слегка покраснела.

— Да… Уточнить… Ты упоминал… То есть…

— Я тебя внимательно слушаю, — заверил меня напарник, всё больше понукая лошадь. Вопреки его заявлению, он прислушивался не ко мне, а к чему-то, оставленному на дороге позади нас.

— Ты сказал, что у Ивоны Рудшанг есть приданое…

Вампир расхохотался — как мне показалось, с нарочитой громкостью.

— Вот что тебя заботит! Да, конечно, раз у тебя есть приданное, ты можешь вступить в брак, бюро этого не запрещает. Конечно, твоего избранника тщательно проверят, но я льщу себя надеждой, что ты не отдашь свою руку мерзавцу.

Я молча кивнула, не в силах выразить переполняющую меня благодарность. У меня есть будущее! Я могу жить, любить, вступить в брак и рожать детей! Я снова живой человек, а не тень, придаток вампира.

— Вампиры не отбрасывают тени, — уведомил меня напарник. — Но, должен тебя заверить, сравнение довольно удачное.

Он выдержал небольшую паузу, тревожно оглянулся, а потом наклонился ко мне и подмигнул.

— Кстати, дорогая… — вкрадчиво начал он, заставляя меня насторожиться. — Ты собираешься признаться своему избраннику, что твои мысли читают одновременно двое вампиров, и что оба они видели тебя в одной сорочке?..

При виде моего ужаса и смятения он злорадно расхохотался, и в эту минуту позади нас прогремел отдалённый взрыв.

— Вот и всё, — мрачно проговорил напарник. — Вот тебе и ответ. Нет больше ни твоей сестры Греты, ни её людей. Их кровь оплатила твоё спасение, их память прочитана, записана и будет отправлена в бюро, а тела найдут на месте печального происшествия — взрыва бытового газа. Вместе с твоим, разумеется.

Он искоса взглянул на меня и жёстко добавил:

— Эти люди хотели тебя пытать и в любую минуту могли убить… Да не смотри на меня так, чёрт возьми! В момент взрыва они все были мертвы, уснув тихо и безболезненно.

— Они… все? — тупо спросила я, взглянув на корзинку с мопсиком. Вот зачем напарник его взял с собой!

— Собака-то ни в чём не виновата, — мрачно подтвердил вампир. — В отличие от людей.

Он неловко добавил:

— Я подумал, это тебя хоть немного утешит.

Столь странная забота заставила меня безумно расхохотаться и хохотала я довольно долго, пока вампир, не наскучив моей истерикой, не успокоил меня двумя быстрыми оплеухами. Подавившись смехом, я замолчала, прижимая к себе корзинку.

— Мы нарочно дождались, когда они соберутся все в одно место, — в наступившей тишине объяснил напарник. — Чтобы сразу уничтожить всю шайку и избавить себя и тебя от их преследований. Нам-то ладно, а вот ты не умеешь прятаться. Я… Мне не хотелось, чтобы тебя всю жизнь ловили, надеясь таким образом выйти на меня.

Он с непонятной неуверенностью сжал моё запястье, перехватив поводья одной рукой.

— Не расстраивайся из-за них, Ами, — попросил не-мёртвый. — Это были очень плохие люди, и каждый из них — лжец, вор и убийца. А ты… Я поклялся тебя защищать.

Я ничего не ответила, но и высвобождать руку не стала. Не воспротивилась и когда напарник, подсев поближе, прижал меня к себе.

Более десятка человек убито — и это ради моего спасения. Я не знала, гордиться мне или ужасаться.

— Да, пока не забыл, — вырвал меня из раздумий голос напарника. — Мне жаль тебя огорчать, но то письмо, которое ты украла у Греты, было подделкой. Она подсунула его тебе специально, чтобы ты больше боялась. Мы перехватили настоящее и оно, конечно, было зашифровано. Надеюсь, ты не сильно расстроилась?

Я промолчала. Известие об очередной ошибке уже не могло меня сколько-нибудь задеть. Это было давно, в другой, прошлой жизни…

— Вот и умница! — бодро похвалил вампир. — Ты делаешь большие успехи, и я горжусь тобой.

Он взъерошил мне волосы и подстегнул лошадь.

— Завтра наймёшь себе слугу, которого оставишь на острийской границе. А там поселишься где-нибудь… Заживёшь на славу.

Он говорил что-то ещё, но я уже не слушала, глядя в ночную темноту и прижимая к себе осиротевшего мопсика.

Он был причиной смерти пятнадцати человек.

Он обещал всегда защищать меня.

Монстр, убийца, чудовище — или друг, защитник, возлюбленный? Эта мысль заставила вампира засмеяться, а меня густо покраснеть и разозлиться одновременно на себя и на него.

«Не надо гадать, девочка ты моя ненаглядная. Принимай меня таким, какой я есть — монстром и твоим другом».

Я фыркнула, неубедительно попыталась отодвинуться, а после впала в особенное бездумное состояние, в котором был только стук копыт, скрип колёс, да ночное небо, густо усыпанное звёздами.

«Всё будет хорошо» — обещал вампир, и я ему верила.

Рассказ четвёртый. Бесконечная ночь

Город,

Серая безлюдность.

Холод

Дышит. Обоюдность

Ненавидящих сторон.

Гласной скукой наделён

Город,

Согнутый ненастьем.

Молод

Он чужою сластью

К винной терпкости крови,

Остывающей в пыли.

Сонмы

Алчущих видений

Полны

Власти. Лижут тени

Отблеск тусклых фонарей.

Звук шагов из-за дверей.

Шпага

Суд вершить устала.

Благо

Ночи покрывало

Не откроет до поры

Тайн черничной синевы.

Страсти

Лижет огневица

Масти

Тёмную девицу.

Грудь вздымается едва,

Жаром рук обнажена.

Полнит

Томное волненье

Стройный

Стан. Любовной сенью

Равно скрыты жар сердец

И кладбищенский венец.

Маски,

Шпаги, благородства

Сказка

Звонко разобьётся.

Но для тех, кто жизнь узнал,

Хороводит карнавал[18].

Первое, что следует сделать по прибытии в незнакомый город в чужой стране — найти жильё, сшить одежду по местной моде и начать наносить визиты соседям одного с вами круга. Если вы приезжаете в Острих из Дейстрии — а вы вполне можете совершить такое путешествие, ибо Острих славится своими приморскими курортами, — то простейшие, казалось бы, задачи вполне могут поставить вас в тупик.

Беглый взгляд дейстрийского путешественника заставит его поделить острийское общество на людей окончательно распущенных и испорченных — и людей, чья мораль, хоть и отличается от дейстрийской, но всё же имеется в наличии. Такое разделение будет вызвано ничем иным, как одеждой местных жителей, шокирующей всякого просвещённого человека.

Распущенные женщины, в больших количествах наполняющие острийские улицы, затягивают стан в тугие корсеты, под которые, по всей видимости, ничего не надевают. Эта одежда мало того, что подчёркивает тонкость талии и пышность бюста, она ещё и с бесстыдной откровенностью открывает шеи и плечи, едва ли прикрывая грудь. От талии же отходит широкая юбка, поддерживаемая металлическими обручами — юбка, которая, к вашему ужасу, не доходит и до колен, оставляя ноги совершенно не скрытыми от посторонних взоров. В холодное время года эти бесстыдные женщины надевают тёплые чулки, плащи, закутываются в шерстяные шали, но в тёплое — без малейшего смущения щеголяют голыми ногами и плечами. Более того, если и в холодное время вам выпадет случай оказаться в одном помещении с «распущенными» представительницами прекрасного пола, вы заметите, что они, зайдя в дом, поспешат расстаться с шалями и снять чулки, словно находят удовольствие в обнажении собственного тела.

Что касается мужчин, то представители этого типа носят короткие штаны, также не доходящие до колена, и причудливую рубашку, оставляющую открытой шею и ключицы. Поверх рубашки они надевают камзол, ворот которого состоит из лент, отходящих от плеч и соединённых вокруг шеи. При этом в помещении они распускают ленты, вновь обнажая шею. Рукава рубашки и камзола доходят только до середины предплечья, не закрывая запястье, и на внутренней поверхности локтя зияет тщательно сделанная круглая дырка. Так же как и женщины, в тёплое время они повсюду щеголяют голыми икрами, а в холодное — снимают в помещении чулки.

Эта непристойная одежда, помимо всего прочего, производит впечатление старой, неоднократно штопанной, износившейся и нередко грязной. Однако некоторые распущенные люди носят тонкие чулки, сквозь которые просвечивает кожа, и закрывают плечи ажурными платками. Одежда таких острийцев богата и тщательно ухожена.

Если вы придёте в возмущение от подобных нарушителей общественной нравственности, вы попробуете расспросить о причинах этого безобразия… ну, хотя бы представителя закона, которого в Острихе зовут не полицейским, но городским стрелком, в честь своей профессии вооружённым старомодным мушкетом. Представитель закона вежливо вам поклонится и пояснит, что вызвавшие ваше удивление люди — вполне благопристойные горожане, не принадлежащие к дворянскому сословью и слишком бедные (или упрямые), чтобы серебром оплатить покровительство дворянина.

Вы разведёте руками в изумлении, а стрелок, если у него не будет неотложных дел (а у вас в руках будет серебряная монета хотя бы в пять грошей[19]), охотно объяснит вам, что дворяне, имея право носить шпагу, могут защитить себя и свою семью если не от вампиров, то от обвинения «кровников» — представителей канцелярии крови, во всяком человеке ищущих или жертву вампиров или их пособников.

Ещё до войны с Дейстрией канцелярия по защите крови настояла, чтобы острийцы носили открытую одежду, которая позволяла бы сразу обнаружить свежий укус вампира: дабы немедленно изолировать жертву и в случае её скорой кончины немедленно сжечь труп во избежание последующего воскрешения. Нарушивших это предписание предполагалось препровождать в канцелярию и там подвергать самому подробному осмотру. Итоги нововведённого осмотра были ужасны: мужчины предпочитали скорее застрелиться, чем жить после такого позора, а женщин убивали их мужья, отцы или братья — или бедняжки вскоре угасали сами от нервической лихорадки, вызванной столь чудовищным потрясением. Когда возмущение многочисленного острийского дворянства достигло предела, и было введено то правило, о котором за пять серебряных грошей вам расскажет доблестный страж порядка. Покровительство мужчины, имеющего право носить оружие, считалась достаточной причиной для того, чтобы женщина имела право скрывать от посторонних взглядов свои ноги, хотя, надо сказать, даже самые порядочные и знатные дамы всё-таки не стеснялись оголять плечи. Нетрудно понять, что защита, даруемая шпагой, распространялась не только на женщин, но и на самих владельцев этого грозного оружия, и на их несовершеннолетних сыновей, и на их престарелых отцов, поэтому мужская половина дворянства также могла прикрыть хотя бы часть открытой у других сословий кожи.

Однако острийские представления о приличиях не могут не шокировать дейстрийского путешественника. Дворянки, как и представительницы низших сословий, затягивают стан в корсет, который оставляет открытыми шею и плечи, хотя и не так выпячивает грудь, как у «распущенных» острийских женщин. Под корсет довольно часто надевают кружевную сорочку, которая выступает приблизительно на половину хэнда[20]. Юбки у острийских дворянок выглядят неимоверно широкими и также поддерживаются вшитыми металлическими обручами. При этом, в отличие от дейстриек, даже самые богатые и знатные острийки носят всего лишь две, от силы три нижние юбки вместо пяти-шести, как в Дейстрии. В холода дворянки кутаются в шали, надевают тёплые кофты, плащи и накидки, но в помещении стараются избавиться от этого и выставить на всеобщее обозрение голые плечи. Мужчины дворянского сословия, напротив, носят закрытые рубашку, камзол и плащ, но оставляют икры прикрытыми только чулками, у богатых довольно тонкими и совершено ничего не скрывающими.

Нельзя сказать, что столь непристойная мода придётся по вкусу дейстрйскому путешественнику, особенно если он незнатного происхождения. Носить одежду, столь разительно отличающуюся от принятой на родине, да ещё и настолько вызывающую и откровенную — мало кто легко согласится на это. Однако острийские законы, а также нищета, в которую впали многие дворяне, нашла решение этой проблемы. Ещё за год до войны с Дейстрией было признано, что дворянин может покровительствовать не только родным и близким, но и всем, кто будет нуждаться в его защите. На практике это рыцарственное утверждение означало, что незнатный человек может поселиться в доме с шпагой над дверью, которая означала, что оружие её владельца служит защитой жильцам. Это возымело своё воздействие, и обнищавшие дворяне на многие поколения обрели верный кусок хлеба, а незнатные «устрицы» — возможность соблюдать хотя бы элементарные приличия.

Итак, оглядевшись по сторонам и расспросив местных жителей об их обычаях, вы, храбрый дейстрийский путешественник, направитесь со станции дилижансов к одному из домов со шпагой вместо вывески, а оттуда — как можно скорее к портному, дабы не бросаться в глаза консервативным острийцам.

***

Мне весьма и весьма повезло быстро обнаружить уютный домик с вывеской в виде шпаги, в котором сдавалась небольшая, но очень удобная квартирка. К основным удобствам этой квартиры относился отдельный выход на улицу — и полный пансион, за который мне предстояло выплачивать немалую сумму — целый гульден[21] в неделю. Хозяйка, милая пожилая женщина, представилась госпожой Агнессой Дентье и обещала позаботиться обо мне не хуже, чем заботилась бы о родной дочери.

Говоря откровенно, мне не так уж нужен был дом со шпагой, поскольку Мастер, мой опекун, а точнее, человек, который выступал под его именем в обществе (ещё точнее — они оба), был дворянином, да и сама Ивона Рудшанг происходила из не самой простой семьи в Дейстрии. Но осторожность и правила хорошего тона требовали, чтобы одинокая девушка была защищена как можно лучше (слугу из-за пошлин пришлось отпустить на границе), да и как можно было бы жить в окружении полуобнажённых бедняков?!

С того момента, как я оказалась в Острихе, я то и дело краснела, отводя взгляд от голых мужских и женских ног, мучительно ощущала оголённость своих плеч и еле дышала из-за перетянутой корсетом талии. Госпожа Дентье отнеслась ко мне вполне понимающе и первое время поддерживала меня, уговаривая и объясняя, насколько прилична острийская мода и как мало непристойного в мужских ногах и женских плечах. Едва я освоилась, госпожа Дентье принялась проводить в жизнь свой план по введению меня в острийское общество, каковую обязанность она возложила на себя в связи с обещанием заменить мне родную мать. Хоть и морщась от подобной бесцеремонности, я была вынуждена принять предложение с полагающимися случаю выражениями благодарности.

Первыми нас навестили священник из ближайшей церкви и его сестра. В отличие от Дейстрии, в Острихе религия запрещает своим служителям вступать в брак, и они годами живут холостяцкой жизнью на попечении незамужних сестёр или экономок. Зато острийский обычай позволяет священникам и их ближайшим родственникам прятать тело под глухую чёрную одежду, и они носят её со всей гордостью привилегированного сословия. Впрочем, полагаю, если бы жёны священников в Дейстрии получили бы право оголять ноги и плечи как острийские простолюдинки, они бы с восторгом ухватились за эту возможность, ни на миг не вспомнив о приличиях: исключительность, принадлежность к особой группе для большинства людей важнее удобства и морали. Но я отвлеклась.

Священник, Вахин Бертен, был полным высоким мужчиной, чьё гладко выбритое румяное лицо наводило на мысли о благотворном влиянии праведного образа жизни на состояние здоровья. Его сестра, под стать ему, оказалась пухленькой хохотушкой, и её внешность резко контрастировала с мрачной одеждой родственницы священнослужителя. Вопреки моим опасениям, ни тот, ни другая не стали поднимать религиозные вопросы и требовать моего немедленного приобщения к таинствам их ереси. Священник говорил исключительно о погоде, об открытии курортного сезона и о том, сколько в настоящем году предвидится приезжающих. Говоря по совести, он отмерил эти несколько фраз в самом начале разговора, после чего полностью сосредоточился на чае и горячей булочке с маслом. Его сестра, напротив, как открыла рот, так не умолкала до самого конца визита. Её интересовало всё: мода в Дейстрии, правда ли у нас не ходят серебряные монеты, какой доход приносят церковные приходы на курортах в сравнении с другими областями страны и правда ли, что дейстрийки мечтают походить на вампиров и поэтому губят здоровье свинцовыми белилами.

Я не успевала отвечать, как в меня выстреливали следующим вопросом, и больше всего происходящее походило на самый строгий допрос — если бы, конечно, госпожа Бертен прислушалась хоть к одному ответу.

Когда визитёры ушли, я вздохнула с облегчением, а госпожа Дентье как ни в чём не бывало заметила:

— Хорошо прошёл чай, не правда ли? Вы так чудесно поладили с моими гостями!

Я не нашла, что ответить на столь неприкрытое лицемерие.

На следующий день визит наносили уже мы, «забежав на две секундочки после обеда» к главному почтальмейстеру города. Он был вдовец, худ, усат, сравнительно молод, но, видимо, рано женился, потому что, едва мы зашли, как его почти взрослая дочь предложила нам шоколада. Госпожа Дентье прошептала мне на ухо, что почтальмейстеру давно пора жениться, но это не вызвало во мне должного интереса. Хозяин дома со всем радушием предлагал мне не стесняться, если я захочу написать кому-нибудь письмо или отправить подарок. Казалось, работа на почте даёт ему возможность со всей широтой проявить своё великодушие, вовсе не являясь профессиональной обязанностей. Хозяюшка — как с полной серьёзностью обращались к незамужним женщинам, даже когда в гостях были они, а не наоборот — говорила о качестве шоколада и курортных кавалеров. Последних она оценивала весьма и весьма низко, особенно по сравнению с шоколадом, а её отец только добродушно посмеивался, выслушивая из уст дочери критику сильного пола.

Третий день мы посвятили портнихе, и к вечеру от достоинств шалей, лент, зонтиков и шляпок, а также шёлка, хлопка, льна и тонкой шерсти у меня разболелась голова.

Поэтому на четвёртый день мне милостиво было позволено остаться дома, что, однако, не уберегло меня от новых знакомств. Хотя госпожа Дентье и обещала дать мне отдых, она не подумала, что может меня утомить, приведя на обед свою лучшую подругу, с которой её связывала самая нежная дружба ещё с раннего детства — хозяйку Перте, жену синдика гильдии городских стрелков. Признаться честно, это была совсем не та встреча, которой ждёшь с нетерпением. Общение с роднёй человека, призванного охранять Острих в частности от таких, как я, всегда вызывает дурные предчувствия. Но делать было нечего и я, вежливо поддакивая, весь вечер слушала о молодом хозяине Перте, самом умном мальчике и отзывчивом сыне на свете, который не далее как через две недели закончит учиться в столице и вернётся домой, к родителям. О муже и его работе хозяйка Перте предпочла не говорить ни слова.

Как ни странно, все эти визиты и знакомства, хотя подчас утомляли и вызывали известные опасения, приносили больше радости, чем я готова была признать вслух. Разнося когда-то шляпки, заходя в богатые дома с чёрного хода, вынужденная часами дожидаться, когда господа соизволят обратить на меня внимание — разве не мечтала я поменяться с ними местами? Размеренная жизнь, отсутствие серьёзных дел и забот, неспешные, ничего не значащие разговоры…

Идиллия закончилась, не успев толком начаться. Проводив до дверей засидевшуюся допоздна госпожу Перте и попрощавшись на ночь с хозяйкой, я поднялась к себе в комнату и, уставшая после напряжённого разговора с женой синдика, принялась раздеваться. Едва дотянувшись до шнуровок корсета, я с трудом распустила верхние петли и только после этого сообразила, что, по легенде, с детства привыкла всегда и во всём пользоваться помощью слуг. Самостоятельно затянуть шнуровку обратно я была не в состоянии, но мужественно предприняла такую попытку.

Несколько минут я безуспешно выламывала себе руки, пока со стороны окна не донеслось деликатное покашливание. При виде напарника я испытала привычные уже чувства облегчения — с ним не случилось никакой беды! — радости — он пришёл, и не бросил меня одну — и напряжения, которое я всё ещё переживала, оставаясь ночью наедине с мужчиной. Сегодня чувство напряжения усилилось из-за бесстыдной острийской моды: под изучающим взглядом не-мёртвого я мучительно ощущала обнажённость своих плеч и не знала, куда глаза девать при виде его выставленных напоказ икр. Довольно стройных, надо признаться.

Я впустила вампира в комнату и скорее потянулась за накидкой, однако не-мёртвый удержал меня за руку и весьма бесцеремонно оглядел, уделив особенное внимание открытым плечам, шее и груди, которая из-за распущенных верхних петель корсета обнажилась почти как у простолюдинки. После этого беспардонного осмотра вампир произнёс с явным одобрением в голосе:

— Знаешь, Ивона, острийская мода не лишена приятственности.

Я выдернула руку и отвернулась, поступив, как выяснилось, опрометчиво: на плечи немедленно легли холодные пальцы мертвеца, и сидевший на подоконнике напарник медленно притянул меня к себе, вынудив прислониться к его ногам.

— Определённо эта мода мне нравится, — шепнул вампир мне на ухо и провёл рукой вниз по шее, от подбородка к плечам. Меня передёрнуло от его ледяного прикосновения, но напарника это ничуть не смутило.

— Ты бы знала, как я хочу твоей крови, — продолжал шептать вампир. Я рванулась прочь из смертельных объятий, но не достигла успеха.

— Ш-ш! Не сейчас, — пообещал вампир и, к моему несказанному ужасу, прикоснулся губами к шее, туда, где под кожей напряжённо билась синеватая жилка. Я замерла в ожидании острого и болезненного укуса.

— Ты мне не веришь? — засмеялся не-мёртвый, проводя по коже языком. Я протестующе вскрикнула, но он только крепче сжал пальцы на моих плечах.

— Ш-ш, Ами, — нежно прошептал напарник. — Не мешай мне.

Я передёрнула плечами, стараясь вложить в это движение всё отношение к подобному тону: так вампир обычно разговаривал со своими жертвами.

— Ну и что? — возразил моим мыслям вампир. — Сколько раз я пил твою кровь? И разве не ты делилась ей добровольно?

Не найдя возражений, я ничего и не ответила. После того случая в К*** он ни разу не пил мою кровь, и я почти научилась его не бояться — напрасно, как теперь оказалось.

— Тебе и сейчас нечего бояться, глупенькая моя девочка. Просто расслабься и позволь мне…

— Зачем ты пришёл? — резко перебила я его.

— Ты мне не рада, моя дорогая?

— Нет, но у тебя ведь должно быть ко мне какое-то дело.

— А если я пришёл навестить тебя? — засмеялся вампир. Он, видимо, коснулся моего сознания, потому что перед глазами у меня всё поплыло, ноги ослабли и спустя несколько минут я обнаружила себя полулежащей в объятьях вампира, который как раз возился со шнуровкой.

— Не трогай! — хотела выкрикнуть я, но не смогла издать ни одного звука, так и лежала вялая, бесчувственная, покорно подставляя лицо, шею и плечи под ледяные поцелуи.

— Я доволен тобой, моя девочка, — говорил между тем напарник, не замечая, как я ёжусь от неудобства и холода. — Ты превосходно играешь свою роль, можно даже сказать, полностью в неё вжилась.

В голосе вампира звучала неприкрытая издёвка: он не мог не увидеть в моём сознании, как я когда-то мечтала о том образе жизни, который теперь вела «по легенде». Не мог не замечать неизбежных ошибок, которые я допускала, увы, слишком часто.

— Надеюсь, тебе ещё не надоело наносить визиты? — с жестокой заботливостью произнёс напарник.

— Что надо делать? — спросила я и сама поразилась безжизненности своего голоса.

— Хороший вопрос, Ивона, замечательный просто! — неожиданно зло засмеялся вампир. — Завтра ночью ты выйдешь из дома, чтобы встретиться с моими собратьями. Не бойся! — приказал он, заметив, как я напряглась от предложенной перспективы. — Никто не тронет воспитанницу Мастера. Я провожу тебя до места встречи и обратно, но разговаривать с ними ты будешь одна. Поняла?

— Да, — уже живее ответила я. — Это всё?

— Ты с беседы с вампирами сначала вернись, — пробурчал напарник, оставив свой издевательский тон. — Будет тебе и второе задание. Кое с кем встретиться уже из людей. Один человек хочет продать нам сведения о контрабанде, а бюро очень не хочет светить серьёзных работников: он может оказаться провокатором. Так что пойдёшь ты, заодно и поучишься нашему делу. Ну, как, справишься?

Я кивнула, чувствуя, как возвращается воля и ясность сознания, но не рискуя вызывать следующее помутнение необдуманными движениями.

— Мне нравится твой настрой, — насмешливо проговорил вампир, прикасаясь губами к моим губам. Я не выдержала и оттолкнула его, не в силах терпеть душный запах застарелой крови, который всегда и везде сопутствовал вампирам. За это проявление непокорности я была снова парализована и, если бы вампир не удерживал меня, наверное, опустилась бы на пол.

— Сегодня у меня нет настроения объяснять и рассказывать, — заявил не-мёртвый. — Посмотри мне в глаза.

Я послушалась, и моё сознание затопили детали задания, которое передавал мне вампир. Голова немедленно разболелась так, словно собиралась треснуть на множество маленьких осколков.

— Ничего, — хладнокровно прокомментировал моё состояние вампир. — К завтрашнему дню поправишься.

Он поставил меня на ноги и рывком затянул шнуровку — я только пискнула от боли и неожиданности.

— Не забывай, ты теперь знатная дама, — шепнул напарник и исчез, как будто его и не было в комнате.

Правой рукой держась за разваливающуюся голову, левой я нащупала шнурок от звонка для прислуги. Да, теперь я совершенно не в состоянии сама приготовиться ко сну.

Позже я догадалась, почему вампир, против обыкновения, явился до того, как я переоделась в ночную одежду. Острийская сорочка оставляла мало простора для его шуточек: не видя причин потворствовать вампирам, портные шили высокие воротники, полностью закрывающие шеи и снабжённые таким количеством серебряных застёжек, что их нельзя было ни расстегнуть, ни сорвать. Не в пример дейстрийцам, которых мораль заставляла укутываться днём, а удобство — легко одеваться ночью. На завтрашний день я не выходила на улицу, мучаясь от головной боли и оставшись по такому случаю в домашнем платье, которое отличалось от уличного отсутствием металлических обручей в юбке и косточек в корсаже. Вечером встревоженная моим состоянием хозяйка Дентье настояла на том, чтобы я пораньше легла спать и, подавая благой пример, ушла к себе. Я осталась, с трудом справляясь с болью и дрожью нервного возбуждения, дожидаться визита вампира.

Он появился неожиданно, сам распахнув тяжёлые створки окна. Тёмно-синий костюм скрывался под тяжёлым чёрным плащом, который помешал бы забраться на второй этаж всякому, кроме вампира. На поясе напарника висела длинная шпага, а в руках он держал свёрток непонятного назначения.

— Разве ты дворянин? — вместо приветствия спросила я, стараясь вложить в голос как можно больше сарказма. Пристрастие острийцев к холодному оружию, желание многочисленных представителей низших классов получить право на ношение оружия (для этого им надо было сдать сложнейший экзамен по фехтованию и внести солидный взнос — не считая платы за обучение), и таким образом приблизиться к дворянскому сословию, — это казалось мне смешным и нелепым, и включение моего напарника в общую игру вызвало невольное раздражение. К тому же я не могла удержаться от того, чтобы не бросить в лицо вампиру что-нибудь колкое и таким образом хоть немного сквитаться за вчерашние унижения и сегодняшние страхи.

— Я? — ничуть не обидевшись, засмеялся напарник. — Такой же, как и ты. Мой отец держал бакалейную лавку в трёх кварталах от бюро безопасности. Но Мастер посоветовал носить, вдруг пригодится. Шпага даёт удивительную возможность убивать, не приближаясь к своим жертвам.

Я нахмурилась: высказывание вампира показалось мне безнравственным.

— Иногда искусство убивать бывает полезным, — наставительно произнёс не-мёртвый.

— А ты разве умеешь? — недоверчиво спросила я, вспоминая, как вампир размахивал снятой со стены шпагой у Таспов.

— Убивать? — лукаво наклонил голову напарник. Я отвернулась. — Ах, ты про шпагу! Нет, знаешь ли. Никогда не находил времени поучиться.

Я подумала, насколько неразумно носить с собой оружие, которое не умеешь пустить в ход, но высказать свою мысль не успела.

— Снимай свою сорочку, — потребовал не-мёртвый, — и одевайся скорее. У нас мало времени!

Я покраснела и выжидательно посмотрела на напарника, ожидая, что он выйдет из комнаты, позволив мне осуществить свой туалет без посторонних глаз. Увы, острийская безнравственность, видимо, настолько понравилась вампиру, что тот даже не подумал выполнить мою безмолвную просьбу.

— Тебе всё равно понадобится помощь, чтобы одеться, — бесцеремонно заявил не-мёртвый. — Сегодня ты должна выглядеть наилучшим образом!

Я покраснела ещё гуще.

— Но ты мог бы хотя бы отвернуться!

Вампир сделал вид, что задумался.

— Я читаю твоё сознание постоянно — в том числе и в те моменты, когда ты смотришь на себя в зеркало. Тебя это не смущает?

Заметив, что я вот-вот разрыдаюсь, он кинул мне в голову свёрток.

— Одевайся! Я пока приму меры, чтобы в доме никто до утра не проснулся, а потом помогу тебе затянуть шнуровку. Не плачь только!

Он исчез — или сделал вид, — а я принялась торопливо переодеваться, стараясь принять пристойный вид как можно быстрее и не дать вампиру застать меня врасплох.

Наверное, напарник действительно читал моё сознание. По крайней мере, он вернулся в комнату, едва я взялась за шнуровку, пытаясь хотя бы немного стянуть корсет и прикрыть спину, которую сейчас от нескромных глаз защищала только тоненькая кружевная сорочка.

— Надо было сразу позвать меня, — строго заявил вампир, отстраняя мои руки и проводя указательным пальцем по практически открытой спине. Я непроизвольно прогнулась, пытаясь уйти от его прикосновения, но напарник только рассмеялся. — Потерпи немного, — попросил он, берясь за концы шнуровки. Резко, одним движением дёрнул, заставив меня болезненно охнуть, и тут же завязал узел.

В принесённом им свёртке я нашла чёрный плащ, такой же тяжёлый и плотный, как и у напарника.

— Так одеваются все, кому не спится ночью, — весело заявил вампир, накидывая плащ мне на плечи. — Считается, это спрячет шею от чьих-то голодных глаз… а на самом деле отлично скрывает фигуру и лицо. Помогает остаться неузнанным, если понадобится.

Он собственноручно накинул мне на голову капюшон, с верха которого свисала густая вуаль, в самом деле, закрывающая лицо.

— Но мне же ничего не видно! — возмутилась я.

— Врёшь. Через вуаль прекрасно видно, я проверял. Надо только привыкнуть.

Напоминать о разнице между людьми и вампирами мне показалось несколько излишним, и я покорно приняла предложенную мне руку.

Он провёл меня прямо по улице до ближайшего перекрёстка и, развернув направо, внезапно отвесил в темноту глубокий острийский поклон.

— Милостивая хозяйка, — по-острийски обратился он. — Вот девушка, о которой вы спрашивали — Ивона Рудшанг, воспитанница Мастера.

— Мастера, — отозвалась ночь. — Иди, мальчик, поиграй. Я позабочусь о твоей подруге.

Напарник отвесил ещё один поклон и исчез, оставив меня наедине с ночью — вернее, с той, что скрывалась в темноте и говорила томным певучим голосом. Смутившись — казалось, из темноты меня пристально изучают — я сделала самый лучший из своих реверансов. Ночь рассмеялась.

— Пойдём, девочка, побеседуем, — предложила вампирша, беря меня под руку и увлекая за собой. Мне ничего не оставалось, как повиноваться и пытаться скрыть невольный страх, вызванный нахождением в обществе подобного существа. Вампирша так и не появилась из темноты, укутавшись в неё, как я в свой плащ (вуаль которого, конечно, сильно влияла на мои способности что-либо разглядеть при тусклом свете фонарей). О присутствии не-мёртвой свидетельствовало прикосновение руки — менее холодной, чем у моего напарника — да ленивый музыкальный голос, раздававшийся у самого уха. — Я думаю, ты ломаешь голову, зачем тебя вызвали сюда среди ночи, не так ли, дитя моё?

— О, что вы, сударыня, вовсе нет! — из вежливости вскричала я. — Ваше приглашение было для меня источником истинной радости, и мне вовсе не трудно… — конец фразы потонул в смехе моей собеседницы — холодном и издевательском.

— Итак, ты удивлена, — уже не спрашивала, а утверждала она. — Что ж, твои чувства вполне естественны, деточка.

Я молча кивнула, не сомневаясь, что вампирша прекрасно это увидит. Деточкой меня не называли с двенадцати лет, но моя собеседница могла быть настолько же старше госпожи Кик, насколько та старше меня самой. Вампирша, видимо, удовлетворившись таким ответом, продолжала:

— Однако причина проста — любопытство!

— Любопытство, сударыня?

— Именно оно! — энергично ответила вампирша, останавливаясь, разворачивая меня к себе и берясь жёсткими пальцами за подбородок. Что она могла разглядеть сквозь густую вуаль — осталось мне неизвестным, однако вампирша довольно долго удерживала меня в таком положении, мне же не удавалось увидеть ровным счётом ничего.

— Именно любопытство, — повторила не-мёртвая, вновь беря меня под руку. — Когда с месяц назад появился Мастер, неся на руках порядком обескровленную девицу, которая, дескать, не должна сгинуть просто так, вся наша маленькая община пришла в движение. Я взяла девушку к себе, однако не поняла, почему бы Мастеру самому не заняться её воспитанием. Ведь он единственный из нас, кто может обратить и мужчину, и женщину. Ты знала об этом?

— О чём, сударыня? — переспросила я, пытаясь угадать, та ли это девица, о которой я подумала. По всему выходит, что та, но кто может знать наверняка, имея дело с вампирами?

— О том, что Мастер намерен обратить тебя, как только подрастёт тот мальчик, который нас познакомил?

— Обратить! — в испуге воскликнула я. — Но как же, сударыня, я думала…

— Ты думала, вампир способен сделать одним из нас только человека одного с собой пола. Мужчины — мужчин, женщины — женщин, — закончила вместо меня мысль не-мёртвая. — Отчасти ты права, но Мастера недаром так называют. Он действительно лучший из нас, самый умелый, сильный и старый. Мастер из мастеров — вот что такое твой опекун! Боюсь, он не сказал всего сразу: он очень скромен.

Я не отвечала, борясь с наплывом самых ужасающих чувств. Старый вампир ни словом не обмолвился, что намерен распоряжаться моей судьбой, он говорил, только в том случае, если я захочу…

— И вот теперь я гадаю, — прервал мои раздумья голос не-мёртвой. — По нашим законам за один раз можно брать лишь одного ученика одного пола — на весь срок обучения. Для меня это помеха, для Мастера — вдвое меньшая, ведь он может взять вас обоих. Он мог бы взять ту девицу сейчас, но тогда не сможет обучать тебя, ведь ты станешь глубокой старухой прежде, чем она вырастет, и не выдержишь обращения. Значит, он ждёт тебя, раз отказался от такой перспективной ученицы как та, другая. Но почему-то не торопится с обращением, а ведь при твоей профессии ты можешь погибнуть в любой момент…

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, и поплотнее укуталась в плащ. Вампирша остановилась и, положив руки мне на плечи, наклонилась к самому моему лицу. Сквозь вуаль я увидела блестящие тёмные глаза и алые губы.

— Так почему ты, дитя? И почему не сейчас? — выдохнула она мне прямо в лицо. — Может, ты знаешь ответ на мои вопросы?

— Мне очень жаль, сударыня, но я ничего не знаю, — пролепетала я.

— Тогда, наверное, ответ прячется внутри, как драгоценный клад в простой коробке? — спросила она, наклоняясь ещё ближе. Алые губы чуть приоткрылись, обнажая белоснежные клыки, и мне понадобилось всё моё мужество, чтобы не отпрянуть от этой ожившей смерти. — Откройся мне, деточка, позволь только заглянуть в тебя.

«Нет», — прозвучал в голове решительный голос Мастера, и наваждение сейчас же пропало.

«Нет, — поддержал его мой напарник. — Скажи ей, Ивона, она не имеет права!»

— Нет, — спокойно и твёрдо повторила я ответ Мастера. — Мне кажется, мой наставник предпочёл бы сам рассказать вам обо всём — в своё время.

— Вот как! — воскликнула вампирша, резко от меня отстраняясь, и снова повлекла за собой вдоль по улице. По сторонам слышались лёгкие шаги, тихие быстрые голоса почти неслышно переговаривались между собой, мы с моей ужасной спутницей молчали.

— Итак, — наконец нарушила она тишину, — я задала свои вопросы и показала тебя всем, кто хотел посмотреть. На этом мы с тобой расстанемся.

Я присела в глубоком реверансе и произнесла подходящие случаю слова о приятной встрече и вызванном ей удовольствии.

— Маленькая лицемерка! — мелодично рассмеялась вампирша. — На тебе печати трёх вампиров: мёртвого, старого и молодого, а ты всё ещё боишься нас. Зря, голубушка, нам не нужна ссора с Мастером. Но ты, а вернее, твой хозяин, ждёшь от меня и других слов, я угадала?

— Что вы, сударыня, — запротестовала я, гадая, к чему поворачивается наш разговор.

— Ждёшь, милочка, ждёшь! Ну, так слушай: я хозяйка этого города, без моего ведома не проходит ни одно убийство (а убиваем мы тут довольно редко). Тебе не нужно ни видеть моё лицо, ни знать моё имя, но в этом городе и во всём лене[22] ни один не-мёртвый не тронет и волоска на твоей голове — я в том ручаюсь. А если тебе потребуется помощь… пришли ко мне своего маленького друга, я подумаю, что можно для вас сделать.

Я снова присела в реверансе, невнятно бормоча слова благодарности.

— На этом мы с тобой попрощаемся, деточка. Возвращайся обратно той же дорогой и помни… — Тут она вновь положила руку мне на плечо и склонилась к самому лицу. — Держись ночью подальше от кладбищ, милочка. Не стоит тебе сталкиваться с теми, кто там вылупляется.

— Вылупляется, сударыня?! — в ужасе переспросила я.

— Именно. Не притворяйся, что не понимаешь.

— Но я…

— Молчи, дитя, не позорь своего учителя! Знай, не-мёртвые делятся на тех, кто, как я и когда-нибудь ты, обращены наставником, и они с первых дней, ещё живые, получают надлежащее воспитание. — Голос хозяйки города без явных причин звучал угрожающе, словно она гневалась на меня и собиралась позже отомстить. — А есть, кто умер естественной смертью, укушенный вампиром своего пола. И такие встают из гроба крайне злыми, голодными и не разбирающимися ровным счётом ни в чём. Половину из них убивают кровники — нам это на руку, пусть думают, что мы глупы и неосторожны. Выжившие присоединяются к нам и быстро навёрстывают упущенное. Говорят, сам Мастер когда-то пришёл с кладбища.

Она чуть отстранилась, не отпуская меня, и с удовлетворением отметила:

— Я испугала тебя, маленькая лицемерка? Хорошо испугала, ты уже не пытаешься это скрыть. Не беспокойся за свою жизнь, тебе ничего не грозит. Они не отходят далеко от кладбища: боятся увлечься охотой, заблудиться и быть настигнутыми солнцем. Первое время оно очень опасно для таких, как мы. Первый год, если тебе интересно твоё будущее.

Она легонько оттолкнула меня и сделала шаг назад. Ночь обняла её стройную фигуру и скрыла от моих глаз.

— Прощай! — послышалось из темноты. — Мы нескоро встретимся, деточка.

Я прислушалась и уловила удаляющиеся шаги — лёгкие, едва слышные шаги будто невесомых существ. Перевела дух, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Хозяйка города действительно напугала меня — и рассказом о встающих с кладбища вампирах, и размышлениями о намерениях Мастера, и всем своим поведением. За всю свою жизнь я не встречала ни одной столь неуравновешенной особы. Однако что толку стоять и предаваться размышлениям? Напарник велел мне ждать его там же, где мы распрощались — вот туда-то и надобно вернуться. Усилием воли я отвлеклась от всех своих страхов и, повернув назад, сосредоточилась на предстоящем задании. Вуаль на капюшоне ужасно мешала, но откинуть её вовсе я не решалась, а потому шла медленно, вглядываясь в темноту и нащупывая ногами неровную брусчатку перед каждым шагом.

Я прошла, наверное, половину пути, когда на плечи мне легли чужие руки, меня потянули назад, заставив потерять равновесие, а острые белые зубы сверкнули перед самыми глазами, приближаясь к шее. От неожиданности я не нашла ничего лучше, чем пронзительно взвизгнуть. Глаза нападавшего удивлённо расширились.

— Ты испугалась? Ты не заснула? Но ведь должна была! Я ведь вампир, и я на тебя охочусь!

— Приятно познакомиться с вами, сударь, — еле выговорила я.

— Я тебя не знаю, — обиженно произнёс вампир, не отпуская меня из унизительного полусогнутого положения.

— Отпусти её, дурак! — воскликнул ещё один голос у меня за спиной. — Мастер тебя в бараний рог свернёт, ведь это его человеческая протеже.

— Его — кто?! — поразился схвативший меня вампир, разжимая руки. Я не удержала равновесия и упала, больно ударившись о камни мостовой. Оба не-мёртвых даже не подумали помочь даме подняться — появившийся вторым шумно объяснял первому его ошибку и её последствия, тот оправдывался, что предупреждать надо заранее и «на ней же не написано!»

Второй хватался за голову и призывал небеса в свидетели кое-чьей тупости, которая мешает ему отличить любимицу Мастера от обычной уличной девки. Говорили они очень быстро, я едва разбирала слова, но последнее уловить сумела, и краска гнева немедленно залила мои щёки.

«Дитя моё, — раздался словно издалека голос Мастера. — Прошу вас, вглядитесь в лица этих непочтительных юношей. Я намерен очень серьёзно поговорить с их наставниками. А теперь вставайте, вредно сидеть на земле».

Я поспешила выполнить приказ старого вампира и пошла прочь, оставив молодых переходить от устного спора к более деятельным доказательствам своей правоты.

Спокойствие, которого мне удалось достигнуть перед этим, растворилось бесследно, я откинула вуаль и пошла вперёд быстрым шагом, напряжённо при этом вслушиваясь в ночные звуки. А если это не последний молодой вампир, который ничего обо мне не слышал и был слишком глуп — или голоден? — чтобы разглядеть метки? Почему напарник не явится меня проводить? Я позвала его, но ответа не получила, и в полном одиночестве продолжала свой путь.

Улица, по которой я шла, заканчивалась тупиком почти сразу после пересечения с нужной мне улицей Свежих угрей, на которой стоял дом госпожи Дентье. Когда мы тут с напарником шли на встречу с хозяйкой города, в тупике было темно, но сейчас его ярко освещал льющийся из открытого окна свет. На подоконнике этого окна стояла девушка в светлом домашнем платье, занятая тем, что осторожно расшатывала прибитый к верхней части рамы деревянный крест. Неподалёку результатов её работы ждал юноша, одетый в зелёный костюм острийского дворянства. Он явно избегал подходить ближе и нетерпеливо поглядывал на девушку, как будто был изрядно раздосадован её медлительностью. Его ненормально бледное лицо было ясно видно и, когда он облизнулся, стала понятной причина его напряжения: приоткрывшиеся губы юноши перестали скрывать противоестественную длину клыков. Крест, видимо, должен был не пропустить кровопийцу внутрь дома, не дав не только пролезть в то окно, над которым он расположен, но и вообще прикоснуться к стене. Это позволяло острийцам не мучиться с прибиванием распятий к верхним окнам, что, заметим в скобках, позволяло вампирам без труда в них влезать, попросту подпрыгивая на нужную высоту.

Парочка была видна издалека и я, ещё не дойдя до перекрёстка, могла разглядеть, как крест поддался усилиям девушки (видимо, ей не раз приходилось снимать его, и гвозди держались только для вида). Острийка спрыгнула внутрь комнаты и скоро вернулась уже с пустыми руками; тем временем вампир подошёл ближе и забрался на низкий подоконник. К моему безмерному удивлению, девушка двигалась без той сонной заторможенности, которая даётся наведённым вампиром трансом, напротив, она была оживлена, глаза блестели, а миловидное лицо сияло безмятежным счастьем. Господи милосердный, что же это творится в Острихе, неужели хоть одна женщина согласится встречаться с вампиром по доброй воле?! Это невозможно, немыслимо!..

И, однако, всё говорило в пользу такого предположения: легко поддавшийся крест, радость девушки, да и не-мёртвый вёл себя совсем не так, как мой напарник во время «охоты», которую я несколько раз имела несчастье наблюдать.

— Любимая, — проговорил вампир, помогая девушке усесться рядом с собой. Я замедлила шаг, понимая, насколько, говоря грубым языком простонародья, влипла. Окно, на котором сидели вампир и его девушка, было слишком близко к перекрёстку, и мне пришлось бы пройти мимо у них на глазах, давая таким образом понять, что я видела их нежное свидание. Пойти на такое неприличие мне мешало и воспитание, и боязнь рассердить влюблённого кровопийцу. Парочка, между тем, была полностью поглощена собой, так что оставалось надеяться, что вскоре мимо них можно будет осторожно прошмыгнуть.

— Любимая, — повторил вампир, привлекая к себе девушку. Та с еле слышным стоном поддалась навстречу, отчего корсет и сорочка сползли вниз, открывая грудь, очень белую по контрасту со смуглыми плечами. Вампир отстранился и провёл пальцами по обнажившейся коже. Девушка застонала громче, меня передёрнуло от омерзения. Как она может вести себя столь распущено — и с кем?! Неужели острийцы никак не воспитывают своих дочерей?! Не-мёртвый внезапно стиснул руки на плечах любовницы и рванул к себе, жадно целуя в самые губы. Когда они оторвались друг от друга, глаза девушки казались затуманенными то ли от страсти, то ли от вампирского влияния. Она уже сама привлекла к себе возлюбленного, явно подставляя ему шею.

Не-мёртвый, не торопясь, провёл языком по месту предполагаемого укуса. Девушка всхлипнула и вся как-то обмякла, а вампир поднял взгляд, затуманенный страстью не меньше, чем у острийки и посмотрел мне прямо в глаза. Губы его шевельнулись, выговаривая нечто очень похожее на «брысь!», а после не-мёртвый склонился к шее девушки и вонзил в неё свои клыки. Я, наконец, сбросила оцепенение, в которое впала под влиянием увиденного зрелища, и кинулась прочь. Вслед мне нёсся громкий смех, заставивший свернуть на первом же перекрёстке, и потом ещё несколько раз, как будто это бы помогло оторваться от погони вампира, если бы он вдруг решился броситься за мной. Я бежала и бежала, пока в груди не кончился воздух, и тогда я была вынуждена прислониться к стене ближайшего дома и перевести дух.

— Господи! — воскликнула я, совершенно забыв об осторожности. — Какая мерзость!

Мне хотелось плакать. Увиденное было гадко, и гадко, что такое встречается в наше время, и растленные вампиры имеют возможность соблазнять порядочных барышень, но самое гадкое было в том, что я наблюдала за подобным неприличием — стояла на перекрёстке, словно приросла к мостовой, и жадно ловила подробности непристойной сцены! Как прогибалась распутница под руками вампира, фальшивая нежность развратника, выражение его глаз, когда он смотрел на свою любовницу… На меня никогда никто так не смотрел, и самое отвратительное — меня это огорчало! Гадко, гадко, гадко!

Омерзение, которое меня охватило, уступило место другим мыслям, когда я, наконец, сумела полностью успокоиться — чтобы снова прийти в ужас. Я заблудилась! Переулок, в который я свернула, петлял то вправо, то влево, и теперь я не знала, как вернуться назад, если не по той же дороге, а чтобы второй раз оказаться на одном перекрёстке с распутной парочкой, я не могла себе даже представить. Мне ничего не оставалось, как двинуться вперёд в надежде, что переулок рано или поздно выведет меня на знакомую или по крайней мере широкую и хорошо освещённую улицу. Петляющий переулок, по которому я шла сейчас, был настолько тёмным и неприятным, что, успокоившись, я продвигалась вперёд, придерживаясь за стены домов и высматривая, не появится ли впереди перекресток, на котором, по законам Остриха, обязательно должен висеть хоть плохонький фонарь.

Перекрёсток действительно был освещён, и не только уличным фонарём, но и лампами старой кареты, которая стояла с открытыми дверцами, перегораживая мне выход из переулка. Осторожность заставила меня замедлить шаг, а после и вовсе остановиться. И не зря: вскоре из одного из домов на той улице, которая пересекала мой переулок, выбежали двое в чёрном, вынося какой-то вытянутый свёрток. Свёрток мычал и извивался, двое тащивших его сопровождали каждое движение яростной руганью, передать которую дословно я просто не в состоянии.

— Вот стерва, больно же она кусается! — воскликнул один, и я с ужасом узнала в свёртке женское тело. — До крови цапнула!

— Охота кому-то с бешеной бабой связываться, — поддержал его второй. — Брыкалась, пока не приголубили, и, гляди, как быстро отошла!

— Если вы попортили товар, — отозвался с козел их подельник, — хозяин с нас шкуры снимет и в глотки вобьёт! Сказано было — нежно и вежливо!

— Сам бы попробовал нежно! — запротестовал первый разбойник. — Она сразу орать начала!

— Это хозяину скажете, когда девка пожалуется, — не унимался возница. — Грузите!

Свёрток безо всякой вежливости забросили в карету, и разбойники залезли следом за своей жертвой. Я стояла в темноте, совсем близко от них, и в бессильной ярости сжимала кулаки. Что я могла сделать? Как помешать злодеянию? Несчастной женщине, видимо, удалось освободить рот, потому что из кареты раздался отчаянный крик — призыв о помощи, увы, оставшийся без ответа. Возница хлестнул лошадей, и карета укатилась прочь, освободив мне дорогу.

Несколько минут я стояла без движения, переживая открывшуюся моим взглядам драму. Ничего подобного я и представить себе не могла, соглашаясь ночью выйти из дома. Чтобы на женщину могли напасть в её доме, избить, связать и увезти неведомо куда! И один лишь Господь знает, какие ужасы ожидают бедняжку впереди! А я ничего, ничего не могла сделать, и вынуждена была затаиться, опасаясь для себя столь же печальной участи!

Однако увиденное было причиной не оставаться на месте, а пойти дальше, в полной мере соблюдая, разумеется, всю необходимую осторожность. Ни в коем случае не приближаться к фонарям и освещённым улицам, проходить перекрёстки по тёмной стороне и постараться ступать как можно тише — вот те решения, которые мне оставалось принять. Ни Мастер, ни напарник не отвечали на мысленный призыв, оставив мне защитой лишь ночную темноту и собственную мою осмотрительность.

И осторожность, в отличие от вампиров, не подвела, удержав меня вдалеке от тех улиц, с которых доносились пьяные крики, и от тех, где раздавался металлический звон, изредка заглушаемый проклятьями. Таким образом я отказалась свернуть, наверное, на три широких улицы, одна из которых показалась даже мне смутно знакомой, и теперь гадала, доберусь ли я когда-либо до дома. Наконец, четвёртая улица показалась мне вполне безобидной, хотя и не была так хорошо освещена, как мне хотелось, и я покинула уже осточертевший переулок. Тишина и спокойствие, царящие на выбранной дороге, заставили меня расслабиться; тем неприятнее была встреча, которую я едва сумела избежать. Трое мужчин с удобством расположились под одним из немногих фонарей: один держал нож у шеи второго, а третий стоял напротив, поигрывая тонкой верёвкой.

— Не надо! — молил несчастный. — Не убивайте, я всё скажу!

— Перед хозяином петь будешь, — процедил негодяй с верёвкой. — А перед нами помалкивай, пока не прирезали.

— Вязать его собираешься? — как-то лениво поинтересовался мерзавец с ножом.

— Да, а ты так вести собрался? — уточнил разбойник с верёвкой и хрипло захохотал. Его товарищ выразил несогласие плевком, который попал не дальше чем на пять линий[23] от сапог негодяя с верёвкой.

— Вот болван! — начал разбойник с ножом своё объяснение. — Хоть в карманах поройся, хозяин-то не поделится!

Даже зная, что обращение «хозяин» заменяет устрицам дейстрийское «господин» и «сударь», я не могла не поразиться, с каким уважением и даже опаской произносили что эти грабители, что встреченные мной ранее похитители девушки. Один и тот же главарь или в тихом курортном городке орудует несколько банд отъявленных мерзавцев?

— Велено всё его при нём оставить, — засомневался мерзавец с верёвкой.

— Дубина! Личные вещички мы оставим, бумаг не тронем, а монеты-то хозяину зачем? Неужто своих не хватает?

— Отпустите! — взмолился несчастный. — Все мои деньги, и я расскажу, где прячу ещё! Отпустите, добрые хозяева, вы не пожалеете!..

Его слова были прерваны ударом в живот, заставившим несчастного согнуться (разбойник еле успел отвести нож, чтобы не зарезать нечаянно свою жертву). Я охнула от жалости и неожиданности удара. Разбойник с верёвкой тут же обернулся в мою сторону и даже сделал два шага ко мне, заставив застыть на месте от ужаса.

— Эй, ты чего? — окликнул его подельник.

— Н-ничего, — как-то растерянно отозвался мерзавец, возвращаясь к подельнику и жертве. — Показалось…

— Договаривались же не пить перед делом! — возмутился грабитель с ножом, заставляя свою жертву разогнуться и снова приставляя к шее несчастного своё оружие. — Обыщи его и связывай, некогда дальше возиться!

Грабитель с верёвкой споро обыскал свою жертву, обнаружив в его карманах сразу два кошеля с серебряными монетами, которые они споро поделили с подельником, высыпав прямо на мостовую, и сколько-то медной мелочи, которую они после недолгих препирательств «благородно» оставили несчастному, после чего не мешкая связали тому руки за спиной и увели — к счастью, в ту сторону, откуда я сама недавно пришла, а не в ту, в которую я собиралась последовать. Все трое прошли очень близко от меня, но никто ничего не заметил. Когда шаги, ругань и стоны стихли в отдалении, я едва дышала от страха.

Проклятая страна и проклятый город, проклятое Богом мест, где процветают разврат и насилие! Я могла бы долго ругаться, однако услышала позади какой-то шум и почувствовала настоятельную потребность немедля удалиться.

Начавшие чаще встречаться фонари уже меня не радовали, и благословенная тишина (подозрительный шум вскоре стих) казалась мне подозрительной, как настораживал и более яркий свет впереди. Не зная, куда бы свернуть, я дошла до его источника, и замерла на месте, горестно поражённая открывшимся зрелищем. Моя тихая светлая улица вывела меня прямиком к кладбищу, и яркие фонари, освещавшие всё вокруг, были установлены на столбах, поддерживающих ограду! Уже собравшись повернуть назад, чтобы немедля покинуть опасное место, я успела заметить светлый силуэт, взвивающийся в воздух над оградой и опускающийся на уличную мостовую. Силуэт — вернее, одетый в светлое мужчина — помедлил, оглядываясь по сторонам, а после устремился ко мне с такой скоростью, что, и найдись у меня силы бежать, это ни на ярд не отдалило меня от его смертельных объятий. Я, однако, и не могла шевельнуться, пригвождённая к месту паническим ужасом: ко мне стремительно приближалось то существо, от которого одного не защищали меня ни ночная тьма, ни статус воспитанницы Мастера: вампир, только недавно осознавший себя в этом качестве и ещё не знавший строгих законов не-мёртвых.

Смерть казалась неотвратимой, звать на помощь было некого, и мне лишь оставалось постараться принять свою судьбу с максимальным достоинством. Однако, увы, в последнее мгновение мужество покинуло меня, и я зажмурилась, вскинув руки в напрасной попытке защититься. Буквально сразу же меня смёл в сторону сильный толчок и чьи-то крепкие руки не дали мне упасть.

— Зачем вы пошли на кладбище? — укоризненно прозвучал женский голос. Я рискнула открыть глаза. Меня поддерживала незнакомая женщина в ярко-алом платье острийской дворянки и укоризненно улыбалась, качая головой, украшенной замысловатой высокой причёской. Свет фонарей мерцал на длинных белых клыках.

— Прошу прощения, — проговорила я, возвращая равновесие и отстраняясь. Женщина молча смотрела на меня и, улыбаясь, ждала объяснений. — Я не собиралась идти в эту сторону, но случайно сбилась с дороги.

Женщина медленно склонила голову, принимая объяснения.

— Ничего страшного, — проговорила она. — В нашем городе немудрено заблудиться. Мы приносим свои извинения за это недоразумение, — она кивнула на мостовую у ограды. Я, наконец, взглянула в ту сторону, от которой до того неосознанно отводила глаза. Две мужских фигуры — тёмная и светлая — боролись, катаясь по камням. Светлый издавал яростный визг, тёмный молчал, и это молчание было более зловещим, чем вопли светлого.

— Когда мы узнали, что вы идёте в эту сторону, тут же бросились сюда. Этот, — указала женщина на светлого, которого его противник как раз уложил на лопатки, — уже давно здесь промышляет. Мы, признаться, надеялись, что он попадётся кровникам… Однако, пока вы в нашем городе, он будет представлять для вас опасность…

Вампирша, казалось, задумалась, хотя логика подсказывала: решение было принято ею и вампиром в тёмной одежды заранее.

— Нам придётся взять его под своё покровительство.

— Покровительство? — растерянно переспросила я. Вампирша кивнула.

— Разумеется, я слишком молода для такой ответственности, но мой друг с удовольствием окажет вам такую любезность.

— О, хозяюшка, мне так жаль затруднять вас, — неловко пробормотала я, с трудом выговаривая обычное в Острихе, но непривычное для себя обращение к незамужней женщине.

— Хозяйка, — с улыбкой поправила вампирша. — Вот мой муж.

— Который? — невольно вырвалось у меня. Я покосилась на мужчин: тёмный держал светлого за плечи и бил лопатками о камни мостовой.

— Оба, — рассмеялась женщина. Светлый уже не сопротивлялся, безвольной тряпкой мотаясь в руках тёмного. — Я была замужем вон за тем типом, пока не встретилась с Гарелем и, поверьте, это были самые ужасные годы в моей жизни. Гарель нашёл мне наставницу, мы поженились… Но, знаете ли, хозяюшка, хоть прежняя жизнь и теряет для нас смысл, я не смогла простить мерзавцу загубленную молодость.

Вампирша говорила спокойно; лишённый эмоций голос никак не вязался со смыслом её слов. Гарель с хладнокровной жестокостью избивал её бывшего мужа; равнодушие их обоих потрясало и приводило в ужас. Встреченные мной не-мёртвые казались лишёнными обычных человеческих эмоций, чем чудовищно отличались от моего напарника, способного и вспылить, и улыбнуться и проявить любые другие соответствующие случаю чувства.

— Я думаю, вам пора, хозяюшка, — после паузы заговорила вампирша. — Не беспокойтесь, Гарель утихомирит этого типа, больше он вас не напугает. Прощайте.

— Но… — замялась я. — Прошу прощения, милостивая хозяйка, но я ведь не знаю дороги!

— Ах, да… Я и забыла. Что ж, идите по этой улице вдоль кладбища. Она закончится аркой, за аркой Змеиный переулок. Пройдёте по нему всё прямо и прямо до площади Трёх свечей. В неё вливаются три переулка с одной стороны (Змеиный — один из них) и три переулка с другой. Найдите тот, который проходит между домами с синим и зелёным фасадом и идите прямо по нему. Он закончится тупиком, но ближайший левый поворот от тупика выведет вас на улицу Свежих угрей. Вы меня поняли?

— Да, — растеряно согласилась я, уступая настойчивости, звучащей в голосе вампирши. — Но… Разве вы не проводите меня?

— Проводить? — поразилась моя собеседница. — Вас? Но зачем? Ведь я уже объяснила дорогу!

— Да, но на улицах неспокойно и ваше общество…

У вампирши дёрнулся уголок рта.

— Ни один не-мёртвый в городе вас не тронет! Это, — кивнула она в сторону своего бывшего мужа, избиение которого продолжалось, — досадное недоразумение, не больше!

— Что вы, хозяйка! — поспешила развеять сомнения вампирши я. — Я опасаюсь вовсе не ваших собратьев, а людей!

— Людей? — удивилась не-мёртвая. — Вы? Но почему?

Я торопливо пересказала вампирше о случайно увиденных сценах насилия, но, к сожалению, желания проводить меня у не-мёртвой не прибавилось.

— Ах, это! — успокоено произнесла она, едва я закончила свой рассказ. — Не стоит так волноваться из-за пустяков. Вы, я полагаю, не были поставлены в известность, однако Мастер достаточно позаботился о вашей безопасности. Если человек не будет высматривать вас, точно зная, кого и где ищет, то ни днём в толпе, ни ночью в полумраке никто не обратит на вас внимания. Главное — не переживайте и не бросайтесь под колёса карет и копыта лошадей, могут быть неприятности.

— Но…

— Кто я такая, чтобы сомневаться в способности Мастера защитить свою воспитанницу? — риторически спросила вампирша и, отвернувшись, подошла к своему спутнику. — Прощайте, хозяюшка, и, поверьте, наше знакомство доставило мне и Гарелю истинное удовольствие.

— Прощайте, — ошеломлённо проговорила я, наблюдая, как троих вампиров окутывает густой туман. — Прощайте, приятно было познакомиться…

По улице вдоль кладбища я шагала быстро, стараясь держаться теней, но не особенно уже беспокоясь за свою безопасность: разговор с вампиршей в алом, как ни странно, меня успокоил. Широкая светлая улица уже не внушала прежнего страха, и до арки, открывающей вход в переулок, я дошла довольно скоро.

Арка была столь узкой, что её полностью могла бы перегородить нежно целующаяся парочка. Она и перегораживала: девушка стояла под правой опорой, прижатая к ней телом обнявшего её юноши, который, в свою очередь, упирался спиной в левую опору.

Сложно подобрать слова, чтобы в полной мере описать, чем они занимались; тесно обнявшись, влюблённые, казалось, пытались друг друга попросту съесть, так они прижимались широко открытыми ртами. Временами длинные клыки царапали губы и кожу вокруг рта, тогда целующиеся чуть отстранялись и принимались слизывать друг с друга кровь. Всё это мерзостное зрелище сопровождалось столь сладострастными и откровенными стонами, что они, пожалуй, могли бы шокировать даже опытную содержательницу публичного дома. При виде этой сцены я замерла на месте с чувством тоскливой покорности судьбе. Отвлекать вампиров друг от друга было бы, по меньшей мере, опрометчиво; ждать, когда они освободят проход, можно до самого утра, а искать другой путь слишком опасно: я могла снова заблудиться в этом безумном городе…

Я нерешительно кашлянула. Потом, когда они не обратили на это внимание, кашлянула громче и топнула ногой, надеясь ненавязчиво привлечь к себе внимание. Увы! Развращённые вампиры продолжали целоваться, прижиматься друг другу, совершать совершенно невообразимые телодвижения и сладострастно постанывать, нисколько не собираясь уступать мне дорогу. Ситуация становилась всё более и более неловкой, я почувствовала, как краснею, и не знала, куда девать глаза. Вампиры увлечённо целовались, полностью отдавшись своей страсти, и больше всего своей необузданностью походили на диких животных из каких-нибудь далёких южных стран. Мне казалось — до этого дня, разумеется, — что ни один человек или тот, кто когда-то был человеком попросту не способен на… на… такое. Это выглядело ещё более неприлично, чем напугавшая меня встреча вампира с девушкой, напугавшая меня, кажется, уже целую вечность назад. Я чувствовала глубочайший стыд и отвращение к происходящему и готова была провалиться сквозь землю.

Наверное, лучше попробовать обойти их стороной; надежда на прекращение разврата была, похоже, самой нелепой за всю мою жизнь. Я уже отвернулась, намереваясь уходить, как вдруг услышала:

— Куда же вы, хозяюшка? Вы ведь хотели в Змеиный переулок!

Я обернулась. Оба вампира стояли, слегка отодвинувшись друг от друга (насколько это позволяли размеры арки), и приветливо мне улыбались.

— Прошу прощения, если помешала, — проговорила я.

— Это вы нас извините, — возразил юноша. — Вам следовало окликнуть нас более решительно.

— Зачем же вы ждали? — покачала головой девушка.

Я не ответила, стесняясь смотреть в глаза этим существам, которые, казалось, вовсе не знали смущения и не испытывали неловкости от того, что их застали во время столь… личного общения.

— Проходите, — оба вампира вышли из арки и встали так, что я с трудом могла пройти между ними. Было ясно: дальше они не разойдутся, даже если их попросить, и пришлось протискиваться. Когда я уже выходила из арки, девушка придержала меня за руку, а юноша бесцеремонно повернул в свою сторону.

— Передайте, пожалуйста, Мастеру наше искреннее уважение, — попросила девушка. — Мы воспитывались у него, и по сей день горячо ему благодарны.

— Рады познакомиться с нашей сменой, — поддержал её юноша.

Я промямлила, что непременно передам и очень благодарна, после чего не-мёртвые к моему несказанному облегчению позволили мне уйти. Змеиный переулок, открывшийся за аркой, был узок и безо всякой нужды изгибался то в одну, то в другую сторону, словно хотел оправдать название. Я не прошла и мимо трёх домов, как за спиной услышала озадаченный голос вампира, который даже не пытался скрыть от меня свой разговор:

— Мы её напугали?

— Мне кажется, шокировали, — возразила вампирша.

Видимо, её собеседник выказал своё удивление, потому что не-мёртвая пояснила:

— Она ведь из Дейстрии, там все такие, ни рыба, ни мясо. Видел, как она в плащ куталась? Не холодно ведь сейчас!

— А-а, — потянул вампир. — Ну, не страшно, у нас быстро перевоспитается!

Я резко оглянулась, глубоко возмущённая этой беседой.

Вампирша, с наглой улыбкой глядя мне в глаза, произнесла, обращаясь, однако, только к своему любовнику:

— Поговорим потом с её приятелем, а то девочка и недели на ночных улицах не выдержит… Пусть поучит малышку…

Оба мерзко рассмеялись, помахали мне руками, то ли прощаясь, то ли предлагая оставить их одних, а после вернулись к прерванным моим появлением объятиям, поцелуям и стонам.

Змеиный переулок, всё так же изгибаясь, подходил к концу. Впереди уже виднелась ярко освещённая площадь Трёх свечей, когда над моей головой распахнулось окно и меня по голове хлестнул толстый узловатый канат, едва не лишив сознания. К счастью, меня задело самым краем, поэтому я только вскрикнула и, пытаясь сохранить равновесие, ухватилась одной рукой за канат, а второй за стену дома. Сверху послышались голоса — мужской и женский — а после уже невыносимый для меня звук поцелуя. Я отбросила канат как ядовитую змею и отшатнулась в сторону, разом придя в себя после удара. Господи, ну, за что мне такое испытание?!

В окне появилась чёрная тень и, шурша, скользнула вниз по канату, оказавшись закутанным в плащ мужчиной. Он тщательно оглянулся по сторонам: то ли на всякий случай, то ли в поисках источника изданного мной крика, но, как и уверяла вампирша в алом, никого не заметил. В отличие от всех виденных мной острийцев, вместо башмаков и тонких чулок на ногах у этого были высокие сапоги на толстой подошве. Не отойди я от каната, эти сапоги проломили бы мне череп, причём их обладатель до последнего мгновения даже не подозревал бы о моём присутствии, спасибо Мастеру!

Остриец закончил оглядываться и повернулся к окну.

— Прощай, любимая! — нисколько не таясь, прокричал он, посылая невидимой мне любовнице воздушный поцелуй. Канат зашуршал, втягиваясь в окно, а после с дребезжанием хлопнула рама. Любовник ещё раз внимательно оглядел улицу и двинулся в сторону площади Трёх свечей. Подумав, я дала ему опередить себя на полдома и пошла следом, стараясь держаться поближе, но не привлекать к себе внимания. Нелепо, но мне нужна была эта иллюзия защищённости, которую придавало присутствие вооружённого человека: когда остриец повернулся, я заметила кончик шпаги, оттопыривающий полу плаща. По здешнему кодексу чести дворянин обязан прийти на помощь всякому, кто взывает о ней и, хотя острийская честь — такая же сказка, как нравственность их дочерей, хотя защита Мастера надёжно скрывала меня от людских глаз, хотя этот дворянин был не менее распущенным, чем другие, одиночество заставляло меня искать его общества — пусть и втайне от него самого.

Дворянин шёл так быстро, что я вскоре начала отставать и, не желая потерять его из вида, была вынуждена перейти на бег. Очень скоро мы добрались до площади, и здесь мне достало ума замедлить шаг, чтобы потом без помех по краю обойти освещённое место. Притаившись у выхода из переулка, я ждала, когда дворянин перейдёт площадь, однако моему ожиданию не суждено было сбыться. Дворянин прошёл мимо ближайшего к Змеиному переулку фонаря — их форма и количество дали площади её имя — как к двум другим вышли двое мужчин, по одежде и манере двигаться казавшиеся братьями «моего» дворянина. Судя по всему, ни тот, ни другие не чаяли встретить на площади Трёх свечей кого-либо, но, если «мой» дворянин всего лишь замедлил ход, то на лицах остальных участников встречи отразилось самое настоящее недоумение. Один из них переливчато присвистнул, а после громко произнёс:

— Какая встреча, милостивый хозяин! Никогда бы не подумал, что вы посещаете подобные места!

Второй поспешно поклонился и прибавил:

— Наше почтение, хозяин, примите глубочайшие…

Он не успел закончить свою мысль. Реакция «моего» дворянина на любезное приветствие была неожиданна и смертельна. В буквальном смысле. Он скинул плащ, резко повернулся, одновременно делая широкий шаг, в этом пируэте преодолел разделяющие его и встреченных им людей ярды и безо всякого предупреждения вонзил шпагу в шею того, кто только что столь почтительно его приветствовал. Несчастный не успел даже вскрикнуть, так быстро оборвалась его жизнь; он медленно осел на брусчатку мостовой, а дворянин тем временем оборачивался к его товарищу, прокомментировавшему смерть бедолаги грубым ругательством и шелестом извлекаемой из ножен шпаги.

Я закусила руку, чтобы не закричать. Вот так, без лишних слов, угроз и оскорблений один человек забрал жизнь другого. Почему? За что? Неужели неожиданность ночной встрече уже достаточное основание для убийства?

«Ами, Ами, — сказала я себе, стараясь вернуть утраченное душевное равновесие и успокоить отчаянное сердцебиение. — Твоё ли дело, почему, кого и за что? Надо убираться отсюда, пока эти двое увлечены дракой».

Лязг сталкивающихся клинков звучал в точности так же, как напугавший меня несколько раньше металлический звон, из-за которого я не решилась свернуть на ярко освещённые улицы. Боже всемилостивейший, сколько же людей в этом городе за одну ночь умирает такой страшной смертью?!

Задаваясь этим и другими, не менее отвлечёнными вопросами, я тем временем крадучись обходила площадь по краю, стараясь ступать как можно тише. Шаг, другой, медленно и осторожно, не привлекая к себе внимания. Площадь была ярко освещена, и если бы не причудливое переплетение теней, отбрасываемых фонарями, то и помощь Мастера не скрыла бы меня от внимательных глаз. Впрочем, мои опасения были преувеличены: те двое, что скрестили клинки в центре, не заметили бы и отряд стрелков, пока те не взяли бы их на прицел своих старомодных мушкетов и не объявили бы об этом по меньшей мере три раза. Однако осторожность не помешает. То поглядывая на дерущихся, то осматривая площадь в поисках других неприятностей, я заметила, как из Змеиного переулка вышел человек. Точнее будет сказать — выскользнула чёрная тень, ибо личность эта, одетая в чёрный костюм, столь популярный среди ночных прохожих Остриха (живых, разумеется, мёртвые одевались куда ярче), сторонилась света и по той ловкости, с которой это делала, едва ли могла быть признана за человека. Тень, уж простите за каламбур, держалась тени, точнее, теней и, укрытая ими не хуже не-мёртвой хозяйки города, осторожно подбиралась к тому дворянину, что чуть не размозжил мне голову сапогами, и за которым я столь опрометчиво следовала. Едва ли увлечённый дракой человек мог заметить за спиной движение, за звоном клинков услышать шаги и дыхание. Только на мгновение сноровка изменила вышедшему из переулка человеку, он вступил в световой круг, чтобы тут же его покинуть, но этого мгновения хватило. Не дворянину, к которому он подбирался — мне. Я успела увидеть, как блеснул кинжал, который негодяй держал в руке и с которым осторожно подкрадывался к увлечённому дракой дворянину.

В этот миг всё стало мне ясно. Удивление тех двоих, один из которых уже лежал мёртвый на камнях мощёной площади, а второй, сумев поначалу ранить противника, теперь сам пропустил несколько ударов и уже с трудом отбивался. Громкие их голоса и свист, которым они, должно быть, подавали своему подельнику условный знак. Та поспешность, с которой «мой» дворянин убил человека, не затрудняя себя тем, чтобы выслушать его заверения и аргументы. Мне уже приходилось слышать о странной профессии, в Дейстрии вовсе невозможной — убийцах, поджидающих жертву в тёмном переулке, чтобы, выхватив шпаги, заставить несчастного принять отчаянный и безнадёжный бой, потому что единственной уступкой благородству было нежелание убивать безоружных, а вовсе не попытка уравнять силы. Эти трое, по всей видимости, намеревались сойтись в Змеином переулке, да не рассчитали со временем, вот и столкнулись с жертвой в неурочное время. Должен ли был третий по плану убивать тайком и в спину — сложно судить. Если верить тому, что рассказывала мне госпожа Дентье, убеждая не выходить на улицу не то, что ночью, а даже и ранним вечером, среди лиц такого сорта принято разыскивать и зверски приканчивать мерзавцев, опустившихся до удара в спину. Каюсь, я слушала эти истории вполуха, не считая их ни правдивыми, ни относящимися к своей особе. Поди ж ты — пригодились…

Распалённое воображение подсказывало всё новые и новые детали ночной трагедии, делая убийц то хранителями чести той женщины, от которой недавно вылез «мой» дворянин», то заклятыми врагами последнего, то изобретая и более невероятные причины для стычки. Меж тем негодяй со своим кинжалом, движущийся весьма осмотрительно, так, чтобы дворянин не наскочил на него ненароком, когда будет отступать назад, подобрался, видимо, на подходящее для своего подлого дела расстояние. Свет снова блеснул на коротком клинке.

Я не выдержала. Разум, осторожность и даже страх подсказывали мне единственный выход — отвернувшись, дойти до нужного переулка, ведь уже близко дома с синим и зелёным фасадом, но… Я не смогла сдержаться и закричала как могла громко, от неожиданности забыв перейти на пусть и хорошо знакомый, но всё же чужой мне острийский язык:

— Сзади! Берегитесь, сударь!

И только после этого спохватилась, что «мой» дворянин может владеть языками гораздо хуже, чем шпагой. Однако же я ещё не собралась выкрикнуть перевод, а предупреждённый таким образом мужчина уже действовал. Шагнув назад и в сторону, так, чтобы видеть и отвлекавшего его внимание негодяя со шпагой, и подкрадывающуюся сзади опасность, и, по всей видимости, неизвестного благодетеля, вмешавшегося не в своё дело, он увидел убийцу, которого уже не спасали тени, в коих он так удачно прятался до того. Росчерк шпаги — и дворянин перечеркнул судьбу несчастного, как незадолго до этого он поставил точку в жизни его товарища. Отскочив назад, чтобы мёртвое тело не стесняло свободы его передвижений, он нашёл время, чтобы отвесить изящный поклон в ту сторону, где я стояла, когда безо всякой причины решила вмешаться в дела, меня не касающееся. Поклонился — и тут же выпрямился, одновременно с этим отбивая направленную на него шпагу, а после, забыв обо мне, перешёл к нападению. Однако я успела разглядеть человека, которому по глупости спасла жизнь. Плащ он сорвал в самом начале драки и сейчас держал намотанным на левую руку, так что сейчас одет он был, по удручающе однообразной ночной моде Остриха, в чёрный камзол и такого же цвета штаны. Очень светлые волосы немного разрушали мрачное впечатление, которое он производил, но это немедленно исправлялось настороженным и внимательным взглядом, сосредоточенным выражением его довольно-таки молодого лица.

С таким человеком шутить не приходилось, и молодость не мешала ему быть умелым и безжалостным убийцей. Меня внезапно поразила мысль, что люди, подобные ему, вряд ли заинтересованы в свидетелях ночной резни, и он, убивший человека без предисловий и предупреждений, будет без лишней щепетильности выяснять, кто ходит за ним следом и кричит сначала в переулке, а после на площади — пусть и этот кто-то спас ему жизнь. Нелепо? Возможно. Но страх глубоко пустил корни в моей душе и, проскользнув между домами с разноцветными фасадами, я, что есть духу, припустила по переулку — прочь от площади Трёх свечей, где приняла столь странное участие в, по всей видимости, рядовой трагедии курортного городка.

От быстрого бега и тесно сжимающего грудь корсета у меня потемнело в глазах, и я начала задыхаться, но всё же страх заставлял меня преодолевать усталость и в каком-то ослеплении нестись по переулку — до тех пор, пока я с размаху не натолкнулась на идущего мне на встречу человека. Сказать, что он был поражён — значит, не сказать ничего, ведь мгновение назад он никого не видел и не слышал, я появилась будто из пустоты, из ниоткуда. Однако он не застыл на месте, и не отпрянул, напротив, он поспешно схватил меня так крепко, что я пискнула и едва не потеряла сознание — по крайней мере, коротенький кусочек жизни выпал из моей памяти. Снова начав осознавать себя, я поняла, что стою, прислонившись к дому, и незнакомец, одной рукой удерживая меня за запястье, другой шарит по карманам своего камзола, отыскивая — как оказалось мгновение спустя — спички. Чиркнув одной о стену, к которой он прислонил меня, незнакомец самым невежливым образом поднёс огонёк прямо к моему лицу так, что я ничего не могла увидеть из-за слепящего света. Какое-то время — недолго — мужчина вглядывался в меня, а после его рука дрогнула, спичка отодвинулась настолько, что, протерев глаза, я смогла и сама разглядеть этого человека.

Решительное, но, в сущности, ничем не примечательное лицо, которое, однако, показалось мне смутно знакомым. Я где-то видела его? Когда? Волевой подбородок, в очертании рта прослеживается что-то хищное, напоминающее одновременно и вампиров, с которыми я успела познакомиться этой ночью, и всех негодяев — убийц, похитителей и грабителей, виденных мной сегодня — включая и светловолосого дворянина, столь решительно вступившегося за свою жизнь. В глазах сквозила усталость — судя по всему, его постоянная спутница, а ещё — удивление, даже недоумение и… радость?

— Сударь, — начала было я, быстро поправилась, обратившись к незнакомцу на острийском, но он, казалось, не обратил на это внимания. Всё ещё крепко, даже больно удерживая меня за запястье, он держал спичку между нами, пока она не догорела, а после, не говоря ни слова, повёл меня за собой в сторону перекрёстка, который тускло освещался слабеньким фонарём. На перекрёстке остановился и — по-прежнему не отпуская моей руки, отвесил еле заметный поклон, скорее просто кивнул.

— Сударыня, — обратился он на моём родном языке, — прошу прощения за моё любопытство, но я вынужден поинтересоваться — что вы делаете в такой час совершенно одна и от чего вы спасались с такой поспешностью?

Только сейчас окончательно отдышавшись и придя в себя, я перестала плыть по течению, предоставляя незнакомцу управлять событиями, стряхнула недоумённое оцепенение и сделала попытку высвободиться — увы, бесполезную!

— Хозяин, — ответила я по-острийски. То, что этот человек знал дейстрийский и так легко на нём говорил, не внушало мне ни капли доверия, напротив, заставило сердце тревожно сжаться. — Хозяин, мои дела касаются только меня, и я буду очень благодарна вам, если мы сейчас разойдёмся каждый в свою сторону. Уверяю вас, я не совершила никакого преступления и не убегала сейчас от городских стрелков.

— Я и в мыслях подобного не держал, сударыня, — на дейстрийском ответил незнакомец, быстрым движением губ обозначив улыбку. Я прокляла свою глупость — если я всё ещё хотела притворяться местной жительницей, мне следовало переспросить, что сказал мой собеседник, а не отвечать на его вопрос. — В таком часу городские стрелки редко появляются на этих улицах. Однако вы не ответили на мой вопрос.

— Ответила, — резко сказала я. — И, прошу вас, отпустите меня! Вы делаете мне больно!

— Да? Прошу прощения, — как-то рассеянно отозвался незнакомец и слегка ослабил хватку, не разжав, однако, рук полностью. — Во всяком случае, если вы не совершили, как уверяете, никаких преступлений, то вам не стоит одной оставаться на улице.

— Уверяю вас, одиночество меня совсем не пугает, — решительно заявила я и ещё раз попыталась вырвать руку.

— Охотно верю, барышня, — отозвался незнакомец, с неприятной улыбкой удерживая моё запястье, — но я не могу позволить, чтобы такая молодая девушка в одиночку гуляла по мрачным улицам этого города.

Я невольно улыбнулась — несмотря на серьёзность ситуации, пафос незнакомца казался забавным, — а после серьёзно ответила:

— Мне очень жаль отказываться от вашего щедрого предложения, милостивый хозяин, но у меня назначена встреча, и явиться туда я должна в одиночестве.

— Мне очень жаль настаивать, сударыня, — не уступал незнакомец, — однако ночью на улице опасно, и вам лучше позволить мне проводить вас до места вашего свидания или, что было бы лучше, до вашего дома, где вы будете в безопасности.

— Благодарю вас, хозяин, однако это совершенно напрасная забота, и вы могли бы употребить своё время и силы гораздо лучше, чем потратив их на меня.

— Сударыня! — голос незнакомца был холоден и решителен. — Вам необходимо оказаться в безопасном месте и, если вы не согласитесь принять моё общество и защиту по дороге к вашему дому, мне придётся отвести вас к себе, чтобы уберечь от ночных опасностей, которыми вы, как иностранка, преступно пренебрегаете!

— Означает ли это, что вы намерены удерживать меня силой, сударь?! — оскорбилась я.

— Вы совершенно правы, барышня, — отвесил этот негодяй мне издевательский поклон. — Но я все ещё надеюсь, что вы выберете дорогу к своему дому и позволите мне вас проводить.

— Послушайте, — заговорила я как только могла разумнее и серьёзней. — Я ценю вашу заботу, но, поверьте, у вас нет никаких причин опасаться за мою жизнь. Между тем, тот, с кем мне необходимо встретиться, очень ревнив, и мне не хотелось бы огорчать его неожиданным появлением спутника…

— Я полагаю, мы сумеем объяснить ему обстоятельства, — вернув себе учтивый тон, ответил незнакомец. Я покачала головой, и он снова довольно усмехнулся. — В таком случае, сегодня вам лучше отказаться от свидания. Ночью слишком опасно для женщины.

С этими словами он поудобнее перехватил мою руку и повернулся, явно собираясь дальше вести за собой. Если перекрёсток, на котором мы стояли, был ближе к цели моего пути, чем место нашего столкновения, то теперь незнакомец собирался отвести меня обратно, туда, откуда я прибежала — в сторону площади Трёх свечей. Боюсь, его плану не могло бы воспрепятствовать то слабое сопротивление, которое я была в состоянии ему оказать — осознание намерений незнакомца полностью лишило меня не только телесных, но и душевных сил, — и только Бог знает, где бы я встретила утро, но вот, впервые за эту ночь, напарник решил вмешаться в мою судьбу.

То, как он это сделал, было настолько похоже на его обычную манеру поведения, и настолько не соответствовало всему, пережитому мной за эту ночь, что, боюсь, вместо радости я ощутила только гнев и досаду на его фиглярство. Ещё бы! Он не попытался невидимым подкрасться к незнакомцу и усыпить его или оглушить, как это следовало сделать. Вместо этого, он, словно соткавшись из тусклого света фонаря, появился посреди перекрёстка за спиной незнакомца, подошёл к нам так, чтобы его видела не только я, и громким голосом произнёс:

— Вот ты где пропадаешь! А я уже…

Развить свою мысль вампир не успел, хотя явно собирался. Как я уже говорила, свой спор с незнакомцем мы вели на перекрёстке, но стояли не посередине скрещения двух улиц, а у стены кирпичного дома, не выходящего на улицу ни единой дверью. Как только мой напарник показался нам на глаза и заговорил, явно указывая на знакомство со мной и даже на некоторые права, как незнакомец толкнул меня в нишу, оставшуюся, по всей видимости, от заложенной кирпичами двери, и, обнажив шпагу, безо всяких предупреждений кинулся на вампира. Напарник едва успел отпрыгнуть, и тут же человек повторил свою атаку. Вампир снова отскочил, но незнакомец не отставал.

— Вызов, — проговорил вампир, увернувшись от третьего удара. — Мне говорили об этой местной традиции.

Человек, однако, не желал поддерживать беседу; он нападал со всем пылом, какой только может быть у матёрого убийцы, решившего во что бы то ни стало пролить кровь. С трудом уклоняясь от ударов шпаги, вампир, в свою очередь, извлёк свою и скинул плащ, подражая — как мне показалось — светловолосому дворянину с площади Трёх свечей. Незнакомец, который снял свой плащ ещё между первым и вторым выпадом, тут же взмахнул им, то ли пытаясь отвлечь внимание вампира, то ли сковать движения обнажённого вампиром клинка. Мой напарник, в свою очередь, не переставал меня удивлять. Вместо того, чтобы, уклонившись от вражеской шпаги, воспользоваться своим несомненным преимуществом в скорости и избавиться от противника быстрым, невидимым человеческому взгляду движением, он медлил, лишь ненамного превышая положенную смертным скорость и от того явно проигрывал незнакомцу, ведь не-мёртвый не обучался искусству фехтования.

— М-да, — протянул вампир, полностью сосредоточившись на том, чтобы не дать человеку нанести ему рану и даже не пытаясь ударить самому. Возможно, подумала я, он этого просто не умеет. — Необыкновенное гостеприимство встречаю я в этом живописном городке. Неужели «устрицы» всегда приветствуют приезжих ударами шпаги? Какая, однако же, варварская страна!

Его противник, очевидно, не был патриотом, так как не удостаивал вампира ответом — или был слишком разумен и не желал отвлекаться на пустяки. Нисколько не разбираясь в драках, всё равно, вооружённых или нет, я, тем не менее, понимала: незнакомец не может не ждать, пока противник выдохнется, устав говорить и отбивать удары одновременно. Также я понимала, что этого человек может ждать хотя бы и до самого утра и скорее устанет сам, вампир же может прыгать тут хотя бы и неделю, если найдёт пару минут утолить голод, а сейчас он был явно сыт. Но у нас не было этого времени, и от незнакомца следовало отделаться как можно скорее: нас ждало важное дело, ради которого, собственно, мы и приехали в этот Богом проклятый городишко. Увы! Пока рассчитывать на благоприятный исход дела не приходилось, а я не обладала ни оружием, ни навыками того убитого на площади бедолаги, и никак не могла исправить досадное положение.

Выпады незнакомца были быстры, точны, и, как я уже говорила, мой напарник едва успевал отбивать сыпавшиеся на него удары. Длительное наблюдение позволило мне заметить ещё одно различие — то слишком размашистые, то слишком короткие, но равно неловкие движения вампира, которые выдавали его полное неумение в области владения холодным оружием. Если исключить нелепую мысль, что не-мёртвый решил поразвлечься, сражаясь с человеком «на равных», то, скорее всего, напарник пытался скрыть от незнакомца свою суть, не дать тому узнать в нём вампира и, отбившись, избежать убийства. Вампир, видимо, уловил мою мысль или просто решил покрасоваться передо мной, во всяком случае, он отсалютовал шпагой, пропуская, таким образом, удар нападавшего на него человека. Едва успевая отреагировать с положенной простому смертному скоростью, он выставил перед собой свободную руку, перехватив клинок, крутанул запястьем, вырывая шпагу из рук незнакомца, и отбросил её в сторону, словно ядовитую змею. Послышался чистый звон металла о камень, а после нисколько не усмирённый человек, оглядываясь на вампира, подобрал своё оружие… и замер, в ужасе уставившись на руку своего противника. Его можно было понять — глубоко порезав ладонь о клинок, вампир потерял очень немного крови, а время, за которое человек подбирал свою шпагу, потратил на то, чтобы вытереть руку и размять уже успевшую зажить руку. Ещё одна ошибка, наподобие той, которую допустила я, когда, намериваясь выдать себя за острийку, ответила на произнесённые по-дейстрийски слова. Что делать — прежде ни мне не приходилось выдавать себя за иностранку, ни моему напарнику — за живого человека. Да и раны, подобные сегодняшней, он получал нечасто, как я понимаю. Судя по лицу незнакомца, в один миг он получил разгадку замеченным им прежде несуразностям — таким, к примеру, как стойкость очевидно неумелого противника в поединке или поразительная сила, с которой шпага была выбита из столь привычных к ней рук. Разгадка, надо думать, не принесла человеку радости, и понимание, сменившее ужас, в свою очередь, уступило место отчаянию и решимости обречённого. Он сжал зубы и бросился на вампира, по всей видимости, собираясь погибнуть в драке, а, может быть — кто знает? — питая безумную надежду спастись при помощи своего смертельного искусства. Вампир легко увернулся, уже не пытаясь скрывать свою сущность. Виновато улыбнулся мне и произнёс весьма сокрушённым тоном:

— Я пытался этого избежать, но…

Окончание этой фразы не последовало, только неясная тень мелькнула при свете фонаря, яркий росчерк, едва видимый человеческому взгляду — и незнакомец мёртвый свалился на мостовую.

— Мне правда очень жаль, Ивона, — виновато проговорил не-мёртвый, вытирая свою шпагу уже испачканным платком и бросая его на труп — к моему счастью, упавшему раной вниз. — Ты же видела, я пытался…

Этой ночью, видимо, вампиру не везло с собеседниками — очередную мысль ему пришлось бросить на середине и, поспешно вернув шпагу в ножны, броситься ко мне: я теряла сознание.

Очнулась я в тёмном пыльном подвале, лёжа прямо на полу, весьма, надо сказать, жёстком и холодном. Нет, не прямо: напарник галантно расстелил сначала свой плащ, потом мой и только потом уложил меня. Сквозь двойной слой ткани явственно прощупывались кирпичи, которыми был выложен пол. Под головой не было ничего, зато ноги лежали на старой картонной коробке: таким образом, видимо, вампир желал помочь мне вернуться в сознание. Освещался подвал свечой, криво прилепленной к деревянному ящику с выбитым дном и оттого поставленному на боковую сторону. Напарник сидел рядом, на краю расстеленного плаща и молча смотрел на меня.

— Где мы? — немного картинно простонала я, приподнимаясь на локте. В чём неудобство юбки, в подол которой вшит металлический обруч, так это в том, что она не укладывается на ваши ноги, когда вы лежите, а сохраняет форму колокола. Вампир с ничего не выражающим лицом сидел у того, что можно было бы назвать изголовьем импровизированного ложа, и не обращал никакого внимания на мысленные упрёки. Я сняла ноги с коробки и попыталась сесть. Это, увы, получилось не сразу, и пришлось даже поворачиваться к напарнику в ожидании помощи. Сидение на полу оказалось ещё более неудобным и неприличным, чем лежание, и я поспешила подняться на ноги. — Почему ты молчишь? Как мы здесь оказались?

— Прости, — тихо ответил напарник. — Я не хотел тебя расстраивать.

Он поднялся сам, поднял с пола мой плащ и накинул мне на плечи. Потом поднял свой, отряхнул, покачал головой при виде дыр, проделанных в чёрной ткани шпагой того странного человека, который отдал жизнь под фонарём на перекрёстке. Свернув, перекинул плащ через руку. Разумно: оставлять за собой даже ничего не значащий след глупо, носить подобные лохмотья просто невозможно. Я, откинув привычные условности, крепко ухватила напарника за руку. Боюсь, пыльный воздух подвала не слишком полезен для потерявших сознание.

— Почему тебя не было рядом? — так же тихо высказала я выстраданный этой ночью упрёк. Вампир передёрнул плечами.

— Я не привязан к тебе, моя девочка, не могу каждый час проводить только с тобой, — ответил он, но извиняющийся тон противоречил жестокому смыслу сказанных слов.

— Но сегодня… ты ведь мог бы!

— Мог бы, — неохотно признал не-мёртвый. — Но не захотел. Ивона, глупышка, я не думал, что тебя так быстро отпустят!

— Ты мог прийти на помощь сразу же, — горько напомнила я. — Как только на меня напали те вампиры или когда я испугалась или…

В смутных тенях, разбегающихся от слабого огонька свечи, плохо видно, но я уловила отрицательное выражение на лице напарника.

— Нет.

— Нет?! — зло переспросила я.

— Нет, — повторил напарник. — Ты не последний раз ночью выходишь на улицу в Острихе. Привыкай, здесь всегда так, и иногда даже страшнее. Ты должна учиться, Ивона.

Я оттолкнула вампира резким движением, но — увы! — это не причинило ему ни телесной, ни душевной боли. Я ведь никто и ничто для этого создания.

— Ты не права, — возразил напарник и обнял меня за плечи. — Я не хотел, чтобы ты видела эти смерти — и на площади, и на перекрёстке. И я — ты видела — не хотел убивать. Ради тебя.

— А не потому ли, что тело того несчастного привлечёт ненужное внимание? — сердито уточнила я, даже не пытаясь стряхнуть руки не-мёртвого. Бесполезно.

— Потому тоже, моя дорогая, — усмехнулся вампир. — Но, честное слово, я подумал и о тебе! Я бросился к тебе сразу же, как те люди на площади начали драться, но немного опоздал.

Я недоверчиво хмыкнула, не веря ни единому слову. Он просто не захотел прерывать свои дела ради меня, только и всего! Готова поспорить, безнравственная вседозволенность Остриха бросилась вампиру в голову, заставив забыть о том небольшом чувстве ответственности, которое до сих пор заставляло его поступать хотя бы внешне порядочно. Не-мёртвый расхохотался так громко, что я даже испугалась: а вдруг нас кто-нибудь услышит?

— Вот уж тебе не следует бояться, — успокоил меня вампир. — Мастер позаботился не о тебе одной, и, знаешь… Тебе не следовало так легкомысленно обращаться с его подарком.

— О чём ты говоришь? — настороженно спросила я, чувствуя, как объятье не-мёртвого становится жёстким и едва только не причиняет боль. Напарник развернул меня лицом к себе, набросил мне на голову капюшон и расправил вуаль.

— Я ведь предупреждал тебя, дорогая, — почти нежно напомнил вампир. Именно эту фразу он произносил когда-то, когда я, по его мнению, не справлялась с уроком и должна была усваивать знания и навыки… иначе. Да, сначала ругался, негодовал, а потом очень нежно и ласково говорил: «я предупреждал»… После этого всегда следовал укус, и вот сейчас я замерла, бесполезно заслоняя шею руками. — Не бойся, глупенькая девочка, я не трону тебя, не сейчас. Мне очень этого хочется, но в Острихе нельзя поддаваться желаниям.

Я снова хмыкнула, стараясь дать понять, насколько его нравоучение далеко от истины: в Острихе, по-моему, все только и делали, что предавались своим желаниям — напоказ, разнуздано и бесстыдно.

— Это их дело, Ивона, нам с тобой — никак нельзя. Ты понимаешь меня? Почему ты сняла вуаль? Из-за неё любой случайный прохожий мог бы опознать тебя! — выпалил вампир отрывистым резким тоном. И вкрадчиво произнёс, явно намекая, что во всём случившимся была не только его вина: — Мне пришлось бы перебить уйму народа этой ночью, если бы не подарок Мастера, а о нём ты не знала. Так почему ты сняла вуаль?

— Я ничего в ней не видела! — запальчиво, почти по-детски выкрикнула я. — Совсем ничего! Как я могла…

В следующий момент я замерла на месте: напарник откуда-то извлёк блеснувший в свете свечи нож и поднёс к самым моим глазам.

— Говоришь, ничего не видно? — задумчиво спросил вампир. — Тогда отчего ты сейчас испугалась?..

Он осторожно сделал в вуали прорези, сквозь которые можно было смотреть на мир, не опасаясь быть узнанной, и неуловимым движением спрятал оружие. Я облегчённо вздохнула, чувствуя, как слабеют ноги. Напарник поднял вуаль, обнял меня и прижал к себе. Я громко, со всхлипом выдохнула и судорожно втянула воздух — затхлый душный воздух пыльного подвала. Прижалась к вампиру, привычно не слыша в нём сердцебиения, и разрыдалась.

Надо отдать должное напарнику — мои рыдания он пережил именно так, как, наверное, и нужно было это делать, я имею в виду, не пытался ни успокаивать, ни врать насчёт светлого будущего, которого у таких, как мы, быть не может в принципе, ни трясти меня за плечи с требованием сейчас же взять себя в руки. Он просто… был рядом, обнимал меня и молчал. Молчал довольно долго, пока не прекратились судорожные всхлипывания и истерические просьбы немедленно прекратить «всё это». Так же молча он отстранился, протянул мне носовой платок и молча же дождался, пока я вытру слёзы.

— Всё это очень печально, — холодно признал вампир. — Но нам надо работать. Помнишь, ты спрашивала, зачем мы здесь оказались?

Я кивнула, не понимая, к чему он клонит.

— Встряхнись, Ами! — потребовал вампир и сам встряхнул меня за плечи. — Те люди умерли, это очень печально и страшно, но ты жива и нужна мне живая! Ивона, если ты сейчас же не начнёшь работать, я приведу тебя в чувство пощёчинами или оттащу к ближайшему фонтану! Ну?

Эти угрозы заставили меня усмехнуться.

— Не надо, — отстранилась я. На сей раз вампир позволил мне это сделать.

— Так-то лучше, — проворчал он. — Итак, ты спрашиваешь, зачем мы здесь оказались.

— Спрашиваю, — энергично кивнула я.

— Замечательно, моя девочка. Так вот: мы здесь не потому, что у кого-то слишком слабые нервы, и не потому, что я не нашёл для этого кого-то лучшего места для твоего возвращения в сознание. Хочешь узнать, почему же тогда?

Я молча кивнула. Издёвка часто следовала в настроении напарника за редкими проявлениями нежности, и я уже привыкла не обращать на его тон внимания.

— Тайник! — торжественно произнёс вампир.

— Здесь?! — поразилась я. — В этом месте?

— А чем оно плохо? — вопросом ответил вампир. — Чудесное пыльное местечко, где куча крыс и ни одного человека. Сам дом заброшен… Ивона?

— Ты сказал — здесь водятся крысы?! — в ужасе уточнила я. Это не слишком разумно, но лежать в полном крыс подвале…

— Уже нет, — успокоил меня напарник. — Я распугал их перед тем, как войти. Как видишь, я обо всём подумал… Но ты меня отвлекла.

— Извини, — тихо произнесла я, думая, что, может, была несправедлива к не-мёртвому, обвиняя того в эгоизме. Нашёл же он время позаботиться обо мне?

— Ничего страшного, моя милая девочка, ничего страшного, — снисходительно произнёс вампир, сорвал с меня капюшон и растрепал волосы. — Одним словом, забирай «ключ» и мы окажемся перед одной только проблемой — куда потратить те два часа, которые останутся перед назначенной встречей.

— Два часа? — поражённо переспросила я. — Так много? Но ведь…

— Это означает, что вы разойдётесь уже перед самым рассветом. Или после него, если будешь глупышкой и позволишь тебя задержать.

— А ты? — глупо спросила я.

— А я останусь с тобой. Потом не говори, мол, тебя бросил напарник в самый тяжёлый момент твоей жизни!

Сердитый тон вампира явственно показывал, насколько задели его мои мысленные упрёки.

— Но как… но кто…

— Парочка часов мне не повредит, — поморщился вампир. — Я стал сильнее с прошлого раза; не смотри на меня так, Ами, действительно стал сильнее. А в остальном… кому-то не повезёт, только и всего. В любом случае, это будешь не ты. У тебя остались вопросы?

Я покачала головой. Перспектива встретить рассвет явно пугала напарника больше, чем он хотел показать… и сейчас его не радовала моя проницательность.

— Умница. Теперь подойди ко мне.

Я послушалась, хотя вкрадчивый голос вампира не предвещал ничего хорошего. Он резко схватил меня за плечи и заставил посмотреть в глаза. Хотела бы я иметь возможность увернуться, зажмуриться, хоть что-нибудь, только не позволить не-мёртвому говорить со мной без помощи слов! Но… в моё сознание, разрывая череп болью, хлынула картинка, а за ней мысленный приказ. Разыскать среди кирпичей, которыми выложен пол, один-единственный, скрывающий под собой тайник. Благодаря напарнику мне не пришлось простукивать кирпичи, слишком сильно он ненавидел серебро, которое скрывалось под одним из них, чтобы мне сейчас ошибиться. Я вынула маленький свёрток и вернула кирпич на место. Разогнулась, сжимая руками виски. Всё хорошо, но как же это больно, Господи!

— Молодец, — услышала я жестокий голос напарника. — А теперь надень это и держись от меня подальше!

Раздражение напарника прозвучало так привычно, что я нисколько не рассердилась и не обиделась, а понимающе улыбнулась. Ему ужасно не нравилась ситуация, в которой он не мог обойтись без посторонней помощи. Увы.

— Ещё одна такая улыбка… — пригрозил вампир, но тут же оборвал сам себя. — Идём, деточка. У нас с тобой два часа впереди, можем немного прогуляться, а потом явиться на свидание заранее и как следует подготовиться. Ты всё помнишь, что нужно делать?

С моей стороны последовал ещё один молчаливый кивок. Мне всё ещё грустно и больно от всего увиденного этой ночью. Насилие, разврат и убийство. Боже, почему ты позволяешь подобному свершаться?

Некоторое время мы «наслаждались» ночной прогулкой. Напарник вёл меня за руку так церемонно, будто рыцарь из далёкий времён сопровождал даму сердца, а на самом деле стараясь держаться настолько дальше, насколько это вообще возможно, когда всё-таки хочешь сохранить телесный контакт. Ночной воздух после подвала казался мне свежим и чистым, хотя в начале ночи мои ноздри то и дело улавливали удушающий смрад, доносящийся из очередной… ну, скажем так, свалки отходов. Шли молча, не глядя (по крайней мере, я) перед собой. Гуляли. Так, наверное, истекли бы два часа, оставшиеся до назначенной встречи, если бы дорогу нам не заступила массивная фигура в чёрном плаще. Напарник отреагировал мгновенно — толкнул меня за спину и положил руку на шпагу, но в этом не было необходимости. Фигура, сорвав с головы, широкополую шляпу, отвесила нам глубокий поклон и поспешила приветствовать воспитанников самого Мастера.

— Чему обязаны, почтеннейший хозяин? — неприязненно спросил мой напарник.

— Прошу прощения, если напугал, — произнёс незнакомый вампир, этим предположением явно усиливая возникшую неприязнь моего напарника. — Я хотел извиниться перед воспитанницей Мастера за своих учеников и заверить её, что оба понесут заслуженную кару.

— Прошу прощения, хозяин… — произнесла я, оставляя обращение поникшим в воздухе.

— Мирон, хозяюшка, — поклонился вампир. — Буду польщён, если вы будете называть меня именно так.

— А я? — холодно спросил мой напарник.

— И вы тоже, милостивый хозяин, — снова поклонился Мирон.

Я кивнула и продолжила:

— Прошу прощения, Мирон, так это были ваши ученики? Оба?..

Тот снова поклонился.

— Да, и именно поэтому я бы попросил вас не жаловаться на их непростительное поведение официально. Мне бы не хотелось расставаться с ними, а если остальные решат… — Он умолк, не договорив своей мысли. По всей видимости, вампиры могли бы отнять и передать более компетентным воспитателям учеников, чьё воспитание оставляло желать лучшего. Однако это не объясняет причин откровенности их незадачливого наставника.

— Как же вам позволили взять сразу двоих, и почему вы не следите за ними, как полагается? — гневно спросил мой напарник. — Они напугали и унизили Ивону, позволили себе оскорбительные выражения в её адрес, и даже не удосужились принести извинения!

Мирон отвесил очередной поклон.

— Они братья и так тосковали в разлуке, что через несколько лет после обращения старшего мне позволили обратить и младшего брата, и до сих пор не было никаких неприятностей, уж поверьте мне!

— Я подумаю, стоит ли принять ваши извинения, — холодно ответил мой напарник. — Однако одного только вашего слова недостаточно, я хочу посмотреть в глаза этим мальчишкам и услышать их оправдания.

Мирон, то ли не обиженный пренебрежительными речами мальчишки явно много моложе себя, то ли не желающий лишний раз ссориться с воспитанником самого — подумайте только! — Мастера, в последний раз поклонился и исчез.

— Зачем ты так? — укоризненно спросила я. — Он ведь не виноват…

— Они чуть не выпили твоей крови, — зло ответил напарник. — За одно это я бы убил обоих.

— Но ведь не оба…

— Они оскорбили тебя, — безапелляционно отрезал вампир.

Я покачала головой. Острих с его лёгкостью в пролитии крови явно плохо влияет на моего напарника.

— О чём ты думаешь? — спросил не-мёртвый несколько минут спустя. Я вздрогнула.

— Разве ты не можешь прочесть сам? Зачем спрашивать?

— Я могу, — усмехнулся напарник. — Поэтому и спрашиваю. Не о том ты думаешь, глупенькая моя девочка.

Я покраснела. Размышления обо всём увиденном этой ночью неизбежно навели меня на воспоминания о жертвах здешних диких обычаев. Спасти из лап порока целующуюся с вампиром девушку вряд ли возможно. Оживлять погибших нам не дано, да и не казались они не заслуживающими своей печальной участи. Жертва ограбления, увы, не вызывала ни малейшего сочувствия.

Напарник тяжело, напоказ вздохнул.

— А вот девушку тебе жалко. Хотя она может быть дряхлой старухой и страшной как смертный грех.

— Мне не важно, как выглядит эта несчастная, — обиделась я. — Но… подумай только, что с ней могут сделать!

— Или уже делают, — цинично дополнил вампир.

Я отвернулась.

— Молчишь?

— Я ни о чём тебя не просила, — раздражённо ответила я. — И сейчас не прошу. Я всё понимаю.

Напарник остановился. Снова вздохнул.

— Тебе так сильно её жалко?

Я не отвечала.

— И так сильно не терпится вмешаться в чужую жизнь?

— Если бы кто-то был рядом, когда меня решили похитить… — тихо ответила я.

— Мы бы с тобой не встретились, и я бы погиб в том подвале, моя дорогая, — в тон мне произнёс вампир. — Может, ты лишаешь кого-то шанса на спасение?

Я снова промолчала.

— Ну, хорошо. Где это произошло?

Я назвала место и с надеждой поглядела на напарника. Да! Глупо, нелепо, рискованно, но я действительно хотела вмешаться в чужую судьбу. Я верила: напарнику это по силам. Если бы он хотел, он мог бы сделать это для меня, но я даже не надеялась, что он захочет. А он…

— И как ты себе это представляешь? — вернул меня на грешную землю холодный голос не-мёртвого. — Я разве собака, которая возьмёт след от дома и доведёт тебя до несчастной жертвы? Или ты мне предлагаешь украсть какую-нибудь псину и пустить её по следу?

— Это не обязательно, — послышался знакомый голос за нашими спинами. Мы одновременно развернулись — и увидели Мирона, которого сопровождали двое уже известных мне вампиров-подростков. — Прошу прошения за некоторую театральность нашего поведения, хозяюшка, я собирался обогнать вас и только потом окликнуть, но обсуждаемая вами тема…

— Вы можете нам помочь? — Я радостно поддалась им навстречу, и напарник раздражённо придержал меня за плечо. — Вы знаете, куда её увезли?

Мирон кивнул.

— Я отметил эту девушку и теперь могу отыскать где угодно. Если хотите, мы поможем вам разыскать её.

— Мёртвые не имеют дела с живыми, — зло произнёс напарник. — Это закон.

— Который вы собрались нарушить, милостивый хозяин, — издевательски напомнил Мирон.

— Это не важно, — отмахнулся мой напарник. — Я спрашиваю вас.

— Помочь юной девушке в столь благородном деле… — с издёвкой произнёс Мирон, а после продолжил уже серьёзно: — Я хочу быть уверен, что хозяюшка не будет жаловаться, и на этом условии предлагаю помощь.

— Вы понимаете, что вам придётся отказаться от жертвы, если мы спасём её? — уточнил мой напарник. Младший из вампиров дёрнулся, явно собираясь угрожающе шагнуть в нашу сторону, но брат удержал его, как до того напарник — меня.

— Она в любом случае была бы для меня потеряна, — ответил Мирон.

— Нам придётся убить всех свидетелей и заколдовать девушку, иначе люди узнают о вмешательстве вампиров, — напомнил напарник. Мирон молча кивнул, а я застыла в горестном изумлении. — Да, дорогая, не в первый раз, но и не в последний из-за тебя прольётся кровь.

При этих словах мальчишки жадно облизнулись, а напарник продолжал:

— Могут возникнуть трудности с её домочадцами.

— Не возникнут, — возразил Мирон. — Она живёт одна и даже служанку отпустила к родным. Люди опередили меня на каких-нибудь полчаса!

— Сочувствую, — усмехнулся напарник. — Итак, Ивона, ты принимаешь помощь?

Я кивнула. Да, и пропади всё оно пропадом! Мерзавцы, ворующие по ночам женщин из мирных домов, недостойны жизни. Они не имеют права зваться людьми, они заслужили свою смерть. Заслужили!

— Через несколько лет ты сумеешь в это поверить, — как-то очень серьёзно пообещал напарник. Ученики Мирона недоумённо переглянулись, не понимая, о чём он говорит. — И даже, может быть, начнёшь убивать сама.

— Ни за что! — пылко воскликнула я.

— Будешь, будешь. Но не стоит терять время. Все согласны на эту вылазку?

Чувствуя себя как во сне — кошмарном и завораживающем одновременно, — я ещё раз подтвердила своё согласие. Глупо, нелепо и рискованно. Но я не могла бросить несчастную, которая звала на помощь. Не могла… потому что мне никто не помог в моё время.

Глупо.

Мы остановились у дверей дома, в который была принесена жертва нападения. В этот момент я поняла, насколько неумно с моей стороны было соглашаться на подобную авантюру и даже, Господи ты боже мой, требовать её осуществления! Мирон мог попросту обмануть нас, подсунув любую другую несчастную, а то и вовсе натравив нас на людей, не имеющих никакого отношения к преступному миру.

— А ты думала, всё так просто? — засмеялся мой напарник. — Мирон, Ивона спрашивает, какие гарантии вы можете предоставить?

Подростки-вампиры, которые были слишком похожи, чтобы их было легко отличить друг от друга в темноте (кажется, младший был немного потоньше и повыше ростом), снова переглянулись. Полагаю, их ставила в тупик манера моего напарника отвечать на незаданные вслух вопросы.

— Только одну, милостивый хозяин, — в случае обмана вы сможете пожаловаться ещё и на него.

Напарник замер на мгновение, потом кивнул.

— Принимаю.

— В таком случае, позвольте вас спросить, — очень вежливо произнёс Мирон. — Как вы намерены проникнуть в дом, милостивый хозяин?

Напарник указал на меня.

— Ивона не в первый раз открывает мне дорогу.

Мирон смерил меня взглядом.

— Хозяюшка…

Я кивнула, чувствуя, как тело сотрясает мелкая дрожь. Зачем я в это ввязываюсь? Почему…

— Как войдёшь, сразу ищи лестницу и уходи на второй этаж, — инструктировал меня напарник. Там нет рябины, и тебе будет достаточно открыть окна и позвать нас. Поняла?

— Конечно.

— Умница моя. Но прежде чем ты будешь рисковать жизнью ради того, чтобы кое-кто не приносил официальных извинений, я бы хотел выслушать неофициальные. Мирон, ваши ученики ничего не хотят нам сказать?

Мирон подтолкнул вперёд младшего, старший шагнул к нам сам, однако они вовсе не выражали ни раскаяния, ни покорности.

— Извиняться перед человеческой девкой, которую не доели старики! — презрительно бросил младший ученик Мирона.

— Ты сам не намного взрослее нас! — поддержал его старший.

Я ещё не успела осознать его мысль и покраснеть от унижения и досады, как напарник метнулся к ним и отвесил обоим по увесистой оплеухе — это я поняла, когда вслед за смазанным движением услышала звуки ударов. В следующее мгновение напарник отступил назад и положил руку на эфес шпаги. Мальчишки, наверное, дёрнулись бы ответить на оскорбление и ввязаться в драку, но Мирон ухватил обоих за шиворот и заставил оставаться на месте.

— Я не принимаю ваших извинений, — прошипел мой напарник. — Я не принимаю вашей помощи. Я немедленно доложу обо всём Мастеру.

Младший ученик Мирона прошипел что-то насчёт того, что вампир, носящий оружие, не будет унижаться до жалоб старшим и ещё про склонность дейстрийцев к подлости и ударам в спину. Однако удар в спину мальчишка получил от острийца — Мирон толкнул и его, и его брата, заставляя упасть к ногам моего напарника.

— Я приношу свои извинения, милостивый хозяин, — произнёс Мирон срывающимся голосом. — Хозяюшка, уверяю вас…

— Не продолжайте, — попросила я, пряча в ладони пылающее от стыда лицо.

— Ваши извинения не принимаются, — подытожил мой напарник. — Убирайтесь!

— Одну минуточку! — вскочил на ноги старший подросток. — Ты сам оскорбил нас, и за это…

— Заткнись! — перебил его наставник. — Милостивый хозяин, я и мои ученики — мы просим у вас прощения.

— Их просьбы я до сих пор не услышал, — напомнил мой напарник.

— Услышите, — пообещал Мирон и, развернув к себе учеников, принялся им что-то внушать неразличимым для меня, но очень жарким шёпотом. Напарник приобнял меня за плечи и отвёл руки от лица.

— Прости, — шепнул он, — они ответят за это.

«Ты собирался драться с ними?» — мысленно спросила я, глядя вампиру прямо в глаза.

— Да, — шёпотом ответил напарник.

«Ты ведь не умеешь!»

— Они тебя оскорбили.

«Ну и что?»

— Они ответят, — холодно шепнул напарник и повернулся к закончившим совещаться вампирам.

Мальчишки снова шагнули вперёд, но на этот раз их лица выражали не упрямство, а угрюмую покорность. Переглянулись, а после одновременно отвесили самые глубокие из острийских поклонов.

— Хозяюшка, мы просим прощения за своё поведение и оскорбившие вас высказывания, — запинаясь, проговорил младший вампир. Его брат кивнул и согнулся ещё глубже. Я оглянулась на напарника.

— Ваши извинения приняты, — холодно произнёс он. — Но это в первый и в последний раз.

— Благодарю вас, — присоединился к поклонам Мирон, а после все трое — и ученики, и их наставник выпрямились, возвращая себе утраченное во время перепалки чувство собственного достоинства.

— Отлично, — скупо улыбнулся вампир. — Ивона, твой выход.

Я вздохнула и подошла к двери. Оглянулась на напарника.

— Меня никто не услышит?

— Никто, моя глупенькая девочка, не тяни время.

Но я, не обращая внимания на приказ, посмотрела теперь на Мирона.

— Это точно та дверь?

— Разумеется, хозяюшка.

Здесь стоит признаться: моё платье вовсе не было сшито в острийской мастерской, совсем напротив. Три из пяти заказанных в первый же день платьев очень точно повторяли тайком привезённые с собой, которые были подготовлены для меня работающими на Бюро швеями. К счастью, мне посчастливилось найти очень похожую ткань и даже такого же цвета ленты для украшения и даже удалось заставить весьма ворчливую портниху в точности выполнить мой заказ. После я осторожно избавилась от лишних обновок, и теперь была, по крайней мере, не абсолютно беспомощна в нелепом острийском наряде. Маленькие кармашки в юбке были замаскированы лентами и бантами, а в кармашках прятался такой необходимый в жизни работника Бюро безопасности предмет, как набор универсальных отмычек. Когда мы, избавившись от Греты, ехали с напарником в Острих, он настаивал на дамском пистолете или хотя бы ноже для самозащиты, но тогда я отказалась наотрез. Сейчас мне даже кажется — зря. Стоило всё же согласиться, хотя ума не приложу, как это некоторым хватает духу так хладнокровно лишать жизни своих ближних. Или им помогает скорость, на которой они просто не успевают задуматься о своей безнравственности?

— Кто знает, — шепнул напарник. Замок поддался моим усилиям, однако оставался ещё внутренний засов, и с ним справиться было сложнее, однако отнюдь не невозможно. — Удачи, Ивона.

Дверь открылась без скрипа, пропуская меня внутрь. К моему облегчению, лестница начиналась сразу же за небольшой прихожей и — к счастью, была плохо освещена и пустынна. С первого этажа доносились раздражённые мужские голоса — слишком знакомые, чтобы по-прежнему бояться ошибки. Они говорили о заказчике, который почему-то задерживается, и к тому же так и не заплатил за эту операцию. Это одновременно и радовало, и пугало — а если заказчик ворвётся в самый неподходящий момент? А если они вдруг решат убить жертву и успеют это сделать до того, как мои спутники придут на помощь?

Второй этаж был так же безлюден, как и лестница; такие дома обычно предназначались для разделения на несколько приносящих доход квартир, но кто-то пожелал снять этот целиком для себя — видимо, специально, чтобы было куда притаскивать похищенных пленниц. Самое смешное, улица, на которой стоял злополучный дом, вовсе не пользовалась дурной славой, в отличие от Змеиного переулка. Тем лучше, не так ли? Никто не будет искать…

Все комнаты были заперты на замки, к счастью, очень простенькие, такие, которые я могла бы открыть простой шпилькой. Так я и поступила, выбрав ту комнату, окна которой должны были выходить на улицу. Пыль, затхлость жилого помещения, ставшего нежилым, попавшаяся под ноги скамеечка, из-за которой я едва не упала. Внезапно пришла — и заставила похолодеть — мысль о возможной ловушке.

«Во-первых, никто не мог знать о твоём безумном альтруизме, Ами, — болезненно ощутился мысленный голос вампира. — Во-вторых, пока ты мешкаешь в доме, мы уже всё проверили. Поторопись».

Я послушно распахнула ближайшее к двери окно и выглянула на улицу.

— Входите, — тихо, но вполне различимо для чутких ушей не-мёртвых произнесла я. — Располагайтесь и будьте как дома.

С этими словами я истерически хихикнула, а в следующее мгновение чёрная тень, бывшая моим напарником сбила меня с ног и отшвырнула от окна. Он же подхватил меня под руки, не давая упасть. Следом в оконный проём запрыгнули Мирон со своими учениками.

— Их там трое, — произнёс старший вампир. — Думаю, милостивый хозяин, вам лучше спуститься вниз вместе с моими воспитанниками.

— Мне? — удивился напарник, который явно собирался переложить эту часть работы на недобровольных помощников.

— Нам?! — возмутился один из мальчишек.

— Вам втроём, — жёстко ответил Мирон, не собираясь ни спорить, не доказывать свою правоту. — Так получится намного быстрее и удобнее.

— Как скажете, сударь, — по-дейстрийски ответил мой напарник, коротко поклонился и направился к лестнице. — Присмотрите за ней. Ивона, жди здесь и вниз не суйся.

— Но… — заикнулась было я, однако никто не пожелал выслушать мои возражения. Мирон, впрочем, не собирался оставаться на месте и, едва напарник вместе с вампирами-подростками вышел из комнаты, их воспитатель сделал мне знак следовать за ними.

— Остановимся на нижних ступеньках лестницы, — пояснил Мирон. Я пожала плечами. По правде говоря, мне вовсе не улыбалось оставаться наедине с посторонним вампиром в тёмной и пустой комнате. Нижние ступеньки — это на целый этаж ближе к напарнику, чем верхние. Когда мы спустились — Мирон из вежливости шёл даже чуть медленнее, чем я — молодые вампиры ещё ни на кого не нападали, и мы успели услышать…

Сдавленные крики, один вопль ужаса, надрывающий душу предсмертный стон и пронзительный женский визг. Мирон скользнул мимо меня, благо, ширина лестницы оставляла пространство для такого рода манёвров, и визжащая от страха женщина врезалась в вампира, вставшего специально так, чтобы оказаться у неё на пути. Пристальный взгляд, которым удостоил её не-мёртвый, отбил всякую охоту к громким звукам и волю к сопротивлению, но не усыпил.

— Позвольте вам представить, — торжественно произнёс Мирон. Из внутренних комнат дома выходили его ученики, протиравшие какими-то тряпками кинжалы и мой напарник, успевший уже вернуть шпагу в ножны. — Беата Дилен, по праву считающаяся лучшей наёмной убийцей в нашем городе! Говорят, ни один из её любовников не переживал ночи, и мало кому удавалось получить хотя бы один поцелуй от этой красавицы.

С этими словами он развернул женщину лицом ко мне. Младший ученик присвистнул, старший подошёл поближе. Наёмная убийца выглядела… как наёмная убийца, я полагаю. Точнее — как наёмная убийца, которую среди ночи вытащили из постели, завернули в одеяло, потом вытряхнули из одеяла в чужом доме и несколько часов обсуждали, убить её прямо сейчас или дождаться всё-таки заказчика. Растрёпанная, в мятой ночной сорочке, ещё молодая женщина сейчас нисколько не казалась красивой и вовсе не оправдывала своим видом обилие желающих провести с ней ночь ценой смертельного риска. Волевое лицо, роднящее её с другими ночными обитателями городских улиц, такие же усталые, как и у убитого на перекрёстке мужчины, глаза. Грубоватые черты дышали жизненной силой, а голос, когда она заговорила, был хриплый и тоже грубый, хотя, пожалуй, не лишённый некоторого обаяния.

— Чертовски мило с вашей стороны спасти мне жизнь, милостивые хозяева вампиры, — произнесла эта особа. — Могу я узнать, чем обязана?

— Ничем, — ответила я, понимая, насколько злой насмешкой было предложение Мирона помочь нам в благородном желании спасти «невинную жертву».

«Привыкай, — посочувствовал напарник, — невинных жертв тут будет очень мало».

«Ты знал!» — возмутилась я.

«Нет. Только догадывался. Порядочные барышни не отпускают служанок и не живут в гордом одиночестве. Впредь будь внимательнее, Ами».

«Но зачем тогда…»

«Хотел преподать урок, — пожал плечами мой напарник. — К тому же у нас было слишком много лишнего времени».

У меня не нашлось слов для подходящего ответа. Такого я ожидать попросту не могла.

«Как ты мог?..» — подумала я, но напарник промолчал.

— Хозяюшка, — присела Беата в реверансе, тем более нелепым, что одета она была в одну только сорочку (это её, похоже, не смущало), — могу я вас спросить?..

Она не закончила свою мысль, шагнула ко мне. Пристально вгляделась в лицо и безо всяких церемоний отрывисто бросила:

— Ты не из них. Но с ними. Спятила?

— Слишком умная девочка, — проворчал напарник. — Убивать таких надо. Ивона, ты не против?

Наёмная убийца напряглась, но тут же усилием воли расслабилась.

— Почему вы не защищались, хозяйка Дилен? — спросила я.

— Хозяюшка, — поправила меня Беата. — Я не замужем.

— Простите, хозяюшка, — кивнула я. — Но всё же. Почему?

— Не захотела, — усмехнулась убийца.

— Вы не захотели защищаться?! — поразилась я.

— Нет, — засмеялась Беата. — Выходить замуж.

— Она издевается над тобой, Ивона, — заметил мой напарник. — Я предлагаю всё же убить её.

— Так ты тут главная, девочка? — спросила Беата.

— Нет. — Это ответил напарник. — А ты сейчас умрёшь.

— Потому что не ответила на вопросы твоей любовницы? — резко развернулась к нему убийца.

— Нет, потому что нам не нужны лишние свидетели. И ещё — за своё хамство ты умрёшь медленно.

— Прекрати! — воскликнула я. — Не смей!

Ученики Мирона расхохотались. Беата снова повернулась ко мне и сказала:

— В эту ночь я хотела отдохнуть и не ждала гостей.

— Но… вы ведь могли бы… Ведь вы же умеете, — недоумённо проговорила я, не решаясь назвать вещи своими именами. Передо мной была убийца, убивающая едва ли не каждую ночь, почему же её схватили так легко и просто?

— Подсыпать яд в бокал, деточка, — ядовито улыбнулась Беата, — или вонзить стилет в шею уснувшего любовника гораздо проще, чем сопротивляться троим вооружённым мужчинам. Когда-нибудь ты это поймёшь.

— Отдайте её нам, — вмешался в разговор старший из учеников Мирона. Младший выступил вперёд и облизнулся. Сам Мирон вопросительно посмотрел на моего напарника. Взгляд женщины метнулся по сторонам, ко мне, потом на вооружённых вампиров, которые и голыми руками могли бы свернуть ей шею одним небрежным движением, — и обратно.

— Не пытайтесь сбежать или напасть на Ивону, — посоветовал мой напарник. — Кто были эти люди, вы знаете?

— Нет, — односложно ответила Беата.

— Кем они были посланы — знаете?

— Догадываюсь, — уклончиво ответила наёмная убийца.

— А зачем вы этому человеку понадобились, можете предположить? — продолжил расспрашивать напарник.

— Если мои догадки верны — могу.

— Говорите, — приказал вампир.

— А какие гарантии, что вы не убьёте меня сразу же, как я отвечу на все вопросы?

— Никаких гарантий, — хищно улыбнулся мой напарник. — Мы не можем оставить вас в живых, хозяюшка.

Женщина снова по очереди оглядела нас всех.

— Если я пообещаю молчать?.. — она сделала паузу и посмотрела мне в глаза. — Если я окажусь полезной?

Напарник покачал головой.

— Верить вам на слово… — Он поморщился.

— Мне болтать тоже невыгодно, милостивый хозяин. Кровники не будут разбираться, один костерок на всех запалят.

— Нужны гарантии, — задумчиво проговорил мой напарник. Женщина с готовностью закатала рукав и протянула ему руку, словно предлагая впиться зубами в запястье. — Благодарю вас, хозяюшка, но я уже ужинал.

Беата повернулась к другим вампирам, Мирон вопросительно взглянул на моего напарника.

— Если вы считаете, что сможете её контролировать, — непонятно для меня ответил тот. К женщине подошёл младший ученик Мирона и взял её за руку.

— Я не донесу, — твёрдо проговорила Беата. В следующий момент молодой вампир поднёс её руку ко рту и вцепился зубами. Женщина тихо ахнула — он даже не озаботился тем, чтобы лишить её чувства боли, как это обычно делают со своими жертвами вампиры. Вампир сделал несколько глотков и отстранился, уступая место своему брату. Тот взял Беату за вторую руку, сам закатал рукав и тоже куснул.

— Что они делают?! — ахнула я, наконец обретя дар речи.

— Гарантии, — коротко ответил мой напарник. — Если она нарушит слово, раны обнажатся и будут кровоточить, выдавая её знакомство с не-мёртвыми. Две раны, да ещё на запястьях… от пятнадцати лет в карантине кровников до костра. И донос уже ничего не исправит.

— Местный обычай? — уточнила я, глядя, как отстраняется от кровавой раны второй ученик Мирона, и как женщина, морщась, просит перевязать ей руки. Странно, разве её не разоблачат уже этим утром? С такими-то ранами…

— Местный обычай. В Дейстрии в нём нет необходимости. А ранки не такие уж страшные, как тебе кажется, и к утру закроются полностью, не останется даже следа.

— Так не бывает! — запротестовала я.

— Бывает и не так, моя девочка. Ну, что же, не будем задерживать наших друзей? Мирон, мы вам очень благодарны.

Старший вампир поклонился и спросил, остались ли какие-либо претензии к нему или к его ученикам. Мой напарник ответил отрицательно, и вся троица растворилась в полумраке прихожей. Скрипнуло окно наверху, и чересчур громкий голос младшего ученика послышался с улицы. Беата задумчиво оглядела нас с напарником.

— Не советую даже пытаться, — засмеялся вампир. — Лучше рассказывай всё, что знаешь.

— Эти люди, — небрежно объясняла Беата, сидя на скамеечке для ног в комнате наверху, — обычные дуболомы для грязной работы. Когда вам надо побить простолюдина, умыкнуть не слишком охраняемую женщину или совершить другую глупость подобного рода, они тут как тут. Говорят даже, что они сами находят заказчиков, но об этом мне ничего неизвестно.

Убийца сидела в на редкость спокойной и расслабленной позе, время от времени делая маленький глоток из стакана со скверным вином, которое ей удалось разыскать на полузаброшенной кухне. Я не могла бы похвастаться такой безмятежностью и, ссутулившись настолько, насколько это позволял тесный корсет, пристроилась на подоконнике. Напарник стоял рядом, прислонившись к стене, и внимательно глядел на Беату, явно ожидая от неё какой-нибудь неожиданной выходки вроде попытки выскочить за дверь, напасть на меня или выпрыгнуть в окно.

— У них был постоянный хозяин? — уточнил вампир.

Беата сделала отрицательный жест.

— Нет. Точно я не знаю, но вряд ли. Такие пташки летают сами по себе.

— Но артелью, — дополнил не-мёртвый, и Беата отсалютовала стаканом.

— Зря ваша малышка отказалась со мной выпить, — заметила убийца. — Ей бы не мешало полечить нервы.

Вампир поморщился.

— Не твоё дело.

— Боитесь, отравлю? — подмигнула Беата. — Полно, я сегодня не в форме.

— Не остри, хозяюшка, — с притворной мягкостью попросил не-мёртвый. — Я могу и передумать оставлять тебе жизнь. Так что продолжай.

— О чём продолжать-то, милостивый хозяин? — немедленно откликнулась убийца. — Я не приучена исповедоваться, да и вы не священник. Спрашивайте — отвечу.

— Хорошо, — процедил мой напарник. — Почему тебя похитили, ты знаешь?

— Понятия не имею, — покачала головой убийца и допила всё, что оставалось на тот момент в стакане. Подняла с пола пузатую бутылку и щедрой рукой налила себе ещё.

— Тогда ты умрёшь, — равнодушно пообещал вампир. — Ивона, закрой глаза.

— Эй! — возмутилась Беата. — Я сказала, не знаю, но у меня есть догадки!

— Говори, — приказал не-мёртвый. — Ещё одно «не знаю» — и я высосу тебя досуха, вместе с кровью забрав твою память. Мне надоело с тобой возиться.

— Ладно-ладно, — пьяно засмеялась подвыпившая убийца. — О чём бишь я?.. Эти люди не назвали заказчика, но я знаю человека, который хотел бы меня нанять, да не сошлись в цене и в задании.

— Задании? — переспросил вампир. — Ты же убийца, что тебе можно приказать?

— И-мен-но, — подтвердила Беата и приветственно подняла стакан. — Я убиваю дураков, которые не прочь поразвлечься с доступной женщиной. Убиваю шлюшек, которые вином глушат остатки стыда. Убиваю в толпе на праздниках. Но никто ещё не нанимал меня, чтобы я работала служанкой!

— Служанкой? — вырвалось у меня удивлённое восклицание.

— Именно, хозяюшка, — сделала ещё один глоток Беата. — Бломель сошёл с ума, когда предлагал мне это.

— Бломель? — быстро переспросил напарник. — Заказчик?

— Неудавшийся, — подтвердила убийца. — Вы его не знали?

— Не тебе задавать вопросы, — напомнил не-мёртвый. — Итак?

— Бломель, — мрачно проговорила Беата. — Его надо знать, по слухам вы ничего не разберёте.

— Мы попытаемся, — заверил напарник. — Ну?..

— А что «ну»? — неохотно спросила убийца, допивая второй бокал. — Я и не знала про него ничего. Говорили, он лучший фехтовальщик Остриха, но это уж про всех говорят. Говорили, он на кого-то работает, на кого ещё много кто из тёмных людишек пашет. Ещё говорили, он может и за частный заказ взяться, если неплохо заплатят. Куда не поедет — везде только и разговоров про Бломеля. Не так давно вообще в Дейстрию мотался, причём, заметьте, прошёл таможню и оставил там шпагу. Об этом пол-Остриха судачило — с чего бы вдруг.

— В Дейстрию, говоришь? — нахмурился не-мёртвый.

— Это слухи, хозяин, — пояснила Беата. — Меня там не было.

«Зато мы были…» — прошелестел голос вампира у меня в голове.

— Продолжай. Говори всё, что знаешь. Слухи, байки, что сама заметила или знаешь — всё.

— Да нечего там рассказывать. Ещё одна дамочка была, её все звали сестрица Грета.

— Как?! — чуть не свалилась я с подоконника. Напарник бросил на меня предупреждающий взгляд, но Беата и бровью не повела.

— Грета. Тоже на кого-то там в столице работала, и тоже могла и на себя одну играть. За ней ещё человек пятнадцать ходили, все как на подбор, убийцы. Стрелки и фехтовальщики, а могли и ножом пощупать. Так вместе и сгинули.

— Сгинули? — эхом откликнулся вампир.

— Угу. Как есть сгинули, милостивый хозяин. Уж давно о них ни слуху, ни духу, и Бломель их старых клиентов к рукам прибирает.

— Ужасно печальная история, — саркастически отметил не-мёртвый. — Но это не моё дело, если ты не замечаешь сама.

— Вы про Бломеля хотели узнать, — как-то даже обижено возразила Беата. — А он с этой Гретой на ножах был. Говорили, кто-то в столице мешает им перегрызться, да и боялась его Грета, чтобы из-за угла нападать. А лицом к лицу — ну, куда девке против такого мужика?

Грета… Грета, которая где-то пропала вместе со своими людьми. Грета, которая кого-то ненавидела и боялась. Грета, которая на кого-то работала… Так просто?

«Возможно, — мысленно ответил напарник. — Ты спрашивала, где ты видела того типа, которого я зарезал. Так вот — в омнибусе в Л***. Это тот самый „господин с империала“. Я вспомнил».

«Не может быть! — ахнула я. — Это было бы слишком!»

«Не уверен, но такое совпадение возможно. Вспомни, те головорезы жаловались, что их заказчик запаздывает. Не потому ли, что лежит мёртвый на перекрёстке?»

— Эй! — окликнула нас Беата. — Всякое я видала, но чтобы люди вот так вот уставлялись друг на друга — это и в страшном сне не приснится! Вы в уме ли, оба?

— А я и не человек, — холодно отозвался не-мёртвый. — И нечего на нас отвлекаться.

— Вы бы себя видели, — проворчала Беата, допивая, кажется, уже третий стакан скверного вина. Ей плохо не станет?

«Это будет уже не наше дело, Ами, глупенькая».

— Видели, и не раз, — отрезал вампир. — Итак?

— Ну, и поговаривали, что это Бломель их убрал, с него станется. То ли спустили с поводка, то ли нашёл-таки в чём обвинить перед общим хозяином. Очень уж «сестрица» любила сама на себя играть. А как убрал, так и задумался, без Греты-то сложно некоторые дела проворачивать.

— Она и на него работала? — уточнила я. — Вы же говорили, они не ладили.

Напарник бросил на меня неодобрительный взгляд, но промолчал.

— Талеры[24] есть талеры, — философски произнесла Беата.

— Но ты же отказалась от них, — напомнил напарник.

— Не мой профиль, — пояснила Беата, слегка дрожащими руками наливая себе четвёртый стакан. — Я говорила: убить — не проблема. А Бломель хотел, чтобы я нанялась к какой-то девчонке или к хозяйке квартиры, где она поселилась или в соседний дом. Главное — была поблизости. И следила за ней каждую ночь. Глаз не спускала.

— Тебе это сложно? — уточнил не-мёртвый. — При твоих-то способностях…

— Долго, — пояснила Беата. — Долго и муторно. Да и не умею я кланяться, как от служанки требуется. Я ему это и сказала, а он серебра насыпал — ух, я и не видела столько! — и сказал, что это задаток.

— И ты отказалась, — подытожил вампир.

— Я ж не дура, — кивнула Беата, делая большой глоток. — Сразу поняла, если за девчонку такие деньги дают, дело нечисто. Небось, Бломель сто раз пожалел, что Грету пришиб, да поздно плакать.

— Ты уверена, что это сделал именно он? — уточнил вампир.

— Да тут и думать нечего. Кому, кроме него, такое под силу? Грета хитрая была — ух! Только Бломель ещё хитрее, а ещё злой, как собака, которую три дня не кормили.

— Он описывал тебе девчонку? Называл её адрес?

— Не-а, — покачала головой убийца. — Не дурак, всё-таки. Но в нашем городе, это точно.

— А почему именно ты, он говорил?

Беата развела руками.

— Сказал, больше некому. Сказал, я умею притворяться. Да я и не спрашивала особо, сразу отказалась.

— Понятно… — потянул не-мёртвый. — И что же дальше?

— Да ничего дальше. Я отказалась, он стал грозить, мол, пожалею. Ну, я врезала ему хорошенько и скрылась. Только, дура, нору не сменила, думала, Бломель не знает, где живу.

— А зачем ты сегодня отпустила служанку? — спросила я.

Беата развела руками.

— Как сглазили сегодня. Девчонка сказала, мол, маманька болеет, ну, я и размякла. Моя-то давно уже… — Убийца замолчала, разглядывая остатки вина в своём стакане, а я неожиданно прониклась к ней чем-то вроде симпатии.

«Она нарочно притворяется, Ами. Надеется, что мы её пощадим после того, как пожалеем».

«А… разве ты хочешь убить её?» — осторожно уточнила я.

«Не знаю пока, но возможно. Зачем она тебе? Это убийца».

— Сейчас думаю, подкупили девку, — отвлёк нас от мысленного разговора голос Беаты. — То-то у ней глаза так бегали. Я уж и тогда поняла, врёт, но зачем она мне? Дура была. Двери заперла, спать легла, а эта паршивка, небось, ещё и снотворного мне подсыпала. Не рассчитала, конечно, я сразу проснулась, да только не как вошли, а как меня схватили. Сейчас, наверное, лежит где-нибудь в канаве с перерезанным горлом.

Я невольно содрогнулась. И она так спокойно об этом говорит?!

«Ами, это её профессия».

— Зачем Бломелю тебя похищать после твоего отказа? — вслух спросил не-мёртвый. — Он ведь не мог быть уверен, что ты пойдёшь выполнять приказ, а не сбежишь с его деньгами.

— По морде хотел надавать, — меланхолично предположила Беата, залпом допивая остатки вина в стакане. — Надавал бы по морде, настращал бы, да и заставил. А там… сумел одну нору отыскать, любую бы нашёл, куда мне с ним тягаться.

— Ты можешь его описать? — спросила я.

— Могу, да только чем вам это поможет, хозяюшка? Высокий он, да не слишком, чуток повыше вашего товарища. Крепкий. Не старый, но и не молоденький. Волосы тёмные, подбородок квадратный, на роже шрамов я не заметила. Удачливый, значит, был в драках. Нос как нос, рот как рот, глаза тоже обычные, да и не гляделась я в них, хозяюшка. Одевается в тёмное, так это при работе его полагается. Со шпагой, опять же, всюду расхаживает, да с кинжалом за поясом. Пистолетов не любит, но может и стрельнуть, если понадобится. А зачем вам? Хотите у него заказ перебить?

— В другой раз как-нибудь, — рассеянно пообещал вампир. Я понимала, о чём он думает. Убитый нами — Господи, какое там «нами»! вампиром! — человек вполне подходил под это описание, но и только. Беата не назвала никакой особой приметы…

— Ещё очень любит в людей шпагой тыкать, — дополнила своё описание убийца. — Ему плевать, ребёнок, женщина, вооружённый, безоружный… Как заволнуется, сразу за шпагу хватается. Так что, будете переговоры вести, потребуйте, пусть без оружия явится. Обманет, конечно, но с одним кинжалом он спокойнее.

«Похоже на того несчастного», — подумала я.

Напарник фыркнул.

— Ты всё рассказала?

— Хотите меня убить, хозяин? — уточнила Беата.

— А ты думаешь защищаться? — предположил не-мёртвый. — Тогда умрёшь медленнее и больнее, вот и всё.

Я вскочила на ноги.

— Нет! Не смей! Ты обещал мне!

— Неправда, — отмёл все возражения напарник, силой заставляя меня сесть. — Я ничего тебе не обещал. Ты говорила, что похитители женщин недостойны жизни — пусть так, но зачем щадить убийцу?

— А ты сам?! — почти закричала я. — Кто ты такой, чтобы судить других людей? Ты убивал ведь, и не только ради меня!

— Я очень редко убивал ради тебя, — холодно подтвердил не-мёртвый. — И я не человек. И никого не сужу. Эта женщина нам мешает, и я убью её, вот и всё. Отвернись, пока я тебя не заставил.

Беата тем временем с каким-то тупым изумлением разглядывала бутылку, из которой ей не удавалось вылить ни капельки вина, всё уже было выпито. Грохнув бутылку об пол, она подняла руку с зажатым в ней горлышком и устало посмотрела на вампира.

— Не веришь мне, кровосос?

— Ни единому слову. Но ты заработала право умереть быстро и безболезненно. Подойди ко мне… И не делай глупостей! — прикрикнул вампир, заметив неожиданно трезвый оценивающий взгляд, которым Беата смерила меня.

— Твоя девочка слишком добрая, — задумчиво произнесла убийца. — И слишком наивная. Такая недолго проживёт в нашем мире, если ты не будешь присматривать за каждым её шагом, кровопийца. А ты не станешь. — Она откинула голову назад и хрипло засмеялась. — Уж я-то мужчин знаю. Дайте им то, что они хотят, и они забудут обо всём на свете. А потом выбросят, как надоевшую игрушку.

— Ты поэтому убиваешь их прежде, чем они успеют тобой пресытиться? — шёпотом произнёс мой напарник. Очень… вкрадчивым шёпотом. Нежным, ласковым… так он никогда не говорил со мной, так он разговаривал только со своими жертвами. С теми из них, кто ему особенно не нравился.

— Поэтому тоже, — как-то заторможено отозвалась убийца. — Но чаще за них просто хорошо заплачено.

— Чего ты хочешь? — всё так же шёпотом спросил не-мёртвый.

— Оставь мне жизнь, и я помогу защищать твою хозяюшку, вампир. Я не убегу и не забуду о ней, как забываешь ты.

Я вздрогнула, и Беата хрипло расхохоталась.

— Я угадала, не так ли, кровосос? Тебе скучно с этим ребёнком, тебя тянет на поиски развлечений…

— Ты убьёшь её как только я отвернусь, — возразил не-мёртвый, обнимая меня за плечи и прижимая к себе. Объятие было скорее болезненное, чем нежное, но вампир не обращал на это внимания.

— Ты всегда сможешь найти меня, — прошептала Беата в тон не-мёртвому.

Я встряхнулась. Это уже чересчур!

— Нет! Ни за что! Мне не нужна такая защита!

— Вот видишь, Беата, Ивона не хочет твоей помощи. Ты умрёшь.

— У меня есть предложение получше, — не отступила убийца.

Вампир поморщился. Удушливая атмосфера жажды и крови, созданная им, постепенно уступала привычным запахам нежилой комнаты, и чары, наведённые им на Беату, так же постепенно рассеивались.

— Говори, — коротко приказал он.

— Если твоя хозяюшка не хочет моей защиты, может, тебе стоит научить её защищаться самостоятельно? — деловым тоном произнесла убийца. — Или, может, мне стоит научить её…

— Я не могу тебе доверять, — возразил вампир.

— Научить — чему? — одновременно с этим ужаснулась я. — Убивать людей?!

Напарник внимательно посмотрел на меня, а потом на Беату.

— Знаешь, а я передумал. Живи. Но помни, если попытаешься сбежать, тебе не скрыться даже на дне моря. Позже я найду тебя и приведу твою новую ученицу.

— Но… — попыталась была возразить я, но вампир воспользовался своей властью надо мной и не дал издать ни одного звука.

— И ещё. Мои и её задания должны быть для тебя самыми важными в этой жизни. Если я или Ивона позовём тебя и скажем: «Убей», — брось все дела и убей того, на кого мы укажем. Иначе умрёшь сама.

— А платить вы за это будете? — хмуро уточнила Беата.

— Да, — усмехнулся мой напарник. — Самой крупной монетой.

Он оглядел замершую в алчном ожидании убийцу и пояснил:

— Жизнью. Иди к себе, и не пытайся нас разыскивать. Мы найдём тебя сами.

— Как скажете, хозяин, — кивнула Беата и поднялась на ноги. — Жизнь — такая штука, которая всякому по душе.

Она пьяно икнула, сделала шаг, пошатнулась и посмотрела на меня.

— Вы убили Бломеля, — проговорила она. — Я поняла по вопросам. Если б вы не заглянули за мной сейчас, эти твари перерезали бы мне глотку.

— Не стоит благодарности, — усмехнулся мой напарник, но Беата неожиданно серьёзно посмотрела на меня и медленно, осторожно, боясь потерять равновесие, опустилась на одно колено.

— Я обязана тебе жизнью, девочка, — хрипло проговорила убийца. — Этого я не забуду.

Нелепая театральность сцены закончилась настоящим фарсом, когда Беата неожиданно закрыла глаза и упала там же, где стояла на коленях.

— Знаешь… — заметил вампир, наклоняясь над убийцей, — при таком опьянении она удивительно трезво держалась. Умеют в Острихе подать себя, ничего не скажешь.

— Она… спит? — уточнила я.

— Вот именно. Ума не приложу, что с ней делать. Не оставлять же здесь валяться до самого утра. Сколько я помню, с едой на кухне плоховато, а всё вино выпила та тёплая компания, от которой мы избавили твою новую учительницу.

— Послушай, — нерешительно начала я. — Ты ведь всё это несерьёзно…

— Ещё как серьёзно, — отрезал вампир. Он вынул из внутреннего кармана часы и посмотрел на них. — Ну… что же… На встречу ты уже опоздала. Я знаю способ доставить тебя туда сей же час, но тогда придётся снять серебро, а без него встреча не состоятся… дилемма…

— Тогда… — нерешительно произнесла я и осеклась. Не могла же я предложить вовсе не ходить на эту встречу?

— Тогда предлагаю воспользоваться запасным вариантом, на который мы пойдём прямо из дома. А сейчас отнесём эту красавицу домой и спать.

— Отнесём? — недоумевающе переспросила я.

— А ты как думала? У тебя есть другие предложения по заметанию следов? Нет? Вот и ладненько.

Он поднял Беату на руки, выпрыгнул из окна и велел мне спуститься к нему по лестнице. Я послушалась. На улице царил предрассветный сумрак, на небе тускнели звёзды. Напарник картинно вздохнул, словно ему нужен был свежий воздух не меньше, чем мне.

— Во всяком случае, эта ночь прошла познавательно, — отметил не-мёртвый. — И, если нет никакой путаницы, мы избавились от врага, который давно нас преследовал. Чем не повод веселиться?

— Да, но… — Я замолчала, так и не произнеся свою мысль.

— Да, в Острихе страшно, — подтвердил напарник. — Но, вспомни-ка, лично тебя похитили в Дейстрии.

Я кивнула, так и не сумев понять, какая мысль не даёт мне покоя.

— Потом разберёмся, — легкомысленно отмахнулся вампир. — Главное — мы оба живы и вместе.

— Главное, — согласилась я. Интересно, как я утром объясню госпоже Дентье, почему у меня такой невыспавшийся вид?

Рассказ пятый. Двойная жизнь

— Этот город прекрасен, но только — беда! —

Неприлично на золото падок.

А на доблесть не купишь и талого льда,

А из чести не выйдет златого руна…

Да и чести-то жалок остаток.

— Всяк товар пригодится, найдётся купец

И на слово твоё и на дело.

Жалок, нищ и убог горделивый малец,

В жемчуга облачён лишь пройдоха делец.

Время выбрать судьбу подоспело!

— Путь заказан обратный, вперёд и вперёд!

Но, позвольте, цены я не слышу…

Звон монет усмиряет восставший народ,

Звон монет города, да и страны берёт.

Поднимите лишь сумму повыше.

— Не спеши. По весне не считают хлеба,

Предлагай и не минет награда.

На границах земель камениста гряда,

Но ещё никому не мешала она

Перейти. С контрабандой нет слада.

— Значит должен предать. Не врагов, а друзей.

За врагов никогда нам не платят.

Так прощай, моя честь! Следуй, совесть, за ней!

Но, терзаясь вопросом, придержим коней…

Расплатиться у вас силы хватит?

— Те, кому я служу, не скорбны нищетой.

Те, кому я служу… Но довольно.

К делу, сударь, пока за кирпичной стеной

Ещё бьётся дыхание злобы ночной,

Не стесняя дневною нас ролью.

— Роль теснит. Но теснее покровы одежд.

Что, хозяюшка, нам до хозяев?

Голос холоден, взгляд же чарующ и свеж,

Вы судьбою-негодницей заперты меж

Двух сторон. Ваше тело не знает

Ни покоя, ни сна под янтарной луной?

Ваши мысли… Кто ими владеет?

Я доставлю товар, но какою ценой…

Мы на ложе могли бы решить меж собой,

А потом говорить уж о деле.

— При других обстоятельствах, в жизни иной

За бесстыдство ответить могли бы!

— О, прекрасная нимфа, лишь страстью одной

Платят девам, что так же как я — за чертой,

Жизней чьих так порочны изгибы.

— Пусть порочны. Не время судить, да рядить.

Пусть слова омерзительно точны.

Не тому, кто торгует друзьями, любить

Моё тело! Ещё не оборвана нить,

Что надеждой связала непрочно

Мою жизнь и небесную стылую гладь.

Да, изломы судьбы неприличны.

Горек путь! Осудить, оно легче, чем стать

Человеку подспорьем. Довольно болтать!

К делу, сударь. И к чёрту о личном[25]!

Различия между двумя странами, веками живущими бок о бок — враждующими, мирящимися, торгующими, презирающими друг друга, но всё же остающимися вместе — бросаются в глаза с первых шагов после пересечения границы. И, конечно же, это более чем относится к Дейстрии и Остриху, чьи трения не раз и не два за историю совместного существования приводили к войнам, к ограничению торговли и, прибавим, к развитию контрабанды. Однако наивный дейстрийский путешественник первое время может сохранять нелепую надежду, что достаточно переодеться по местной моде, поселиться в доме со шпагой, обменять в банке деньги и не выходить на улицу после наступления темноты, чтобы уже если и не сойти за своего, то хотя бы не привлекать внимания и вести в Острихе такую же жизнь, как у себя на родине. Абсурдность подобного предположения может и вовсе не дойти до дейстрийца, если он был нелюдимом дома и намерен придерживаться старых привычек и впредь. Однако, стоит прожить в Острихе светской жизнью хотя бы неделю, наносить и принимать визиты, прислушаться к сплетням — и привычное представление о единой для всех просвещённых людей, самой собой разумеющейся морали развеется как дым, а там последуют и отступления от затверженных с детства канонов поведения.

В Острихе, к примеру, юноши и девушки не копят деньги и не добиваются независимости, чтобы сочетаться браком. Они связывают свою жизнь с теми, на кого укажут родители (и не редкость, когда «молодой» или «молодая» вдвое старше избранницы или избранника и до самой свадьбы носит траур по далеко не первому утраченному спутнику жизни). В Острихе о любви речи не идёт. Конечно, и в Дейстрии часты браки по расчёту и велико влияние семей, но всё же у нас мало кто открыто отрицает саму возможность любви между молодожёнами — как до, так и после заключения брака, мало где так цинично торгуют в первую очередь состоянием и — только! — во вторую самим человеком. Целомудрие до брака и верность спутнику жизни после в Дейстрии возводится в ранг высшей добродетели, в Острихе это нелепая, пусть и безобидная блажь. Когда девушке не нравится её будущий муж, в Дейстрии она кричит «какой ужас!» и вполне может разорвать навязанную родителями помолвку — или почитать свою жизнь навеки разбитой. Впрочем, после такого самоволия, как отказ от посватанного жениха, девушка лишается возможности выйти замуж, и её жизнь всё равно оказывается разбита, но, по крайней мере, она сохраняет свободу. В Острихе девушка пожимает плечами и философски заключает: «что ж, я всегда могу завести любовника». И выходит замуж, и заводит любовника, и муж не то, чтобы вовсе не возражает, но, по крайней мере, обнаружив измену, не подаёт на развод, как это делается в Дейстрии, а украшает жену парой-другой кровоподтёков и подстерегает бедолагу в тёмном переулке со шпагой — или нанимает необходимых специалистов, которые произведут требуемую операцию без него.

Нельзя не учитывать, разумеется, и влияние наряда. Сколько бы «устрицы» не твердили о совершенной пристойности такого зрелища, как голые плечи и икры, оно не может всё-таки не возбуждать худшие инстинкты в людях, слабых духом и не смущать даже самые стойкие и нравственные характеры.

Распущенность царит в Острихе повсюду и неудивительно, что «устрицы» не находят ничего предосудительного, скажем, в одиноко путешествующей девушке. Да, она подвергает себя некоторой опасности, но это её личный выбор, а если девушка будет прятаться под крышу после наступления темноты, спасаясь таким образом от встречи с не-мёртвыми, то, по мнению острийцев, тут и говорить не о чем. Самое смешное заключается в том, что нежная и робкая дейстрийка, на родине не отъезжающая и на милю от родного города без спутников, на границе отпускает или рассчитывает лакея и смело едет по Остриху в одиночестве — и никто по возвращении домой не видит в подобном путешествии ничего, способного запятнать репутацию барышни!

С другой стороны, всякий дейстриец, увидев на ночных улицах женскую фигуру, равнодушно скользнёт по ней взглядом, решив, что это чья-нибудь служанка возвращается с поручением, а если и благородная дама, то у неё, конечно же, свои причины для поздней прогулки. У острийца женщина после наступления темноты вызывает неизбежную ассоциацию со слабостью, хрупкостью и беззащитностью; дальнейшее зависит уже от степени нравственности самого «устрицы». Поймите меня правильно, я не хочу быть несправедлива к жителям ни одной из стран, в которых мне посчастливилось жить, однако дейстриец не бросится ни нападать на всякую одинокую женщину, ни предлагать себя в защитники и провожатые, он вмешается, только если его прямо попросят о помощи или ещё каким-нибудь образом привлекут внимание. Остриец же считает факт появления женщины на ночных улицах уже сам по себе призывом проявить благородство или подлость, и отделаться от непрошенного защитника — или защититься от негодяя — бывает довольно-таки затруднительно. Если в Дейстрии всякому мужчине вполне достаточно заверения женщины, что она совершенно уверена в своих силах, то «устрицы» остаются в твёрдом убеждении, будто представительницы слабого пола сами не знают, чего хотят. Это правило распространяется не только на ночные провожания, но и на всю жизнь в целом. Посудите сами: там, где в Дейстрии вдова богатого лавочника берёт дело в свои руки, в Острихе она через поверенных мужа продаёт лавку и живёт на ренту, часто слишком скудную в сравнении с прежними доходами: всё равно никто не стал бы вести дел с женщиной!

Это лицемерие, согласно которому женщин считают достаточно самостоятельными, чтобы губить душу и подвергать опасности своё тело, как им заблагорассудится, но сверх этого совершенно не способными принимать решения, касающиеся кого бы то ни было кроме неё самой (над потерявшими отца детьми, например, обязательно устанавливалась мужская опека даже при наличии живой матери) казалось «устрицам» единственно верной моралью, и они не могли понять, как дейстрийцы доверяют женщинам вести дела, не доверяя устраивать свою личную жизнь.

***

Всё это оставалось бы для меня красивыми словами, отвлечённым рассуждением, если бы я не столкнулась с непроходимой, простите, тупостью и упёртостью «устриц» в вопросах, касающихся их представления о чести, морали и месте женщин в современной жизни. Однако я забегаю вперёд, а рассказывать лучше по порядку.

На запасную встречу мы с напарником отправились на следующую же ночь после невероятных знакомств с вампирами и головорезами Остриха. К счастью, сегодняшнее свидание было назначено на полночь; мы могли и прийти заранее, и не бояться, что придётся возвращаться при свете. Дом, где была назначена встреча, был маленький, одноэтажный и прятался между двумя большими трёхэтажными зданиями. Напарник шумно втянул воздух.

— Пусто, — шёпотом объявил он. — Лишней рябиной тоже не пахнет.

Я вздохнула. Вампир никогда раньше не доверял мне ничего серьёзнее подсобной работы, вечно ворчал и ругал за промахи, и сегодняшняя «милость» меня совершенно не радовала. Разговаривать с человеком, который будет в точности знать, кто я, лично представлять бюро безопасности Дейстрии… Меня била нервная дрожь.

— Не бойся, дорогая моя, я буду рядом. Заходи, впустишь меня внутрь.

Дверь в дом была прикрыта, но не заперта и легко открылась, едва я её толкнула. Маленькая прихожая отделялась от внутренней комнаты дверным проёмом без двери, и проём этот зиял зловещим чёрным провалом. Я не стала запирать входную дверь, боясь оказаться в кромешной тьме без даже тусклого освещения уличных фонарей и, частично разглядев, частично нащупав ведущую на чердак лестницу, принялась осторожно подниматься наверх.

«Брось, Ами! — раздался резкий приказ вампира. — Зови отсюда, не стоит ломать ноги».

Я повиновалась и, не успела я закончить обязательную фразу, как напарник чуть только не свалился мне на голову, слишком уж поспешно спустившись с чердака.

— Стой тут! — выкрикнул вампир, устремляясь в тёмный провал внутренней комнаты. — И запри дверь, нечего дом нараспашку держать.

Я ещё нащупывала засов, не решаясь в темноте возиться с замками, когда темнота несколько рассеялась слабеньким огоньком свечи.

— Иди сюда, Ивона! — крикнул из комнаты вампир. Я повиновалась и обнаружила, что кто-то заранее подготовился к встрече, поставив глубокие кресла возле круглого столика, на котором стояла запечатанная бутылка вина, два бокала и вазочка со свежими фруктами. Подсвечник с новой свечой, которую и зажёг вампир, стоял тут же.

— Удивлена? — засмеялся не-мёртвый, взяв в руки вазочку и шумно, напоказ принюхиваясь. — И, заметь, никакой отравы, никакого снотворного. Сделано всё, чтобы ты себя непринуждённо чувствовала. Неплохо кто-то постарался, а?

— Но зачем всё это? — поразилась я.

— Я же сказал, — раздражённо напомнил вампир, но тут же смягчился. — Ты можешь почувствовать благодарность за заботу, невольно расслабиться, поддаться на обаяние собеседника… Не качай головой, ты просто ещё не испытала на себе этот метод, моя девочка. Вот увидишь, тебе захочется заплатить больше денег, чем ты отдала бы в пустой комнате на голодный желудок.

Он прошёлся по комнате, зажигая свечи в прибитых к стене канделябрах, и в комнате стало совсем светло.

— Ну, что же, моя девочка, — проговорил вампир, развернув меня к себе и положив руки мне на плечи. — Не снимай вуали, кутайся в плащ и не поддавайся на провокации. Помни, чему я тебя учил и… Я буду рядом, но дальше ты пойдёшь сама. Удачи!

Я подозрительно вгляделась в лицо вампира — что с ним? Показалось или голос напарника дрогнул?

Вампир принуждённо засмеялся и притянул меня к себе, явно борясь с искушением растрепать мне волосы.

— Милая моя, — проговорил он. — Ты бы знала, как я тебе завидую! В первый раз вербовать своего агента…

Он бы говорил ещё, но тут дверь снаружи толкнули, а после послышался требовательный и, как мне показалось, раздражённый стук.

— Всё, иди. Дерзай. Я в тебя верю, — отрывисто выпалил не-мёртвый и словно бы растворился в тенях. Я без особой охоты поплелась открывать дверь. Особого подъёма перед первой вербовкой не ощущалось, только рассеянность и испуг. В ушах звучало «я в тебя верю», произнесённое вампиром, и это удивляло больше всего. Он. В меня. Верит. Вот уж никогда бы не подумала…

Стук в дверь повторился, ещё громче и требовательнее. Я перевела дух и отодвинула засов. Верит он… мне бы его уверенность…

Дверь распахнулась с такой быстротой и силой, что меня едва не убило на месте. Я вскрикнула, отшатываясь в сторону, и чёрная фигура, в первые мгновения показавшаяся мне огромной, застыла на пороге. Потом ночной гость всё же зашёл в дом, закрыл за собой дверь и только после этого обернулся ко мне.

И тут-то прозвучали слова, похоронившие все мои надежды на простую беседу:

— Вы — женщина?!

В голосе говорившего явственно слышалось не столько удивление, сколько крайняя степень негодования; говорил он по-дейстрийски.

— Очень приятно познакомиться с вами, сударь, — нервно проговорила я, разглядывая мужчину при льющемся из комнаты тёплом свете свечей. Смотреть, откровенно говоря, было не на что: чёрный плащ, скрывающий фигуру, на голове широкополая шляпа, а лицо закрывает маска. Сзади полу плаща приподнимал кончик шпаги.

Вот и всё, что я сумела разглядеть, пока гость стоял неподвижно, но, едва он шевельнулся, я заметила некоторую скованность движений, будто что-то ему мешает… Например, свежая рана.

«Глупости, Ами!» — по старой своей привычке возразила я сама себе и осеклась. Мы в Острихе. Здесь бывает всё, и свежие раны отнюдь не редкость.

Незнакомец, видимо, вспомнив о хороших манерах, отвесил мне поклон — сдержанно, по-дейстрийски.

— Не могу сказать того же, сударыня, — продолжал он на моём языке. — Я думал, на встречу со мной бюро отрядит человека… — он демонстративно окинул мою фигуру таким взглядом, что я почувствовала себя едва ли не обнажённой, — посолиднее.

Я вспомнила наставления напарника и посторонилась, делая знак гостю проходить в комнату. Тот не стал вспоминать дейстрийские приличия, и прошёл первым. Что ж, можно считать, первый шаг сделан…

— Итак, — сердито проговорил незнакомец, усаживаясь в кресло, — вас прислало бюро вместо серьёзного человека? Прошу прощения, сударыня, но темы, которые я собирался обсуждать, не для женских ушей!

Я покачала головой. Надо было отвечать, и отвечать быстро, пока этот человек не успел убедить себя, что сделка ему не нужна. Если бы напарник хоть что-то мне объяснил так, как это делают люди: спокойно, подробно, предусматривая все возможные неприятности, какие только могут ожидать меня во время вербовки! Куда там, ему показалось достаточным передать мне мысленно суть задания и парой коротких фраз по дороге сюда запретить прямо ссылаться на свою работу в бюро. Пусть, мол, этот человек не сможет потом «представить доказательства разведывательной работы Дейстрии на чужой территории». И что мне прикажете теперь делать?

Я опустилась в поставленное для меня кресло и поправила распахнувшийся на груди плащ.

— Сударь, — проговорила я, лихорадочно подыскивая слова. — Давайте говорить начистоту: у вас есть товар, который вы хотите продать, и есть нужда в деньгах. У моих друзей есть деньги и есть нужда в вашем товаре, но у них нет возможности встретиться с вами. Они обратились ко мне, потому что хорошо знают меня и уважают, и верят, что мы с вами отлично поладим к обоюдной выгоде. Вы хотите что-то сказать моим друзьям — их здесь нет, но есть я, и я охотно выслушаю каждое ваше слово. Вы можете доверять мне ровно в такой же степени, как и моим друзьям, ничуть не меньше, и то, что я женщина, никак не влияет на условия сделки. Итак?..

Я перевела дух, сама удивляясь, как ловко и плавно сумела сформулировать свою мысль. Информатор сделал протестующее движение, когда я упомянула нужду в деньгах, и как-то недовольно шевельнулся при слове «сделка», словно эти слова оскорбляли его чувствительную натуру. Не исключено: если он явился с оружием, то передо мной острийский дворянин, а эта разновидность человечества весьма неохотно признаёт свои потребности в презренном металле. Однако в этом не было ничего страшного, уже то, что этот человек не ушёл при виде меня и сейчас спокойно сидит в кресле (он даже как бы рассеянно взял из вазы яблоко и поднёс ко рту, хотя надкусывать не стал), показывало: всё идёт как надо, и сделка состоится. Это уже не могло не радовать…

— Вот как, — медленно произнёс незнакомец, пристально разглядывая меня сквозь прорези чёрной маски. — Вы отдаёте себе отчёт, сударыня, что здесь вы полностью в моей власти, и я могу забрать у вас деньги силой вместо того, чтобы о чём-то договариваться?

Я вжалась в кресло, не очень уверенная в том, как нужно отвечать на подобное заявление. В крайнем случае напарник всегда успеет прийти мне на помощь, однако мне бы совсем не хотелось срывать переговоры таким нелепым образом. И, опять же — кого я должна изображать — слабую женщину, которая, как и настаивал информатор, явилась одна на назначенную встречу — или уверенного в себе специалиста, которого не напугают и трое таких вот громил, даже если они будут все одновременно размахивать шпагами?

— Вы не станете этого делать, сударь, — холодно ответила я. Голос почти не дрожал, и это тоже не могло не радовать. — Отобрав деньги сейчас, вы лишаетесь возможность и дальше поддерживать отношения с бю… с моими друзьями.

— Вот как, — не менее холодно, чем я, повторил информатор.

— Именно так, — резко кивнула я. Информатор не стал вскакивать с кресла и размахивать шпагой, и переговоры всё-таки продолжались. Главное — не сказать ничего конкретного до того, как этот человек произнесёт пароль. Однако же он отнюдь не собирался облегчать мою задачу.

— Вы пришли сюда одна, сударыня? — безо всякого перехода спросил он. Я молча кивнула. — Ночью?

Я снова кивнула, не зная ещё, какую ошибку совершаю этим признанием.

— Вы сошли с ума! — возмутился дворянин. — Безумие женщине разгуливать ночью одной по улицам! Вы представляете, какой опасности подвергались?!

Я состроила гримасу, пользуясь тем, что моё лицо надёжно закрыто вуалью. Где-то я эту песню уже слышала, и ничем хорошим она не кончилась…

— Уверяю вас, сударь…

— На вас могли напасть вампиры! Вас могли ограбить или похитить по пути сюда! — гневно выкрикнул дворянин. — О чём думали ваши хозяева, отпуская вас на эту встречу?!

— Сударь, послушайте…

— Так продолжаться не может! — заявил дворянин и, к моему ужасу, поднялся с кресла. Резкий шаг в мою сторону — и вот он уже нависает надо мной, продолжая свою нравоучительную тираду. — Вот что, сударыня. Одна вы отсюда не выйдете. Я провожу вас до дома и на следующую встречу будьте добры прислать мужчину, чья смерть, во всяком случае, не будет на моей совести.

Он протянул мне руку, явно намериваясь вытащить меня из кресла и, как и сказал, провожать до дома. Бежать было некуда, соглашаться на это «заманчивое» предложение — немыслимо. Я набрала в грудь побольше воздуха, вознесла коротенькую мысленную молитву и начала говорить, глядя на дворянина снизу вверх:

— Поверьте мне, сударь, я глубоко тронута вашим щедрым предложением, однако, уверяю вас, эта забота совершенно излишня. Мне уже приходилось, и не раз, выходить ночью после захода солнца из дома и ни разу я не столкнулась с описанными вами опасностями. Что касается мужчины, о безопасности которого вы не станете так же сильно беспокоиться, как о моей, то, боюсь, ваше предложение неосуществимо. Бю… мои друзья не имеют возможности прислать к вам кого-либо, кроме меня, иначе, смею вас заверить, вы бы вели дело с человеком, которого сочли бы более подходящим для ваших целей. Однако обстоятельства складываются так, как складываются и, может быть, вы сядете, и мы продолжим нашу беседу?

Мужчина хмыкнул. Несколько мучительных мгновений он так и стоял, нависая надо мной, а после отступил на шаг.

— Вы ведь всё равно не прекратите шляться по ночам, верно?

Он так и сказал «шляться», словно это слово допустимо в приличной беседе, но я решила не обращать внимания ни на тон, ни на грубость выражений, и кивнула. Информатор снова хмыкнул и вернулся в своё кресло; я позволила себе перевести дух.

— Может быть, сударь, перейдём к делу, — предложила я. — Час поздний и, по правде сказать, мне хотелось бы пораньше оказаться у себя дома и лечь в постель.

Дворянин фыркнул.

— Я могу предложить вам другой способ времяпрепровождения, — насмешливо произнёс он. — И, хоть у меня и «имеется нужда в деньгах», вряд ли они будут лишними для вас, сударыня. Вряд ли ваши «друзья» особенно щедры с вами — не так ли?

Я вспыхнула и едва удержалась от того, чтобы не подойти к мерзавцу и не отвесить ему оплеуху.

«Спокойно, Ами, — напомнил о себе напарник, — он всего лишь пытается вывести тебя из себя».

— Вам плохо, сударыня? — почти искренне заволновался информатор, когда я сжала руками виски: мысленный голос вампира по-прежнему причинял сильную боль. Я покачала головой.

— Благодарю вас, сударь, я чувствую себя прекрасно. Однако чем скорее мы перейдём к делу, тем будет лучше для нас обоих.

— Но вы не ответили на моё предложение, — вкрадчиво напомнил остриец. — В конце концов, зачем молодой женщине забивать головку государственными делами, когда она создана совсем для другого?..

Я выпрямилась в своём кресле так резко, как будто меня ударили в спину.

— Сударь, — холодно проговорила я. — Позвольте мне самой судить, для чего я создана. И — если вас не интересует сделка, я, с вашего разрешения, откланяюсь. Моё время дорого, в отличие от вашего.

— О, я заметил, — протянул информатор, но больше спорить не стал. Он отодвинул кресло так, чтобы его лицо оставалось в тени, и снял шляпу, а после стащил через голову тонкую цепочку. Волосы, до того скрытые головным убором, у этого дворянина были такими же светлыми, как и у того, который дрался на площади Трёх свечей прошлой ночью. Он надел шляпу и подвинулся на прежнее место. Я, в свою очередь, отстегнула точно такую же цепочку со своей шеи и, примерившись, кинула информатору вместе с висящим на цепочке крестиком. Он ловко поймал крестик и, повернув к себе обратной стороной, провёл пальцев по выцарапанной на серебре надписи:

— Любовь, — насмешливо прочитал он, растягивая гласные, и выжидательно посмотрел на меня.

— До смерти, — медленно ответила я. Дворянин кинул свой крестик так, что он упал мне на подол. Я подняла распятье, перевернула его обратной стороной и тоже провела пальцем по надписи.

— Верность, — как можно быстрее прочитала я.

— Навсегда, — буркнул информатор, после чего снова отодвинулся в тень, чтобы снять шляпу и надеть мой крестик на место своего, как сделала и я со своим «подарком».

Эта сцена, нелепая на взгляд дейстрийца, более или менее приемлемо смотрелась в Острихе, где было принято обмениваться личными крестами между друзьями, родственниками или возлюбленными и даже выцарапывать на священных символах первые слова пафосных девизов. Однако нам с информатором — во всяком случае, мне, — сентиментальность была чужда, и нелепый обмен крестами служил своеобразным паролем, выполняя одновременно несколько назначений. Во-первых, таким образом мы оба могли убедиться, что не беседуем с представителем не-мёртвых: принеся с собой серебро и проследив, как его берёт в руки собеседник можно, по крайней мере, чувствовать себя застрахованным от подделки. На этой стороне дела настоял информатор ещё в то время, когда нас с напарником не было в Острихе, а он вёл осторожную переписку с бюро, соглашаясь передавать документы только лично в руки под гарантию, что их не будут провозить через границу, где все письма просматриваются таможенниками и, что самое печальное, даже тайными агентами контрабандистов. Что касается меня, то гораздо более важным казалось подтверждение, что это, скорее всего, тот самый человек, с которым через тайную переписку (письма оставлялись в тайниках, а позже забирались оттуда) обсуждался пароль. Можно украсть крест, прочесть на нём надпись, можно даже додумать девиз, но важным здесь было всё — и тон, и скорость произношения, и паузы. Напарник заверял, что тайник не был раскрыт ни городскими стрелками, ни кровниками, ни агентами контрабандистов, одним словом, никем, а, следовательно, некому было и узнать пароль. С другой стороны, всё было совершенно невинно — подарок, знак доверия, и не более. Смущало, правда, почему всё-таки информатор отказывался от передачи сведений письменно через те же тайники, но мало ли что он мог себе надумать? Начиная от ловкой провокации со стороны острийских коллег и заканчивая страхом попасться «на месте преступления» с компрометирующими документами. С третьей стороны — а разве сейчас он не рискует? А я? С четвёртой, возможно, это-то и заставляло информатора протестовать против ведения дел с женщиной?.. С пятой…

Но придумать пятую сторону я не успела: дворянин взял со стола отложенное было яблоко и с хрустом его надкусил.

— Теперь я понимаю, кто придумал этот пароль, — произнёс он, едва ли прожевав откушенный кусок. — Женщины тянутся к романтике, красивым фразам, громким обещаниям — не так ли, сударыня?

— Позвольте вас заверить, что вы ошибаетесь, сударь, — возразила я. — И, прошу вас, постарайтесь воздержаться от нападок на мой пол! Уже поздно, и мне бы хотелось…

— Знаю, знаю, — перебил меня дворянин. — Оказаться у себя дома в постели. Что ж, поскольку мою постель вы отвергли…

Он откинулся в кресле и безо всякого вступления выпалил:

— Крупная партия контрабанды.

— Сколько? — в тон ему спросила я.

— Пятьсот.

Я присвистнула, как это всегда делал мой напарник, когда чему-то удивлялся. У информатора оказалась губа не дура…

— Марок, сударь?

— Зачем же так, сударыня? — мягко укорил меня дворянин. — Талеров, разумеется.

Я засвистела ещё громче. Это превосходило всякое разумение. Пятьсот талеров, это полторы тысячи марок! Шестьсот крон! На эти деньги в Дейстрии можно безбедно прожить целый десяток лет! Господи всемилостивейший, с такой откровенной наглостью я не сталкивалась, даже когда лучшую шляпку из лавки госпожи Кик у нас пытались купить за пару филлеров! Этот человек или безумен или издевается надо мной!

— Вы не согласны с моей ценой, сударыня? — всё так же мягко уточнил остриец. Кажется, он всерьёз назначал свою чудовищную цену.

Изо всех сил стараясь не расхохотаться ему в лицо, я покачала головой.

— Пятьдесят марок — красная цена вашим сведениям, — грубовато произнесла я. — И то я советую рассматривать их как залог будущего сотрудничества.

— Вы шутите, сударыня, — как-то не слишком уверено произнёс информатор. — После того труда, который я приложил, чтобы собрать все эти сведения, вы не можете…

Я остановила его взмахом руки. Ещё рано расслабляться, и всё это может быть очень-очень хитрой игрой, но сейчас собеседник казался мне хитрецом из той категории, которые в конечном счёте обманывают в первую очередь самих себя.

— То, о чём вы говорите, сударь, интересует в первую очередь таможню, а таможня не расположена оплачивать труд моих друзей и тех, кто хочет с ними подружиться. Контрабанду перевозят все, и поимка нескольких не слишком чистых на руку путешественников моим друзьям совершенно ни к чему. Поэтому, сударь, они предлагают вам пятьдесят марок и ни пфеннига[26] больше.

— Пятьдесят марок! — воскликнул информатор, только сейчас, видимо, смиряясь с серьёзностью моих слов. Возникла неприятная пауза, во время которой дворянин доедал своё яблоко, а я напряжённо ждала ответа. Если бы мне удалось найти явные признаки провокации, то срыв переговоров мне бы простили, но во всяком другом случае мне рекомендовалось любой ценой наладить контакт. Дейстрия ежегодно теряла огромные суммы из-за контрабандного провоза всего и вся на нашу территорию, начиная с гуано, необходимого для удобрения пастбищ и пахотных полей и заканчивая серебром из богатых острийских банков. Я говорила чистую правду: бесполезно отлавливать по одной «крупные партии», как это делалось до сих пор, пора начать поиск людей, которые этим занимаются. Впрочем, я, пожалуй, немного преувеличиваю: поиск таких людей вёлся постоянно, что заставило контрабандистов сплотить ряды и установить среди своих железную дисциплину и конспирацию. Напарник передавал мне — своим ужасным мысленным способом — что это не первые попытки продать нам необходимые сведения, но каждый раз дело заканчивалось провалом нашего агента. На что надеялось бюро в этот раз, я не знаю, видимо, на особые способности напарника — которыми, кстати, интересовались и контрабандисты. Не зря же они похитили его тогда в столице и пытались голодом и подкупом принудить к сотрудничеству?

— Итак, сударь? — произнесла я, когда яблоко было съедено и огрызок полетел в темноту за креслом дворянина. — Вы принимаете мою цену?

— Сто, — предложил информатор.

— Пятьдесят, сударь, — мягко возразила я.

— Сто, и двадцать пять вы положите себе в карман, — внёс следующее предложение дворянин. Ничего не скажешь, заманчиво. А после он будет иметь полную возможность угрожать мне разоблачением перед обманутыми работодателями. Неужели я кажусь ему настолько наивной?

— Пятьдесят и ни пфеннигом больше, сударь, — повторила я. — Этот вопрос не обсуждается.

— Должен ли я понимать, что вы готовы обсуждать другие вопросы, сударыня? — уточнил информатор. Я кивнула. Являться на тайную встречу ради очередной партии контрабанды было бы верхом нелепости даже для такого новичка, как я. Бюро интересовали люди, которые за этим стояли, те, кто столько лет противодействовали нашим попыткам закрыть границу. А моего напарника — те мерзавцы, которые похитили нас и убили его наставника. Впрочем, вряд ли этот человек расскажет нам что-нибудь именно о тех людях, за которыми мы охотились. С другой стороны, он ведь может вывести нас на их след…

— Назовите сведения, которые хотите получить, сударыня, — предложил дворянин. Я покачала головой.

— Сначала докажите, что вы можете их предоставить.

— Отдать вам бумаги? Сейчас? За пятьдесят марок?

Я удивилась и не смогла это скрыть.

— Вы записали всё и носите бумаги с собой? И ничего не боитесь?!

Зачем тогда весь этот маскарад и сложный пароль, когда так просто убить человека и взять бумаги у трупа, а ещё — контрабандисты могли бы поймать предателя и допросить, предъявив в качестве доказательства вины отобранные у него бумаги.

— Со мной не так-то легко справиться, сударыня, — усмехнулся информатор. — А в бумагах не только мои наблюдения и догадки, там есть копии с документов, которые недвусмысленно изобличают…

— Кто вы? — сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела сообразить, о чём спрашиваю или напарник успел остановить меня. Кажется, вопрос не слишком удивил светловолосого дворянина, и даже, пожалуй, доставил ему некоторое удовольствие. — Как к вам попали эти документы? Кто вам позволил вести наблюдения за этими людьми?

За какими людьми, я и сама не знала, понимала только — опасными и связанными с контрабандой.

— Кто я такой, значения не имеет, — рассмеялся дворянин и взял из вазы второе яблоко. — Что до других ваших вопросов… Вам понятно будет, если я скажу так: у меня были друзья, но в последнее время они недостаточно щедры со мной, и вместо дружбы появилась нужда в деньгах. А сведения, которые вас интересуют, по-прежнему в моём распоряжении.

— И вы не боитесь? — хмуро спросила я, понимая, что своим удивлением словно бы проиграла собеседнику важный ход в нашей с ним игре.

— Чего мне бояться, сударыня? — пожал плечами информатор.

— Разоблачения, — пояснила я. — Ваши друзья могут не одобрить способ, которым вы зарабатываете на жизнь.

Дворянин развёл руками.

— Что ж, тогда я постараюсь принять свою смерть так, как подобает благородному человеку. Я удовлетворил ваше любопытство?

Он не добавил: праздное, но вполне дал мне это понять. Я молча кивнула, не став обижаться на непроизнесённые слова. В сущности, мне и вовсе не положено обижаться.

— Тогда, сударыня, ответьте на мой вопрос. Вы хотите получить от меня бумаги и готовы заплатить за них пятьдесят марок? Учтите, в долг я вам не поверю.

— Что вы, сударь, — ядовито ответила я. — Я и не прошу верить мне на слово, как и не собираюсь верить вам. Вы дадите мне ваши бумаги, я прочитаю их, и отдам пятьдесят марок, если сведения будут того стоить.

— Кто поручится, что вы не обманете меня и не откажетесь платить? — немедленно спросил информатор. Я вздохнула. Не понимаю, чему завидовал мой напарник, разговор с потенциальным агентом оказался крайне выматывающим, утомительным и бесполезным.

— Как вы уже любезно дали мне понять, сударь, меня до смешного просто ограбить, — пояснила я. — Поэтому обманывать вас с моей стороны было бы чересчур опрометчиво. Я успокоила вашу тревогу?

Дворянин не ответил, он поднялся с кресла и, достав из внутреннего кармана камзола свёрток, протянул мне. Я взяла его, в глубине души всё ещё опасаясь подвоха, однако информатор так же молча вернулся в своё кресло, сопровождаемый моим вздохом облегчения.

Я развернула пакет. Полагаю, в чём-то мне удалось если не удивить собеседника, то, по крайней мере, добиться некоторого его одобрения (не сулящего, впрочем, никаких выгод в дальнейшем). По крайней мере, он не стал допытываться, сможет ли женщина разобраться в переданных им бумагах. Имей я возможность говорить вполне откровенно, я бы призналась: нет, не сможет. Переданные мне документы остались для меня тайной за семью печатями и я, хотя и внимательно просмотрела их все, не поняла ни полсловечка. Зато понял вампир, вместе со мной и моими глазами вглядывающийся в документы. В сущности, идея отправить нас вместе была не так уж и глупа. Вампира практически невозможно поймать, с ним не надо посылать вооружённых людей для охраны, его нет нужды прикрывать и проверять его путь на предмет коварных ловушек, он всегда знает, когда ему лгут, и никогда ничего не забывает. Он не мог только одного — общаться с острийцами, почему-то слишком нервно относящимися к тому, что их собеседник не дышит. И вот тогда на сцену выходила я. Я могла встречаться с людьми, могла впустить напарника в нужное помещение и, что также немаловажно, не казалась людям хоть сколько-нибудь серьёзным противником. Пусть пробуют на мне свои приёмы, пусть ставят в тупик и задают каверзные вопросы, это никак не повлияет на исполнение операции. Ничего толком не зная о работе бюро, я не могла случайно или намеренно выдать какую-нибудь тайну, кроме одной — сотрудничества дейстрийских властей с не-мёртвым, а сохранение этой тайны было и в моих интересах. Мне кажется, напарник специально держал меня в неведении, боялся доверить сколько-нибудь важную информацию, боялся, что однажды я попадусь и буду допрошена людьми, которые умеют выбивать правду из самых несговорчивых собеседников. А, может быть, просто не считал за достаточно умелого специалиста. Кто его, вампира, знает?

«Ами! — прозвучал у меня в голове возбуждённый голос напарника. — Плати свои пятьдесят марок и постарайся не упустить этого человека. Он нам нужен».

«Что случилось?» — недоуменно спросила я. Если напарник так заинтересовался в информаторе, не худо бы и мне знать, о чём того спрашивать.

«Долго объяснять, моя девочка. Ты должна знать одно: эти бумаги могли быть украдены только у очень важных фигур в их шайке. Если этот человек постоянно имеет к ним доступ и согласится с тобой работать — считай, мы напали на золотую жилу. Поняла?»

Я непроизвольно кивнула и отложила бумаги в сторону. От разговора с вампиром снова начался приступ головной боли и, хотя я по опыту знала, что он быстро пройдёт, ощущение было не из приятных.

— Вы нездоровы, сударыня? — отвлёк меня от размышлений обеспокоенный голос информатора. Даже будучи закутанным в плащ и скрывая лицо за маской, он всё равно умудрился дать мне понять то неодобрение, которое он испытывал по отношению ко мне.

— Благодарю вас за заботу, сударь, но для неё нет оснований, я прекрасно себя чувствую.

Дворянин хмыкнул.

— Вы уверены, сударыня? У меня создалось обратное ощущение.

— Разве, сударь? Но почему?

— Вы то и дело прижимаете руки к вискам, словно у вас мигрень, а, кроме того, ничего не едите.

— Благодарю вас, сударь, но всё дело в том, что я просто не голодна.

Дворянин порылся в вазочке, выбирая фрукт, и кинул мне абрикос, который я едва успела поймать, распахнув в этом движении плащ. Мой собеседник издал довольный смешок, когда я с досадливым возгласом вновь устраивалась в кресле поудобнее и закутывалась.

— Ешьте! — предложил он. — Я сам выбирал их для вас. Ешьте!

Мне, наконец, стало ясно, чего он добивался: вуаль полностью закрывала лицо, оставляя видимыми только глаза (нововведение, которое ввёл в мой наряд напарник). Чтобы съесть предложенное угощение, мне придётся открыть по крайней мере нижнюю половину лица и оказаться с информатором в равных условиях. Я положила абрикос на стол и покачала головой.

— Зачем вам это? — тихо спросила я. Дворянин не ответил. — Ваша информация заслуживает пятидесяти марок, а вы — доверия с нашей стороны.

— Именно поэтому, — ответил дворянин на недосказанный вопрос и пояснил, не оставляя сомнений в том, что он понял меня правильно: — я хочу знать, с кем имею дело. Хочу, чтобы вы были у меня в руках.

Я не ответила, да он и не ждал ответа. Открыла принесённую с собой сумку, достала кошелёк и отсчитала пятьдесят марок: пять банковских билетов[27] по десять марок каждый. Помедлив, положила на стол и кинула рядом с ними серебряную монетку в один грош, которая покатилась по столу и была на самом краю остановлена дворянином.

— Вы довольны? — спросила я почти холодно.

— Вполне, сударыня, вполне.

Он поднялся с кресла, собрал деньги — за исключением гроша — со стола и рассовал по карманам камзола. Монетку же сначала зажал в кулаке, а после принялся подкидывать на ладони. Маленький серебряный кружочек тускло сверкал при свете свечей, чем-то напоминая кинжал убийцы с площади.

— Сударь?.. — напомнила я о себе, когда эта нелепая сцена затянулась.

— Вы ещё здесь? — нарочито удивился дворянин, пряча монетку в карман вслед за банковскими билетами. — Что же, тогда предлагаю отметить сделку, как полагается в таких случаях.

К некоторому моему удивлению, он достал штопор из кармана камзола и, перехватив мой изумлённый взгляд, пояснил:

— Забыл подготовить.

Я невольно улыбнулась, но ничего не сказала и молча смотрела, как информатор сбивает сургуч с бутылки, выкручивает пробку и разливает вино по бокалам. У него были красивые руки — о таких говорят «аристократические», хотя они вовсе не свойственны всем аристократам без исключения, и его движения почему-то заставляли думать, что этот человек не зря носит на боку шпагу. Он протянул мне бокал так, что я была вынуждена покинуть уютные объятья кресла и потянуться за ним, распахивая на груди плащ. Внимательный взгляд дворянина наводил на мысль, что он старательно запоминает каждую деталь, которая поможет ему узнать меня при свете дня.

— Ваше здоровье, сударыня!

Мы чокнулись бокалами, и дворянин отсалютовал мне своим. Я повторила его жест.

— За плодотворное сотрудничество! — воскликнул информатор и поднёс бокал к губам. Я сделала тоже самое, осторожно приподняв нижний край вуали. Напарнику стоило проделать дыру и напротив рта, но кто же знал, что мне в этом наряде придётся есть и пить?

Вино было хорошее, немного, правда, крепковато и сладкое, а я любила сухое. Я сделала глоток и отставила бокал в сторону.

— Итак, сударь?..

— Сколько вы дадите за «почтовые станции»? — бросил незнакомец так небрежно, как будто речь шла о карточной игре.

Я мгновение помедлила, не зная точно, о чём он говорит, потом раздался мысленный ответ напарника, и я произнесла его вслух:

— Сто-сто пятьдесят марок, в зависимости от достоверности сведений и количества станций.

Под почтовыми станциями, как оказалось, на профессиональном языке контрабандистов понимались дома, в которые приносились незаконно провезённые через границу вещи. Таких домов — чаще домиков — великое множество в самых глухих уголках страны, разумеется, расположенных поблизости от границы. Контрабандисты, рискуя попасться отрядам пограничников, переходят границу небольшими группами, делят между собой то немногое, что им удалось пронести, и расходятся каждый в свою сторону. Один человек для мелких и дорогих вещей, одна торговая команда для крупного груза. Позже каждый доберётся до своей «почтовой станции», оставит вещи молчаливым хозяевам и исчезнет — пробираться через границу домой. Уже с другой, с нашей стороны придут другие участники банды, которые перед этим пересекли границу легально, заберут у невежественных крестьян контрабанду и позже переправят её заказчикам или сбудут на дейстрийких рынках. Просто и элегантно, хотя, возможно, слишком медленно. Никто не знает заранее, на какой именно станции появится товар, кроме предводителя отряда, и он же отправляет человека предупредить кого надо, чтобы за товаром пришли с мешками или повозками, в зависимости от размера и ценности. Если накрыть все «почтовые станции» разом, контрабандистам будет не через кого переправлять свой товар, а если не нападать на них, а внимательно следить за всеми, можно постепенно переловить всех рядовых исполнителей. Неплохо, но… очень уж мелко.

— Всего лишь? — переспросил дворянин. — Вы не цените моих усилий, сударыня, не цените риска, на который я иду ради вас…

Я поморщилась.

— Сто пятьдесят марок и ни пфеннига больше, сударь. Вы ведь сами уверяли, что способны постоять за себя.

Дворянин притворно вздохнул.

— Чего не сделаешь ради дамы! Когда вам нужны эти сведения?

— Когда вы можете их предоставить? — задала я встречный вопрос. Не говорить же, что я могу ждать и три года, чтобы получить результат — и что за эти три года мне будет выплачиваться самое мизерное жалованье, о повышении которого можно будет говорить только после получения результата. Впрочем, благодаря Мастеру я не нуждалась в деньгах.

— То есть как можно скорее? — уточнил информатор, и я кивнула. — Что ж, я постараюсь.

— Благодарю вас, сударь, вы очень любезны, — вежливо ответила я. Дворянин засмеялся.

— Чего не сделаешь ради прекрасной дамы. Кстати, сударыня, что вы скажете, если я найду для вас тайные планы руководства банды?

У меня перехватило дыхание. Это было больше, чем я надеялась получить в первый же вечер.

— Двести марок, сударь, — тихо произнесла я и через мгновение поправилась: — Триста, если сведения окажутся стоящими.

— Имена главарей банды, — без перехода бросил мне дворянин. — И здесь, и в Дейстрии. Имена людей — вполне респектабельных, сударыня! — которые с этим связаны. Сделки, в которых проходит контрабандный товар. Ну же, сколько?

Мне стало окончательно дурно. Этого просто не могло быть потому что не могло быть в принципе! О таком не мечтала ни я, ни напарник, ни наше руководство. Неужели этот человек выложит то, зачем безуспешно охотился наш отдел в течение нескольких лет?! Настоящие, серьёзные сотрудники проваливались, столкнувшись с железной дисциплиной и строгой конспирацией банды, а тут я… Удача новичка, как в азартных играх? Потому меня и отправили на этот разговор? Безумие, нелепость!

Вампир, которому было мало дело до моих чувств, ликовал, спрятавшись где-то в темноте. У меня снова разболелась голова и, похоже, теперь она не скоро успокоится. Сжав виски руками, я назвала цену, которую готово было заплатить бюро — или мой напарник:

— Шестьсот талеров за каждую новость. Если только вы добудете и другие сведения тоже, и они окажутся правдивыми — все до единого.

— А если одно окажется лживым, сударыня? — очень вежливо уточнил информатор.

— Тогда не получите ничего, — отчеканила я, и дворянин засмеялся. Он поднялся с кресла и шагнул ко мне, протягивая руку для рукопожатия. Шагнул, неожиданно пошатнулся, взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие…

— Сзади! — не выдержала я, когда он едва не налетел спиной на острый угол стола. — Берегитесь, сударь!

Крикнула — и осеклась, перехватив его взгляд — довольный, как будто он только что разгадал для себя некую загадку — ни следа той растерянности, которая возникает у падающего человека. Но было уже поздно. Мне стоило догадаться, что он играет — хотя бы по той неловкости, с которой он потерял равновесие — разве может острийский дворянин, которого с детства обучали фехтованию и танцам, вдруг, ни с того ни с сего пошатнуться, выпив перед этим всего лишь бокал вина?

Информатор выпрямился и снова протянул мне руку, которую я пожала не без внутреннего содрогания. Я узнала, я не могла не узнать, не вспомнить, догадаться — именно эта рука отправила на тот свет двоих за какую-нибудь четверть часа — вчера, на площади Трёх свечей. А он узнал меня по голосу и сейчас подстроил проверку…

«Конспирируешься ты неудачно, — отметил напарник. — Зато можешь гордиться, спасла жизнь ценному человеку».

Дворянин пожал мою руку, а после поднёс к губам и поцеловал.

— Думаю, я должен поблагодарить вас, сударыня, — тихо сказал он и, не говоря больше ни слово, удалился. Я покачала головой. Острийцы, они все склонны к театральным жестам, и этот не исключение.

Покрасневшие глаза и откровенно больной вид — естественное следствие двух бессонных ночей — уже второе утро пробуждали самые искренние заботы госпожи Дентье. Я сослалась на бессонницу, которая всегда мучила меня дома и которая, по сути, и вынудила меня по пути к дорогому дядюшке, моему опекуну, задержаться на время в этом курортном городке. В моих словах хозяйка почуяла упрёк: ведь по приезду сюда я не посетила ни знаменитых купален, ни минеральных источников и даже издали не видела моря — словом, увлекшись светской жизнью, упустила все возможные способы поправить здоровье. В первый день мне удалось успокоить тревогу хозяйки, и она, соглашаясь с моими советами не беспокоиться по пустякам, одна отправилась наносить визиты знакомым. Помнится, госпожа Дентье намеривалась лично вернуть подруге, госпоже Перте, её любезность, но, признаться, тогда это мало меня интересовало. Быстро утомившись от домашних занятий, я задремала сначала в кресле в гостиной, а потом, разбуженная слугами, на кушетке у себя в комнате и клевала потом носом и во время обеда, и во время ужина. Деликатность госпожи Дентье (или, кто знает, её желание получить живой отклик на поразительные новости, которые она принесла с собой) заставили добрую женщину оставить меня в покое, приберегая свой рассказ для более подходящего случая. Он представился ей на утро после моего разговора с информатором, во время завтрака.

— Нет, моя дорогая, вы как хотите, — заявила госпожа Дентье, кивком отпустив слугу, — но мы сегодня же, сейчас же займёмся вашим здоровьем!

Я поперхнулась от неожиданности: квартирная хозяйка нарушила молчание весьма резко и решительно.

— Сегодня же, сейчас же, — повторила госпожа Дентье, но её благие намерения были нарушены слугой, который принёс визитные карточки на серебряном подносе. — Августа Перте и Дрон Перте… — растерянно зачитала она вслух. — Милостивый Боже, как это неожиданно! Августа определённо утверждала, что её сын — вы ведь помните, дорогая, она рассказывала о своём чудесном мальчике — появится не раньше, чем через две недели! Но как это мило с её стороны, что она сразу же пришла навестить нас и привела его!

Я кивнула, пробормотав подходящие случаю слова признательности за чужую бестактность, с которой госпожа — ах, да, хозяйка! — Перте вместе со своим сыночком явились сюда, чтобы помешать мне спокойно позавтракать. Госпожа Дентье тем времени отправила слугу на кухню с требованием принести ещё два прибора и одновременно с этим бежать в прихожую, впустить дорогих гостей.

— Разумеется, вам их визит покажется несвоевременным, — спохватившись, извинилась моя квартирная хозяйка. — Но вы должны понять: между столь давними подругами церемонии излишни, а появление юного Дрона в первый же день приезда — особая честь для нас с вами. Между прочим, — тут она подмигнула, — не удивлюсь, если Августа захочет вас сосватать.

Я поперхнулась во второй раз.

— Сосватать?! — в ужасе переспросила я.

— Да, моя дорогая, а почему бы и нет? — удивилась госпожа Дентье. — Вы молоды, красивы, богаты, к тому же ваш почтенный дядюшка наверняка даст за вами хорошее приданное из своих собственных средств. Хозяин Перте у нас — самый завидный жених — из хорошей семьи, богатый, образованный, прекрасно воспитанный и, что важно для молодёжи, удивительно хорош собой. Почему бы вам ни приглядеться друг к другу поближе?

Я покраснела и пробормотала что-то несуразное насчёт своего опекуна, у которого может быть своё мнение на этот счёт, и госпожа Дентье удовлетворённо кивнула, заметив, что, если дело пойдёт на лад, я могу написать дядюшке в столицу, а она, со своей стороны, не поленится приписать несколько строк, чтобы способствовать счастливой развязке. У меня осталось тягостное чувство, будто почтенная Агнесса Дентье пытается меня, грубо говоря, обмишурить. Должность синдика гильдии городских стрелков могла считаться почётной, человек, занимающий её, вполне мог быть знатен, но вряд ли особенно богат. И, к тому же, так дела не делаются ни в Дейстрии, ни в Острихе: чтобы молодого человека представляли самой девушке как возможного жениха, собираясь добиться благословения родных задним числом… Я достаточно долго вращалась в высшем обществе вместе со своей бывшей нанимательницей Амандой Рофан, да и в более скромной среде держала ушки на макушке. У нас молодой человек мог понравиться девушке до знакомства с её родителями, но о серьёзных намерениях он заговаривает только с ними, а уж «устрицы» скорее умрут, чем поверят в способность юной особы самостоятельно решить свою судьбу.

Пока я мысленно возмущалась насчёт хитрых увёрток, с которыми мне — точнее, знатной девушке Ивоне Рудшанг, — подсовывают жениха второго сорта, в комнату снова вошёл слуга, объявляя о приходе гостей, мы с хозяйкой поднялись на ноги, приветствуя их, и на пороге появилась дородная фигура госпожи Перте в сопровождении светловолосого молодого человека.

К счастью, я стояла чуть позади квартирной хозяйки, заслоняемая её фигурой, и ни она, ни наши гости не увидели, как я вздрогнула при виде Дрона Перте — хорошо одетого молодого дворянина, который двигался так, словно его всё ещё беспокоили недавние ранения. Плащ и шляпу он оставил в прихожей, и теперь я могла, наконец, рассмотреть при свете дня человека, которому столь опрометчиво спасла жизнь позапрошлой ночью. Сегодня на нём был светло-серый камзол, такого же цвета короткие, до колен, штаны, белые чулки и чёрные с серебряными пряжками туфли. Этот наряд резко контрастировал с тем, в котором он сражался на площади Трёх свечей, и придавал молодому дворянину вид крайне добропорядочный и безобидный.

Впечатление слегка портило лицо — хоть Дрон Перте и был весьма хорош собой, как и обещала госпожа Дентье, но волевой подбородок и хищные очертания рта, выдававшие в юноше убийцу, он изменить не мог — в отличие от выражения серо-голубых глаз, которое могло бы принадлежать самому мирному священнику у меня на родине. Я, пусть и не сразу, сумела совладать с собой и, когда ко мне подвели молодого человека, поприветствовала его настолько безмятежно, насколько вообще умела разговаривать. Увы, я была лишена возможности изменить голос, не вызвав недоуменных вопросов госпожи Дентье, а потому не слишком надеялась остаться неузнанной. Дрон Перте владел собой ещё лучше меня — он не вздрогнул и никак не выказал удивления при звуках моего голоса, но пристальный взгляд, которым он меня наградил, поднося к губам мою руку, был достаточно красноречив.

— Счастлив быть представленным вам, хозяюшка, — произнёс он каким-то особенным тоном, который сразу придавал двусмысленность сказанному.

— Взаимно, — несколько неуверенным голосом поддержала беседу я, чувствуя предательскую слабость в ногах. Заметив это, Дрон Перте самым вопиющим образом нарушил приличия, подведя меня к стулу и помогая усесться. Если представительниц старшего поколения это и задело, то они удивительно хорошо сумели скрыть своё неодобрение. Вскоре мы все вчетвером сидели за столом, причём молодой человек, поощряемый одобрительными взглядами своей матери, оказывал мне такое внимание, какого не видела и Аманда от своего богатого жениха острийского банкира Шерена. Впрочем, надо быть справедливой, моя бывшая нанимательница не хотела ни видеть жениха, ни быть объектом его внимания.

С сожалением должна признаться, что мне оказалась не по зубам роль богатой невесты, три раза на дню отклоняющей предложения руки и сердца от охотников за приданным, которую я собиралась играть согласно легенде. Как, увы, не сумела я выдержать и роль искушённого знатока человеческих характеров, которая подходила бы сотруднице дейстрийского бюро безопасности. К моему крайнему изумлению и, я бы даже сказала, разочарованию в собственном характере, я вела себя как наивная дурочка, в первый раз в жизни столкнувшаяся с мужским вниманием. Говоря по совести, такой или почти такой я и была. Будучи продавщицей в шляпной лавке, я сталкивалась только с неуклюжими любезностями покупателей, которые подчас принимали меня за представительницу совсем другой профессии, и с трогательно-неловким ухаживанием молодого человека из цветочного магазина, который только и мог, что ходить за мной следом, время от времени строя воздушные замки о будущем нашем совместном благополучии. Служанкой же я и вовсе была обречена на невидимость для мужских взглядов, ибо моё приближённое к госпоже положение выводило меня за рамки внимания простых лакеев, но всё же его было недостаточно для того, чтобы меня замечали знатные господа. Тирса Банг прожила так мало, что о ней и говорить нечего, а за время службы в бюро ни один мужчина не набрался достаточно смелости, чтобы взглянуть на меня с интересом: даже в глазах самых неосведомлённых сотрудников я была окружена неким мрачным ореолом. Что же касается напарника, то его поведение можно было бы назвать как угодно, но только не ухаживанием.

Печальное подведение итогов моей короткой и пронизанной одиночеством жизни прервал заботливый голос Дрона Перте, который, конечно же, заметил, что я бледна, задумчива и ничего не ем. А госпожа Дентье ещё и поспешила поведать гостью о моём нездоровье, уже вторую ночь лишавшем меня сна и о своих намерениях сводить меня к морю, которые были, как вы помните, прерваны неурочным визитом.

— Зачем же вам, милостивая хозяйка, утруждаться? — вежливо проговорил Дрон Перте, поднимаясь на ноги. — Если матушка позволит, я могу сопроводить хозяюшку на прогулку — если, конечно, она будет не против.

Столь наглое предложение привело меня в ужас. Слыханное ли дело — в первый же день знакомства молодой человек поведёт девушку гулять, да добро бы по улицам до ближайшей лавки, а то ведь за город, и, возможно, надолго! И он просит об этом позволения матери! Господи всемилостивейший, неужели, пусть даже в Острихе, на свете может дворянин, предложивший подобное, которого не осудило бы тот час же всё светское общество?!

— Я думаю, Ивона, вам полезно будет прогуляться с молодым человеком, — поддержала наглеца госпожа Дентье. — Длительные прогулки и морской воздух — лучшее средство против бессонницы, уж поверьте старухе.

Дрон рассыпался в вежливых комплиментах о возрасте и красоте хозяйки дома, а мне ничего не оставалось как, извинившись, уйти к себе переодеваться. Признаться честно, больше всего мне хотелось, выскочив в окно, убраться подальше от неожиданно нагрянувшего ухаживания, и Дрон Перте, судя по его пристальному взгляду, это прекрасно понимал. Во всяком случае, вид у молодого человека был такой, словно он категорически не советовал мне делать глупости и привлекать к себе внимание столь нелепым образом. Что уж теперь поделать? Оставалось только надеяться, что, уведя меня с собой на глазах двух свидетельниц, он позаботится о том, чтобы вернуть домой в целости и сохранности.

— Итак, сударыня, — тихо произнёс Дрон Перте по-дейстрийки, когда мы отошли на достаточное расстояние от дома, — маски сброшены. Потрудитесь объяснить, что всё это значит.

— Сударь, — начала было я, — я не понимаю, о чём вы…

— Сударыня, я вас предупреждаю первый и последний раз, — перебил меня юноша. — Или вы рассказываете мне обо всём, или вашим друзьям придётся искать другой способ потратить свои деньги. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Но ведь не здесь же! — невольно вырвалось у меня. Дрон покачал головой.

— Вы, как я погляжу, не искушены в нашем деле и крайне неопытны. Запомните, пожалуйста, нет большего одиночества, чем одиночество в толпе, а наша с вами прогулка не привлечёт ничьего внимания. Так что говорить вы будете здесь и теперь.

— Но нас могут подслушать! — воскликнула я, не забывая, впрочем, понижать голос.

— Доверьтесь мне, — посоветовал сын синдика. — Я успею заметить подозрительную личность прежде, чем он или она приблизится к нам на достаточное для подслушивания расстояние. Итак?

Я покачала головой, не зная, хвастается ли мой информатор или трезво оценивает свои способности.

— Итак, сударыня? — повторил Дрон.

— Вас удивляет, что у меня может быть имя, положение в обществе, что я могу снимать квартиру и встретиться с вами во время утреннего визита?

— Но в первый же день моего приезда! — воскликнул Дрон Перте и тут же досадливо прикусил губу. Я отвела взгляд. Мой уверенный в себе информатор, бесстрашный ночной убийца в первый раз выдал свои чувства, превратившись из романтического героя в обыкновенного юношу, у которого есть отец, мать, и которого можно застать врасплох за завтраком или на прогулке. — Вы правы, — признал сын синдика после недолгого раздумья. — У каждого человека есть имя и положение в обществе. Но женщина, которая позволяет себе одинокие ночные прогулки, не должна встречаться мужчине во время утреннего визита.

Я передёрнула плечами, острийская мораль в изложении этого юноши вызывала у меня страстное желание бросить все дела и вернуться домой — туда, где, по крайней мере, никто не сомневался в моей нравственности из-за времени суток, в которое со мной разговаривал. Но к чему предаваться напрасным мечтам?

— В Дейстрии по-другому смотрят на подобные вещи, сударь, — тихо проговорила я.

— Что не говорит в пользу вашей родины, сударыня, — в тон мне ответил Дрон Перте. — Полагаю, с этого момента, когда я знаю, где вы проживаете, нам следует заново договориться о наших с вами встречах. Вы спасли мою жизнь, и я был бы последним мерзавцем, если бы позволил вам и дальше подвергать опасности свою.

— Сударь! — с негодованием воскликнула я. — Умоляю вас, забудьте об этом сию же минуту! Поверьте, я не имела ни малейшего намерения сделать вас обязанным мне и вовсе не нуждаюсь в ответных услугах! Наша встреча позапрошлой ночью была чистой случайностью, и мне бы не хотелось, чтобы вы думали…

О чём не должен думать сын синдика, я не знала, и поэтому была вынуждена умолкнуть. Мы прошли в молчании вдоль улицы, нарушая его только чтобы поприветствовать его или моих знакомых, и так продолжалось довольно долго, пока я не заговорила снова:

— К тому же, сударь, и вы, и ваша матушка уверяли нас с госпожой Дентье, что вы прибыли домой только лишь сегодня утром. Поверьте, я не желаю умалять значения внимания, оказанного мне вашим визитом, или обвинять вас с вашей матушкой в искажении истины, и поэтому даже не могу предполагать, будто мы могли встретиться с вами до сегодняшнего утра. Поэтому, сударь, очевидно, вы не можете чувствовать себя обязанным мне за спасение вашей жизни.

— Вот как! — воскликнул Дрон Перте, заметно повеселев при этом. — И вы, разумеется, никогда даже не думали выходить из дома после наступления темноты, не так ли?

— Разумеется, нет, сударь, — подтвердила я, — мне и в голову не могло прийти такое.

— Прекрасно, — кивнул, словно скрепляя договор, Дрон Перте. — Мы с вами познакомились сегодня утром. Однако, сударыня, мне приходилось слышать, будто ваши друзья, о которых нам нет нужды долго разговаривать, просили вас передать мне некоторую сумму денег за одну пустяшную услугу, которую мне удалось оказать им. Я полагаю, вас не затруднит написать им письмо с просьбой переслать мне эти деньги как можно скорее?

Эти слова заставили меня застыть на месте, и Дрон сделал несколько шагов один. Как можно понимать его слова? Он нашёл новую информацию для нас или… Или что?

Неужто продажный сын синдика решил шантажировать бюро… чем?! Чем он может угрожать нам?

— Сударыня? — вопросительно произнёс вернувшийся ко мне Дрон Перте.

— Прошу прощения, сударь, — взяла себя в руки я, — но вы мне так и не сказали, куда мы направляемся.

— Ах, вот как? — поднял брови сын синдика. — Прошу прощения. Я хотел проводить вас на набережную, вы ведь ещё ни разу не видели моря, как мне объяснили. А после, когда вы вполне насладитесь красотами природы, я мог бы проводить вас к источнику, где вы купили бы себе целебной воды. Или, быть может, у вас возникнут другие желания на этот день.

— К целебному источнику! — воскликнула я. — Какая жалость, что вы не предупредили меня заранее: я совсем не взяла с собой денег, и не сумею воспользоваться вашей любезностью.

Дрон Перте смутился: ни в Острихе, ни в Дейстрии даме никогда не было нужды брать с собой деньги, отправляясь на прогулку с кавалером, и мои слова не могли не быть поняты юношей как упрёк в полном отсутствии воспитания. Однако он быстро овладел собой.

— Прошу прощения, сударыня, я неверно выразился. Разумеется, я буду счастлив купить вам целебной воды, а также угостить вас чаем с пирожными в кондитерской, если вы окажете мне честь заглянуть в неё на обратной дороге.

Предложение было принято с подобающей случаю благодарностью, но про себя я дала твёрдо решила и впредь не давать этому, по рекомендации госпожи Дентье, «милому юноше» возможности нарушить в моём отношении правила хорошего тона.

Дальнейшая наша прогулка была не лишена известной приятности, которую может доставить общество красивого молодого человека в погожий весенний день. Острих, а в особенности приморские его города, расположен заметно южнее Дейстрии, и сегодня это как никогда ощущалось в воздухе, в уже распустившейся листве и тепле, исходящем от утреннего солнца. Море, прежде виденное мной только на картинках в детских книжках всего два или три раза в жизни, произвело на меня сильнейшее впечатление. Огромное, бескрайнее, я долго подыскивала название цвета, чтобы описать его наилучшим образом, пока невольно не рассмеялась от собственной находки: море было цвета морской волны, и говорить тут больше было нечего. Пройдя по выдающемуся в водную гладь пирсу, я остановилась на самом краю, но вскоре была вынуждена отступить от наползающих на доски волн. Я жадно вглядывалась в даль, туда, где бесконечная синева неба сливалась с бесконечной синевой воды. Море. Дейстрии так и не удалось к тебе пробиться, нам так и не удалось изведать радость от встречи с тобой. Море.

Сын синдика, по всей видимости, понимал моё состояние, поскольку, едва только набережная показалась впереди, он прекратил поддерживать ту пустую светскую беседу, которую мы завели после неприятного разговора о деньгах. Нам повезло: мы почти не встретили отдыхающих, которые обычно прогуливались по этому участку морского берега, любуясь его красотами. Дрон Перте молча сопровождал меня по пирсу, и так же молча тронул за локоть, вынуждая отойти от самого края на более сухое место. Прошло, наверное, не меньше четверти часа, прежде чем я повернула к своему спутнику счастливое лицо и позволила увести себя прочь. О деле мы заговорили только в кондитерской.

— Итак, сударь, — нарушила молчание я, помешивая ложечкой горячий шоколад — невероятно густой, одновременно и горьковатый и приторно-сладкий напиток, который принесли мне по настояниям Дрона Перте. — Вы говорили о деньгах, которые мои друзья просили передать вам. Позвольте в ответ напомнить их просьбу об услуге, которую вы как будто намеревались им оказать.

— Как будто, сударыня? — удивился сын синдика. — Боюсь, вы неверно меня поняли. Я самым твёрдым образом собираюсь выполнить своё обещание и хотел только узнать, когда им удобно будет со мной встретиться. Вы понимаете, о чём я говорю — некоторые адреса, по поводу которых вы просили меня навести справки.

— Почтовые… — вырвалось у меня, я хотела докончить — станции, — но тут Дрон неожиданно прервал меня, накрыв мою руку своей. От изумления я осеклась и не могла выговорить ни слова, никогда прежде ни один мужчина — я имею в виду из живых людей с тёплой кровью — не допускал в отношении меня подобного выражения симпатии, столь же приятного, сколь и вопиюще дерзкого, ведь я не давала оснований…

Дрон же, добившись молчания, как ни в чём не бывало, подхватил мои слова, многозначительно покачивая головой:

— Почтовые переводы, сударыня? — спросил он, незаметно для чужих глаз поглаживая пальцами мою руку. От этого, казалось бы, незатейливого жеста мне стало совершенно не по себе, и я закусила губу. Мужские пальцы были горячими, сильными, и их прикосновение ничуть не походило на прикосновение ледяной костистой руки вампира. Дрон Перте снисходительно мне улыбнулся, вгоняя в ещё большее смущение. — Нет, боюсь, они меня не устроят. Я предпочёл бы получить банковские билеты любого острийского банка от поверенного ваших друзей.

Поняв свою оплошность, я молча кивнула и попыталась высвободить руку, однако сын синдика не дал мне такой возможности. Несколько мгновений я тщетно напрягалась, при этом стараясь не привлечь к нам постороннего внимания, потом сдалась. Тотчас же Дрон Перте, прощально сжав пальцы, отнял руку.

Я взяла чашку с шоколадом и сделала глоток, скрывая за ним смущение.

— Как скажете, сударь, — не сразу сумела произнести я. Улыбка сына синдика сделалась и вовсе оскорбительной, и я постаралась всем своим видом выразить своё негодование. Наглые заигрывания Дрона Перте заслуживали самой суровой отповеди и, не заметив ни малейших признаков раскаяния, я решилась высказаться вслух. — И, пожалуйста, сударь, впредь воздержитесь от подобных… — я не сразу нашла нужное слово, — от подобных поползновений в мой адрес.

— Поползновений, сударыня? — удивлённо поднял брови сын синдика. — Я готов покорнейше извиниться перед вами, если что-либо в моём поведении вызвало ваше неодобрение, однако, поверьте, сам я не вижу ни малейших причин для возмущения.

Я покачала головой, дивясь его наглости и сопутствующему ей успеху. Возражать было нечего, а за упрёк в недопустимо дерзком прикосновении справедливо бы последовал упрёк в недопустимой болтливости, ведь именно то самое прикосновение, по поводу которого я так возмущалась, помешало мне произнести лишнее.

— Итак, сударыня, позвольте мне вернуться к прежней теме нашего разговора. Госпожа Дентье говорила о бессоннице, которая, увы, грозит подточить ваше здоровье и пагубно сказаться на вашей внешности. Мне хотелось бы выразить надежду, что, по крайней мере, этой ночью вам удастся вкусить все прелести сна. Это было бы неудивительно после нашей с вами долгой прогулки.

Задохнувшись от возмущения, я всё же нашла в себе силы кивнуть в знак согласия. Сын синдика, по всей видимости, только что весьма тонко прошёлся по моей внешности, а я не имела никакой возможности призвать наглеца к ответу. Вместе с тем он явственно намекал на день и час встречи, и мне оставалось только молча ждать, когда господин информатор соизволит высказаться определённее.

— Вместе с тем, я осмелюсь высказать дерзкую надежду, — продолжал Дрон Перте, взяв мою руку в свои и с видом полнейшего почтения поднося её к губам, — что череда пленительных снов с вашим участием вроде того, который посетил меня позапрошлой и в особенности прошлой ночью, не прекратится. Ах, сударыня! — патетически воскликнул сын синдика. — Если бы человек мог бы сам решать, когда и кому он явится во сне, с каким жаром я умолял бы вас навестить меня хотя бы следующей ночью!

— Следующей, сударь? — попыталась улыбнуться я, но губы мои дрожали. На один миг меня сковал ледяной страх, будто Дрону Перте известно о тесных узах, сковывающих меня с не-мёрвыми, которые, как известно, обладают властью являться во сне тем, с кем перед тем днём встретились глазами. Однако я быстро сообразила, что речь идёт о дате будущей встречи. — Почему не этой?

Дрон вернул мне улыбку.

— Потому что, милая барышня, в Острихе дворянин не каждую ночь может провести во сне. Итак — мы договорились, вы приснитесь мне следующей ночью! Учтите, сударыня, я намерен уснуть ровно в полночь.

Я почувствовала, как горячая краска заливает щёки, и смущённо отвела взгляд. Дрон Перте, наконец, прикоснулся к моей руке губами — они были мягкие, тёплые и неожиданно нежные и нисколько не утишали моего смущения.

— Я сделаю всё, от меня зависящее, сударь, — выдавила я фальшиво игривым тоном, и Дрон Перте театральным жестом прижал мою руку к своему сердцу.

— В таком случае я буду надеяться увидеть вас в том же милом домике, где вы приснились мне вчера, — подмигнул он. Я, едва живая от мучительной неловкости, могла только в очередной раз кивком подтвердить готовность быть приятной своему кавалеру.

— Прекрасно, сударыня! — заверил меня сын синдика и, к моему облегчению, выпустил мою руку. — Теперь позвольте говорить начистоту.

Гадая, что может последовать за таким вступлением, я выразила желание выслушать всё, что Дрон Перте сочтёт нужным мне сообщить.

— Думается, — с суховатой важностью начал сын синдика, — что мне стоит пролить свет на обстоятельства нашего с вами знакомства, ибо вы, как приезжая, не знающая обстоятельств здешней жизни, и как юная особа, лишённая благотворного влияния близких людей, особенно нуждаетесь в добром совете.

Такое начало ошеломило меня ещё больше, и я смогла лишь невнятно пробормотать слова благодарности за его доброту.

— Ивона, — совсем уж интимно обратился ко мне Дрон Перте, наклоняясь через стол. — Моя матушка давно подыскивает мне невесту, однако во всём Острихе не найдётся девушки, готовой выйти за меня замуж, а матушка всё же не так жестока, чтобы сосватать мне вдову с тремя подбородками. — Он мимолётно улыбнулся, и я, не удержавшись, хихикнула в ответ на эту незамысловатую шуточку. — Я беден, отец мой получает недурное жалование, но после его смерти денег едва хватит, чтобы матушка могла вести привычный образ жизни, ни в чём себе не отказывая. Родовые имения наши давно проданы, а к банковскому делу душа моя не лежит, меж тем жизнь, которую я веду, наводит всех на печальные мысли о мотовстве.

— Дрон, — невольно в тон ему отвечала я, — помилуйте, к чему вы всё это мне рассказываете? Разумеется, меня весьма удручают все эти обстоятельства, но…

— Матушка мечтает найти мне невесту из отдыхающих здесь дейстриек, и вы, с вашим состоянием, кажетесь ей вполне подходящей кандидатурой, — продолжил свою речь сын синдика.

— Я?! — вырвалось у меня восклицание. Несмотря на то, что сказанное Дроном Перте подтверждало мои собственные догадки, нельзя не признать, что откровенное признание меня ошеломило. — Но я ведь не…

— Вот именно, — холодно оборвал сын синдика мой бессвязный лепет. — Я совершенно не планирую женитьбу на ближайшие годы, однако в угоду матери вынужден буду за вами приударить. Надеюсь, вы правильно поймёте моё поведение, и между нами не будет никаких недоразумений.

Каюсь, я с трудом сдержалась от того, чтобы не выкинуть что-нибудь предосудительное, например, не плеснуть в наглую физиономию собеседника полуостывшим шоколадом. Мне было в равной степени неприятно выслушивать как то, что меня считают дурочкой, готовой пойти за мота и бездельника, так и то, что самому моту представляется возможным играть моими чувствами и жертвовать моим спокойствием в угоду матери. Однако, подумав, я оценила то своеобразное благородство, с которым Дрон Перте раскрыл свои планы, тем более, заблуждение окружающих давало нам без помех договариваться о будущих встречах.

— Однако, — с неожиданной вкрадчивостью проговорил сын синдика, вновь беря меня за руку, — всё сказанное вовсе не означает, что я не почёл бы за великую честь снискать вашу благосклонность… — Он расчётливо умолк, одарив меня недвусмысленным взглядом и поглаживая мою руку своими аристократическими пальцами.

Несколько мгновений я в немом изумлении вглядывалась в лицо собеседника, ожидая найти в нём какое-либо извинение его невозможной дерзости, а после вырвала руку с такой силой, что опрокинула чашку шоколада, и он пролился на колени незадачливого соблазнителя. Это, к моему облегчению, заставило сына синдика изменить выражение лица и, пока вокруг нас суетились слуги, он молча сверлил меня самым негодующим взглядом, какие я вообще видела за всю свою жизнь.

— Знаешь, Ами, — говорил мне напарник, когда мы в назначенный день — точнее, назначенную ночь, разумеется, — направлялись к месту встречи с информатором, — я готов согласиться с тобой — всё это слишком подозрительно. Сведения будто бы подлинные, но мне не нравится этот человек, и как он заигрывает с тобой — тоже.

Его слова меня поразили: вот уж не думала, что напарник вслух выскажет своё неодобрение по такому, мягко говоря, личному вопросу. Он, разумеется, всегда смеялся над моим желанием вступить в брак, но чтобы негодовать по поводу чьих бы то ни было ухаживаний…

Я вспомнила горячие пальцы Дрона Перте, его пожатие, и закусила губу. К счастью, проводив меня до дома госпожи Дентье, он откланялся, на прощание включив меня в число приглашённых на званый обед в доме синдика. Наверное, он так и не простил мне испачканный костюм, а, может, поторопился приударить за другой приезжей барышней из Дейстрии — госпожа Дентье говорила мне вечером, что девушка живёт чуть ли не на другом краю города, так богата, что провезла через границу лакея и владеет какой-то доходной недвижимостью на севере нашей родины. Словом, невеста хоть куда, на такой не стыдно жениться промотавшемуся авантюристу.

— Я рад твоему настроению, милая моя девочка, — пробормотал вампир. — Сын синдика желает обрести над тобой власть, и заигрывает именно с этой целью. Его откровенность насчёт намерений матери была очень ловким ходом: теперь ты из вежливости не будешь уклоняться от его любезностей, а там, кто знает?..

— Прекрати, — оскорбилась я. В тоне вампира слышалось нечто новое для меня, и это нечто не сулило ничего приятного в будущем. Напарник кивнул то ли моим, то ли своим мыслям, и, остановившись, развернул меня к себе, больно сжав мои плечи.

— Во всяком случае, Ивона, я тебе напомню — хладнокровие и послушание, вот что будет теперь твоим девизом.

— Нет никакой нужды в этом напоминании, — ответила я, но эти слова прозвучали неестественно даже для меня. Сын синдика нисколько не занимал мои мысли и, уж конечно, я не собиралась ни выходить за него замуж, ни поддаваться его вульгарным заигрываниям. Но, пожалуй, я не отказалась бы от ещё одного пожатия или взгляда, который он мне подарил в самом начале разговора.

— Вот об этом я и говорил, — ворчливо произнёс напарник и втолкнул меня в дверь. По счастью, дом, где проходили наши с Дроном встречи, никто не додумался снабдить рябиной в чердачном окне, и вампиру не составило труда снова пробраться внутрь — теперь уже не дожидаясь моего зова.

Дрон Перте ждал меня в комнате и, при моём появлении, демонстративно посмотрел на свисающие с пояса часы.

— Вы не слишком-то пунктуальны, сударыня, — холодно произнёс он, поднимаясь с кресла и делая шаг навстречу мне.

— Моя наставница, — отвечала я, покорно позволяя избавить себя от плаща и усадить в кресло, — всегда говорила мне, что барышне ни к чему являться на встречу вовремя: тогда кавалеры совсем перестанут её ценить.

Я не добавила, что госпожа Кик после этой сентенции указывала на разницу между продавщицей в шляпной лавке и девушкой из хорошей фамилии и выталкивала меня на улицу задолго до необходимого времени.

— У вашей наставницы старомодные представления, — отозвался Дрон Перте. — Сегодня барышням следует являться на встречи минута в минуту — тогда кавалеры будут уважать их за пунктуальность.

— Я постараюсь учесть вашу мысль, сударь, однако сложно отказаться от старых привычек.

Сын синдика неодобрительно покачал головой, а я задумалась, каким образом мот и повеса может быть настолько пунктуальным, и даже проповедовать это качество для окружающих. Ясно, что Дрон Перте, известный синдику городских стрелков, известный своей матери, госпоже Перте, известный госпоже Дентье и всем тем барышням, не которые желают вступать с ним в брачный союз, имеет мало отношения к человеку, убившему троих на площади Трёх свечей, который продавал нам своих бывших — бывших ли? — товарищей-контрабандистов. Однако кто же он на самом деле — вот вопрос, на который мне необходимо знать ответ.

— Я надеюсь, сударыня, вы достаточно выспались прошлой ночью, чтобы не торопиться этой как можно скорее оказаться дома в своей постели? — прервал задумчивое молчание сын синдика. Я невольно покраснела от дерзости подобного вопроса, и в первое мгновение смогла только покачать головой. Слава Богу, выспаться мне удалось, и госпожа Дентье вчера долго мне хвалила целебную силу морского воздуха, однако всякие упоминания постели звучали у Дрона Перте как-то вопиюще безнравственно.

— Я не предполагала сегодня задержаться сколько-нибудь дольше, чем в прошлую нашу встречу, сударь, — после недолгого размышления проговорила я. — Даже, пожалуй, рассчитывала управиться с делами быстрее, ведь сегодня нам не нужно обмениваться паролем и тратить время на недомолвки.

— Вы прямо подходите к вопросу, сударыня, — ответил Дрон Перте. — Но, может быть, вы согласитесь отведать фруктов или выпить вина?

Я покачала головой.

— В таком случае, сударыня — вот бумаги, которые вы просили. Здесь все адреса и имена людей, которые этим занимаются. Рассчитываю получить не меньше двухсот марок за всё, учтите это. Но, пожалуй, триста меня устроили бы больше.

Я не ответила, с жадностью разбирая документы. За адреса я обещала всего сто пятьдесят, и теперь следовало решить, подразумевают ли адреса имена людей или, быть может — нужны ли имена людей, если будут адреса, по которым несложно через полицию навести справки. Другими словами — стоит ли тратить на Дрона Перте гигантскую сумму в триста марок.

Напарник читал бумаги — моими глазами, как и в прошлый раз, — невероятно долго, то и дело заставляя меня вернуться к уже отложенным и время от времени досадливо хмыкая. Несколько раз нас прерывал Дрон Перте, которому непременно надо было узнать, от чего у барышни так сильно болит голова во время работы, и это, разумеется, не облегчало моей задачи. Как я смогла понять, адреса оставались адресами — названия провинций, краёв, деревень и номера домов, а имена оставались именами — они мало что говорили мне, да и напарник не узнал ничего такого, что изменило бы его представление о контрабандистах. Сведения, по всей видимости, вполне надёжные и добротные, и почему бы не отдать за них запрошенную сумму?

«Сто шестьдесят, от силы сто семьдесят пять марок, — процедил мой напарник. — И предупреди, пожалуйста, что не будешь с ним больше встречаться, пока эти сведения не пройдут тщательную проверку».

«Ты спятил! — ахнула я. — Куда я смогу спрятаться от него, когда госпожа Дентье и госпожа Перте нас так старательно сводят?!»

«Откажись под любым предлогом, Ами. Он мне не нравится».

«Но… — замялась я. — Послушай, проверка может занять недели и даже месяцы».

«Вот именно», — довольно ответил напарник.

«Да, но за это время Дрон может передумать!»

«Вот уже и „Дрон“, — желчно ответил вампир. — Нет, уж поверь мне, никуда он от нас не денется. Мне не нравится скорость, с которой ты проматываешь деньги и, поверь, в бюро нас тоже не поймут».

Эта мысль меня несколько отрезвила: в самом деле, та быстрота, с которой сын синдика принёс нам новую порцию бесценных сведений, настораживала, ведь за это время он никуда не отлучался и сложно представить, чтобы он успел снестись с кем-то письмом за каких-то двое суток — если этот кто-то не ждал неподалёку, разумеется.

— Сударыня! — в который раз воззвал ко мне Дрон Перте и, не слушая моих возражений, наполнил бокал красным вином. — Вам дурно, не отрицайте. Выпейте вина, станет легче.

Я уже было поднесла бокал ко рту, когда в голове раздался протестующий вопль напарника. От неожиданности моя рука разжалась, и бокал полетел на пол, где и разбился, превратившись в залитые вином сверкающие осколки.

— Вы определённо плохо себя чувствуете, — произнёс сын синдика, однако, к моему удивлению, отошёл к своему креслу. Я массировала виски: крик вампира снова явился причиной жесточайшей головной боли.

«Там снотворное, Ами, я тебя заверяю, он подсыпал туда снотворного!», — мысленно выкрикнул напарник, и я удивилась его горячности. Поведение Дрона Перте в некотором роде доказывало заявление вампира: вряд ли сын синдика отказался бы от возможности оказать помощь даме, будь она предложена с чистым сердцем. Да и к тому же я как будто не видела, чтобы Дрон Перте пил вино сам.

— Прошу вас, сударь, не повторять больше таких шуток, — тихо произнесла я, отпихивая ногой осколки. И получила ещё одно доказательство правоты вампира в склонённой голове собеседника. — Вы получите сто пятьдесят марок, сударь, как мы с вами и договаривались, из них я сейчас отдам вам половину в качестве задатка.

— Сударыня! — возмущённо привстал мой информатор.

— Вы должны понимать, сударь, — спокойно продолжала я, — поспешность, с которой вы предложили следующую свою услугу, и самый характер предоставленных вами сведений побуждает нас к осторожности. Я не могу дать вам больше семидесяти пяти марок до того, как мои друзья проверят эти данные.

— Вы, кажется, считаете меня лжецом, сударыня? — произнёс Дрон Перте так тихо и грозно, что, не охраняй меня в темноте вампир, моя кровь застыла в жилах.

— Вовсе нет, — живо возразила я, — но мои друзья не имели счастья познакомиться с вами так же близко и могут не понять причин моей искренней симпатии к вам, равно как и моего доверия.

Дрон Перте криво усмехнулся, принимая упрёк в свой адрес. Я уж было совсем расслабилась и решила, что дела, кажется, идут на лад, как сын синдика поднялся с кресла и медленно потянул шпагу из ножен.

— Как мы с вами сошлись во время нашей прошлой встречи, сударыня, вас до смешного легко ограбить. Мне нужны триста марок немедленно, а не по частям, и я намерен добыть их у вас.

— Вы не сделаете этого, — твёрдо произнесла я, не чувствуя, впрочем, такой уверенности. Разумеется, напарник рядом и всегда может меня спасти, да только вот очень больно ранил этот холодный взгляд сына синдика: я словно была препятствием на пути к намеченной цели, препятствием, через которое он собирался хладнокровно перешагнуть.

— Могу я поинтересоваться, сударыня, кто или что может мне помешать осуществить моё намерение? — сухо проговорил он, однако полностью шпагу так и не извлёк.

— Быть может, ваша совесть и честь благородного человека? — предположила я, постепенно всё больше и больше раздражаясь от нелепости этого фарса. Если бы я серьёзно верила в грозившую мне опасность, я, разумеется, переживала бы другие, более сильные чувства, однако же я верила скорее в своего напарника и поэтому могла испытывать только глухую досаду от неизменной театральности острийца. — Вы знаете, на моей родине никто не кичится так, как у вас, своим дворянским званием, и никто не провозглашает столь трепетного отношения к слабому полу, но дейстрийский дворянин скорее умрёт с голоду, чем попросит денег у дамы, и даже последний бродяга не будет грабить женщину с оружием в руках.

Последний пассаж не больно-то соответствовал истине, для пущей правдивости мне следовало добавить — не будет грабить женщину, когда можно ограбить мужчину — или признаться, что бандиты Дейстрии считают возможным запугать женщину парой крепких словечек и тем простым фактом, что и без оружия мужчина намного сильнее женщины. Однако маленькое приукрашение действительности, которое я себе позволила, возымело необходимое воздействие — Дрон Перте дёрнулся, как будто я его ударила по лицу, убрал руку от эфеса шпаги и отошёл от меня к окну.

Не зная, что сказать или сделать, я выложила на стол обещанные семьдесят пять марок и один серебряный грош сверху, и убрала бумаги в свою сумку. Наступившая тишина действовала на нервы, и слышно было, как под полом противно скребётся мышь.

— Хотел бы я знать, — нарушил молчание Дрон Перте, — кто тот мужчина, который заставил вас принять этот образ жизни, что вы храните верность ему и его интересам? Ваша стойкость, ваша храбрость непостижимы для женщины, любая бы предпочла отдать мне деньги, но спасти свою шкуру. Кто же тот мужчина, ради которого вы терпите моё общество?

Его тон вроде бы и не требовал немедленного ответа, но я не могла не возмутиться столь гнусным намёкам. Предположение, будто в моей жизни был мужчина, которому я была бы столь предана, бросало на меня чудовищную тень, ведь женщина может так сильно доверять лишь отцу, брату, мужу или любовнику, а у меня не было родных. Увы, сын синдика отверг все мои возражения.

— Я знаю, в Дейстрии вы не привыкли признаваться в самых естественных вещах, однако ваше, сударыня, бесстрашие и удачливость в ночных прогулках ясно доказывают на наличие сопровождающего и, может быть даже, не одного. Одинокая женщина будет похищена уже через четверть часа после того, как выйдет из дома после наступления темноты, уж поверьте мне, сударыня.

— Я поражена, сударь, — отозвалась я с ледяной вежливостью. Пожалуй, просьбу напарника не видеться с этим человеком будет не так уж тяжело выполнить! — Сначала вы приписываете мне нарушение морали ради одного человека, а потом заявляете, будто за мной ходит целая толпа! Вам не кажется, что это чересчур — даже в Острихе?

Дрон Перте неожиданно рассмеялся.

— Не кажется, сударыня, — ответил он прежним своим — живым и весёлым — тоном. — У хорошенькой женщины может быть сколько угодно поклонников, и она способна дарить благосклонность как одному, так и нескольким кавалерам. Однако, из уважения к вашим предрассудкам, выскажу предположение, что ваш, назовём его покровителем, мог нанять отряд людей, которые защищали его сокровище от ночных опасностей. В самом деле, не могли же вы надеяться, что вас защитит всего только один человек — после той сцены, которая разыгралась той ночью на площади.

Возмущённая, я вскочила на ноги.

— Сударь, вы перешли всякие границы в своих отвратительных предположениях! Если вы и дальше намерены поддерживать со мной знакомство, извольте удержаться как от грубой лести, так и от гнусных намёков! Если вас настолько интересуют подробности моей жизни — отвечу сейчас, чтобы не оставалось недоразумений — я никому не дарила, не дарю и дарить не собираюсь то, что вы называете «благосклонностью» и надеюсь впредь быть избавленной от всех подобных инсинуаций!

Увы, мой порыв не так уж сильно смутил сына синдика, как мне бы хотелось. Он только рассмеялся в ответ и сравнил меня с каким-то хищным животным из южных краёв — я совершенно не разбираюсь в естествознании — даже которое, по его словам, не могло бы накинуться на него с тем же жаром.

— Однако, сударыня, будь по-вашему, — проговорил Дрон Перте, мимо меня подходя к столу и забирая деньги. — Я позволю себе откланяться и предоставить вас судьбе — или тому человеку, которого в вашей жизни нет, не было и не будет, как вы мне любезно растолковали. Надеюсь ещё не раз иметь счастье беседовать с вами как ночью, так и в дневные часы.

Он поклонился, не делая попытки пожать мне на прощание руку, и покинул комнату, а я со вздохом опустилась в кресло, чувствуя себя непонятно от чего не столько рассерженной, сколько разочарованной и подавленной.

— Мне не нравится этот человек, Ами, не нравится! — твердил вампир на пути к дому госпожи Дентье. Он взял с собой бутылку вина и даже смочил в луже на полу платок, чтобы позже отослать это всё в бюро как подтверждение преступных замыслов господина Перте. — Зачем ему тебя усыплять? Зачем ему с тобой заигрывать? Зачем ты ему вообще понадобилась?! Не спорь со мной! — воскликнул напарник, хотя я и не думала возражать. — Он мерзавец, этот Дрон Перте, он положил на тебя глаз, но, адом клянусь, ты ему не достанешься!

Вампир схватил меня за плечи и больно встряхнул, не желая, по-видимому, умерять свою силу, а после неожиданно прижал к себе, да так, что я едва не задохнулась.

— Прости, — вскоре виновато произнёс напарник. Когда говорят о людях, выражение «чуть не задохнуться» применяется фигурально, но вампир и впрямь мог сдавить меня до потери сознания или перелома рёбер. Когда он разжал свою хватку, у меня как раз темнело в глазах и подгибались ноги.

— Прости, — повторил не-мёртвый и, сдёрнув с меня капюшон, растрепал мне причёску под жалобный звон выпавших на мостовую шпилек. — Одним словом, подлец он, твой Дрон Перте. Скажись больной и с ним не общайся.

Выполнить приказ напарника было не так-то просто, потому что наутро госпожа Дентье продолжила выражать бурную радость от самого факта присутствия в городе сына своей драгоценной подруги и расписывать бесчисленные удовольствия, которые меня ожидали в будущем. Сразу же после завтрака за мной зашёл Дрон Перте — любезный, улыбающийся и готовый развлекать меня всеми способами, допустимыми в светской жизни Остриха. На свете, я думаю, не существует таких слов — по крайней мере, мне они неизвестны — которые помогли бы мне отделаться от предложенной прогулки в открытом экипаже. Напрасно я твердила о нарушении приличий — в Острихе это не считалось неприличным. Напрасно заверяла всех в плохом самочувствии — это только подстёгивало моих мучителей. Понимая, что ещё немного — и меня выведут на прогулку силой, я была принуждена покориться неизбежности и с обещанием тут же вернуться поднялась к себе переодеваться. Я с огромным удовольствием улизнула бы, воспользовавшись предоставленной отсрочкой, да только госпожа Дентье предусмотрительно послала ко мне служанку помочь одеться.

— Вы, как будто не расположены сегодня кататься? — вежливо осведомился Дрон Перте, когда мы выехали из города, причём за четверть часа до этого я была едва ли не насильно водворена в его кабриолет.

— Да, сударь, не расположена, — холодно отрезала я. — Вам следовало прислушаться к моим словам и оставить меня в покое!

— Э, — махнул рукой сын синдика. — В такой день грешно сидеть взаперти! Полюбуйтесь, какая красота вокруг! Какой простор! Какой воздух!

День и впрямь был хорош, хорош был и окружающий нас пейзаж: тёплый и одновременно чуть прохладный утренний воздух, широкая долина, по-весеннему радостно окрашенная в нежно-зелёный цвет, ярко-синее небо над головой, высокие горы, виднеющиеся на горизонте… Однако присутствие рядом Дрона Перте словно затмевало солнечный свет, и убивало во мне всякую способность радоваться.

— Куда вы меня везёте? — спросила я, вдоволь налюбовавшись окрестностями. Дрон Перте уверенно правил серой в яблоках лошадью, и его кабриолет весело катился по петляющей по долине грунтовой дороге. Сколько хватало глаз, вокруг не было другого человеческого житья, кроме только что покинутого нами города.

— Куда глаза глядят, — беспечно ответил сын синдика и подхлестнул свою лошадь.

— Это не ответ, — заметила я и замолчала, отвернувшись от спутника и зябко кутаясь в тонкую шаль, купленную в первые дни после приезда: несмотря на тепло, исходящее от солнца, бьющий в лицо ветер заставлял ёжиться от холода. При этом я не могла не заметить, что мой спутник ничего подобного не чувствовал. Впрочем, мужской костюм в Острихе лучше защищает от простуды, чем женский: сын синдика, к примеру, носил белоснежную рубашку, малиновый жилет и ярко-жёлтый камзол. Всё это смотрелось по меркам Дейстрии на грани вульгарности, если не сказать хуже, но вполне мило в Острихе. Однако, на мой взгляд, главная несправедливость была в том, что у меня — в согласии с местным обычаем — мёрзли почти что обнажённые плечи. Я с завистью поглядывала на гораздо более тепло одетого спутника. Вот мой напарник, к примеру, обязательно бы снял камзол и накинул бы мне на плечи. Этому человеку тоже стоило бы так сделать — прохлада и отсутствие чужих глаз слегка притупили моё чувство приличия — к тому же Дрон великолепно бы смотрелся без камзола, он ведь прекрасно сложен, гораздо лучше, чем мой напарник, глядя на которого думаешь, что человеческая кровь не больно-то и питательна.

Сын синдика перехватил мой взгляд, который выражал совсем не то, что следовало бы думать приличной барышне, и заговорщицки подмигнул. Я, кажется, густо покраснела — вызвав на лице молодого человека самодовольную улыбку — и отвернулась так, чтобы ни в коем случае его не видеть и не показывать сыну синдика выражение своего лица.

— Мы с вами попросту катаемся, сударыня, — произнёс Дрон Перте, когда молчание сделалось совсем уж неловким. — К обеду хозяйка Дентье ждёт вас домой, а то бы я предложил вам гостеприимство моей матушки. Надеюсь, до обеденного часа я буду иметь возможность наслаждаться вашим обществом, кроме того, если вы проголодаетесь, мы остановимся у гостиницы там, дальше (её покуда не видно) и съедим второй завтрак.

Я кивнула, начиная успокаиваться. Предложенный план показался мне вполне надёжным и респектабельным. Сын синдика бросил на меня быстрый взгляд — так спящий кот проверяет, поверили ли мыши в крепость его сна — и немедленно разрушил созданное им самим впечатление.

— Кроме того, если вам станет жарко, мы можем искупаться. Я знаю неподалёку чудесное местечко, там песчаный пляж и никогда не бывает много народу. По правде говоря, там вообще редко кто бывает.

— Искупаться?! — пришла в ужас я. — Господин Перте, вы сказали — искупаться?!

— Именно, сударыня, — несколько озадаченно подтвердил Дрон. — Почему вы так испугались, сударыня?

— Но, господин Дрон, сударь, не может быть, чтобы вы предложили подобное всерьёз! Вы ведь не могли подумать, будто я могу согласиться!

— Не мог? — поднял брови сын синдика и внимательно посмотрел на меня. — Позвольте вас спросить — я опять поступил в разрез с вашими дейстрийскими приличиями?

Всё ещё испуганная тем спокойствием, с которым мне было предложено купание, я молча кивнула. На глазах выступили слёзы.

— Вы меня удивляете, сударыня, — очень спокойно проговорил сын синдика. — Могу вам заверить, я часто видел купающихся дейстрийских дам — весьма почтенных и респектабельных особ.

Я помотала головой; разговор всё больше и больше мучил меня, к тому же спокойствие Дрона показывало, что я совершаю какую-то глупость. Ах, чего бы мне стоило попросту отказаться — с достоинством, не теряя ровного расположения духа!

— Простите, я не подумал сразу, — продолжал между тем Дрон Перте. — Может быть, вы не умеете плавать?

Умею ли я плавать! Бог ты мой, где я могла этому научиться — в шляпной лавке?! Разумеется, я не сказала ничего подобного вслух, но мой вид был, надеюсь, достаточно красноречив.

— Так если за этим дело стало, сударыня, я могу вас научить! Вам повезло, сударыня, в море держаться на плаву гораздо легче, чем в пресной воде, и урок будет гораздо легче, чем если бы мы были сейчас у вас на родине.

Я перепугалась ещё больше.

— Вы?! Вы хотите сказать, что собирались купаться вместе со мной?! Рядом со мной?! Глядя на меня?!

— Разумеется, сударыня, — уже откровенно посмеиваясь, подтвердил сын синдика. — А как же иначе? Уверяю вас, на наших пляжах мужчины всегда купаются рядом с женщинами и, если даме вдруг станет плохо, всегда могут прийти на помощь.

— Охотно верю, сударь, — сухо произошла я, обретая, наконец, некоторую уверенность в себе. — Однако я не намерена сегодня купаться, и считаю дальнейший разговор на эту тему совершенно излишним.

— Как скажете, сударыня, — покладисто кивнул сын синдика. — Всё будет сделано в соответствии с вашими желаниями. К тому же… — он смерил меня настолько откровенным взглядом, что я немедленно взбесилась, — в этой одежде вы можете разве что пойти на дно, и меня за собой утянуть, если я попытаюсь вас вытащить. Вы ведь не захватили с собой купального костюма?

Вне себя от негодования, я решительно опровергла саму мысль, что у меня был, есть или когда-либо будет купальный костюм или что кто-то когда-нибудь уговорит меня научиться плавать. И, уж во всяком случае, если бы нечто такое вдруг произошло, моим наставником был бы кто угодно, но уж никак не Дрон Перте!

Моя тирада только позабавила сына синдика.

— Позвольте спросить, для чего вы ещё приехали на модный морской курорт кроме как для купания? Я скажу хозяйке Дентье, и у вас ещё до ужина будет купальный костюм, даже, полагаю, несколько купальных костюмов.

— Нет! Пожалуйста, сударь, я прошу вас! Не надо никому ничего говорить!

Сын синдика только посмеялся и подхлестнул лошадь.

— К тому же, дорогая моя, умение плавать весьма и весьма полезно и всегда может пригодиться в жизни.

Сказав это, Дрон Перте сосредоточил своё внимание на дороге, а мне оставалось только задаваться ужасным вопросом — если бы я прельстилась бы возможностью искупаться, и у меня был бы с собой подходящий костюм, кто бы помогал мне снять, а после надеть неудобную острийскую одежду на этом пустынном пляже?

— Вы так и не ответили на мой вопрос, сударыня, — напомнил мне Дрон Перте через, по моим представлениям, два-два с половиной часа, когда мы, наконец, добрались до гостиницы, расположенной милях в тридцати от города к услугам господ, следующих дальше, вглубь страны.

— Разве, сударь? — удивилась я. В гостинице нас проводили в столовую на втором этаже и теперь оставалось только ждать, пока сервируют завтрак.

— Да, сударыня, вы не сказали мне, почему вы решили избегать моего общества.

— Я решила, сударь? — поразилась я. — Простите, не припоминаю.

— Значит, вы ничего подобного не планировали? — как будто с облегчением спросил сын синдика. — В таком случае, я надеюсь, в будущем мои предложения совершить совместную прогулку не встретят такого сопротивления, как сегодня?

Я смутилась.

— Если вы ставите вопрос таким образом, сударь, то должна признать — я и в самом деле не нахожу особенного удовольствия в подобном времяпрепровождении и предпочла бы уклониться от вашей любезности.

— О, что касается удовольствий… — начал было Дрон Перте развязным тоном, но, встретив мой негодующий взгляд, быстро посерьёзнел. — Я, кажется, сударыня, объяснил, почему вынужден — вынужден, сударыня! — уделять вам столько внимания. И вы весьма любезно согласились мне подыграть. Почему сегодня я встречаю столь решительный отпор?

Я, перед этим покраснев от негодования на словах «вынужден уделять», теперь вскинула на сына синдика быстрый взгляд и отвернулась.

— Что же вы молчите, сударыня? — не отставал Дрон Перте. — Или вас ревнует тайный воздыхатель, и запрещает вам принимать ухаживания от другого?

Я вспыхнула от оскорбительности подобного предположения. Дрон Перте весело расхохотался при виде моего негодующего лица.

— Я угадал, не так ли? Признайтесь откровенно!

— Ваши шутки, сударь, — ледяным тоном процедила я, — не становятся смешнее от повторения. Позвольте объясниться раз и навсегда — я не желаю быть мишенью для подобных насмешек! А что до моего нежелания пользоваться вашим бесценным вниманием — причину отказа вам подскажет совесть!

— Совесть? — удивлённо переспросил Дрон Перте, словно не совсем понимая, о чём я говорю. — Ах, да! Совесть! Вы, как я понимаю, всё ещё сердитесь из-за моей маленькой шутки с вином?

Я снова покраснела.

— Вы повели себя, сударь, очень дурно и безнравственно.

Сын синдика обезоруживающе улыбнулся.

— Уверяю вас, сударыня, я никоим образом не причинил бы вам вреда и уж тем более не покусился бы на вашу честь. — Он поморщился, словно сам был недоволен своими словами, а я аж задохнулась от возмущения его наглостью. — Я всего только хотел, не оскорбляя вашей стыдливости, узнать о вас побольше — ну и, пожалуй, позаимствовать у вас кое-что сверх обещанной суммы — всё-таки, как вы мне и заметили вчера, дурной тон — грабить женщину с оружием в руках.

У меня не нашлось слов, чтобы охарактеризовать всю глубину морального падения, которую бесстыдно раскрывал передо мной мой собеседник.

— Вы хотите сказать, сударь, вы стали бы обыскивать меня, если бы я заснула? Шарили бы как вор по моей сумке?

— Ну, зачем же «как вор», — против ожидания нисколько не обиделся сын синдика гильдии городских стрелков. — И почему только по сумке?

Он окинул меня недвусмысленным взглядом, особенно задержавшись на тех деталях костюма, которые были особенно удобны для того, чтобы вшить туда потайные карманы. Я похолодела: обыск сам по себе оскорбителен, но одна мысль о том, как сын синдика стал бы искать тайник под корсетом и скрытые карманы на юбке… Дрон Перте с удовольствием рассмеялся.

— Вы ведь понимаете, — прошептала я, — после всего этого я уже не могу доверять вам.

— Разумеется, — почти нежно ответил сын синдика. — Вы не можете доверять мне. Теперь, когда вы в этом окончательно убедились, вы попросите ваших друзей прислать мужчину для переговоров со мной?

Я оскорблённо выпрямилась.

— Об этом, сударь, не может быть и речи!

Сын синдика тяжело вздохнул, но после вдруг широко улыбнулся.

— Значит, я всё-таки прав. Не спорьте, сударыня! Вас кто-то защищает, иначе вы не рисковали бы оставаться со мной наедине по ночам. И, однако, днём я внушаю вам опасения… — Дрон устремил на меня задумчивый взгляд, заставивший замереть в предчувствии беды. Здесь, в Острихе, где все верят в существование вампиров, намёки, подобные только что сделанному Дроном, были по меньшей мере небезопасны.

— Я готова с вами встречаться, если этого требует работа, — сухо пояснила я, — однако мой досуг…

— У таких, как вы, нет досуга! — перебил меня Дрон Перте. — Я прошу прощения за прямоту, однако ваш род занятий исключает возможность досуга — если вы об этом не знаете. Как вы посмотрите, если я одним из условий нашего дальнейшего сотрудничества поставлю ваше общество в дневные часы?

— Вы этого не сделаете, сударь, — похолодев, возразила я и немедленно отвернулась будто бы в ожидании прислуги. — Да что это такое, нам удастся здесь поесть или они намерены морить проезжающих голодом?

— Сейчас принесут, я думаю, — отозвался сын синдика. — Однако вы уходите от ответа.

К счастью, именно здесь его предсказание и сбылось: в столовую вошли двое лакеев, несущих с собой подносы с закусками — лёгким салатом, двумя кусками холодного мясного пирога, — и чаем с пирожными, и ответ на вопрос Дрона Перте сделался невозможным.

— Ума не приложу, — заговорила я, когда мы снова остались одни, — что для нас здесь могли готовить в течение такого времени? За это время можно было бы испечь свежий пирог, а не отрезать нам по куску от уже готового!

— Вы забываете, моя дорогая, — ответил сын синдика, — здешние доблестные повара успели не только испечь, но и остудить для вас этот пирог — а также вырастить, сорвать, помыть и порезать в салат овощи.

— Добавьте ещё пшеницу, которую сначала посеяли, вырастили, сжали, обмолотили, и лишь тогда перемололи в муку для пирога — я уже молчу, откуда взялось мясо — и здешним поварам цены не будет! — поддержала шутку я. Дрон Перте вежливо улыбнулся, но тут же согнал улыбку с лица и холодно произнёс:

— Итак, сударыня, я настаиваю на вашем обществе в течение всего того времени, которое мы оба — вы и я — проведём в городе. Прошу учесть, отказа я не приму. — Выражение его лица смягчилось. — Если это может послужить успокоением, вам не следует ждать от меня подвоха в тех случаях, когда я увожу вас из дома хозяйки Дентье у всех на глазах. Здравый смысл подскажет вам, как мало я готов рискнуть своим добрым именем даже ради более близкого знакомства с вами.

Я глубоко вздохнула. Напарник мне не простит согласия, но что же делать? Мне уже совершенно не нравился сын синдика с его манерой запугивать меня и то и дело ставить в неловкое положение. Может, напарнику послужит утешением тот факт, что общество господина Перте уже не доставляет мне ни малейшего удовольствия?

— Я могу согласиться на ваше общество, сударь, — произнесла я после мучительного молчания. — Однако с тем условием, чтобы вы не предлагали мне и не навязывали занятий, во время которых мы с вами будем наедине.

Под насмешливым взглядом сына синдика я совершенно смешалась.

— Я имею в виду — мы всегда должны быть среди людей, — неловко закончила свою мысль я.

— Вот как, — потянул Дрон Перте.

— Именно так, — пробормотала я, опустив глаза.

— Хорошо! — хлопнул по столу сын синдика. — Принимаю ваше условие и даю слово чести не пытаться остаться с вами наедине в дневные часы. Но взамен вы должны обещать мне пойти завтра на купание — не бойтесь, пляж будет общественный.

Я поперхнулась пирогом, от которого как раз в этот момент откусила слишком большой кусок, и закашлялась. Дрон Перте поднялся с места и, подойдя ко мне, с силой ударил меня по спине. Выждав, наверное, с четверть секунды, ударил снова.

— Вам лучше? — вежливо осведомился он и замахнулся снова.

Я замотала головой.

— Х-х-хватит, — прохрипела я. — Благодарю вас, мне стало лучше.

Дрон Перте кивнул и, пройдя на своё место, позвонил. Буквально через несколько мгновений появился лакей, тут же получивший приказ «стакан воды для хозяюшки, да побыстрее». Внушение подействовало — не прошло и минуты, как слуга вернулся с водой.

— Благодарю вас, — произнесла я, сделав глоток и отсылая лакея.

— Рад, что вам теперь лучше, сударыня, — благожелательным тоном произнёс сын синдика. — Итак, что вы ответите на моё предложение?

— Но, сударь, — взмолилась я. — Зачем вам это нужно?

— Я так хочу, сударыня, — улыбаясь, пояснил сын синдика. — А я привык всегда получать желаемое.

Мне оставалось только вздохнуть и развести руками. Бороться с сыном синдика у меня уже не было сил.

Дальнейший мой разговор с Дроном Перте уже не был ни столь напряжён, ни столь интересен. Мы закончили завтрак и продолжили прогулку, обсуждая исключительно природу, погоду, здоровье госпожи Дентье и многочисленных дроновых родственников — и тому подобные пустые темы. Сын синдика, похоже, пытался загладить произведённое им впечатление, однако добился лишь того, что я начала уже изнывать от скуки.

— Вы не слушаете меня, — прервал свой рассказ о столичных развлечениях Дрон Перте.

— А? — спохватилась я. — Разве? Прошу прощения, но погода такая прекрасная, что я несколько… замечталась.

— И о чём же ваши мечты, сударыня? — вежливо осведомился сын синдика. Я неопределённо пожала плечами. — Понимаю. Вы любовались природой и думали ни о чём… или обо всём вместе, не так ли?

— Что-то вроде этого, сударь, — признала я. На самом деле мои мысли были далеко не так радужны, я думала о том, насколько опасно для меня продолжение знакомства с Дроном Перте, как неосторожно с нашей стороны вести с ним дела. Как раз тогда, когда мой спутник принялся упрекать меня за невнимание к его словам, я мысленно подбирала слова для того, чтобы уговорить напарника бежать от сына синдика: он явно ничего хорошего нам не принесёт.

— Я успел наскучить вам, — печально проговорил Дрон Перте. — Вот поэтому-то, сударыня, с девушками не принято вести серьёзных разговоров, после которых им всё кажется неинтересным.

Неубедительно взмахнув рукой, я разразилась серией возражений, которые, однако, не были приняты во внимание.

— Не спорьте, прошу вас, — попросил сын синдика. — Мне стоило понимать, к чему всё идёт. Что же, сударыня, поговорим тогда о серьёзных вещах. Вы не возражаете?

— Но, сударь, о чём вы…

Сын синдика мягко улыбнулся.

— Мой отец часто делится со мной подробностями произошедших за ночь событий — вернее, рассказывает о тех деталях, которые становятся известны поутру — вы же знаете, городок у нас неспокойный, всякого народу хватает, а утихомиривать в темноте решивших сразиться дворян — дело неблагодарное. Иное дело днём — тогда хоть видно, кто благородный человек, а кто — последний подонок, хотя бы знаешь, можно ли арестовать драчунов или вскоре сам получишь вызов на смертельную дуэль.

— Вы хотите объяснить, почему городские стрелки никогда не прибегают на крики о помощи или шум борьбы, сударь? — сухо спросила я.

— Вы это уже заметили, сударыня? — подмигнул мне Дрон Перте. — Да, разумеется, именно поэтому. В наших законах говорится, что каждый человек, по праву носящий шпагу, должен сам уметь защитить не только себя, но и всех нуждающихся в помощи. Зачем же стрелкам вмешиваться?

— Вы называете это законами, а я назову беззаконием! — в сердцах воскликнула я. — Когда каждый будет вершить свой суд со шпагой в руке так, как ему взбредёт в голову…

— Тогда в обществе будет гораздо меньше негодяев, упивающихся своей безнаказанностью, — холодно оборвал меня Дрон Перте. — Вы всегда можете найти управу на своего обидчика, а не годами доказывать в суде, что вам не помстилось, и что обидели вас, а не вы.

— Но, сударь, — заспорила я, — так может погибнуть и невиновный!

— За него отомстят, — пожал плечами сын синдика. — Если у него и нет родных и близких друзей, владеющих шпагой, найдутся другие, готовые вступиться за обиженного.

— Если так рассуждать, сударь, — не отступала я, — общество потонет в крови, и ваше дворянство уничтожит само себя.

— Однако этого не происходит, сударыня, — снисходительно улыбнулся Дрон Перте, — вот вам наилучший аргумент против всех ваших возражений.

— Но…

— Не будем продолжать спор, сударыня, — примиряюще поднял руку сын синдика. — Всё, сказанное вами естественно для женщины, тем более дейстрийки и, разумеется, делает вам честь. Однако мы в Острихе, и это приходится принимать во внимание.

— Как скажете, сударь, — кивнула я, втайне взбешённая покровительственным тоном собеседника.

— Не обижайтесь, сударыня, — проницательно произнёс сын синдика. — Я не собирался сравнивать законы вашей и моей родины.

— Тогда к чему вы подняли эту тему, позвольте вас спросить? — зло процедила я. — Вы, кажется, обещали поднять серьёзную тему, не так ли?

— Так, — подтвердил Дрон Перте, — именно так. Я говорил вам о городских новостях, рассказанных мне моим отцом, синдиком Перте. Однако они вас, боюсь, они вас не заинтересуют.

— Что вы, сударь, — по-прежнему раздражённо возразила я. Мне вовсе не хотелось обсуждать с сыном синдика какую бы то ни было серьёзную тему, и уж тем более городские новости. Увы! Откажись я выслушать — остановило бы это Дрона Перте? Сомневаюсь, более чем сомневаюсь. — Я вся внимание и с интересом вас слушаю.

— Прекрасно! — улыбнулся сын синдика. — Прошу прощение, но я начну издалека. Вы, по своему положению в обществе и высокой нравственности, разумеется, не знакомы с острийским преступным миром, и ничего не слышали о таком человеке, как Бломель?

Я вздрогнула.

— Сударыня, вам дурно? — тут же встревожился Дрон Перте.

— О, нет, сударь, не стоит беспокойства, — покачала головой я.

— В таком случае я продолжу. Итак, вы ничего не слышали о Бломеле, не так ли?

Получив моё согласие, сын синдика коротко охарактеризовал преступника, повторив в основном описание наёмной убийцы Беаты.

— Прекрасно, сударь! — откликнулась на рассказ Дрона Перте я. — Не стоит продолжать, я вас прекрасно поняла. Господин, о котором вы говорите — прекрасный пример, самый лучший аргумент из всех возможных. Негодяй, однако, так хорошо владеющий шпагой, что ни один дворянин не в состоянии привести его к ответу и заставить поплатиться за все совершённые преступления. Очень хороший пример, сударь, восхитительно подходящий к вашей теории самосуда!

— Вы сердитесь? — удивился Дрон Перте. — Но почему? Чем я мог обидеть вас, сударыня?

Усилием воли я сдержалась, и вместо потока упрёков, грозящих затянуться, пожалуй, на несколько часов, ограничилась заверениями в прекрасном настроении и наилучшем отношении к собеседнику. Сын синдика не слишком убедительно сделал вид, что удовольствовался таким ответом и продолжал:

— Во всяком случае, вы ошибаетесь, сударыня. Бломель действительно подходящий пример для моей теории, как вы выразились, самосуда. Как говорят в народе, сколько верёвочке не виться… его убили на этой неделе. Вы удивлены?

— Не совсем, сударь, — пожав плечами, проговорила я. Проклятый сын синдика подбирался к очень неприятной теме, и мне стоило особых усилий сохранять спокойствие. Напустив на себя скучающий вид, я принялась рассуждать так, словно новость не имела и не могла иметь ко мне ни малейшего отношения: — Если Бломель может служить для вас примером справедливого возмездия, то его убили на дуэли — я правильно вас поняла? Вам, полагаю, его смерть кажется удивительной — учитывая репутацию этого господина. А я, однако, делаю простой вывод: слухи преувеличивали, и господин Бломель отнюдь не был первым фехтовальщиком Остриха. Вы не согласны со мной?

Впереди показался город, и Дрон Перте придержал лошадь, чтобы бежала медленнее.

— Нам лучше поторопиться, — мягко произнесла я. — Скоро обед, а мне нужно ещё успеть переодеться… да и вам необходимо вернуться домой вовремя.

Дрон Перте скривился.

— Вы правы, матушка не любит, когда я опаздываю. Однако, полагаю, она простит меня, если я скажу, что осматривал вместе с вами здешние красоты. Вы не откажетесь при случае подтвердить мои слова, сударыня?

— Располагайте мной, как пожелаете, — вежливо произнесла я. Сын синдика в ответ улыбнулся ещё неприятнее, чем ему случалось улыбаться до сих пор, но свои мысли удержал при себе.

— Итак, сударыня, — проговорил Дрон Перте после недолгого молчания, — мы говорили о смерти Бломеля, и, признаться, она представляется мне буквально невозможной, невероятной! В прошлом — признаюсь только вам — Бломель давал мне уроки фехтования, и до сих пор владеет шпагой гораздо лучше меня. А тут…

Мне оставалось только сочувственно покивать: человек, фехтующий лучше, чем Дрон, в одиночку убившего двоих противников и одного подкравшегося сзади убийцу с кинжалом, несомненно, самый худший из покойников. Его смерть не могла не вызвать вопросы властей, и неудивителен теперь панический страх Греты при виде такого человека… Но что нам оставалось делать? Сохранить Бломелю жизнь?

— А что говорит об этом ваш отец? — спросила я.

— Отец… — Дрон хмыкнул. — Отец в недоумении. Я предположил, что на Бломеля могли напасть несколько человек, и, в конце концов, кому какое дело, как заканчивают свою жизнь записные негодяи. Сейчас дело передано в архив, однако…

— Однако? — затаив дыхание, подсказала я. Архив — это хорошо. это просто замечательно. Но ведь любое дело можно будет поднять заново!

— Однако я не думаю, будто старика Бломеля убили так, как я сказал. Тогда ран было бы несколько — даже нанеся смертельную, убийцы успели бы ранить жертву ещё несколько раз — в запале боя или чтобы добить. А тут… одна рана, в самое сердце, нанесена так точно, словно бедолага и не защищался вовсе, стоял и ждал, пока его проткнут.

— Может, так и было, как вы думаете? — предположила я, мысленно проклиная и Бломеля, и синдика с его болтливым языком, и Дрона с его дотошностью. Какая ему разница, как погиб этот негодяй? Или сын синдика состоял в той же банде?

— Не думаю, — покачал головой Дрон Перте. — На шпаге погибшего была кровь, да и лежал он так, словно погиб в бою, двигаясь.

— Вы настолько точно разбираетесь в подобных вещах? — подняла брови я. — Разве можно вообще определить, в какой позе стоял человек до того, как упасть мёртвым?

— Поверьте мне, сударыня, — неприятно улыбнулся Дрон Перте, — я видел достаточно смертей, чтобы теперь выступать для вас в роли эксперта по подобным вопросам.

— В таком случае, сударь, мне остаётся только развести руками, — улыбнулась в ответ я. На душе, однако, у меня было отнюдь не спокойно, и меньше всего на свете мне хотелось улыбаться. Кто бы мог подумать, что сын синдика так точно расследует смерть Бломеля, да к тому же… почему он мне это всё рассказывает?! Этот вопрос я задала вслух.

— Вы подходите к самой сути проблемы, сударыня, — вкрадчиво произнёс сын синдика. — К самой сути. Видите ли, мне совершенно случайно известно, зачем Бломель прибыл в наш город.

— И зачем же? — резко спросила я, потеряв всякое терпение. Сердце гулко колотилось, тесный острийский корсет мешал дышать, и я боялась с минуты на минуту потерять сознание.

— Ответ стоит денег, сударыня, — нагло сообщил мне сын синдика. — Особенно если учесть, что мне удалось добыть все сведения, которыми располагал Бломель на момент своей смерти… Как вам кажется, ваша жизнь и свобода стоят пятиста марок? Но что это с вами? Вам дурно?

— Не понимаю, сударь, о чём вы говорите, — холодно произнесла я, совладав с собой. Мне стоило догадаться раньше: Дрон Перте негодяй и шантажист, и не остановится не перед чем, стремясь добыть как можно больше дармовых денег. О, Боже, что мне теперь делать и как быть? Я читала о таких случаях в полицейских романах, там шантажистов всегда убивали, но… Господи всемогущий, мне достаточно смерти Бломеля на моей совести и тех несчастных похитителей Беаты…

— Прекрасно понимаете, сударыня, — в тон мне ответил сын синдика. — Очевидно, вам нужно время подумать… посоветоваться… с друзьями. Я буду ждать неделю и ни днём больше и, прошу вас — не пытайтесь в это время уклониться от общения со мной. Я могу… не так понять вашу усталость, плохое настроение или даже болезнь. А через неделю — или раньше — вы скажете мне свой ответ. Вам всё ясно, сударыня?

Без сил откинувшись на спинку сидения, я безвольно кивнула, думая об одном: завтра или послезавтра меня здесь не будет. Что угодно, любые условия, любая жизнь, но только не эта ужасная работа, когда каждый шаг ставит под угрозу… как Дрон сказал — мою жизнь и свободу? Бюро не даст денег для шантажиста, им нет дела до благополучия внештатной сотрудницы, бессмысленного довеска к работающему на них вампиру. Конечно, я могу воспользоваться деньгами, данными мне Мастером, но… Шантажисты ведь никогда не ограничиваются одним требованием, а здесь, в Острихе, нет закона, и я не могу пригрозить Дрону в ответ другим разоблачением.

— Я испортил вам настроение, — проговорил сын синдика уже после того, как мы въехали в город. — Мне очень жаль, поверьте, пожалуйста. Возможно, вы неверно меня поняли, постарайтесь понять сейчас: мне хочется проводить с вами как можно больше времени к нашему взаимному удовольствию и радости общих друзей, а вовсе не лишиться вашего общества из-за нелепых предрассудков. Я хочу помочь вам, поверьте, сударыня.

Я не ответила, погружённая в свои мрачные мысли. Дрон Перте вовсе не полезный источник информации, а грязный шантажист, и это ставит точку в моей карьере сотрудника бюро.

Рассказ шестой. Вампиры Остриха

Причудливо тасуется колода.

Рядясь в одежды праздничных рубах,

Скрывают лик свой и палач, и прах,

Что улыбается ещё, не зная брода

Реки кипящей. Пойте о грехах!

Мешайте драки кровь и кровь, что на ветвях

Останется, ветвях и судьбах рода.

Любовник и валет — причудны роли,

Нас выбирающие, тайный жребий наш.

Но звон монет, и томной плоти раж

Готов сменять на смутный шанс, и то ли

О сердце бьётся совесть, то ль кураж:

Пойти ва-банк и тайный шпионаж

Отринуть для иной, рисковой доли.

Чернее ночи масть — король пиковый.

Его в насмешку, видно, вознесла судьба

Ребёнком. Да при том была добра

Настолько, что пути сюжет не новый

Продлила — Смерть в подоле принесла

К брегам совсем иного ремесла

Под клёкот сов и пенье волчьей своры.

Над ними туз тузов — законодатель.

Владетель прав, пред кем склонится ниц

Не то что сброд, а сам наследный принц,

Коль встречу предначертает Создатель.

Даров его и гнева сторонись!

Не верь словам, пусть речи рвутся ввысь,

Но вниз сведут, будь Проклятый неладен!

Меж карт игрой напуганная дама.

Её рубашку сдёрнувший игрок

Бросает в закипающий поток

Интриг и сплетен. Друг, убойся срама,

Что в горле костью станет поперёк.

Не торопись брать на себя залог

Чужой свободы, коль своей так мало.

Причудливо тасуется колода.

Кто с кем разделит свой последний кров,

Кто вознесётся в худшем из миров,

В ком верх возьмёт звериная порода?

И кто, не тратя времени и слов,

Преломит хлеб с последним из врагов,

Себя вверяя новому восходу?

Идёт игра.

Роскошна и пуста,

Как вальс подлунный пепла. И зола

Чуть теплится дыханием костра

Вдали от сна

Владык и королей,

Особ подгнивших голубых кровей,

Что и на ложе, где царит Морфей,

Скрипят зубами. Шепчутся — убей! —

Их порожденья — рыцари ножей,

Доносов, писем… Только между нами:

Им не помочь тебе. Ты понимаешь, Ами?

Быть может, милосердием соря,

Как ветошью нелепой и никчемной,

Удержат вражью руку, и петля

Скользнёт над головою юной серны.

Но за спасение назначена цена…

И дух, и плоть сожнут, когда придёт страда.

Я вопреки законам книг нетленным

Прошу: откройся!

Голос твой тогда

Заплачет, милое дитя:

— О, Боже, Боже мой, останови меня[28]!

Сравнивая между собой две страны, вы никогда не составите полного перечня сходных и различных моментов, если не уделите внимания оборотной стороне жизни. Разумеется, мне не «посчастливилось» близко общаться с так называемым преступным миром, однако взамен могу немало рассказать о ночной не-жизни, которой мне не раз приходилось быть свидетельницей как у себя на родине, так и в Острихе.

Должна заметить, не-мёртвые обеих стран, разумеется, вовсю перенимают присущие своим согражданам пороки, добавляя к ним свои собственные, естественно происходящие от свойственного вампирам паразитического образа жизни. Так, например, в Дейстрии мало кто из не-мёртвых погнушается облегчить свою жертву на сколько-то крон, за тем, впрочем, исключением, что среди мужчин, особенно молодых, грабить незамужних девушек считается всё же не совсем прилично.

А в Острихе, с его пристрастием к серебряным монетам, любой вампир глубоко оскорбится при одной только мысли о краже. С другой стороны, не-мёртвые Остриха все связаны с фальшивомонетничеством и мало кто из них бывает беден — тогда как в Дейстрии считается не патриотичным «подрывать благосостояние родной страны».

Те же различия наблюдаются при сравнении правил пристойности в обеих странах. Разумеется, даже самая жёсткая мораль не может заставить вампиров Дейстрии перенести свои визиты на более приличное время, и являются они преимущественно по ночам, и, конечно же, редко дают своим жертвам возможность привести себя в подобающий для приёма гостей вид. Не стоит, я думаю, объяснять, что для укуса нужен открытый участок кожи там, где под ним проходят кровеносные сосуды, и в этом плане не-мёртвые также вынуждены нарушать правила приличия. Молодым, между тем, подобные непристойности кажутся увлекательными, и в своей юности вампиры Дейстрии склонны обнажать жертву более, чем это вызвано целями насыщения, ласкать попавшего к ним в руки человека и бросаться нежными прозвищами и обещаниями, которые легко забываются обеими сторонами. При этом серьёзного чувства — и даже скоропалительной страсти — у них нет, и всё описанное остаётся не более чем игрой, злой шуткой, которая не стоит того, чтобы её помнили. Ленясь расстёгивать многочисленные крючки и самим снимать одежду со своих жертв, дейстрийские вампиры обычно приходят глубокой ночью, когда люди спят в своих постелях, переодевшись для сна в зачастую очень лёгкие ночные сорочки.

Что касается Остриха, то там считают исключительно дурным тоном являться в комнату спящего человека, который, переодевшись в ночную одежду, лежит в постели. Думаю, не последнюю роль в этом играет суеверие «устриц», из-за которого они застёгивают воротники своих ночных сорочек серебряными застёжками, и даже самые бедные всё-таки находят полгроша на покупку перевитых серебряными нитями завязок, которые, понятное дело, вампирам развязывать совершенно не хочется. Поэтому — а, может, по какой-то другой причине — все неофициальные визиты, даже наносимые людьми, происходят поздним вечером после захода солнца или ранним утром до его восхода — когда человек ещё не лёг или уже поднялся. Острийская одежда, столь открытая с целью своевременного выявления вампирского укуса, весьма удобна и для нанесения этого самого укуса, и, по сути, если не-мёртвый торопится, он может вовсе не раздевать свою жертву. Вместе с тем правила острийского приличия не запрещают почему-то наносить визиты полностью обнажённому человеку и также раздеваться во время наносимого визита — если это происходит по взаимному согласию и одновременно всеми присутствующими, то есть я имею в виду, и гостями, и хозяивами.

Во время визитов, наносимых острийскими вампирами своим жертвам, также говорятся нежные слова и происходят вещи, приличные только между мужем и женой, и дело обычно заходит намного дальше, чем это бывает в Дейстрии. Удивительно, но при том отношении к не-мёртвым, которое царит среди «устриц», их молодёжь достаточно часто вступает в любовную связь с вампирами и не находит в этом ничего странного или нездорового. Разумеется, подобные связи не имеют официального статуса, и дети от них не рождаются, а острийские мужья обычно достаточно благоразумны, чтобы не требовать… как бы это помягче сказать?.. от своей жены целомудрия до свадьбы и не возмущаться, если им вдруг покажется, что дорогая супруга во время девичества не слишком строго вела себя в отношении мужчин. Точно так же раздельные спальни, которые выделяются в Острихе в каждом хоть сколько-нибудь зажиточном доме, не мешают женщине или мужчине продолжать своё и после заключения брака, хотя убей меня Бог, если я понимаю, какой смысл в таком случае вообще связывать себя подобными обязательствами!

Однако, разумеется, нет никакого смысла осуждать мораль чужой страны, и для нас с вами будет лучше всего вернуться к сходным и различным обычаям не-мёртвых в интересующих нас государствах. Если говорить о сходстве, то, несомненно, наиболее общим моментом будет так называемое право мёртвых — нормы, по которым вампиры судят себе подобных. Насколько я поняла из достаточно путаных объяснений напарника по дороге в Острих, эти нормы едины во всех странах, где доказано существование не-мёртвых, и, после того, как путешественники откроют для нашей географии новые горизонты, по их стопам отправляются парламентёры от вампиров — предложить своим собратьям единое юридическое пространство — кажется, так это называется. Наставник моего напарника в человеческой жизни был путешественником (отсюда смуглость его лица и небрежность в одежде), а после смерти сделался таким вот парламентёром, пока не решил осесть на родине и не завёл ученика — с весьма печальным исходом для себя, как вы помните.

В праве мёртвых, кстати, нет ни полслова о любви или браке — согласно своим законам, вампиры не ведут общего хозяйства и не имеют общего имущества ни с кем, исключая деловых партнёров. Исключение составляют отношения «учитель-ученик», не менее важные для не-мёртвых, чем отношения между родителями и детьми у людей. Умерев и сделавшись живым мертвецом, вампир среди своих новых собратьев считается таким же беспомощным, как и новорождённый младенец, и пройдут многие годы, прежде чем он вернёт себе право считаться совершеннолетним — даже если на момент смерти человек был седым стариком, благо, после «посвящения» частично возвращается если не молодость, то её внешние признаки.

Здесь, однако, следует обратить внимание на некоторую разницу между правом живых и правом мёртвых. У людей — я говорю о законах Остриха и Дейстрии, хотя они, конечно, различаются в мелочах, — человек, ещё не считаясь полностью взрослым, может вступить в брак в достаточно юном возрасте при том условии, что он телесно и духовно созрел для определённых взаимоотношениях с противоположным полом, но не ранее шестнадцати лет для женщин и семнадцати для мужчин[29]. Тех же, кто вступает в брак или упомянутые мной отношения с лицами противоположного пола, не достигнув необходимой зрелости, общество осуждает, на их же супругов или соблазнителей обрушивается карающая мощь закона. У вампиров вовсе нет нижней границы для… нет, не вступления в брак, ибо их право не знает законных уз между мужчинами и женщинами, но для начала любовной связи. Фактически, даже очень юный и незрелый вампир может иметь любовницу или любовника, в зависимости от пола, и в этом никто не видит ничего дурного. С другой стороны, телесно вампиры выглядят достаточно зрелыми по всем законам, и самые из них юные на вид всё же умерли уже достаточно взрослыми для брака. Это не означает, что вампиры не пьют кровь детей и подростков, но они, несомненно, достаточно строги в том, чтобы не делать себе подобных из юных созданий, а становиться не-мёртвыми из-за чрезмерно частых визитов вампиров, как это иной раз случается с людьми, дети не могут.

Возвращаясь к юридическим нормам, следует отметить, что для не-мёртвых основным «родством» являются, как я уже говорила, отношения учителя и ученика, и, в случае окончательной гибели одного из них, его имущество переходит во владение второго — но только если ученик ещё не считается взрослым. В противном случае всё, чем владел погибший, должно быть поделено между членами его общины — группы вампиров в той местности, где он проживал, или распределено между любыми людьми или не-мёртвыми согласно его завещанию. Имуществом вампиры могут владеть самым разным — от ценных бумаг до земельных участков и, конечно же, их законы предусматривают права собственности и на отмеченных вампиром жертв. Подобное отношение — архаизм, как уверяли меня — создаёт определённые неудобства для тех не-мёртвых, которые заводят любовные связи с человеческими мужчинами или женщинами, точнее говоря, неудобства могут быть у тех неосторожных, что согласились принимать по ночам живого мертвеца. Жизнь, даже для вампира, полна превратностей, и несложно представить себе, каким ударом может стать для какой-нибудь несчастной, если одновременно с печальным известием о смерти возлюбленного её поведут на поминки в качестве главного блюда! Ведь любовь вампира оставляет на человеке ту же печать, что и простое желание пообедать.

Обычный выход из подобных недоразумений — завещание, в котором будет прописана свобода жертвы после смерти опасного возлюбленного, но, сами понимаете, некоторые беспечные не-мёртвые, особенно в молодости, находятся в том опасном убеждении, будто будут жить вечно.

Если уж у нас зашла об этом речь, то, наверное, стоит вернуться к различиям и добавить, что вампиры в Дейстрии редко вступают в иные отношения друг с другом, чем весьма прохладная дружба, деловое партнёрство и, разумеется, отношения между учителем и учеником. Однако в Острихе не-мёртвые могут вполне искренне любить друг друга, звать спутника жизни (или лучше сказать «не-жизни»? ) мужем или женой и вести себя так, словно их любовь и правда была официально скреплена законом. Такие пары по возможности ведут общее хозяйство и на случай гибели одного из них составляют завещание в пользу друг друга. Весьма трогательно, хотя, признаться честно, в исполнении вампиров выглядит несколько нелепо.

Забавной стороной юридической жизни является тот факт, что ученик погибшего вампира, будучи официально признанным наследником, не может вступить в права собственности, не являясь совершеннолетним и правоспособным — при этом совершеннолетний ученик уже не может претендовать на какое бы то ни было наследство. Для решения подобного недоразумения общиной, к которой принадлежал погибший учитель, назначается опекун, берущий на себя обязанность вырастить чужого ученика и присмотреть за его собственностью до достижения «ребёнком» совершеннолетия. В случае возникновения каких-либо споров — скажем, ученик горячо протестует против назначенного опекуна или опекун просит освободить его от подобных обязанностей — община обращается к некому внешнему арбитру, которым издавна считается Мастер.

Вообще говоря, Мастер вампиров — это должность, чем-то напоминающая синдиков острийских гильдий или общественного судью в Дейстрии — то есть уважаемое лицо, достигшее среди себе подобных наивысшего уровня компетентности в общем деле, а также способное и желающее разрешать споры, принимать решения и заниматься другими подобными делами. В принципе, не-мёртвые, будучи очень мало привязанными к общественным формам жизни, не слишком нуждаются в руководстве, однако ряд вопросов — о том, брать ученика или не брать, можно ли взять второго ученика при не достигшем зрелости первом или кому позаботиться об осиротевшем юнце — должен быть решён достаточно авторитетной фигурой. Следует отметить, что обычно вопрос об ученичестве решается не-мёртвыми просто — они видят подходящего человека и, заманив в достаточно тёмное и безлюдное место, совершают над несчастным необходимые для «посвящения» действия, и для всего этого не слишком нужен совет или помощь кого-то постороннего. Однако Мастер может вмешаться, если какой-то вампир невнимательно следит за своим подопечным, подвергает его жизнь опасности или, к примеру, отказывается позаботиться о том бедняге, которого своими визитами довёл до могилы. Во многом власть Мастера — это власть авторитета, и ему редко приходится ссылаться на закон, когда он объявляет свои решения.

Во всех же случаях, когда речь не идёт об учениках и обращении с жертвами, а также об урегулировании споров между вампирами, проживающими в разной местности, не-мёртвые подчиняются главе своей общины, которого выбирают обычно более или менее справедливо из наиболее умелых и разумных собратьев. Такой глава должен следить за порядком в своей местности, принимать путешествующих, разрешать или запрещать охоты со смертельным исходом и заниматься тому подобными текущими делами. В сущности, авторы готических романов достаточно точно описали подобную фигуру, и нет никакой необходимости останавливаться на ней подробнее.

Также, я думаю, нет необходимости касаться столь излюбленных авторами готических романов тем, как боязнь серебра, рябины, текущей воды, солнечного света и священных символов (из чего любой из нас может сделать весьма нравоучительный вывод), равно как и прославленной скорости, с которой не-мёртвые передвигаются в минуту опасности или желая совершить нападение. Могу только добавить, что в спокойной ситуации вампиры, напротив, весьма ленивы и едва ли не заторможены, и каждым своим жестом словно говорят «нет никакой причины торопиться». Их можно понять — обладая способностью мгновенно оказываться в нужном месте, они привыкли начинать движение в последний момент и даже на несколько мгновений после того, что людям может показаться последним моментом. Так человек, торопящийся на конку, проезжающую недалеко от его дома, выйдет заранее и будет суетиться, если он ходит медленно, и, напротив, нисколько не будет торопиться, если он уверен в своей способности сделать решающий рывок, как только конка покажется из-за угла.

***

Презирая и дейстрийские, и острийские правила приличия, напарник сидел с ногами на моей постели. Рядом с кроватью на полу стояли, кроме моих собственных, его домашние туфли — уступка требованию не разуваться в присутствии дамы. Сбрасывание с ног домашних туфель к понятию «разуваться» не относилось, и теперь вампир, по его собственным словам, мог чувствовать себя «как дома», навещая меня по ночам. Для достижения этого же чувства он завёл неприятную привычку снимать в комнате не только плащ, но и камзол, и оставаться в одной рубашке, которая не скрывала чудовищной худобы его тела. Что касается меня, то я постепенно перестала при появлении напарника закутываться в накидку или натягивать одеяло до подбородка, и достаточно спокойно терпела бесцеремонное поведение вампира. Больше всего меня интересовал вопрос, куда напарник намерен деть туфли после ухода. Очень хочется надеяться, что он не оставит их посреди моей комнаты.

— Спрячем куда-нибудь, — пожал плечами не-мёртвый на невысказанный вопрос. — Если вдруг кто найдёт — решат, что они принадлежат твоему любовнику, а спросят — скажешь, что это последняя память о каком-нибудь бедном дядюшке или дальнем кузене.

Я покраснела и с достоинством отметила:

— Не стоит шутить такими вещами.

Напарник засмеялся.

— Разумеется, глупенькая моя девочка, твоя репутация будет навек погублена, если у Ивоны Рудшанг заподозрят любовника. Между прочим, твой разлюбезный информатор в его наличии даже не сомневается.

— Не говори так, — попросила я.

Разумеется, мы не уехали после вымогательского заявления сына синдика, и мне до сих пор неприятно вспоминать, как я плакала, умоляла и даже валялась в ногах у вампира, пытаясь уговорить его увезти меня отсюда. Я была готова на всё, я даже просила убить меня или сделать не-мёртвой, лишь бы избавиться от этого кошмара, но напарник был непреклонен. Вопрос разрешил сам Дрон Перте, и до сих пор[30] я чувствую нечто вроде благодарности этому человеку — на следующее утро после нашей прогулки вокруг города к госпоже Дентье явилась его мать и, извиняясь через слово, передала просьбу сына о снисхождении — дела требуют его отлучки на месяц, и поэтому все запланированные встречи придётся отменить. Такое решение несказанно обрадовало меня и несколько насторожило напарника, однако нетрудно понять, насколько мало у нас было возможностей помешать Дрону Перте уехать, даже если бы мы сочли это необходимым.

В отношении шантажа мы с вампиром также расходились во мнениях: я считала, что нужно бросить всё и бежать, потому что вымогатели никогда не останавливаются в своих требованиях, напарник предлагал заплатить деньги хотя бы и из своего кармана, но выяснить, о чём идёт речь. Мол, скрыться никогда не поздно, а сведения получить стоит. Первый разговор на эту тему вышел невероятно тяжёлым, но после отъезда сына синдика, естественно, спор потерял свою остроту, а вампир заскучал от вынужденного безделья. Налаживать отношения со своими собратьями ему было неинтересно: наставник прежде не старался ввести воспитанника в общество и привить тому вкус к общению с себе подобными. Напарника с самого начала растили как сотрудника бюро безопасности, и только в работе и исполнении долга вампир видел смысл своего в остальном довольно-таки безрадостного существования. Мужчинам, впрочем, особенно в юности, вообще свойственно принижать значение простых жизненных удовольствий.

Заскучав, напарник засобирался в Дейстрию — отчитаться перед начальством и получить более чёткие распоряжения, чем, кстати, немало обидел меня, своим поступком напомнив слова наёмной убийцы Беаты. Помнится, она предупреждала: хотя вампир и может быть мне достаточной защитой, он будет снова и снова оставлять меня одну ради сомнительных приключений. Напарник в ответ на эти горькие мысли только посмеялся и посоветовал меньше думать о всяком вздоре, не выходить по ночам из дома и ничего не бояться.

Он оказался прав — в том смысле, что со мной действительно ничего не случилось за время его почти полуторанедельного отсутствия, разве что я в нарушения приказа напарника напридумывала себе столько разных ужасов, что к его возвращению почти потеряла сон и аппетит.

— Да уж, в самом деле, — после продолжительного молчания ворчливо отозвался вампир, отвечая наполовину моим последним словам, а наполовину — промелькнувшим у меня в голове мыслям. — Даже самые растленные любовники Остриха не польстятся на тебя сейчас. Полюбуйся, до чего ты себя довела! Бледная, тощая, круги под глазами… Ещё немного — и дождёшься визита «кровников» с проверкой на связь с не-мёртвыми!

— Но я не…

— Не спорь! — резко оборвал меня напарник. — Нельзя так запускать себя, в самом деле.

Мне оставалось лишь пожать плечами и отвернуться.

— Молчишь, — неприятным голосом произнёс вампир. — Это ты можешь — отмалчиваться и краснеть, ты ведь получила хорошее воспитание в своей шляпной лавке, и знаешь, когда барышня должна промолчать, так ведь?

— Плохие новости? — не отвечая на грубость напарника, уточнила я. Вампир изменился в лице, словно собирался вспылить, но внезапно расплылся в улыбке и потянулся ко мне растрепать мои волосы.

— Умница! — с неожиданной ласковостью в голосе произнёс он. — Новости не просто плохие, а отвратительные. Тебе как рассказывать — по степени убывания паршивости или в хронологическом порядке?

— Как тебе будет удобнее, — отозвалась я, не сразу поняв, о чём, собственно, меня спрашивают. Вампир весело рассмеялся.

— Тогда я начну с отравленного вина.

— Отравленного?! — ужаснулась я.

— А чему ты удивляешься? — немедленно отозвался вампир. — Или ты думаешь, твой распрекрасный Дрон Перте никогда не опустится до ремесла отравителя? Слишком низко для такого благородного человека, не так ли?

— Он вовсе не мой и ничуть не распрекрасный, — оскорбилась я. — И, право же, ты мог бы не попрекать меня постоянно этим знакомством, которое ты же сам не позволил мне оборвать.

— Прости, — покаянно ответил вампир и снова растрепал мои волосы. Я невольно улыбнулась, и мир был восстановлен. — Так что касается вина — оно, разумеется, было отравлено, но не ядом, а сильнодействующим снотворным. Остатки из бутылки проверили на крысах и примерно определили, что это был за препарат — мне перечислили несколько со сходным действием. Их принимают для улучшения сна, и сами по себе они безопасны, но в сочетании с вином действуют мгновенно, оглушая на промежуток времени от четверти часа до сорока минут.

— Хорошая у тебя память, — улыбнулась я. Вампир раздосадовано на меня покосился, но тут же заулыбался в ответ.

— Нельзя быть такой умненькой девочкой, Ами, — нежно упрекнул меня он. — Ты права, примерно так мне и сообщили результаты проверки. Однако ты бы лучше подумала не о моей памяти, а о твоём информаторе.

— Он хотел меня усыпить и обыскать, — как можно равнодушнее пожала плечами я, внутренне содрогаясь при одной мысли о чём-то подобном. — Но ведь это не новость: он сам признавался в своих намерениях.

— Это он говорит, будто только обыскать, — буркнул напарник. — Он мог поступить самым разным образом, от совершенно неприличного, о котором я говорить в твоём присутствии не буду, до банального похищения. Ведь он тогда не был наверняка уверен в том, что ты защищена. И его угроза ограбления — она тоже могла иметь целью твой призыв о помощи — и моё появление на сцене.

Кровь бросилась мне в голову.

— Ты ведь не предполагаешь всерьёз, будто… — Я запнулась, не в силах закончить свою мысль. — Будто он собирался…

— Не заикайся, моя девочка, тебе это не к лицу, — прервал мои мучительные попытки выговорить невозможное не-мёртвый. — Нет, этого я не предполагаю. Такому человеку, как Дрон Перте, было бы интересней соблазнить тебя безо всякого снотворного и в постели выведать все секреты, когда ты полностью подчинишься ему. Он достаточно избалован женским обществом, чтобы не прибегать к силе в подобных ситуациях.

Я покраснела ещё мучительней.

— Зачем ты мне это говоришь? — отводя взгляд, неловко пробормотала я.

Вампир неприятно улыбнулся и взял меня за руку. Прикосновение его холодных жёстких пальцев резко отличалось от ласковых пожатий Дрона, и всё-таки оно вызывало невольное доверие.

— Вопрос привычки, я думаю, — отозвался на мои мысли напарник, поднося мою руку к своим губам. Я напряжённо ждала, как он поступит — мне вовсе не хотелось наутро объяснять происхождение отметин от клыков на запястье, да и вообще совершенно не было желания делиться с вампиром собственной кровью. Но напарник только поцеловал тыльную сторону руки — его губы были такими же холодными, как пальцы, и он явно не стремился сделать мне приятное своим движением. — Я заговорил о Дроне Перте и его намерениях только потому, что они очевидны, и ещё потому, что этот человек тебе весьма и весьма приятен. Мне бы не хотелось увидеть тебя… скажем так, потерявшей голову.

— Перестань! — взмолилась я, чувствуя, как слёзы выступают у меня на глазах. — Пожалуйста, никогда не говори со мной так! Ты ведь знаешь, я никогда, никогда в жизни!..

— Не потеряешь голову, — закончил вместо меня вампир. — Разумеется, знаю, но девушки подчас бывают непредсказуемы… Нет, Ами, дурочка, не надо плакать! Прекрати немедленно! Ами!

Разумеется, эти приказы возымели обратное действие, и мой напарник, подсев поближе ко мне, обнял меня и принялся неловко поглаживать по голове. Я зарыдала.

— Ну, что ты, глупенькая? Из-за такой ерунды сырость разводить? — ласково пенял он, не делая при этом никакой попытки успокоить меня своими вампирскими методами. — Ну, будет тебе, малышка, будет. Возьми себя в руки.

— Уедем отсюда, пожалуйста, — просила я, спрятав мокрое от слёз лицо у него на груди. — Делай со мной, что хочешь, хоть всю кровь выпей, хоть бей меня — только увези отсюда. Я не могу здесь больше оставаться, я устала. Убей меня, если хочешь, но не заставляй больше лгать. Лгать и притворяться, притворяться и лгать — говорю тебе, я устала от такой жизни, я не могу больше, не могу, не могу…

— Какие мы добренькие, когда нам что-то нужно, — проворчал вампир, похлопывая меня по спине. — Ну, будет уже, перестань, поплакала — и хватит. Не будем продолжать эту тему — всё давно сказано, и не один раз. Ты прекрасно со всем справляешься, только очень уж нервозна, вот и всё. Ну, Ами? — Он отстранился и заглянул мне в глаза. Я вытерла слёзы и кивнула. — Вот и умница. Не надо больше плакать, моя хорошая. И, пожалуйста, не говори так, будто я собираюсь тебя стукнуть, ты ведь знаешь, я никогда так не поступлю с тобой.

Слабо улыбнувшись, я снова кивнула, и вампир, улыбнувшись в ответ, наклонился поцеловать меня в лоб.

— Хорошая девочка, — прошептал он. Его пальцы скользнули по моим плечам, осторожно распахнули незастёгнутый ворот сорочки, и губы, за мгновение до того едва коснувшиеся лба, теперь прижались к обнажённой шее.

— Не надо, — так же шёпотом попросила я. — Пожалуйста, ты ведь знаешь…

Напарник с явным усилием воли заставил себя оторваться и поднял на меня шальные глаза.

— Ты бы знала, как я мечтаю о глотке твоей крови, — выдохнул он. — Одна мысль о её вкусе и запахе сводит меня с ума.

Он улыбнулся, как-то очень старательно показывая свои клыки; я отшатнулась — ровно настолько, насколько это допускала жёсткая хватка вампира, — и судорожно всхлипнула.

— Не бойся, — покачал головой напарник, выпуская моё плечо. — Пожалуй, сейчас я злоупотреблять не буду. Итак, о чём мы с тобой беседовали?

Увы, я была не в том состоянии, чтобы отвечать напарнику таким же спокойным тоном. Сердце моё колотилось, и я с трудом удерживалась от слёз — слёз обиды и ярости. Своей выходкой напарник полностью уничтожил то тёплое чувство, которое родилось у меня перед этим.

— Никогда не следует привязываться, моя дорогая, к тому, к чему можно не привязываться, — наставительно заметил он. — А теперь, когда у тебя прошёл приступ сентиментальности, мы продолжим беседу. Ты в состоянии меня слушать?

Я покорно склонила голову. Иногда мой напарник буквально напрашивается на то, чтобы его убили!

— А глупые маленькие девочки напрашиваются на то, что бы их осадили, — парировал не-мёртвый. — Ну же, Ами, перестань дуться! Возвращаясь к Дрону Перте — единственная хорошая новость из привезённых мной — это согласие начальства оплачивать любые требования господина информатора. На днях из Дейстрии будут переведены марки. и специальный человек оставит банковские билеты в известном мне тайнике. В случае необходимости выпишем ещё. Надеюсь, ты довольна?

— Чем я, по твоему мнению, должна быть довольна?

— Тем, что не придётся платить из своего кармана, глупышка, — улыбнулся вампир.

— Ты так это преподносишь, — нахмурилась я, — как будто мне не о чем больше думать, кроме как о деньгах.

— Разумеется, тебе есть о чём думать, — подхватил не-мёртвый, — например о Дроне Перте…

— Ради Бога, оставь! — не сдержавшись, вскричала я. — Не хочу больше ничего знать об этом ужасном человеке!

— Очень грустно это слышать, — притворно огорчился напарник, — ведь разговор о нём входит в твои официальные обязанности.

— Прошу тебя, перестань!

— Это ты перестань, Ами, перестань паниковать, — поморщился вампир. — Ты ведь не знаешь, какое мне дали распоряжение в нашем бюро.

— И какое же? — подобралась я, сама не знаю чего ожидая, но понимая, что вот-вот услышу нечто совершенно неприятное.

— Нам велено установить слежку за твоим разлюбезным Дроном Перте, — огорошил меня напарник. Я без сил откинулась на подушку и слабо простонала:

— Лучше убей меня, я этого не выдержу.

— Выдержишь, — усмехнулся вампир, — выдержишь. Люди — удивительно выносливые создания, они и не такое выносят.

— Не издевайся, пожалуйста, — попросила я, с трудом поднимая голову. — Я не очень понимаю, как мы можем следить за сыном синдика, если он уехал полмесяца назад.

— Ты очень разумно подходишь к проблеме, — отозвался мой напарник. — Нам с тобой объявлен выговор, лишение премии за уже полученные сведения — начальство иной раз любит экономить на мелочах! — и дано распоряжение выяснить, куда уехал Дрон Перте, чем занимается в отлучке, а по возращении не спускать с него глаз.

— Но это безумие! — ужаснулась я. — Как мы можем… как я могу следить за ним целый день? Если он и не обнаружит слежку… меня ведь должны где-то видеть в это время!

— Разумеется, моя дорогая. У меня дело обстоит проще, за мной не присматривают городские сплетники, но, должен покаяться, тратить все свои ночи на молодого господина Перте я тоже не имею ни малейшего желания.

— Тогда как же? — упавшим голосом спросила я.

— Ну, у нас с тобой припасена пара козырей в рукаве, если ты вдруг забыла об этом, моя маленькая, — усмехнулся вампир.

— Перестань, пожалуйста, обращаться ко мне подобным вульгарным образом! — нахмурилась я. — И, очень тебя прошу, объясняй свои мысли без картёжного жаргона, иначе, боюсь, я попросту перестану тебя понимать.

Напарник самым невежливым образом расхохотался.

— Я очень люблю, когда ты вдруг вспоминаешь о хороших манерах и о своём воспитании, — доверительно поведал мне он. — Дорогая моя девочка, если ты хочешь ясное объяснение — получай: кое-кто в этом безумном городе обязан тебе жизнью и поклялся свой долг отдать, как только попросишь.

— Беата? — удивилась я. — Неужели ты серьёзно считаешь?..

— Серьёзней некуда, — заверил вампир. — Беата как нельзя лучше подходит для этой роли, а, в крайнем случае её не жалко.

У меня не хватило духа вступиться за наёмную убийцу, и я поторопилась найти другое возражение:

— Во-первых, я прекрасно помню, что Беата уже отказалась от подобного задания, когда его предлагал Бломель. Почему ты думаешь, что на нас она будет работать охотней?

— А во-вторых? — ласково спросил напарник. Я смешалась.

— Во-вторых, разумеется, ты не расстроишься, если с Беатой что-то случится, — обижено произнесла я. — Но, попавшись, она может выдать нас обоих!

Напарник пожал плечами.

— Боюсь, у твоей бесценной Беаты остановится сердце в тот момент, когда она попробует заикнуться о своём поручении.

— Ты с ума сошёл! — в ужасе закричала я.

— Вовсе нет, — слегка обиженно возразил не-мёртвый. — Это нормальная мера предосторожности, без которой доверять людям просто бессмысленно. Для такой шутки достаточно посмотреть в глаза — и человек выполнит любое моё желание. Даже умрёт.

Я зябко поёжилась: голос вампира из обиженного сделался жёстким и угрожающим.

— Ты и со мной можешь проделать нечто подобное? — спросила я ставшим вдруг чужим голосом.

— С тобой — в первую очередь, — хладнокровно ответил не-мёртвый. — Подумай сама, милая девочка, если тебя кто-то схватит и будет допрашивать… Не лучше ли тебе быстро умереть по моему приказу?

Смысл этих слов не сразу достиг моего сознания.

— Ты ведь не хочешь сказать, — дрожащим голосом спросила я, — что меня могут пытать? Но кто?!

— Вот уж не знаю, моя милая, — развёл руками вампир. — Кто поймает, тот и будет пытать, я это дело так понимаю. Контрабандисты особой вежливостью с дамами никогда не отличались, «кровники» тем более не склонны церемониться, о том, какой приём будет у городских стрелков, я судить не могу, но тоже не жду для тебя ничего хорошего.

Он криво усмехнулся и растрепал мне волосы.

— Не бойся так, хорошая моя, я вовсе не собираюсь убивать тебя сразу же, как запахнет жареным. Ты-то, во всяком случае, не наёмная убийца, и я намерен тебя беречь до последнего момента. Напротив, мне казалось, мои слова тебя успокоят: теперь нечего бояться провала.

— Но я не хочу умирать! — вскричала я.

— Ты не умрёшь, — успокоил меня вампир. — Ни в коем случае не умрёшь. Не волнуйся.

— Это ты так говоришь, — проворчала я. Напарник рассмеялся и снова взлохматил мне волосы. — Вернёмся к Беате. Ты думаешь, её удастся уговорить?

— Я в этом уверен, — кивнул не-мёртвый. — Увидишь, когда мы поговорим с ней.

— Хорошо, — согласилась я. — Но Беата не может одна следить за Дроном… Дроном Перте круглые сутки. Или ты собираешься её сменять?

— Не совсем, — поморщился вампир. — Беата, как и все люди, должна хотя бы иногда спать, и к тому же не так чтобы очень хорошо видит в темноте. Может быть, у неё, как у людей ночных профессий, зрение и лучше, чем у всех остальных, но всё же не настолько, насколько это необходимо для нашего задания, и при наличии известной сноровки от неё легко избавятся. Причём нам с тобой очень повезёт, если не избавятся раз и навсегда — ты понимаешь, что я хочу сказать.

— О, пожалуйста! — взмолилась я, выведенная из терпения витийствованиями напарника. — Переходи прямо к делу, не мучай меня!

— Тебе вовсе незачем так кричать, — упрекнул меня не-мёртвый. — Я, разумеется, усыпил весь дом, но ты не облегчаешь мою работу. А, подумай, если по улице кто-то проходит, и услышит твои крики?

— О! — только и сказала я, чувствуя неодолимое желание вцепиться в рубашку напарника и трясти его до тех пор, пока он не перестанет увиливать от ответа.

— Попробуй, — насмешливо предложил вампир. — А лучше попытайся устремить свои силы не на драку со мной, а на мыслительную работу. Должна же ты хотя бы иногда использовать тот небольшой умственный потенциал, которым тебя наградила приро…

Я сама не поняла, что произошло. Только что я, потеряв всякое душевное равновесие, замахивалась, чтобы прервать, наконец, поток издевательств, который выливал на меня напарник, потом была пустота, а в следующее мгновение я поняла, что лежу поперёк кровати, а напарник, стискивая мою руку — ту самую, которой я пыталась его ударить, — лежит рядом, прижимаясь губами к моей шее. Я пыталась протестовать, но не сумела произнести ни звука. Хотела возражать мысленно, но сознание путалось и уплывало от меня.

«В самом деле, моя дорогая, — очень мягко и почти не больно произнёс голос вампира в моей голове, — ты ведь не думала, будто меня можно безнаказанно бить?»

Красный туман скрыл от меня довольное лицо не-мёртвого, а, может, я просто закрыла глаза. Чуточку боли, чужие мысли рядом с моими, алчный шёпот в сознании. Я смутно помнила, как напарник поднял меня и уложил в более подходящее для сна положение, лизнув на прощание шею, как мои пальцы словно бы независимо от моей воли застегнули серебряную застёжку ворота, и прикосновение заметно потеплевших губ ко лбу.

«Отдыхай, моя маленькая. Спи».

Укусы вампира заживают очень быстро, настолько, что становится невероятным, как они успевают выпить хоть какое-то количество необходимой им жидкости из раны прежде, чем кровь свернётся. К утру, когда ко мне явилась горничная госпожи Дентье, от ранки на шее не осталось и следа, и, одевшись в домашнее платье, чтобы спуститься к завтраку, я могла не бояться навлечь на себя страшные подозрения. Мой плачевный внешний вид добрая женщина приписала разлуке с любимым человеком и, желая меня успокоить, но в то же время показать свою тактичность, она заговорила о новостях от Дрона Перте и пообещала сводить меня на чай к его матери. Все дни, прошедшие с отъезда сына синдика, я как могла вежливо отвергала подобную тему для разговора, что, увы, не утихомиривало госпожу Дентье, а только давало повод вздохнуть об обиженном самолюбии и о том, что, разумеется, «не дело, когда кавалер уезжает вот так, впопыхах, без предупреждения, бросив даму совершенно одну!»

Сегодня моя квартирная хозяйка наконец-то нашла в моём лице благодарную слушательницу и, как ни пугал меня дом синдика (в Дейстрии мы привыкли настороженно относиться к лицам, отвечающим за порядок в городе), госпоже Дентье было несложно соблазнить меня чаем у хозяйки Перте.

Новости о сыне синдика были неутешительны. Он исправно отписывался с дороги в столицу, кланяясь родителям, сообщая какие-то мелочи, на которые часто обращает внимание путешественник и, как выяснилось, время от времени передавая приветы мне. Меня бросало в дрожь от улыбчивых сообщений вроде «мой сын просит извинить его поспешный отъезд и заверить вас, моя дорогая, в своей неизменной преданности, а, кроме того, в горячем желании продолжить прерванный разговор», но, увы, приходилось улыбаться в ответ и благодарить. Единственное, что, кроме угрозы вернуться и продолжить шантаж, можно было вынести полезного из писем сына синдика, было обещание задержаться в столице не позже, чем на полторы недели. Увы, такое сообщение ничего не прибавляло к уже имеющимся сведениям: ведь Дрон Перте ещё раньше обещал вернуться через месяц, а, с учётом пути, это и означало примерно полуторанедельный срок пребывания в столице: если, конечно, сын синдика будет ехать спокойно и не торопясь туда и обратно, как и положено солидному человеку его лет.

— Ты ничего не понимаешь, Ами! — возмутился напарник следующей же ночью. — Во-первых, никто не сказал, что письма в самом деле отправлялись с дороги. Он мог написать их заранее и разослать людей отсылать в нужные моменты. Во-вторых, из этого же следует, что твой дорогой Дрон мог ехать быстрее или медленнее, не задерживаться столько времени в столице или вообще свернуть в другую сторону!

— Тогда добывай информацию сам, — обиделась я столь пренебрежительным отношением к своей работе. — Вот хоть раз в жизни попробовал бы посидеть за чаем с этими дамами и каждые четверть часа закатывать глаза в мнимой тоске об уехавшем мерзавце, который собирается тебя шантажировать!

Напарник рассмеялся, нисколько не задетый моей вспышкой.

— Тебе, видно, мало вчерашнего урока, — заметил он. Напоминание об ужасном «уроке» задело меня ещё больше, и я отвернулась с самым оскорблённым выражением, какое только могла изобразить на своём лице. — Ну-ка, не дуйся! Ами! Ну, хорошо, я признаю, был вчера несдержан и позволил себе лишнее, но и ты должна запомнить, моя дорогая…

— Ты сам вывел меня из себя, — не поворачиваясь к напарнику, напомнила я. Сейчас мы оба с вампиром сидели на краю постели, и не-мёртвый, пользуясь моей беспомощностью, обнял меня за плечи.

— Сам, — не стал отпираться он. — Но это не повод замахиваться на меня кулаками.

— Если я и забылась… — покраснела от негодования я, — если я и потеряла самообладание, то совершенно не обязательно, вот просто совершенно не обязательно хватать меня за руку и… и…

— И кусать тебя за шею, — невозмутимо закончил вампир. — Но, Ами, хорошая ты моя, я мечтал об этом столько времени, а ты словно напрашивалась. Сидела здесь с видом оскорблённой добродетели и думала о всяких-разных красавчиках с тёплыми руками и кровью, которые так нежно целуются.

— Неправда! — возмутилась я, чувствуя, как на глазах появляются слёзы. — Я вовсе не думала ни о каких…

— Думала, Ами, — безжалостно оборвал меня вампир. — И ещё ты думала о многом таком, в чём никогда не признаешься даже мне. Хватит разговоров! Вставай, одевайся — нам надо работать.

— Опять?! — простонала я, в ужасе представляя, как сейчас придётся просить напарника выйти из комнаты, а потом ждать, когда он вернётся и затянет эту невозможную шнуровку острийского костюма, и как будет смеяться над моей застенчивостью, и к тому же его намёки насчёт отражения в зеркале, которое он видит моими глазами…

«Мне нравится твой настрой, — хихикнул вампир. — У тебя есть пять минут, потом я вернусь помочь тебе одеться. И, так уж и быть, не буду шутить про зеркало, если тебе это настолько неприятно».

Я вздохнула и сползла с кровати на холодный пол. Иногда напарник действительно напрашивается на то, чтобы его убили. Но лучше, если это сделает кто-то другой.

«Поторапливайся, тебе ещё выспаться надо успеть этой ночью!»

Напарник велел мне закрыть глаза, прижал к себе, а когда отпустил, мы стояли на крыше большого трёхэтажного здания. Я вскрикнула и ухватила вампира за руку.

— Тише, тише, девочка ты моя, всё хорошо, — засмеялся не-мёртвый. — Нет причины так пугаться.

— Как ты это сделал? — с ужасом спросила я.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — усмехнулся напарник. — Для тебя должно быть достаточно, что я это могу — если у тебя нет при себе ни серебра, ни рябины.

— А как же осина? — уточнила я, вспоминая готические романы, которыми увлекалась до знакомства с напарником.

— Осина вредит только при попадании в рану, — покачал головой вампир. — Точнее говоря, она останавливает заживление. А для тебя это имеет значение, родная моя? Ты собираешься разгуливать по городу с осиновой палкой наперевес? Или решила как можно скорее обзавестись набором «кровников» для убийства таких, как я?

— Перестань меня подначивать, — обиделась я. — Неужели каждый мой вопрос будет вызывать у тебя подобные безумные подозрения?

— Нет, глупенькая, — ласково улыбнулся напарник, — я пошутил. Сейчас мы с тобой найдём нужное чердачное окно и пойдём вербовать твою любимую Беату.

— Чердачное окно? — ужаснулась я. — Но зачем?!

— Милая ты моя, — снисходительно ответил не-мёртвый. — Наша дорогая Беата, опасаясь неурочных визитов, сменила квартиру, отыскав едва ли не единственный в городе дом, где рябиновые кресты прибиты на всех окнах, не только на первом этаже. А вот о чердаке она не подумала, и этим мы воспользуемся. Нам, кстати, сюда.

Я с сомнением оглядела чердачное окно, на которое указывал мне напарник, а после перевела взгляд на подол своего платья и недовольно спросила:

— Как ты себе это представляешь? Острийская мода совершенно не подразумевает пролезание в настолько узкие щели.

Напарник засмеялся.

— Предлагаю на выбор два варианта, моя хорошая. Или ты расстаёшься с юбкой или думаешь, как сюда протиснуться.

— Ну, знаешь ли, это уж слишком! — возмутилась я и заглянула в окно. Не-мёртвый положил руку мне на плечо.

— Здесь довольно-таки высоко, — оценил он, заглядывая на чердак вместе со мной. — Повиснешь на руках, сколько хватит роста, а там спрыгнешь. Готова?

— Не особенно, — пробурчала я, открывая окно. Металлический обруч, вшитый в подол юбки, можно было, разумеется, свернуть так, чтобы он не слишком мешал в процессе проникновения, но как при этом висеть на руках?

— Вот я и предлагаю — снять юбку, и дело с концом! — оживился вампир. — Ну же, Ивона, не артачься, я ведь знаю, что у тебя под ней ещё три накручено и панталоны!

— Две, — машинально поправила я и тут же спохватилась. — Брось свои непристойные шуточки! Как будто ты сам не понимаешь…

— Понимаю я, понимаю! — раздражённо отозвался не-мёртвый. — Прекрати немедленно строить из себя воплощённую добродетель и лезь в это проклятое окно, пока я тебя не укусил! Ты готова до утра на крыше препираться, лишь бы не работать, а дело стоит.

Ответа на эти оскорбления у меня не нашлось, поэтому мне не оставалось ничего другого, как пожать плечами и полезть в окно. Протолкнув свёрнутый так, чтобы не занимать много места, подол, я свесила в чёрную пустоту ноги и вопросительно взглянула на напарника.

— Давай руки, — хмыкнул вампир и, крепко ухватив меня за запястья, спустил вниз сквозь чердачное окно. Я повисла, бесполезно болтая ногами в поисках опоры.

— Позови меня, — напомнил не-мёртвый, — а то так и будешь висеть до скончания века.

— Входи, — вздохнула я, чувствуя себя весьма и весьма по-дурацки, — входи свободно, как вошёл бы в свой собственный дом.

— Умничка, — засмеялся напарник и разжал руки. Я с криком полетела вниз… чтобы через мгновение прийти в себя в объятиях вампира. — Ну, зачем кричать, хорошая ты моя девочка? Ты не пролетела и ярда, и не больно-то бы стукнулась, даже если бы я тебя и не поймал. А я тебя поймал.

— Всё красуешься, — рассердилась я, устыдившись собственной несдержанности. — Ты ведь мог же заранее предупредить меня!

— Нет, моя милая, заранее неинтересно, — усмехнулся напарник. — Всё, пойдём, некогда разговаривать.

Беата не ждала нашего визита, она мирно спала в своей постели. Вампир в отношении дамы проявил столько же неделикатности, неприличной среди «устриц», сколько осторожности, необходимой в отношении женщины её профессии. Спрятав меня так, чтобы я оставалась в поле его зрения, но недоступна взгляду наёмной убийцы, не-мёртвый подошёл к плохонькой кровати, на которой лежала Беата, одной рукой сдёрнул с неё одеяло, а другой стащил женщину на пол. Слава Богу, у наёмной убийцы не оказалось привычки спать полуодетой, которой шокировала меня в своё время Грета, зато была склонность к сильным выражениям, и Беата в полной мере дала ей волю, осыпав нас градом непристойных ругательств.

Напарник только засмеялся.

— Ты не слишком-то вежлива со своими спасителями, хозяюшка. — Он с силой встряхнул Беату и поставил на ноги рядом с собой. — И не стоит коситься на подушку, ты всё равно не успеешь забрать то, что туда спрятала перед сном.

— Дай тогда бутылку, — хрипло сказала наёмная убийца, кинув ещё один безнадёжный взгляд на разворошенную постель. Напарник, не отпуская Беату, сбросил с кровати подушку, открыв моим глазам два ножа, маленький, «дамский» пистолетик и бутылочку, наполовину заполненную тёмной жидкостью. Ножи и пистолет вампир отшвырнул подальше, а бутылку взял, пальцами вытащил пробку, понюхал напиток и протянул убийце. Та жадно припала к горлышку, за один глоток отпив едва ли не половину.

— В твоём возрасте, хозяюшка, вредно так напиваться, — сочувственно произнёс вампир.

Беата сделала ещё один основательный глоток и отшвырнула в угол почти — но не до конца — пустую бутылку.

— А пугаться так в моём возрасте — оно ничего, полезно? — зло спросила убийца, сопроводив свой вопрос непристойной характеристикой моего напарника. — Или для тебя, кровосос, есть большая разница, здоровую убить или больную, трезвую или пьяную?

— Не злись, — улыбнулся вампир, отпустив женщину и усаживаясь на её кровать. Беата, судя по её виду, готова была возмутиться, но благоразумно промолчала. — Я не собирался тебя убивать, а если бы собирался, то не стал бы будить и выслушивать все твои милые комплименты. Кстати, в будущем, будь добра, придержи язык. Я не каждый день такой добрый, как сегодня.

Ответ Беаты сводился к тому, что в гробу она видала и доброту моего напарника, и его самого, и всех вампиров как таковых вместе с тем нехорошим человеком, который впустил не-мёртвого в дом.

— Я предупреждал, — картинно вздохнул напарник и медленно поднялся на ноги. Что было дальше, я разглядеть не сумела: всё произошло слишком быстро для человеческих глаз. Размытая тень, движение, пронзительный вопль несчастной убийцы, и вот вампир снова сидит на постели, а сама Беата корчится в углу от боли. В том же самом углу, в которой она бросила до того бутылку (дальний от того шкафа, за которым пряталась я), так что пострадавшей не надо было далеко ходить за остатками алкоголя для подкрепления своих истерзанных ночными событиями нервов. Судя по резкому противному запаху, она держала под подушкой коньяк.

— Это последняя выходка, которую я от тебя стерплю, — бесстрастно продолжал вампир. — В следующий раз ты просто умрёшь. Поняла?

Беата молча кивнула и своим хриплым (пропитым, как решила я) голосом пробурчала, обращаясь в не-мёртвому:

— Помоги встать.

Вампир хмыкнул, но поднялся с места и просьбу убийцы выполнил. Тяжело опираясь на него, убийца добралась до стульчика перед трюмо и вытянула из-за каких-то скляночек резной ларчик. Я напряглась, ожидая появления какого-нибудь опасного оружия, но Беата достала из ларчика печенье и принялась нервно жевать. Не-мёртвый поудобнее развалился на её постели и благодушно взирал, как убийца утоляет голод.

— Ну, говори, благодетель, — потребовала она, съев третье печенье. — Зачем пожаловал? В гости, навестить одинокую женщину? А, может, я тебе понравилась? Так и за этим дело не станет. Или подружку свою привёл учиться?

Напарник поморщился.

— Не ёрничай, хозяюшка, не люблю. И, на будущее, не вздумай снова менять квартиру, а то живой с улицы не выйдешь, это я тебе обещаю. Ты всё поняла?

— Хотел бы убить — убил бы сразу, — напомнила Беата. — Тебе что-то нужно, так переходи к делу, не ходи вокруг да около. И предложи сесть своей девушке, раз ты у меня в квартире хозяйничаешь, не люблю, когда мои гости со мной стоя разговаривают.

— А ты глазастая, — засмеялся вампир и поманил меня к себе. — Хорошо, пусть будет по-твоему. Нам нужна твоя помощь и, учти заранее — отказ не принимается.

— Если тебя интересует моё мнение, — проговорила я, когда мы вышли из дома Беаты, — некрасиво так вести себя по отношению к женщине.

— Даже если речь идёт о наёмной убийце? — засмеялся вампир. — Брось, Ивона, ей всё это только пошло на пользу.

— Ты говорил когда-то, что не пьёшь кровь битых женщин, — проворчала я.

— Я и не пью, — улыбнулся напарник. — И не собирался даже пить её кровь. Зато она теперь очень чётко осознала, насколько бесполезными будут все попытки сопротивляться, и будет пай-девочкой. Что тебя не устраивает?

— Лучше сознайся, тебе просто нравится издеваться над людьми, — предложила я, всё ещё не пришедшая в себя после неприятного разговора с наёмной убийцей — причём самым неприятным было, конечно, поведение моего напарника, когда он буквально ломал несчастную женщину, не оставляя ей никаких прав распоряжаться своей жизнью и временем.

— Хорошо, ты меня убедила, — притворно вздохнул вампир. — Нравится. Очень нравится. Тебе стало легче от этого признания? Или ты надеешься, что мне сделается стыдно? Перестань, Ами, разве ты первый год меня знаешь?

— Раньше ты не был таким, — упрямо проговорила я.

— Разве? — пожал плечами не-мёртвый. — Ладно, не будем продолжать разговор на эту тему, мне скучно. Каким бы я ни был, Беата всё-таки взялась за наше задание. Мне до последнего момента казалось, что её придётся убить. Сама Беата, конечно, бегать за Дроном не будет, но она лучше нас знает преступный мир, уж найдёт как добыть необходимые сведения. Одним словом, полдела сделано. Сейчас только…

— Какая встреча! — перебил его громкий голос, и из темноты показался знакомый уже парнишка-вампир — тот, который был старшим из учеников Мирона.

Напарник резко обернулся, а после прижал меня к ближайшему дому так, чтобы подросток оставался от меня слева. Сам напарник встал, заслоняя меня спиной, и напряжённо крикнул куда-то вправо:

— Где ты? Покажись, я тебя чувствую!

Из темноты раздался малоприятный хохот, и под свет фонаря вышел младший ученик Мирона, мерзко ухмыляясь и облизываясь. Напарник положил руку на шпагу и шагнул назад, ближе ко мне. Подростки встретили это движение новым взрывом смеха.

— Никак боишься, чужак? — спросил старший.

— Может, совесть нечиста? — подхватил младший.

— Не понимаю, о чём вы говорите, милостивые хозяева, — холодно отрезал мой напарник. — У вас ко мне какие-то вопросы?

— Поглядите-ка на него! — каким-то неестественным тоном закричал младший ученик Мирона. — Заявляется без спроса в наш город, забирает себе наши жертвы, ставит на них свои метки, а теперь спрашивает, какое у него к нам дело!

— Нехорошо у своих воровать, чужак, — с ненатуральной мягкостью упрекнул старший ученик Мирона.

— У них на родине так принято, — выкрикнул младший. — Дейстрийцы ведь известные ворюги!

Со спины нельзя было понять, как воспринял на это возмутительное заявление напарник, но ответ его был по-прежнему вежлив:

— Эту женщину мне передал ваш наставник. Охотиться в городе позволила хозяйка лена. Однако, если у вас есть ко мне претензии, я могу возместить ущерб.

— Возмести! — оживился младший. — Отдай нам свою девчонку, она, видать, сладенькая, раз ты с ней всюду таскаешься.

Меня передёрнуло от омерзения, но напарник так и не потерял своего спокойствия.

— Ивона — не еда ни для одного из не-мёртвых, — отчеканил он. — И когда мы прибыли сюда, хозяйка лена это подтвердила своей властью, поэтому, если вы…

— Ха! — перебил его младший ученик Мирона. — Герой, за бабьей юбкой прячется! Видали мы твою хозяйку лена, и маму её…

— Ты не слишком молод для знакомства с моей матушкой, мальчик? — мягко промурлыкал женский голос, и безобразная сцена, свидетелем и невольным участником которой я была, дополнилась пятым действующим лицом. — Нет-нет, не убегай, и твой брат пусть тоже останется.

Она шагнула вперёд, и свет, падавший из окна над нами, осветил фигуру вампирши. К моему удивлению, хозяйка лена оказалась весьма невзрачной женщиной, чей внешний вид совершенно не соответствовал богатому, даже, я бы сказала, волнующему голосу. Пышные (единственное их достоинство!) волосы были тусклого, мышиного какого-то оттенка и забраны в узел, как у образцовой гувернантки прошлого столетия — то есть неумело и беспорядочно, от чего причёска была больше всего похожа на гнездо вороны, а не на волосы уважаемой женщины. Говорят, раньше от гувернанток настолько требовались скромность и отсутствие кокетства, что такая вот растрёпанность была намного предпочтительнее строгой аккуратности, пришедшей в эту профессию в наше время. Одевалась вампирша также безо всякой заботы о своей внешности, строго следуя моде прошлого столетия: просторная блуза, выпущенная поверх юбки, собственно юбка — по-острийски поддерживаемая металлическим обручем, но не широким, как носят сейчас, а таким узким, что в ней едва можно было шагать, — и чёрный плащ, небрежно откинутый на плечи. Лицо поражало своей дисгармоничностью: невыразительное само по себе, оно, тем не менее, запоминалось из-за ярко-алых губ и яростного блеска тёмных глаз хозяйки лена.

А причина для ярости у вампирши была весьма и весьма значительной: два наглых подростка, позволившие себе высказывания в её адрес, отвратительные даже в приукрашенном из чувства приличия варианте.

Мой напарник посторонился и будто ненароком взял меня за руку. Вид у него был весьма и весьма растерянный, создавалось впечатление, что вмешательство хозяйки города и лена, хотя и предотвратило назревающую драку, не пришлось молодому вампиру по вкусу. Как, впрочем, и двум его младшим собратьям. Они неохотно подошли к вампирше и терпеливо снесли её манеру брать собеседника за подбородок и заглядывать ему в глаза: сначала старший, потом младший. Увиденное, видимо, удовлетворило хозяйку лена, потому что она легонько оттолкнула обоих и с напускным равнодушием в голосе произнесла:

— Я не намерена больше сносить ваши выходки, молодые люди. Вы утратили всякий стыд, а Мирон, по-видимому, не собирается заняться вашим воспитанием. Моё терпение лопнуло. Завтра же, нет, сегодня я напишу Мастеру относительно ваших шалостей, и вскоре мой город избавится от неиссякаемого источника скандалов и свар.

— Вы не имеете права! — запротестовал младший подросток и тут же схлопотал подзатыльник от старшего брата.

— Умный мальчик, — одобрительно кивнула хозяйка лена старшему. — На этот раз я вас отпускаю, но ещё одна ваша выходка — и решение будет принято незамедлительно. А заодно передайте Мирону, что, взявшись за воспитание двоих лоботрясов, он обязан следить за их развитием, а не отпускать шляться по городу и затевать ссоры с моими гостями. А теперь прочь отсюда, пока я не передумала!

Мальчишки склонились в глубоких поклонах и исчезли. Хозяйка лена перевела свой взгляд на нас с напарником, и мне стало не по себе.

— Не бойся, дитя моё, — неожиданно улыбнулась вампирша. — Тебе ничего не грозит.

Напарник слегка подтолкнул меня, и я присела в глубоком реверансе.

— Благодарю вас, милостивая хозяйка, за вашу доброту и…

— Будет тебе, деточка, изощряться в лицемерии, — остановила меня хозяйка лена и перевела взгляд на моего напарника. Не-мёртвый немедленно склонился перед ней в поклоне ещё более глубоком, чем у учеников Мирона и поспешил заверить вампиршу в нашей искренности. — Не говори ничего, мой мальчик. Я была рада прийти на помощь.

Вампир нервно оглянулся на меня и снова выразил свою безмерную благодарность за согласие прийти на встречу.

— Я ещё не сошла с ума, чтобы отказывать в таких пустячных просьбах ученику Мастера, — откровенно заявила вампирша. Ты просил привести Грету — она здесь.

— Грету?! — не удержалась я. — Боже милостивейший, она здесь, у вас?!

— Тебя это удивляет, дитя моё? — улыбнулась хозяйка лена. — Я ведь говорила, что Мастер принёс мне её, полуживую, и попросил обратить, чтобы не пропадал незаурядный талант?

— А… — бессмысленно потянула я. — Да, разумеется. Вы… вы говорили, конечно, но я не вполне…

— Зачем вам понадобилась моя воспитанница? — прервала мою сбивчивую речь вампирша. Напарник обнял меня за плечи, заставляя попятиться, и нерешительно ответил:

— Я… Мы… Нам необходимо расспросить Грету о некоторых аспектах её прошлой жизни.

— Вот как? — подняла брови хозяйка лена. — Ты понимаешь, мальчик, что твоя просьба противоречит нашим обычаям?

— Понимаю, — поклонился не-мёртвый. — Я бы ни в коем случае не беспокоил ни вас, ни вашу воспитанницу подобными просьбами, если бы от этого не зависела моя жизнь и жизнь вот этой девочки.

С этими словами напарник крепче прижал меня к себе.

— Какая трогательная забота! — с еле заметной иронией прокомментировала хозяйка лена и исчезла.

— А… — растерялась я. — Куда это…

Напарник не дал мне закончить вопрос: под его пристальным взглядом у меня перехватило дыхание и отнялся язык.

«Не вслух, глупенькая, — укоризненно подумал вампир. — Она пошла звать Грету и скоро вернётся, а сейчас скрывается где-то поблизости».

«А… — снова потянула я. — Но… Погоди! Зачем тебе расспрашивать Грету, ведь Мастер обещал записать всё, что она помнит, так почему…»

«Почему, почему, — с досадой отозвался вампир, но тут же спохватился и перешёл на более спокойный тон. — Мастер решил её обратить. А по нашим обычаям очень невежливо разглашать то, что успел узнать об одном из собратьев, пока пил его кровь. Или её — это не имеет значения».

«Невежливо?» — растерянно переспросила я. Речь идёт, может быть, о наших жизнях и уж точно о свободе, а эти… эти кровососы затеяли тут церемонии!

«Не просто невежливо, дитя моё, — неожиданно раздался в сознании голос старого вампира, — а категорически недопустимо. Я понимаю, вам было бы проще не верить в подобные вещи, но у не-мёртвых есть своя этика и сохранение конфиденциальности для нас не менее важно, чем, скажем, для адвокатов».

«Мастер…» — потянула я, но старый вампир умолк и больше не отвечал.

«Одним словом, — фальшиво улыбаясь, подытожил мой напарник, — мы не знаем того, что знала Грета перед смертью, а своим людям она никогда не сообщала ничего существенного, только самые необходимые детали».

«Ты думаешь, её удастся разговорить?»

«Вот уж не знаю — пожал плечами напарник. — Сейчас проверим».

— А вот и мы! — жизнерадостно возгласила хозяйка лена и подтолкнула под свет фонарей высокую худую фигуру.

— Сестрица Тирса! — воскликнула Грета, улыбаясь и протягивая мне руки. Смутившись, я оглянулась на напарника, но он с независимым видом смотрел на небо, словно силился разглядеть за тёмно-синими в ночном освещении города тучами ясные звёзды. Не зная, как стоит поступить, я шагнула вперёд и позволила Грете пожать мне руки. Её пальцы были холоднее льда, холоднее даже, чем пальцы моего напарника.

— Как поживаешь, сестрица, дорогая? — широко улыбаясь, продолжала вампирша, продолжая сжимать мои руки в своих. Я попятилась, чем вызвала ещё одну ослепительную улыбку.

— Не пугай девочку, — одёрнула воспитанницу хозяйка лена, — и поздоровайся с кавалером.

Грета немедленно развернулась к моему напарнику и склонилась перед ним в глубоком реверансе.

— Я счастлива встретиться с вами, сударь, — проворковала она по-дейстрийски. — Для меня было необыкновенной радостью узнать, что мы с вами сможем возобновить так рано прервавшееся знакомство.

Напарник сглотнул и бросился поднимать Грету, целовать ей руки и заверять, что это он должен кланяться столь очаровательной женщине, а уж об этой встрече мечтал едва ли не всё свою жизнь, и особенно после того досадного инцидента с пожаром. Хозяйка лена одобрительно хмыкнула, а я обиженно отвернулась. На душе внезапно стало горько и как-то даже… противно?

«Перестань, Ами!» — тут же разозлился вампир.

Став не-мёртвой, «сестрица» изменилась неуловимо и одновременно значительно. Худая подтянутая фигура стала ещё более худой и подтянутой — а, может, в этом виновата одежда, в которую вырядилась молодая вампирша, одежда, поражающая, как и всё в Острихе, вульгарной театральностью. Облегающие штаны для верховой езды, которые даже в этой стране редко носили женщины: представительницы слабого пола по всему миру предпочитают дамское седло, однако среди «устриц» допустимы и подобные исключения из правил приличия. Стан вампирши был затянут в корсет, который, кстати, никогда не надевают для верховых прогулок: штаны обычно дополняет свободная рубашка. На ногах высокие сапоги со шпорами, которые как-то умудряются не звенеть при каждом шаге опасной красавицы, волосы распущены по плечам, голова увенчана широкополой шляпой, а на поясе висит устрашающих размеров кинжал и два пистолета.

Но самое главное, что изменилось в моей «сестрице»… Она сама, её обаяние, все её повадки — это было ужасающе, кошмарно другим, неправильным, нечеловеческим. Прежде Грета не была столь безумно, вызывающе привлекательной, и от неё не расходилось волнами ощущение опасности, хотя и тогда, когда меня звали Тирсой и её сестрой, она, без сомнения, и умела привлекать мужчин, и представляла собой нешуточную опасность для своих врагов.

— Итак, вы хотели меня видеть? — томно произнесла преобразившаяся вампирша, чем вызвала у меня внезапную вспышку ярости.

— Д-да, — с запинкой отозвался мой напарник, — у нас… у меня к тебе будет несколько вопросов… и одна просьба. Это очень важно, и…

Грета оглянулась на наставницу, но хозяйка лена покачала головой и отступила в тень.

— Нет уж, дорогие мои, меня не вмешивайте, разбирайтесь сами! Грета, девочка, как освободишься, позови меня, рано тебе ещё без присмотра гулять. Мальчик, Ивона — прощайте! Нет-нет, никаких поклонов и поцелуев, я тороплюсь!

С этими словами старая вампирша исчезла, а молодая, напротив, перевела на моего напарника прямо-таки пламенный взгляд, способный расплавить и соблазнить даже гранитную статую.

— Я буду счастлива оказать вам любую посильную помощь, — проворковала Грета, подходя ближе. — И, кто знает, быть может, и непосильную… сударь.

Напарник криво усмехнулся.

— У тебя хорошо получается! — одобрительно произнёс он. — Я в твои годы таким не был.

— Каждому своё, мой дорогой, — опустив ресницы, фамильярно заверила не-мёртвая, — наставница Поликсена учила меня именно этому.

— Обязательно передай ей моё искреннее восхищение, — попросил напарник. — Я сражён, буквально сражён наповал. Ты прекрасна.

Грета довольно улыбнулась и присела в реверансе.

— Вы льстите мне, сударь.

— Ни в коем случае! — решительно возразил напарник, по всей видимости, пришедший в себя. — Когда я вижу совершенство, я говорю об этом сразу, не тратя лишних слов, как это делают твои соотечественники.

Или… или не пришедший?..

Грета взмахнула ресницами и убедительно изобразила смущение.

— Вы несправедливы к нам, сударь. Конечно, мы любим красоту и комплименты, однако ещё никто не сказал, что в Острихе не умеют ухаживать за дамами.

— О, у вас прекрасно умеют это делать! — как-то уж совсем нахально заверил вампир. — И красоты, и комплиментов хватает, только вот до дела редко доходит.

Я не слишком натурально закашлялась, не в силах и дальше слушать этот обмен любезностями.

— Может быть, мне лучше покинуть вас? — спросила я, когда на меня обратились два одинаково недружелюбных взгляда. — Уже поздно, и мне стоило бы выспаться, а вам, как я вижу, есть о чём побеседовать и без меня.

Напарник неожиданно улыбнулся — так грустно и понимающе, что я испугалась ещё больше, чем когда увидела его улыбку в первый раз в жизни.

«Ами, ты никак обиделась? — мысленно спросил он. — Глупенькая, ну, куда я отпущу тебя одну?»

«Тебе не о чем волноваться, Мастер…»

«Ученики Мирона не слишком уважают нашего общего наставника, глупенькая. Мне бы не хотелось, чтобы они жалели об этой ошибке уже после твоей смерти».

«Так было бы легче для всех», — не удержала я горькой мысли, и в тот же момент оказалась прижата к стене с болезненно заломленной рукой. Напарник сжимал моё запястье ледяными пальцами — сейчас они скорее напоминали сталь наручников — и, свирепо оскалив зубы, кричал на меня громким, срывающимся от злости голосом:

— Дура! — вот самое вежливое из его обращений. — Чтобы я больше никогда!.. Чтобы у тебя и в мыслях не было!.. Дура, безмозглая девчонка, да как ты могла хотя бы подумать?!.

Рука немела, пережатая слишком сильной вампирской хваткой. Напарнику стоило бы самому подумать — ну, хотя бы о том, как я буду наутро объяснять синяки на запястье. Эта мысль показалась не-мёртвому достаточно здравой, чтобы он выпустил мою руку, однако идея отодвинуться и прекратить вжимать меня в стену вампиру явно в голову не приходила.

— Запомни раз и навсегда, — тихо и зло прошипел не-мёртвый. — Ты принадлежишь мне, и я не позволю тебе умереть. Я давал слово сохранить тебе жизнь, и я её сохраню, уж будь уверена. А если ты ещё раз подумаешь о чём-то вроде сегодняшнего…

— Не надо так грозно рычать на мою сестрицу, — промурлыкала Грета, непостижимым образом умудрившись втиснуться между нами. — Если ей так хочется домой, мы можем проводить её, а потом…

Меня скрутило от отвращения, как только я поняла, на что могли намекать томный голос и призывные взгляды вампирши. Мой напарник вежливо улыбнулся и отстранился.

— Увы, Грета, дорогая, как-нибудь в другой раз. Нам с Ивоной… с Тирсой тоже необходимо… побеседовать, причём тоже сегодня, поэтому…

Он позволил фразе повиснуть в воздухе, и вампирша, переведя взгляд с меня на моего напарника, понимающе кивнула.

— Как вам будет угодно, сударь, — уже безо всякого мурлыканья и воркования произнесла она. — Итак, к делу! О чём вы хотели поговорить?

— О твоём криминальном прошлом, моя милая, — сообщил мой напарник, взяв меня за руку и растерянно осматривая последствия своей слишком сильной хватки. — Меня интересует, по чьей инициативой ты похитила Тирсу, зачем вам был нужен я, и с кем ты сотрудничала, кроме членов твоей банды — как здесь, так и в Дейстрии.

— Ну, уж нет, сударь! — запальчиво воскликнула бывшая авантюристка. — Мало того, что вы сорвали мне операцию, убили меня и всех моих людей, вы ещё и после смерти взялись меня допрашивать?! Так передайте, господин шпион, своему начальству, что они могут проваливать…

Окончание фразы было настолько невежливым, что я стыжусь приводить его на бумаге. Оно заставило меня густо покраснеть, а напарника укоризненно покачать головой.

— Ну же, Грета, тебе наставница не говорила, что ругаться нехорошо? Я ей передам, пусть тебе рот мылом намажет за такие выражения.

— Мне?! Мылом?! — задохнулась от злости вампирша.

— Ну, не мне же, — довольно усмехнулся вампир. — Я так при дамах не выражаюсь. Кстати, я не шутил насчёт мыла и насчёт наставницы.

— Да как ты смеешь?! — возмутилась Грета, однако её вопль не произвёл на моего напарника ни малейшего впечатления.

— Смею, дорогая моя. Итак, начнём сначала. Ты на кого-то работала, так?

— Не буду говорить! — надулась Грета.

— Работала, не отпирайся. Но иной раз играла и на саму себя, верно?

Вампирша по-детски показала нам язык и отвернулась.

— Не будь ребёнком, Грета, и слушай меня, — холодно произнёс напарник. — Ты похитила Тирсу для себя одной, не для своего нанимателя. Хотела извлечь из неё выгоду, но…

— И вовсе не из неё! — выкрикнула, не сдержавшись, вампирша. — Мне нужен ты, а не эта глупая девчонка.

— Это всё равно, — отмахнулся напарник. — Главное — на твой след вышел Бломель. Верно?

— Если я скажу «нет», ты не поверишь, — буркнула не-мёртвая. Я смотрела на неё во все глаза, не в силах понять, что превратило «опасную женщину», которая весьма успешно соблазняла своего собрата минуту назад, в разозлённого ребёнка. Неудача? Серьёзный разговор? Тема, выбранная моим напарником?

«Глупенькая, все вампиры такие первое время, — засмеялся вампир. — В чём-то взрослые, а во всём остальном — сущие дети. Грета отнюдь не исключение».

— Ты права, не поверю, — сказал он вслух. — Кстати, развей мои сомнения — Бломель действительно кидается на всех с обнажённой шпагой или мне попросту не повезло?

— Не на всех, он ещё любит из-за угла из пистолета пальнуть, — проворчала вампирша, но тут же осеклась и уставилась на моего напарника буквально со священным ужасом. — Ты дрался с Бломелем?! Где?! Когда?!

— Недавно, — вежливо улыбнулся не-мёртвый. — И я бы не назвал это дракой. Скорее нужно говорить «убийство».

— Ты убил его?! — Казалось, Грета вот-вот упадёт в обморок от переполнявшего её счастья. — Ты убил Бломеля?! Господи, наконец-то…

— Ты так его боялась, а, Грета? — засмеялся вампир.

— А ты бы не боялся на моём месте? — огрызнулась не-мёртвая. — Бломель убил моего мужа, когда тот пытался перебежать ему дорожку, грозил убить меня и постоянно порочил перед хозяином. Доносил о каждом моём шаге, выслеживал и вечно врал, что я на себя играю, предаю хозяина.

— А разве ты не пыталась сыграть в одиночку, когда мы познакомились, а, Грета? — невинно спросил вампир.

— Пыталась! — закричала не-мёртвая. — А кто бы на моём месте не попытался? Это была моя добыча по праву, вы, двое! Я слышала о кровососе с девчонкой, которого упустил дурак Товаль в Дейстрии. Когда через меня пошло письмо, я вскрыла его и узнала, где вас можно перехватить. Я сама придумала, как задержать посланную вашим бюро дуру, и Тирса была моя по праву! И если бы не эта скотина Бломель, всё прошло бы так, как должно! Я оставила бы вас себе или продала бы хозяину за тысячу марок! Да что это я! Я могла бы запросить хоть бы и в десять раз больше! Но сначала я натравила бы тебя на Бломеля! О! Этот мерзавец поклялся пристрелить меня как собаку, если увидит, что я пытаюсь предать хозяина. Сам он пёс! Я потеряла голову: Бломель убил бы нас всех просто из прихоти, а потом соврал бы хозяину, что я напала первой. Что мне оставалось? Схватить Тирсу в охапку и бежать, и собирать своих людей, хотя куда им против Бломеля. Вот будь у меня вампир…

— Грета, — прервал её излияния мой напарник, с самым сочувственным видом положив руку на плечо не-мёртвой. — Всё закончилось, и давно. Бломель мёртв, ты в безопасности, дела людей тебя больше не касаются. Успокойся.

Прерванная на полуслове вампирша судорожно всхлипнула, а потом уткнулась в грудь своего собрата и разрыдалась. Напарник послал мне извиняющийся взгляд поверх плеча девушки и принялся успокаивать её, поглаживая по спине и нашёптывая что-то утешительное. Я потёрла руку, на которой при тусклом свете смутно виднелись следы пальцев вампира. Этой ночью мне опять не удастся выспаться, и объяснять госпоже Дентье, почему у меня которое утро красные глаза, совершенно не хотелось. А уж синяки на запястье! Ради всего святого, чем я могу их оправдать?! Впору самой разрыдаться от отчаяния и безысходности.

— Не надо, — спохватился вампир, вежливо отстраняя Грету. Не-мёртвая ещё раз всхлипнула и вытерла глаза непонятно откуда извлечённым платком.

— Не разучилась ещё, — виновато шмыгнула носом моя бывшая сестрица.

«Взрослые вампиры не умеют плакать, — пояснил мой напарник в ответ на мой вопросительный взгляд, — но в детстве это ещё возможно… и часто хочется, нервы-то никуда не годятся, выдержки никакой. Дети, одно слово».

Я молча кивнула, принимая сказанное к сведению. Неожиданно подумалось — а умеет ли плакать мой напарник?

«Умею, — улыбнулся вампир. — Но мне никогда не хочется, я ведь мужчина».

— Ну, как, Грета, пришла в себя? — спросил он вслух.

— А ты хочешь ещё о чём-нибудь спросить? — устало отозвалась молодая вампирша. — Что тебя интересует? Мой хозяин? Кто вас сдал в бюро безопасности? Или куда делся Товаль после того, как ты от него сбежал?

Напарник напрягся, явно борясь с искушением: эти вопросы его безумно интересовали — точнее, интересовали ответы на них.

— Нет, — с сожалением отказался он. — Всё это необыкновенно важно, но лучше как-нибудь в другой раз. Сейчас я хотел спросить — тебе случайно неизвестно, как к утру свести синяки, а то Тирса…

— Тирса, — проворчала вампирша, подходя ближе и беря меня за руку. — Свет клином сошёлся на Тирсе!

Напарник снова напрягся.

— Уточни, пожалуйста, Грета, ты что-нибудь имеешь против Тирсы?

— Нет, не имею, — смягчилась Грета. — Но ты слишком трясёшься над этой девочкой, а наставница Поликсена говорила…

— Грета, — нетерпеливо прервал её мой напарник. — Ты как-нибудь потом расскажешь, что говорила многоуважаемая хозяйка города и лена. А сейчас…

— В тот раз ты тоже говорил «потом», — проворчала моя бывшая сестрица. — А при следующей встрече отдал меня на съедение Мастеру.

— Больше такого не повторится, моя дорогая, — убеждённо заверил Грету мой напарник и ухмыльнулся. — Второй раз на твою кровь никто не позарится.

Грета бросилась к моему напарнику, промелькнув мимо меня размытой тенью. Не знаю, чего она хотела, быть может, отвесить нахалу оплеуху, но её замыслы не увенчались успехом: неуловимым для меня и наверняка слишком быстрым для вампирши движением, он перехватил её руку, а после с силой встряхнул.

— Грета, — мягко проговорил не-мёртвый. — Я кое-чему научился в вашей стране, а именно — женщина неприкосновенна только до тех пор, пока не распускает руки. Веди себя прилично, если не хочешь залечивать переломы.

— Подружку свою пугай! — зло выпалила «сестрица» и с усилием вырвалась. — Хорошенький способ уговаривать, умилительная обходительность! Теперь я понимаю, к какому делу легко переходят в Дейстрии. У вас все женщины такие забитые или это только Тирсе не повезло с напарником?

— Грета! — зло ответил вампир. — Если ты не можешь или не хочешь помочь — скажи сразу, и я позову твою наставницу, пусть проводит тебя домой.

— Я не могу помочь?! — возмутилась вампирша. — Это ты можешь только синяки девушкам ставить, а я!..

— Итак? — холодно спросил вампир.

— Да чего тут думать, — сдалась не-мёртвая. — Ты так спрашиваешь, будто это невесть какая тайна, а дело-то выеденного яйца не стоит. Купи в аптеке бодяги или коровяка, приложи к руке — и к утру следа не останется. Сам-то разве никогда не лечился?

— Грета, — терпеливо напомнил мой напарник. — Какая аптека, сейчас ночь.

— Ну, так разбудишь аптекаря, — пожала плечами вампирша.

— Грета! Мне надо быстро и тайно, а пересуды о таинственном кавалере, среди ночи сводящем синяки, здесь совсем ни к чему.

— Тогда давай ограбим, — засмеялась не-мёртвая. — Только в Острихе все дела с собаками расследуют, а они у нас вампиров издалека чуют. Или такие пересуды тебе не помешают, а?

Напарник ненадолго задумался, потом кивнул сам себе и поднял взгляд на Грету.

— Будем грабить, — лихо заявил он. — Веди, показывай, где тут аптека?

Несколько минут спустя мы с Гретой стояли под тёмной аркой напротив вывески с надписью «аптека» и недоумённо переглядывались, не зная ни как понимать происходящее, ни о чём говорить друг с другом. Вампир покинул нас, строго-настрого наказав ждать его, никуда не ходить и ни с кем не разговаривать — он, мол, скоро вернётся. И исчез, как не было его.

— Любит тебя твой напарник, — наконец нарушила напряжённую тишину мнимая сестрица. — Аж завидно.

— Любит? — горько переспросила я. — Да уж… любит…

— Бьёт — значит любит, — глубокомысленно заметила вампирша. Я презрительно отмахнулась, но явно ни в чём не убедила собеседницу. — А вы с ним, что, мысленно общаетесь? Я заметила, как вы друг на друга смотрите…

— Нет, — коротко ответила я, не желая рассказывать о себе неизвестно чьей шпионке… пусть даже и бывшей. Да и кто знает, что она будет делать с полученной информацией сегодня, кому захочет её продать?

— Не пытайся меня обмануть, — засмеялась вампирша. — Разве тебе не говорили, что не-мёртвые чувствуют, где ложь, а где правда?

— Тогда, может быть, мы с тобой попросту помолчим? — предложила я.

— Не хочешь разговаривать? — понятливо кивнула не-мёртвая. — Дуешься на меня, верно? Зря дорогуша, зря… Мы с тобой столько не виделись, столько…

— Грета, чего ты от меня хочешь? — зло отозвалась я. — Я отнюдь не сержусь на тебя, но мне вовсе не хочется…

Привычка вампиров бросаться на людей без предупреждения преизрядно мне надоела. И если напарник хотя бы внешне проявлял обо мне заботу, чем несколько оправдывал свою бесцеремонность, то выходка Греты казалась совершенно непростительной. Она, как прежде её собрат, не говоря ни слова, накинулась на меня и прижала к стене. Правда, не-мёртвая не стала хватать за руки, а зажала рот своей ледяной рукой.

— Тихо! — прошипела вампирша мне в самое ухо. — Молчи, если тебе дорога жизнь!

«Опять!» — промелькнуло у меня в голове. Опять Грета… Как в тот раз!.. Однако на лице не-мёртвой отражалась самая искренняя тревога — и ни следа коварства и фальши, тревожащие меня во время нашего с ней «родства».

— Молчи, — шепнула она ещё тише, — или мы с тобой пропали. Если тебя почуют…

Я послушно молчала, да и что мне ещё оставалось делать, когда хватка вампирши мешала мне издать хоть один звук? Вокруг было так тихо, что ночной воздух, казалось, звенел в ушах, и оглушительно, на всю улицу, колотилось моё сердце.

— Как договаривались, хозяин, — послышался громкий мальчишеский голос, заставивший меня затаить дыхание и вжаться в стену. Ему вторил другой, похожий, но словно бы постарше… или пониже?

— Без обмана, как в аптеке, хозяин. Сделаем, как договаривались.

Им ответил мужской голос, на ломанном острийском выражающий вежливое недоверие этим пламенным заверениям подростов. Стали слышны шаги: тяжёлые шаги грузного человека, почти заглушающие лёгкую поступь его спутников. Они приближались, и вот уже были совсем близко.

— А вот и аптека! — расхохотался младший. — Видите, почтенный хозяин, мы вам правду сказали! И нет никакой необходимости беспокоить наставника!

Грета навалилась на меня, словно пыталась закрыть от любопытных взглядов с улицы, и её синие глаза лихорадочно блестели у самого моёго лица. Незнакомый мужчина и ученики Мирона прошли мимо, даже не замедлившись у нашей арки, и вскоре вдалеке стихли шаги и голоса. Грета выждала ещё, наверное, минут пять, прежде чем отодвинуться от меня и извиниться. Молодую вампиршу колотила дрожь.

— Где же твой дружок пропадает? — нервно воскликнула она. — На нас могли напасть, пока он где-то ходит!

— Ты думаешь, нам грозила опасность? — вежливо уточнила я. — Ведь хозяйка лена только что сделала им внушение.

— О, Тирса, ты думаешь, ученичков Мирона это остановит?! Как бы не так! Они ведь главные хулиганы города, им эти внушения каждый день делают, да всё без толку! Вот сейчас бы учуяли тебя, как бы мы отбивались? У них ведь на тебя зуб, причём давно, хоть и не знаю, где ты им перешла дорогу! Слава Богу, пронесло, так орали, что ничего вокруг не замечали!

— Да уж, весёлая перспектива, — отозвалась я, чувствуя себя одновременно слабой и беззащитной и — единственным взрослым существом на этой улице. Паникующую вампиршу хотелось взять за руку и погладить по голове… Может, хоть так удалось бы справиться с собственным страхом. Я поспешила перевести разговор на другую тему: — Интересно, что за дела у учеников Мирона с человеком? Ведь это был человек, верно?

— Верно, — подтвердила Грета. — И я не знаю ни кто он, ни о чём шла речь, они так и не сказали ничего конкретного. Надо будет сказать наставнице, что Мирон с воспитанниками против всех обычаев ведут дела с людьми без её разрешения…

— А разве для этого требуется разрешение хозяйки города? — искренне удивилась я.

Вампирша звонко расхохоталась.

— Мёртвые не имеют дела с живыми — слышала такую поговорку?

— Слышала, — растерялась я, — но мне казалось…

— Что это только так говорится, ради красного словца? — закончила вместо меня Грета.

— А на самом деле это официально принятый закон среди вампиров?

Не-мёртвая поморщилась.

— Не совсем так, сестрица, не совсем. У нас вообще нет законов, — эти слова были произнесены с гордостью, — но мы подчиняемся решениям самых уважаемых членов общины. Здесь, в этом лене хозяйка запрещает вести дела с людьми, в других всё иначе.

— Но ведь мы… — растерялась я. — Грета, послушай, ведь я сама человек, и мой напарник… и потом, мы ведь работаем вместе, тоже на людей, и никто никогда нам не говорил… ничего!..

— Какая ты наивная девочка, сестрица Грета! Ты — человек? Ну, хорошо, дорогая сестрица, считай себя человеком, если это льстит твоему достоинству! Но, милая Тирса, твой дружок не ведёт с тобой дел! Он пьёт твою кровь, вот и всё, это ещё никому не запрещалось!

— Неправда! — закричала я, покраснев от обиды. — Ты лжёшь, ты всё выдумала, ты нарочно издеваешься! Как ты смеешь?!

Не-мёртвая снова расхохоталась.

— Тебя это обижает, Тирса? Тебе не нравится, что ты всего лишь пища для своего любовника?

— Замолчи!

— Сколько раз в неделю он это делает, сестрица, признайся! Сколько? Ты такая бледная, чахлая, я думаю, он приходит к тебе каждой ночью и…

Грета оказалась не такой быстрой, как мой напарник, а, быть может, увлеклась своими поддразниваниям. Во всяком случае, оплеуха получилась настолько сильной, что голова разошедшейся «сестрицы» дёрнулась от удара, а после я ударила ошеломлённую вампиршу по губам.

— Не смей меня дразнить, Грета, — со спокойствием отчаяния потребовала я. Сейчас вампирша растеряна от моей наглости, но как только она придёт в себя… Возможно, после моей смерти ей и придётся пожалеть о допущенной ошибке, но кого это утешит?

Однако вместо того, чтобы с криком наброситься на меня, Грета по-детски надулась и показала мне язык.

— Ты мне не наставница, Тирса, — обижено буркнула девушка. — А когда ты присоединишься к нам, ты будешь ещё младше меня, так и знай!

— Я непременно это учту, сестрица Грета, — ответила я с нервным смешком, догадавшись, что не-мёртвая по странным причинам восприняла удар как заслуженное наказание. — И постараюсь не попадаться тебе на глаза, если вдруг тоже стану не-мёртвой. Однако ты хотела дать разъяснения касательно дел, которые мой напарник ведёт с людьми. Хозяйка лена дала ему разрешение? Или суть в том, что бюро находится в другой стране?

— Где находится бюро, как раз не имеет значения, — возразила Грета, прекратив строить из себя маленькую девочку, что, говоря откровенно, при её росте и фигуре смотрелось пугающе. — За твоего дружка просил сам Мастер, а его слово очень высоко ценится среди нас. Он лично объяснял моей наставнице, как важен для него этот мальчик, рассказывал о покойном друге и… — Грета схватила меня за руку, наклонилась к самому моему уху и выдохнула свистящим шёпотом: — Мастер упоминал, что мальчишка был предназначен для работы в бюро ещё до своего второго рождения. Я имею в виду — до того, как стал одним из нас.

— Неужели! — ахнула я. Грета истово закивала. — Но как… разве это возможно? Я имею в виду… ведь, чтобы его предназначить, его наставник… Грета, не может быть, его учитель никогда… он ненавидел бюро, не доверял людям!..

— Я ничего не знаю, — покачала головой вампирша, отпуская мою руку. — Наставница при мне только мельком обмолвилась, да и, к тому же, как мне показалось, Мастер и ей сказал немного. А ты, оказывается, была близко знакома с учителем твоего дружка? Так это его метка на тебе под метками мальчишки и Мастера? Ну, и дела… Для чего же тебя берёг один старик и бережёт второй? Как игрушку своего воспитанника? Они настолько его любят?

— Тебе не кажется, дорогая сестрица, что твои вопросы выглядят неуместно?

— Не кажется, — засмеялась вампирша. — Ты не первая, и ты не последняя из людей, которые влюбляются в вампиров, делятся с ними своей кровью и исполняют все прихоти. Почему бы вам не сознаться в этом — хотя бы среди нас? Или ты стыдишься своего чувства? Здесь, в Острихе?

Я поняла, что ещё немного — и я снова ударю «сестрицу» по её нагло усмехающейся физиономии, и неизвестно, сойдёт ли подобная вольность мне с рук во второй раз.

— Послушай-ка, Грета, — стараясь сохранять спокойствие, холодно произнесла я, — тебе нет ни малейшего дела до того, пьёт ли мой напарник мою кровь, и происходит ли это добровольно, и я не обязана отчитываться перед тобой в своей личной жизни…

— А! — перебила меня «сестрица». — Вот в чём дело! Он не спрашивает твоего согласия, ведь так? Бедняжка!

Грета с покровительственным видом погладила меня по плечу и нисколько не смутилась, когда я, дёрнувшись, сбросила её руку.

— Он высосет тебя досуха, а потом бросит умирать, — равнодушно предсказала вампирша. — Такое случается — когда не-мёртвые молоды, и влюбляются…

— Ты замолчишь когда-нибудь или нет?! — закричала я, но «сестрица» снова расхохоталась.

— Не хочешь признать правду — не признавай, — улыбнулась она, старательно показывая клыки. — Помянешь ещё меня, да поздно будет. Мой совет — поверь, Тирса, от чистого сердца — беги от своего напарника, беги, пока поздно не стало.

— Хотела бы, да вот как раз поздно трепыхаться, — тихо ответила я. Не-мёртвая, по-видимому, услышала и кивнула. Слава Богу — молча!

«Хорошенького же ты обо мне мнения, моя милая девочка! — услышала я в голове возглас напарника. — Если тебе когда-нибудь захочется меня покинуть…»

«Отпустишь?» — изумилась я. И это после его раздражённой нотации о том, что я принадлежу ему, и многих других унизительных заявлений в том же духе?

«Разумеется! — беспечно согласился вампир. — Как только буду полностью уверен, что ты в полной безопасности от тех замечательных людей, которым, как и Грете, не терпится завести в своём обиходе нового питомца».

«Ты думаешь, такое время когда-нибудь наступит?» — горько спросила я. Мне внезапно стало стыдно за то, что из-за меня напарник бросил допрашивать Грету, и занялся моим лечением, как будто важнее синяков и ночного сна нет ничего на свете. А теперь Грета может передумать, и не расскажет нам всего, что знает…

«Не переживай, Ами, — отмахнулся вампир. — Никуда Грета не денется, а вот если ты провалишь легенду, нам придётся бежать из города, и сорвётся вся наша с тобой работа здесь. Поэтому… позови-ка Грету, мне с ней поговорить надо».

«Так говори, коли нужно, — удивилась я. — Вот же она, возле меня стоит».

«Вот бестолочь! — в сердцах ругнулся напарник. — Если бы я хотел орать на всю улицу, я сделал бы это сразу. Скажи сестрице, что я рядом, и что мне понадобится её совет».

«Но… Как же так?» — опешила я. Неужели напарник собирается раскрыть неудачливой авантюристке свой секрет, почему не может попросту подойти к нам и как тогда собирается взламывать аптеку?

— Ты чего, Тирса? — встряхнула меня Грета, и я поняла, что этот вопрос она задала отнюдь не в первый раз. — Голова болит? Тебе плохо? Чёрт, куда твой дружок запропастился?! Что я буду делать, если ты свалишься? Тирса! — В голосе вампирши звучали панические нотки.

«Не пугай ребёнка! — потребовал напарник. — И не спорь, глупышка, я знаю, что делаю. Ну же!»

— Тирса!!! — с ужасом повторила не-мёртвая. — Пожалуйста, миленькая, ответь мне! Ну, хоть что-нибудь! Тирса!

— Не бойся, Грета, — поспешно произнесла я, опасаясь, как бы вампирша не принялась голосить и звать на помощь. Поддержание мысленной связи делало меня похожей на одержимую из готических романов, но никто так сильно не пугался, как эта молодая не-мёртвая. К моему ужасу и смущению она судорожно всхлипнула и бросилась мне на шею — не кусаться, разумеется, а рыдать, что, впрочем, тоже было не слишком приятно из-за опасной близости клыков «сестрицы» к моей коже.

— Я думала, тебе совсем плохо стало, а как я оправдываться буду, что наставница скажет, и дружок твой мне не поверит, и М-мастер… Они скажут, это из-за меня всё, и…

— Ну-ну, Грета, успокойся, — растерянно проговорила я. — Никто ничего такого не скажет, и тебя без причины ни в чём не обвинят. И мой напарник…

— Он ска-ажет! — всхлипнула вампирша. — Он на тебе помешался, и слушать не будет, сразу шею свернёт, а я…

— Нет, Грета, нет, — как можно более мягко проговорила я. — Он всегда точно знает, что со мной происходит, и напраслину ни на кого возводить не будет.

— Знает? — недоверчиво переспросила вампирша, отрываясь от моего плеча, на котором только что упоённо рыдала. — Так он правда… читает твои мысли?

— Читает, — со вздохом призналась я. — И передаёт. Только это секрет и…

«Прекрати нести вздор! — перебил меня вампир. — Лучше скажи этой плаксе, чтобы посмотрела вдоль улицы. Да не вправо, а влево, живо!»

«Ну, знаешь, такое обращение уже переходит всякие границы!» — обиделась я, но приказание выполнила. Грета послушно посмотрела в указанном направлении и брезгливо наморщила нос.

— И впрямь, дружок твой объявился, — отметила она. — Ну и пахнет же от него! Где он такую гадость нашёл?

Приглядевшись, я и сама увидела быстро приближающегося к нам моего напарника, обряженного в тяжёлый рыбацкий плащ и сменившего свои туфли на высокие грубые сапоги. Заметив мой взгляд, вампир предостерегающе взмахнул рукой.

«Не подходите, — приказал он. — Это я нарочно, запах отбить. Приготовься, Ами, сейчас будешь передавать Грете каждое слово. Поняла?»

Я кивнула, хотя не-мёртвому всё было ясно и без этого, и передала Грете сказанное напарником.

— А… — понимающе потянула сестрица. — Отличная мысль. От этой пакости за милю несёт табаком и рыбой, ни одна собака вампира почуять не сумеет. Но как он?..

О чём хотела спросить не-мёртвая, я узнать не успела: напарник дошёл до аптеки и, размахнувшись, выбил локтем окно. Я изумлённо ахнула.

«Скажи Грете: во-первых, я укрепил сон всех спящих в округе, вы можете не волноваться. А во-вторых, лавки и аптеки — не жилые помещения, туда нам вход не заказан… да и рябиной не закрыт».

Пока я передавала сказанное вслух, напарник легко вскочил в окно, и вскоре в аптеке послышался звон.

— Спирт, — принюхавшись, растерянно произнесла Грета. — Но зачем?!

«Спроси у неё, что мне брать и сколько этого лекарства нужно» — потребовал напарник.

Переговоры затянулись надолго: Грета, хоть и держалась более чем самоуверенно, не так уж хорошо разбиралась в лекарствах и уж точно была не настолько сведуща в них, чтобы давать советы вслепую. Напарник то и дело натыкался в темноте на полки с порошками и настойками, опрокидывал их с ужасным грохотом, чертыхался почему-то на два голоса, звучавших неожиданно пьяно, и два раза выпрыгивал на улицу, чтобы издалека показать находку молодой вампирше. Наконец, когда мы обе с ней уже извелись, представляя, кто может прийти на поднятый не-мёртвым шум, напарник определился с выбором и выбрался на улицу, сжимая в руке две склянки и бумажный пакетик.

— Тирса, миленькая! — затеребила меня Грета. — Ну, спроси у своего дружка, зачем ему спирт! В аптеке разлил, сейчас с собой взял… Зачем?!

Напарник вместо ответа ухмыльнулся — в свете фонаря сверкнули чересчур длинные клыки, — и с размаху разбил одну из склянок о фонарный столб.

— Да что же это он?! — ахнула Грета, но вампир, не затрудняя себя объяснениями, повернулся и побежал по улице, бросив мне мысленный приказ оставаться на месте и ждать его.

— Он невозможен! — огорчённо воскликнула я, передав не-мёртвой требование моего напарника. — Нельзя же так… так… — Слов для характеристики поведения вампира у меня не нашлось, и я обескуражено умолкла. Безответственно, бесцеремонно, неосторожно — всего этого недоставало, напарник вёл себя ещё хуже.

— Почему нельзя? — промурлыкала вампирша, мечтательно глядя в ту сторону, в которой скрылся её невозможный собрат. — Только так и стоит поступать сестрица, только так, и никак иначе. Мне и при жизни такие юноши нравились… — Она блаженно облизнулась и пристально посмотрела на меня. — Тирса, миленькая, расскажи-ка мне, пока мы ждём твоего дружка, что его больше всего привлекает в женщинах? Ну, не хмурься, я не собираюсь его у тебя отнимать, всего лишь хочу немного поразвлечься. Тирса, дорогая моя, не молчи!

Меня передёрнуло от отвращения, а Грета, будто и не замечая, продолжала развивать свои гнусные замыслы:

— Тебя он, конечно, не оставит, и не разлюбит, даже если ему со мной и очень понравится, но что за беда? Он мне по вкусу пришёлся, а я красива, и уж найду, чем его порадовать… В конце концов, тебе грех жаловаться, сама-то ты его на расстоянии держишь, всё в недотрогу играешь, так что нечестно жадничать. Ну, Тирса, рассказывай!

Я облизала пересохшие губы и прислушалась к своим ощущениям. От постыдной откровенности вампирши мутило, хотелось закричать, ударить мучительницу. Эти чувства почти заглушали присутствие напарника в моём сознании, которое я силилась уловить, чтобы узнать, уяснить раз и навсегда — как именно вампир относится к подобной беспардонности, заинтересовали ли его грубые заигрывания Греты или, как и у меня, вызвали глубокое отвращение?

Со смешанным чувством я поняла, что не ощущаю ни того, ни другого. Я вообще редко могла «услышать» напарника — кроме тех случаев, когда он обращался ко мне, а уж разобраться в его мыслях… Но на этот раз мне почудилось, что не-мёртвый не заинтересован и не зол, а с эдаким отстранённым любопытством ждёт моего ответа. И ещё — он смеялся надо мной. Ситуация его забавляла.

— Тирса! — встряхнула меня «сестрица».

— Если хочешь услышать искренний ответ — спроси его сама, — с трудом произнесла я. — Он лучше меня разбирается в своих… э-э-э… предпочтениях, и, к тому же я всё равно не могу сказать ничего из того, чего мой напарник не сказал бы тебе сам.

— Жадина! — надулась Грета и обиженно отвернулась, предоставив мне в своё удовольствие вглядываться и вслушиваться в безлюдную улицу. Мы недолго простояли в молчании: не прошло, я думаю, и минуты, как с той стороны, куда прежде убежал не-мёртвый, наполз туман — невероятно быстро и как-то даже, я бы сказала, решительно для природного явления. Я заколебалась, окликнуть ли дувшуюся на меня вампиршу, позвать ли напарника или попытаться «докричаться» до Мастера, который, несомненно, должен знать, что делать в таких ситуациях. Увы, мне не пришлось осуществить ни одного из этих решений: туман весь заполз под арку, где прятались мы с Гретой, так, что нельзя было увидеть даже стену, на которую я опиралась, а после холодные жёсткие руки схватили меня за запястья, рядом испуганно завизжала вампирша — и всё пропало из вида.

— Тебе стоило поведать сестрице, — наставительно заметил напарник несколько позже, когда мы сидели на кровати в моем комнате, и он обкладывал мои синяки цветочками коровяка[31], — что больше всего в женщинах мне привлекает информация, которой они располагают. Ну и кровь, разумеется, но к Грете это не относится. Ладно, не переживай, сам скажу при случае, нам с ней предстоит ещё долго работать…

Меня передёрнуло от отвращения, но вампир этого, кажется, не заметил.

— Сейчас ты посмотришь мне в глаза, — толкнул меня напарник, опрокидывая на кровать, — и уснёшь, чтобы как следует выспаться и проснуться бодрой и полной сил, поняла?

Я крепко зажмурилась, глубоко задетая тоном вампира: можно подумать, он разговаривает с маленькой капризной девочкой, которой не дано понять серьёзных и занятых важными делами взрослых.

— Нет же, глупенькая, — засмеялся вампир, — ничего подобного я и в мыслях не держал. И ты ведь прекрасно знаешь, насколько бесполезно закрывать глаза.

— Ты прав, мне это хорошо известно, — пробурчала я, по-прежнему жмурясь.

— Глупая ты моя, — засмеялся вампир и привычно растрепал мою причёску — вернее, то, что от неё осталось после бурных событий этой ночи. — Не хочешь спать — не спи, кто же тебя заставляет. Только вот позволь мне всё-таки сделать тебя неподвижной до утра, а то я боюсь, шевельнёшься ненароком — и все мои труды насмарку.

— А тебе не терпится уйти? — с неожиданной для самой себя злостью спросила я. Мы почти не разговаривали с того момента, как я пришла в себя в своей комнате, и напарник сухо пояснил, что умение становиться туманом существенно сокращает время, необходимое не-мёртвым на дорогу, не говоря уже о переносе на большие расстояния людей — и что растворившийся в тумане вампир не оставляет следов, которые могли бы учуять собаки, пусть даже специально натренированные острийские ищейки. Вместо дальнейших объяснений напарник потребовал, чтобы я не отвлекала его разговорами, и, едва ли не силой принудив меня переодеться ко сну, занялся моей рукой, на которой, по его словам, к утру не должно было остаться кровоподтёков.

— Я бесконечно ценю твоё общество, — издевательски отозвался вампир, — но, девочка моя, это не означает, что я буду посвящать тебе всё своё время.

— Я ничего у тебя не прошу, — холодно отозвалась я, не в силах удержаться от мысленного пожелания провести остаток ночи как можно более неприятно. Совершенно не было никаких причин полагать, что напарник торопился к Грете с её бесстыжими предложениями и намёками — по его словам, за вампиршей явилась наставница, и сейчас моей «сестрице» будет не до любовных приключений: ночи молодых не-мёртвых полностью уходят на обучение тому, что им необходимо знать в новой жизни, на развлечения времени практически не остаётся. Совершенно не нужно было представлять напарника в объятьях этой… кхм… безнравственной женщины — что не мешало представлять его в объятьях какой-нибудь другой особы, обременённой моральными правилами ничуть не больше, чем Грета. Но, разумеется, мне не было никакого дела до нравственности вампира и до того, как и с кем он проводит своё время, тем более, что его развлечения никогда ещё не мешали работе, и…

— Перестань, Ами! — оборвал мои злые мысли напарник. — Если тебе так хочется, чтобы я остался — я останусь, дорогая моя, только успокойся!

— Я вовсе не просила тебя остаться, — вспыхнула я, но вампир только рассмеялся и в который раз за ночь взъерошил мне волосы.

— Глупенькая, — нежно произнёс он. Я дёрнулась, уходя от бесцеремонно ласкающей меня руки, и напарник раздражённо нахмурился. — Ами, если ты не можешь хотя бы минутку посидеть спокойно, я тебя заставлю, только и всего. Только после этого, пожалуйста, не говори, что с тобой кто-то, оказывается, смеет обращаться как с маленькой глупой девочкой, потому что ты такая и есть!

Он стряхнул прилипшие к коже цветки и, взглядом пригвоздив меня к месту, принялся аккуратно выкладывать свежий слой вместо высохших.

— Я понимаю, тебе нравится меня оскорблять и, ничего не объясняя, считать дурочкой, — оскорблено заявила я, с неудовольствием чувствуя, что напарник исполнил свою угрозу, и теперь я не могу пошевелить даже пальцем. Наверное, мне следует быть благодарной за оставленный дар речи, вампир мог бы лишить и его до самого утра. — Однако, если бы ты был откровенней со мной, я больше бы понимала — и в нашей работе тоже.

— Начинается, — с неудовольствием отозвался вампир. — Сначала женщины жалуются на недостаток внимания, потом на недостаток уважения, затем им не хватает откровенности, а потом они разбалтывают самые важные секреты кумушкам за чашечкой чая!

— Да как ты смеешь?! — вспыхнула я. — Кто, в конце концов, дал тебе право так со мной разговаривать, и подозревать меня, и…

— Ш-ш! Ами, успокойся, милая, — засмеялся напарник. — Я не хотел тебя обидеть. О чём ты хотела знать, хорошая ты моя?

— Разумеется, ни о чём, — холодно отозвалась я, совершенно не готовая к подобному повороту. Естественно, мне невероятно хотелось расспросить напарника о причинах его нелепого поведения в аптеке и ещё больше — о том, что таилось под словами Греты о предназначении вампира для работы в бюро, неужели такое бывает не в романе, а в жизни?! Но пользоваться выбитыми со скандалом благами было настолько неприятно, что я предпочла гордо промолчать о своих желаниях. — Я ведь только на бумаге числюсь твоей напарницей, а на самом деле не более чем игрушка, и…

— Перестань, в последний раз говорю! — разозлился не-мёртвый. — Ами, девочка ты моя, разве можно быть такой наивной дурочкой, и слушать всякий вздор, который несёт малолетняя интриганка Грета?!

— Так это всё неправда? — ахнула я, на миг забыв своё намерение ни о чём напарника не расспрашивать. Вампир грустно улыбнулся.

— Правда, разумеется, как же ещё?

— Ты никогда не рассказывал, — пролепетала я, поражённая признанием не-мёртвого. И тут же подумала — а что, собственно, он мне о себе рассказывал? Ровным счётом ничего, не считая обмолвки относительно отца — владельца бакалейной лавки недалеко от бюро безопасности. Я даже имени своего напарника не знаю, чего же говорить о прошлом и о первой, ещё человеческой жизни?

— Я не называл своего имени, моя умница, — спокойно произнёс вампир, — потому что не хотел, чтобы ты узнала, кто я такой. За моим именем слишком много тянется… разного, и во многом не слишком хорошего; я не хотел тебя этим беспокоить. Но, если ты настаиваешь… Можешь хотя бы мысленно обращаться ко мне как полагается между друзьями. Когда-то меня звали Беренгарий.

Я была разочарована — после столь интригующего вступления — нелепое, несуразное имя, которое вызывает скорее не беспокойство, а жалость к тому бедолаге, которому не посчастливилось это имя носить. Неудивительно, почему он никогда не представляется!

— Я ничего о тебе не знаю… не помню, — робко произнесла я, боясь обидеть явно гордого своей незаурядностью вампира. Но он ничуть не расстроился, только ласково улыбнулся, пристально взглянул мне в глаза, врываясь в сознание и по своей привычке бесцеремонно перемешивая воспоминания: ясные, чёткие отходили на второй план, а вместо них всплывали полузабытые, погребённые на самом дне памяти…

«Бе-рен-га-рий-ма-лыш-Га-ри» — начиналась бесконечная считалочка о приключениях некого легендарного вора, бродяги, а под конец своей жизни — бесстрашного налётчика, которого молва сделала (как я теперь полагаю, совершенно необоснованно) эдаким благородным защитником детей, отданных в услужение жестоким хозяевам. Отпросившись или сбежав от владельцев окрестных лавочек, детвора собралась прямо на улице, чтобы поиграть в «пятнашки», «прятки» или другие такие же игры, не всегда безопасные с учётом недавно пущенной конки и омнибусов. Бесконечная считалочка, о которой все говорили, что взрослые не должны её слышать, уводила от довольно-таки тягостной жизни с вечными недосыпаниями и даже, случалось, недоеданиями, не говоря уже о телесных наказаниях, — к яркому миру приключений, где мальчишка, наш ровесник, сбежав однажды из отцовского дома, прибился к шайке преступников и зажил, как мы тогда считали, в своё удовольствие. Часть приключений выдумывалась на ходу, но были и постоянные, обязательные эпизоды, среди них и довольно-таки грустная концовка: «выстрел — бах! — и нет его». После этой фразы почти все опрометью бросались в разные стороны, а тот ребёнок, на которого указывал ведущих, оставался считать до десяти и ловить-искать разбежавшихся в разные стороны товарищей.

Взрослые, разумеется, знали, чем занимаются детишки в свободное от работы время, знали и то, как опасно перебегать дорогу перед несущейся по улице каретой, но обычай требовал давать малолетним работникам возможность поиграть и поноситься всласть — пока этим работникам не исполнится по двенадцать лет каждому. Разменявший первую дюжину ребёнок считался уже достаточно зрелым, чтобы безвылазно торчать в лавке; для меня, однако, веселье закончилось на целый год раньше положенного: хозяйка, госпожа Кик, ненароком услышала, как я напеваю обрывки считалочки…

Тогда я не только лишилась права на отдых после работы, но и была безжалостно выдрана за уши и лишена сладкого на целый месяц. Госпожа Кик, жутко разгневанная, кричала, что из меня выйдет такая же разбойница, как из прославляемого мной нечестивца, строго-настрого запретила мне впредь упоминать его имя, посулила выгнать и требовала назвать «сообщников» — тех, от кого я успела заразиться столь вредными мыслями. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы за меня не вступилась старенькая хозяйка книжной лавки, живущая от нас через улицу (потом добрая женщина умерла, оставив своё дело племяннику, у которого я и продолжала закупать готические, а госпожа Кик — сентиментальные романы). Старушка успокоила пышущую праведным гневом госпожу Кик и под каким-то предлогом увела меня к себе, как оказалось чуть позже — пить чай, заедать пряниками и читать подшивки старых газет, ибо, по мнению книготорговки, нет греха худшего, чем рассуждать о том, чего ты не знаешь.

Тогда-то, между пряниками, большими глотками упоительно-сладкого чая и изредка прорывающимися всхлипами (я ещё не успела отойти после жуткой выволочки) я и узнала настоящую биографию загадочного Беренгария. Он действительно оказался сбежавшим из дома сыном лавочника, и в самом деле прибился к воровской банде, в которой он вместо своего трудно произносимого имени получил более понятную кличку «малыш Гари». Мальчишке всего на пару лет старше меня жизнь, которую ему предложили его новые друзья, могла показаться заманчивой, и годы, в которые он от мелких краж переходил ко всё более и более дерзким преступлениям, надо полагать, не охладили в нём страстного отвращения к обыденности (если верить бойкой статье, посвящённой суду над пятнадцатилетним — но уже неисправимым — преступником). Его несколько раз ловили и отправляли в исправительное заведение для малолетних воришек и беспризорников, однако мальчишка каким-то чудом умудрялся сбежать — ещё по дороге или уже из-за стен мрачной усадьбы за городом, где «малышу Гари» предназначалось провести несколько лет до совершеннолетия, по истечении которых он предстал бы перед «взрослым» судом по всей строгости закона.

История и в самом деле заканчивалась печально — когда юный Беренгарий был в том возрасте, в котором молодые бездельники уже могут вступать в брак, но ещё не могут сами распоряжаться своим имуществом, полиция устроила крупную облаву, и гордый мальчишка, пожелавший отстреливаться до последнего, получил выстрел в грудь. Если верить газетам, он был в тяжёлом состоянии доставлен в тюремную больницу — подыхать, потому что заочно осуждённому преступнику не полагается помощь лучших врачей… да и могут ли они вытянуть умирающего с того света? И легендарный Беренгарий умер во цвете лет, так и не успев осуществить те дерзкие замыслы, которыми до того так бесстрашно похвалялся…

Странно, что я забыла эту историю — после всех переживаний, которые я из-за неё перенесла… Смутно вспомнилось, как госпожа Кик пришла вернуть меня домой, и была очень шокирована, увидев наказанную девочку на побегушках, в полном восторге уплетающей пряники. Добрая владелица книжной лавки вторично спасла мою шкуру… и ещё вспоминается раздражённое ворчание ведущей меня домой госпожи Кик, что-то о греховной гордыне, с которой простой бакалейщик назвал своего сыночка — в честь какого-то древнего языческого правителя, можно ли себе такое представить?! — и о том, насколько важна скромность, строгость и дисциплина в воспитании молодёжи…

— Отец очень хотел сына, а в семье рождались одни девчонки, — как ни в чём ни бывало пояснил напарник. — Он очень хотел гордиться мной, дал необычное имя, постарался дать образование… потом, правда, проклял и отказался пускать на порог, когда я его опозорил своим побегом. Даже моего тела в полиции не потребовал — очень кстати, должен признаться, оно мне и самому было нужно.

— Но как же… — оторопела от этих признаний я. — Ты ведь умер! Тебя застрелили!

— Умер, — легко согласился вампир. — И похоронен на городском кладбище, там, где закапывают самых бедных. Как и ты, моя дорогая. Я попросил, чтобы твою могилу вырыли рядом с моей: так гораздо лучше смотрится, не находишь?

— Не шути так! — взмолилась я, чувствуя, как холодею от бездушных разговоров о кладбище и могилах.

— А я не шучу, моя девочка, — возразил вампир. — Всего лишь рассказываю тебе, как было дело.

— И как оно было? — нахмурилась я, вспоминая давний разговор напарника с нашим начальником — тот самый, состоявшийся сразу же после нашего первого спасения. — Если ты попал в полицию, то как тебя обратил твой наставник, он же не хотел вмешиваться в человеческие дела?..

— А, ты слышала тот разговор? — небрежно заметил вампир. — Всё верно, только даже очень старые не-мёртвые могут попасть в беду и задолжать людям услугу.

— Задолжать? Услугу? — непонимающе переспросила я, пытаясь понять, что же всё-таки могло быть для вампира столь же важным, что и ученик — учитывая их обычную привязанность друг к другу…

— Жизнь, — просто ответил на мои мысли напарник. — Учитель тогда вернулся из путешествия и не успел освоиться в выбранном городе, кажется, это был посольский городок к востоку от столицы Остриха[32]. Тогда канцелярия крови добилась разрешения устроить масштабную облаву, и учителю не повезло. Люди с рябиновыми крестами преследовали его по пятам, не оставляя шанса спрятаться на день, а утро уже приближалось. Наставник успел вбежать в дом дейстрийского посла, но, конечно, обратился не лично к нему, а, по правде сказать, буквально к первому встречному. Понимаешь, Ами, за ним следили, и все дома поутру подверглись бы обыску, спрятаться без человеческой помощи нечего было и думать. Кто мог знать, что отзывчивый человек окажется тайным сотрудником бюро?

— Никто не мог знать, — согласилась я, весьма обескураженная услышанным. Рисковым был человеком тот сотрудник бюро, если согласился спасти от неминуемой расправы вампира — который не мог не признаться, кто он такой, иначе бы человек не оказал ему всей необходимой помощи. Вот так вот по доброй воле спасать совершенно незнакомого вампира, когда его так легко выдать преследователям, едва не-мёртвого сморит дневной сон?

— Тогда в бюро ещё жили по законам чести, — улыбнулся напарник. — Наставник прибыл с частью дейстрийского посольства к нам на родину и уступил настояниям нового друга остаться там — обещав всяческую помощь за оказанную ему неоценимую услугу. Время от времени к нему обращались с различными деликатными просьбами… которые учитель по большей части отвергал: не в его возрасте, говорил он, учиться замки вскрывать да документы подделывать. Не качай головой, Ами, это правда, не знаю, почему, но и наставник, и Мастер, и хозяйка лена говорили мне — взрослый вампир не способен учиться. Он может запомнить что угодно, может «украсть» какой-нибудь навык из памяти своей жертвы, но вот учиться самому, как это делают люди… В бюро безопасности не нашлось желающих поделиться с моим наставником своим опытом, так сказать, напрямую, и ему удавалось довольно ловко обходить многочисленные просьбы рассчитаться со старыми долгами… пока кому-то особенно бойкому не пришла в голову мысль попросить старого вампира «сделать» для бюро молодого…

— И он сделал тебя? — уточнила я, поражаясь цинизму своих коллег. Разве так можно — убить человека только ради того, чтобы получить особенно ценного сотрудника?!

— Ами, девочка моя, это было полсотни лет назад, все тогдашние работники бюро если не умерли, то уже на пенсии, — засмеялся моему возмущению напарник. — И — ты не права, наставник не согласился на такую сделку. Во-первых, это в самом деле выглядело вдоволь подло, а во-вторых — не в обычаях вампиров делить своего воспитанника с кем-то ещё. Нет, учитель не согласился… поначалу.

— И что же изменилось? Наши коллеги нашли способ уговорить твоего учителя, так? Напомнили о долге или чем-то припугнули?

Вампир нахмурился, и я тут же пожалела о своих дерзких словах, однако, к счастью, напарник был слишком увлечён воспоминаниями, чтобы всерьёз сердиться.

— Ни то, ни другое, моя хорошая, ни то ни другое. Всё было гораздо проще… — отозвался не-мёртвый и надолго замолчал.

— Видишь ли, — продолжил он после томительной паузы, — в той перестрелке мне прострелили лёгкое, и я мог ещё долго подыхать на больничной койке, если бы не учитель. Он заметил меня ещё раньше, и всё собирался обратить, но откладывал — не хотел извиняться перед людьми, уговаривавшими его создать ученика для работы в бюро. Ну и… когда я попался, выбора у наставника уже не было. Он ворвался к своему другу — среди ночи, подняв ото сна, — и заявил, что или ему отдадут выбранного ученика, или бюро может забыть о своей идее воспитать не-мёртвого сотрудника. Бюро почло за благо согласиться, тем более, наставник заверял, что во второй жизни принципы и убеждения первой не играют роли. Пришлось соглашаться, узнать-то было не у кого, а получить в своё пользование вампира казалось слишком уж заманчивым…

— А это неправда? — тот же осведомилась я, вспоминая истерику Греты относительно убитых слуг и слова вампирши в красном платье относительно мести бывшему мужу. — Вы сохраняете свои убеждения, привязанности и антипатии и после смерти? Ой, я хотела сказать…

— Не надо, — остановил меня напарник. — Пускай будет «после смерти», зачем искать лишние слова? А насчёт убеждений и прочего — и да, и нет. Чаще всего остаётся одно-два, самые сильные, как у твоей знакомой — ненависть к мужу, у Греты — страх перед Бломелем, у учеников Мирона — привязанность друг к другу. Остаётся и даже разрастается до размеров мании, вытесняя все остальные эмоции — из прежних, конечно.

— И у тебя — тоже осталось? Что именно? — не сдержала любопытства я. Вампир улыбнулся, но отвечать не стал, вместо этого продолжил рассказ:

— Когда наставник с другом из бюро пришли в больницу, я был уже совершенно безнадёжен, и врачи к утру постановили пустить мне кровь — тогда ещё это считалось средством против всех болезней, даже пули в лёгком. Отравления, ранения, ушибы, болезни лечились одинаково — выпускали «дурную» кровь и ждали, пока организм выработает новую, чистую и здоровую.

— Ты шутишь! — ужаснулась я. — Не может быть, чтобы никто не заметил, насколько это опасно и бесполезно!

— Не шучу, моя девочка, — возразил вампир. — Я ещё застал этот метод в действии, правда, в дорогих клиниках от него отказались, да только в тюрьме очень уж хорошие врачи не работают, глупенькая. Да и подумай сама, всё лучше — быстро умереть от потери крови, чем медленно умирать от раны, а?

— Перестань, — помертвевшими губами прошептала я, не в силах поверить в подобную жестокость.

— Одним словом, — как ни в чём ни бывало продолжил вампир, — наставник задурил всем головы, прошёл в палату, где я был предоставлен самому себе — и, как было договорено с ночным дежурным больницы, «пустил мне кровь». Разумеется, я от этого умер.

— Нет! — не удержавшись, воскликнула я. — Не может быть, нельзя же…

— Почему нельзя? — с холодком возразил вампир. — Как тебе сегодня говорила Грета — только так и можно. Наставник сделал из меня такого же, каким был сам, а после ушёл, предоставив персоналу засвидетельствовать мою смерть. Тогда люди умирали без бюрократических проволочек, и к утру мой труп уже не должен был занимать койку, предназначенную для живого больного, так что меня быстренько выписали на тот свет… и я успел спрятаться до восхода солнца. Всё-таки в первый год оно удивительно неполезно для вампиров, новичкам приходится осторожничать. Вот так Беренгарий и умер, моя девочка, и я время от времени хожу на свою могилу, чтобы крепче это запомнить.

— Но почему ты тогда?.. — растерялась я, не вполне уверенная, стоит ли задавать столь нелепый вопрос. После жуткой истории о лечении, которое предлагалось несчастным ещё полвека назад, после рассказа о клятвах, верности, долге и взаимном обмане — после всего этого мой вопрос казался едва уместным.

— Почему я не стал брать другое имя? — проговорил вместо меня напарник. — Только не смейся, моя хорошая, но всё очень просто. Я слишком гордился своим собственным, а в бюро меня всё равно никто ни с кем не перепутал бы.

Я нервно хихикнула от поразительной… нет, не простоты, а мальчишеской гордости, которую услышала за этим объяснением. Кто знает, может быть, самомнение и убеждение в своей уникальности и было тем единственным чувством, которое напарник вынес из человеческой жизни?

— Вполне возможно, дорогая, — сухо ответил вампир и принялся менять подсохшие цветки на свежие, которые он аккуратно доставал из захваченного из аптеки пакетика и — по его словам, для ускорения процесса — облизывал, прежде чем налепить мне на кожу. Нельзя сказать, чтобы меня радовало подобное лечение, однако напарник, ещё принеся меня в комнату, наотрез отказался выслушивать какие бы то ни было возражения и, пользуясь своей властью надо мной, запретил мне спорить на эту тему. Думаю, не стоит объяснять, как мало у меня было возможностей что-либо противопоставить вампиру, способному взглядом остановить меня или заставить двигаться, помочь вспомнить или забыть о чём угодно.

— Надеюсь, хозяюшка, — по-острийски произнёс не-мёртвый, закончив со своей операцией, и, встав с кровати, согнулся в глубоком поклон, — вы больше не имеете ко мне претензий относительно излишней, по вашему мнению, скрытности. Во всяком случае, — перешёл вампир на дейстрийский, разом теряя издевательскую вежливость интонаций, — я рассказал тебе всё, что только можно… и чего нельзя — тоже. Кое-что, не всё, разумеется.

— Благодарю, — в тон напарнику ответила я, — за вашу ни с чем несравнимую откровенность, милостивый хозяин. Но скажи мне теперь, — перешла я на наш родной язык, — раз я знаю твоё имя, можно мне тебя так и называть?

— Беренгарий? — испугался не-мёртвый. — Ни в коем случае! Можешь звать меня, как дружки когда-то, Гари, но, во-первых, только мысленно, а, во-вторых, для тебя я не малыш. В конце концов, я тебя на полвека старше.

Подобное заявление, полное мальчишеской потребности в самоутверждении за счёт окружающих, заставило меня улыбнуться, что, к сожалению, не улучшило настроения вампира, и он, скрипнув зубами, поспешил усыпить меня насильно, так и не дав спросить, зачем же он всё-таки валял дурака давеча в аптеке.

Наутро в комнате не было ни вампира, ни пакетика с коровяком, ни жёлтых цветочков. Синяков на руке к моему счастью и облегчению, тоже не было, только от кожи тонко пахло мёдом, из-за чего я потратила на умывание втрое больше времени, чем обычно, стараясь смыть посторонний запах. Страшно подумать, если его кто-нибудь случайно учует! Вчерашняя ночь казалась сном — крыша в доме, где жила наёмная убийца, тяжёлый разговор, полный угроз и оскорблений, приставания подростков-вампиров на улице, невзрачная, но властная хозяйка лена, Грета… И невозможные откровения напарника, невероятные и сами по себе, и как совершенно неожиданный, и оттого особенно ценный знак доверия с его стороны.

Думаю, не обязательно говорить, насколько мне хотелось остаться одной и обдумать всё происшедшее, но только у героев готических романов нет обязанностей перед окружающими, и они могут целыми днями предаваться своим переживаниям, постепенно сходя с ума под грузом навалившихся на них тягот. В реальной жизни рядом с нами всегда есть люди, претендующие на наше внимание — по праву или нет, всё равно. Равно как и есть дела, которые необходимо выполнить в течение дня, и обстоятельства, не дающие рассиживаться на месте.

Таким обстоятельством был для меня выходной, полученный сегодня всеми слугами в доме хозяйки Дентье. Разбудив господ немного раньше обычного, они помогли нам умыться, подали завтрак, а после разошлись каждый по своим делам, оставив нас коротать время до вечера, питаться приготовленными с вечера холодными блюдами и самим открывать двери перед гостями. Чай в такие дни полагался только за завтраком, в остальное время приходилось глотать омерзительную на вкус минеральную воду, принесённую посыльным из павильона: поставить чайник на плиту было попросту некому. Будь моя воля, я бы ушла хотя бы погулять где-нибудь, или нанесла бы визит в подходящее для обеда время, но нелепые острийские обычаи требовали, чтобы хозяева именно в этот день оставались дома: иначе их друзья подумают, будто к ним напрашиваются только ради еды, и почувствуют себя глубоко задетыми. Казалось бы, чего уж проще — определить выходные дни у прислуги на разные дни недели, как это делают в Дейстрии! Однако и тут «устрицы» были непреклонны: отдыхать слуги должны все вместе, в один и тот же день. Остаётся только восхвалить небеса за то, что острийцы не додумались до общего выходного для всех лакеев и горничных — а также кухарок, конюхов, дворецких и экономок, — в стране, ведь тогда бы раз в неделю вся жизнь останавливалась с раннего утра до позднего вечера.

Конечно, я могла бы, оставив почтенную хозяйку дома одну, отправиться на прогулку, ведь я не была ни её родственницей, ни даже гостьей, я только снимала у неё комнату с полным пансионом, но у меня не хватило духу бросить госпожу Дентье, лишённую какого бы то ни было общества; к тому же вид девушки, разгуливающей по улицам без сопровождения мужчины, старшей женщины или хотя бы подруги, привлекал слишком много внимания как разного рода жуликов, так и городских сплетниц. Нетрудно догадаться, какие цели приписывали прогулкам любопытные кумушки, и как быстро расползаются слухи среди благородных господ и их слуг, проживающих в этой местности. Поэтому я осталась, и весь день то помогала хозяйке дома в её мелких домашних делах, то — в минуты отдыха — поддерживала неспешную беседу обо всём на свете (и, как водится, ни о чём конкретном), мечтая только об одном: чтобы поскорее стемнело, и вернулась домой загулявшая прислуга, чьё возвращение избавит меня от докучливых обязанностей вежливой гостьи.

Вечером мы, как и в другие подобные дни, сидели в малой гостиной, и, заменяя чай минеральной водой, за разговором лакомились фруктами из большой красивой вазы, подаренной, как уверяла госпожа Дентье, ещё её бабушке. В дверь неожиданно позвонили и, хотя в нашем договоре ничего не было сказано о замене дворецкого в выходные дни, с кресла поднялась я: негоже заставлять почтенную даму бегать туда-сюда по дому каждый раз, когда кто-нибудь на улице тронет колокольчик. Признаться честно, я не ожидала никого увидеть за дверью, разве что прохожий ошибся адресом: все друзья госпожи Дентье знали, когда в её доме выходной у прислуги, и не явились бы с визитом, а писем ни мне, ни ей ждать не от кого.

Между тем я ошибалась: на крыльце топтался здоровенный тип, с тупым грубым лицом и такими же грубыми руками, одетый весьма скверно, но в наряд, позволительный только для вооружённых людей и знати. Оружия при нём не было видно. Увидев на пороге такое страшилище, я горько пожалела о нелепости острийских обычаев, заставляющих порядочных девушек самим открывать двери всяким проходимцам, и, попятившись, хотела было скрыться в глубине дома. Однако «проходимец» так ловко просунул в щель ногу, обутую в тяжёлый сапог, что я усомнилась в правильности первого впечатления. Заговорил незнакомец, впрочем, голосом не менее грубым, чем его лицо и руки — но вполне грамотно и без просторечий:

— Добрый день, хозяюшка! Прошу вас, ответьте, не здесь ли живёт некая Ивона Рудшанг, приехавшая из Дейстрии?

Такое вступление мне решительно не понравилось, и я поспешила заверить незнакомца, что в глаза не видела ни одной дейстрийской барышни на этой улице. Разумеется, проходимец и не думал после такого заявления извиниться за доставленное беспокойство и идти отыскивать меня куда-нибудь в другое место.

— Вас, должно быть, испугал мой внешний вид, — понимающе кивнул он, — но, милостивая хозяюшка, я не причиню вам вреда!

— О, что вы! — из вежливости возразила я, беспомощно наблюдая, как незнакомец, отстранив мою руку, распахивает дверь и заходит в прихожую. — Я нисколько не напугана, однако, вовсе не понимаю, чем могла бы быть вам полезна.

Проходимец отвесил мне глубокий острийский поклон и сказал сиплым шёпотом:

— Вы неправы, хозяюшка, это я намерен быть полезным для вас. Ведь вы и есть Ивона Рудшанг, и именно вам я должен передать это письмо. — И он протянул мне смятую бумажку, на которой неровным почерком было записано настоятельное требование немедленно вместе с посыльным отправиться выручать автора этой нелепой эпистолы из каких-то смутно упомянутых неприятностей.

— Прошу прощения, любезнейший хозяин, — по-острийски обратилась я, отчаянно жалея, что негодяю удалось вручить мне своё послание, — но я не очень хорошо вас понимаю. Не может быть, чтобы вы всерьёз полагали, будто такая записка может быть адресована мне!

— Вам, хозяюшка, именно вам, — подтвердил невероятное проходимец, — меня послал ваш друг, который настоятельно нуждается в вашей помощи.

На мгновение я подумала, что записку мог послать Дрон Перте, но и такое объяснение не могло меня заставить выйти из дома в обществе столь сомнительного посыльного. Подумайте сами, разве сыну синдика некого попросить о помощи в этом городе, чтобы вдруг понадобилось звать меня на выручку? Его подпись наихудшим бы образом рекомендовала эту записку, равно как дурно её рекомендовал и здоровенный верзила, посланный в качестве почтальона.

— Прошу вас, любезнейший хозяин, перестаньте говорить вздор! — твёрдо ответила я. — Пожалуйста, уходите, пока я не позвала сюда городских стрелков. У меня нет никаких друзей, и ваша шутка заходит слишком далеко. Уходите!

— У вас есть друг, — ничуть не смущённый моими угрозами, заявил незнакомец. — У вас есть в этом городе один друг, самый лучший и любимый, к которому вы всегда придёте на помощь, и который…

— Довольно! — оскорбленно воскликнула я. — Любезный хозяин, намекать на то, на что вы намекаете — грязно и подло, и я прошу раз и навсегда избавить меня от подобных инсинуаций. Немедленно убирайтесь прочь, или я сей же час зову сюда стрелков!

— Вы ведь не хотите, — осклабился негодяй, — чтобы все вокруг узнали о ваших шашнях с вампирами?

— Что вы себе позволяете?! — ахнула я, понимая, что мерзавец прав, и звать на помощь я уже не осмелюсь — во всяком случае, до того, как узнаю, есть ли у подлеца доказательства его заявления.

— Всего лишь говорить правду, хозяюшка, — заухмылялся незнакомец. — Слишком большая роскошь для наших дней, не так ли?

— Убирайтесь прочь, — прошептала я настолько зло, что проходимец на мгновение оторопел, но тут же вернул себе ту дерзкую наглость, с которой вёл беседу. — Немедленно прочь отсюда, или пойдёте под суд за клевету!

— Все вы, дейстрийцы — сутяги и законники, — заявил негодяй и продолжил уже серьёзней. — Вы напрасно испугались, хозяюшка, я не причиню вам вреда, и ни в коем случае не собирался угрожать! Меня послал ваш друг, чтобы я как можно скорее привёл вас к нему. Дело серьёзное, и медлить нельзя, вы ведь сами понимаете, хозяюшка!

— Прошу прощения, любезнейший хозяин, но ничего подобного я не понимаю. Какое такое дело, из-за которого я вдруг должна бежать неизвестно куда сломя голову? Вы шутите, но весьма не остроумно.

В том, что я попала в крайне опасную ловушку, не приходилось даже сомневаться: попробуй я закричать — негодяй разгласил бы всем и каждому свою нелепую выдумку относительно позвавшего меня на помощь вампира, реши скрыться в доме — он непременно последует за мной, и остановить его будет некому. Мерзавец учёл всё, кроме, разве что, того известного лишь немногим факта, что мой напарник — если речь шла именно о нём, а не была нарочно выдуманной угрозой, — мог позвать меня во сто раз проще и быстрее, чем добежал бы самый лучший посыльный. Но к чему преступникам это знание? Ведь и без них же…

Меня внезапно осенило, что незнакомец не решится обнародовать свою подлую выдумку о вампирах, ведь тогда он был бы сожжён на костре как соучастник, и даже более того, позови я на помощь, мне не угрожала бы никакая опасность! Ведь по законам Остриха, ни один человек не может быть осуждён на основании слов другого, если доказано, что тот общался с не-мёртвыми или подвергся их нападению. Видимо, эти мысли отразились у меня на лице, потому что незнакомец, прекратив вежливо улыбаться, достал откуда-то жуткого вида нож и шёпотом потребовал:

— Молчать, дура! Только пикни — я тебя на кусочки разрежу!

И, прежде чем я успела оценить реальность угрозы, негромко свистнул, вызывая, как оказалось, двоих сообщников. С приставленным к горлу ножом у девушки не остаётся никакой возможности оказать достойное сопротивление даже одному преступнику, и даже если его телесная сила не превышает её собственную, чего, думаю, не учёл мой напарник и Беата, когда обсуждали необходимость для меня овладеть хоть какими-то навыками самозащиты. Мне связали руки и ноги, и уже собирались завязать глаза, когда из глубины дома послышался слабый голос госпожи Дентье, которую удивило моё длительное отсутствие. Негодяям пришлось поторопиться; наскоро затолкав мне в рот какую-то тряпочку, они нахлобучили на голову мешок и, подхватив под руки, утащили прежде, чем добрая женщина догадалась сама проверить, куда это я запропастилась.

Сохраняя, к своему удивлению, некоторое подобие самообладания — или, быть может, так повлияло на меня вызванное неожиданностью угроз и дерзостью изумление, — я пыталась позвать напарника на помощь, однако не чувствовала и тени его присутствия: вампир, по-видимому, мирно спал, ожидая, пока день окончательно сменится ночью. Постепенно пришло понимание безнадёжности моего положения, а вслед за ним — ужас, парализующий тело не хуже вампирских чар. Мои призывы о помощи, обращённые то к напарнику, то к Мастеру, становились всё более и более отчаянными, не получая ни малейшего отклика. Тем временем преступники, не переставая угрожать мне ножом, который теперь упирался в спину, выволокли меня из дома и поспешно затолкали, судя по ощущениям, в стоящую у самого крыльца карету. Двое сели по обе стороны от меня, наконец-то убрав своё оружие, а третий, видимо, тот самый верзила, уселся напротив. Перепуганная до полусмерти, больно зажатая с двух сторон и в ужасе гадающая о своей дальнейшей судьбе, я задыхалась от царящей в карете духоты и закрывающего головы мешка, и едва не теряла сознание. Карета, повинуясь хриплому приказу фальшивого посланника, тронулась с места и быстро покатилась вниз по улице в направлении площади Трёх свечей, за которой начинались, как я уже знала, самые неблагонадёжные кварталы города. Если кто-то из прохожих и обратил внимание на творящееся рядом с ними преступление, то не счёл нужным поднимать шум: проклятые «устрицы» считали вполне естественным по ночам похищать женщин, сводить личные счёты с врагами и предаваться разврату, и никогда не мешали ни одному, ни другому, ни третьему, если не были связаны с жертвой кровными или хотя бы дружескими узами. Отныне моя судьба делалась до невозможности незавидной…

Точнее, должна была сделаться, если бы знакомый голос вдруг не закричал «Стой!», а после не раздались бы выстрелы. После первых двух, прозвучавших почти одновременно, сидящий слева негодяй словно бы резко отодвинулся от меня, насколько это позволяло не слишком обширное пространство в карете. Сидящий справа, напротив, навалился на меня всем телом, я потеряла сознание, успев в последние мгновения услышать ещё два выстрела, отчего-то приглушённых, словно донёсшихся откуда-то издалека…

Очнулась я, как мне кажется, довольно скоро, и первым моим ощущением было чувство, будто кто-то растирает мне запястья, весьма жестоко стянутые перед этим верёвками бандитов. Звуки вокруг свидетельствовали о том, что я нахожусь посреди оживлённой улицы, о том же свидетельствовала весьма жёсткая поверхность, на которой я полулежала.

«Плащ, — предположила я, — сложенный вдвое длинный мужской плащ, в каких ходят по ночам, скрываясь от посторонних глаз. А под ним — булыжники мостовой и каменная стена какого-то дома, на которую я опираюсь спиной».

Глубокомысленность подобного предположения насмешила меня, и я едва подавила улыбку. Открывать глаза не хотелось: я так и не сумела дозваться до напарника и боялась нежданного спасителя не меньше, чем похитителей. Наличие толпы вокруг нас, увы, защитило бы меня от явного насилия, но никак не спасёт от нового похищения, замаскированного показной заботой. И уж во всяком случае, никто не заставит меня участвовать в той комедии, которая здесь разыгрывается!

Вокруг раздавались взволнованные голоса, по большей части женские, переживающие из-за моего затянувшегося обморока. Немногие мужчины, перебивая представительниц прекрасной половины человечества (если верить в подобной оценке сентиментальным романам), советовали принять более энергичные меры к приведению меня в чувство. А именно: опустить мне голову ниже, сжечь под носом пёрышко, похлопать по щекам или насильно влить несколько капелек «чего-нибудь покрепче». Боюсь, если я немедленно не подам признаков жизни, эти сердобольные граждане уморят меня каким-нибудь пойлом или свернут шею в порыве милосердия. Кто знает, может, это и был бы лучший выход?

Непрошенный спаситель словно догадался о моих мыслях и, наклонившись к самому моему уху — я почувствовала его дыхание на своей щеке — еле слышно шепнул:

— Ивона, если ты не откроешь глаза, я примусь растирать твои лодыжки, это наверняка пойдёт тебе на пользу и приведёт в чувство, моя дорогая.

Разумеется, я немедленно открыла глаза, но перед этим влепила нахалу звонкую оплеуху.

— Как вы смеете так со мной разговаривать?! — возмутилась я, на всякий случай поджимая ноги.

Дрон Перте на миг прижал ладонь к краснеющей щеке, а после легко поднялся на ноги и протянул мне руку.

— Рад, что вам стало лучше, хозяюшка, — по-острийски произнёс он. — Надеюсь, вы в состоянии дойти до дома?

Подав сыну синдика руку и поднявшись, я поспешила оглядеться. Мы стояли на перекрёстке улицы Свежих угрей и Воробьиного переулка, ведущего, как я уже говорила, на площадь Трёх свечей. Толпа медленно расходилась, не столько разочарованная отсутствием у нас потребности в её участии, сколько встревоженная воинственным видом нескольких молодчиков, вежливо предлагающих собравшимся уходить подобру-поздорову и при этом весьма красноречиво поправляющих оружие.

— Не бойтесь, — как-то очень фамильярно шепнул мне сын синдика. — Это мои люди, и они никогда не причинят вам вреда.

— Пока вы им этого не прикажете, — добавила я, чем вызвала недоумевающий взгляд самозваного спасителя.

— Сударыня, — по-дейстрийски изумился он, — чем я заслужил подобное отношение?

— Вы, сударь? — в свою очередь поразилась я, но сын синдика, опомнившись, прервал меня.

— Потом, сударыня. Здесь не время и не место.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть и покорно пойти туда, куда меня вёл, заботливо поддерживая, господин Дрон Перте. После всего пережитого меня едва держали ноги, и те полквартала, которые оставались до дома госпожи Дентье, казались мне неодолимыми. В том, что сын синдика, по крайней мере, сейчас не имеет на мой счёт никаких коварных планов, я почти убедилась, едва осознав, какое он выбрал направление. Разумеется, окончательно в благие намерения Дрона Перте я поверю, когда окажусь в своей комнате, а ещё лучше — когда этот тип уберётся из моей жизни навсегда. В последнее, впрочем, верилось с трудом.

Моя квартирная хозяйка встретила нас во главе вернувшихся слуг, среди которых был и немолодой «защитник дома» — тот самый вооружённый мужчина, присутствие которого позволяло живущим здесь девушкам одеваться как знатные барышни, а не как бесстыжие простолюдинки. Бедный старик, даже присутствуй он в доме, никак не мог бы вступиться за меня, да он и не считал это своей обязанностью. Главное для него было своим присутствием подтвердить право госпожи Дентье на вывеску со шпагой, а там хоть трава не расти. Дрон насмешливо хмыкнул при виде оружия этого, с позволения сказать, защитника, твёрдой рукой отстранил встревоженную хозяйку и, не спрашивая ничьего разрешения, повёл меня вглубь дома. Точнее сказать, собирался повести, так как, едва я переступила порог и сделала несколько шагов, силы окончательно покинули меня, и я едва не упала к ногам своего спасителя.

Лицо сына синдика искривила неприятная усмешка, однако он не произнёс ни слова, только подхватил меня на руки и понёс к лестнице, а оттуда — наверх. Надо сказать, в Дейстрии ни один мужчина не решился бы так откровенно признать, что он знает, где расположена спальня девушки — любого сословия, — даже если это знание ему дало изучение архитектуры. Пытающейся увязаться за нами следом госпоже Дентье Дрон Перте тоном, не терпящим возражений, велел позаботиться о бокале вина, «самого крепкого, какое есть в доме» и прислать с ним служанку, предоставив меня заботам сына синдика. Добрая женщина была так ошеломлена решительностью «этого милого шалопая», что повиновалась без слов, оставив меня на произвол судьбы — и Дрона Перте.

— А теперь, сударыня, поговорим серьёзно, — произнёс сын синдика, опустив меня в кресло в моей спальне и протягивая бокал вина. — Пейте, вам необходимо успокоиться, и слушайте меня.

— Господин Перте, — с достоинством произнесла я, отстраняя вино, — я весьма признательна вам за своевременное вмешательство в мою судьбу, однако оно не даёт вам право и впредь…

— Пейте! — так резко перебил меня Дрон, что я покорно взяла настойчиво протягиваемый бокал и сделала основательный глоток. Сладкое до приторности крепкое вино ударило мне в голову, принося покой и приятную тяжесть.

— Что вы туда подмешали? — спохватилась я.

Сын синдика выразительно поднял брови.

— Я подмешал, сударыня? Вы мне льстите, значительно преувеличивая мои способности. Боюсь, я ещё не овладел искусством находиться в двух местах одновременно.

Мне хотелось сказать, что такой умелец, как Дрон Перте мог бы подсыпать отраву или снотворное зелье в тот момент, когда принимал бокал из рук служанки, но я промолчала. Напарник по-прежнему спал, за окном стремительно темнело, но вечер всё никак не хотел уступать ночи, а, значит, вампирам не было резона просыпаться и заботиться о своей беспомощной подопечной. Оставалось надеяться на то, что человек, на глазах у толпы народа принесший меня в этот дом, не посмеет красть спящую. Я сделала ещё один глоток и почувствовала, что засыпаю безо всякого снотворного.

— Итак, сударыня, — серьёзно проговорил сын синдика. — Я думаю, нам с вами пришла пора объясниться.

Отставив бокал в сторону, я умоляюще поглядела на своего мучителя. Меньше всего на свете мне хотелось объясняться с шантажистом и информатором дейстрийского бюро безопасности, контрабандистом, авантюристом и предателем своих коллег по нарушающей интересы моей родины деятельности. Но Дрон Перте был неумолим.

— Прежде всего, — неожиданно произнёс авантюрист, — я должен просить у вас прощения.

— Сударь?! — поразилась я и поспешила запить удивление маленьким глоточком вина — в самый раз для подобного потрясения.

— Да, сударыня, просить прощения, — продолжал сын синдика. — Мне было известно о грозящей вам опасности — вы, мне кажется, решили, что я пытаюсь вас шантажировать. Мне было известно, но я счёл угрозу отдалённой, свою нужду в деньгах поставил выше вашей безопасности — и едва успел вытащить вас из лап…

— Ваших друзей, — зло дополнила я, прекрасно понимая, что, не будь мой спаситель связан с моими же похитителями, он не мог бы знать о том, где, как и когда будет совершено преступление. И если место и время суток были ещё предсказуемыми, то день… С другой стороны, кого я обманываю — всякий, давший себе труд проследить за домом госпожи Дентье — а то и вовсе вхожий сюда человек — может сообразить и в какой день меня удобнее всего выманить хотя бы в прихожую. Да полно, не сам ли сын синдика устроил этот спектакль, купив ценой жизни двух-трёх негодяев моё безграничное доверие… И с чего я взяла, что похитители умерли, ведь я не видела их трупов!

— Вы не доверяете мне, сударыня, — вздохнул сын синдика и, взяв с туалетного столика бокал, залпом допил оставшееся вино. — Да, не скрою, я был связан — не с самими этими бандитами, но с теми, кто их послал. И я, разумеется, знал, что на вас планируется нападение. Я надеялся уговорить их отказаться от своего намерения и с этой целью — разумеется, не только с нею — покинул вас без предупреждения сразу же после нашего последнего разговора. Но, увы, не преуспел, и только и смог, что выяснить примерные сроки исполнения. Тогда-то и поспешил вернуться: думается, вы сами понимаете, насколько для меня был очевиден конкретный день.

— Мне очень жаль, сударь, — с ледяной вежливостью проговорила я, — но я не верю не единому вашему слову. Всё это мне мог бы наговорить и прямой организатор этого… этого… этого преступления, которое, кстати, нисколько не противоречит столь превозносимым вами законам вашей страны!

— Мне приходилось похищать женщин, — с обезоруживающей откровенностью признался сын синдика. — Знаете ли, у нас такое случается, когда двое любят друг друга, и страстно желают соединить свои судьбы, а родители — с обеих сторон или только со стороны невесты — категорически против брака. И всегда оскорблённая сторона кричала о беззаконии и падении нравственности, поэтому мне сложно вместе с вами осудить наши обычаи. Но, поверьте мне, сударыня, никогда я не опускался столь низко, чтобы силой удерживать в своём обществе женщину, которая явно стремится его покинуть. И, поверьте мне, я ничуть не одобряю тех мерзавцев, которые втроём угрожают ножом беззащитной девушке. Вам станет легче, если я скажу, что ваши похитители мертвы — все трое?

— Ваши нравственные правила, — зло улыбнулась я, внутренне передёргиваясь от мысли, что из-за меня были убиты трое человек, — несомненно, делают вам честь. Я так полагаю, сонное зелье в бокале вина и угрозы шпагой не относятся к запрещённым приёмам? Ведь мы же были с вами один на один и я, несомненно, могла защищаться…

— Вы и защищались, — невесело усмехнулся в ответ сын синдика, несколько смущённый моей тирадой. — И весьма успешно, должен признать. Ивона, послушайте, у нас не так много времени, чтобы обсуждать все недоразумения, которые между нами возникали.

— Недоразумения?! — задохнулась от возмущения я. — Сударь, я могу найти какие угодно определения вашему поведению, но только не «недоразумения»!

— Тогда скажите «глупая шутка» — и покончим с этим! — хмуро произнёс Дрон Перте. — Я действительно имел намерение обыскать вас, и действительно пытался запугать вас тогда, во время наших переговоров. Но, честью клянусь, вам ничего не грозило, пока я был рядом и мог защищать вас! А теперь — может быть, вы успокоитесь, и будете разговаривать разумно?

По виду сына синдика можно было понять, насколько он не уверен в самой моей способности к разумной беседе. Между тем я чувствовала себя в состоянии говорить на какую угодно тему; тяжесть в голове прошла, как прошла и нервная дрожь, бившая меня с того самого момента, как я пришла в себя на перекрёстке. Я смотрела на сына синдика — а на него стоило посмотреть, как бы вы к нему не относились — и я отстранённо думала, что, если предложение Беаты ещё в силе — и если мой напарник не передумает, я вывернусь наизнанку, а научусь защищать себя самостоятельно, не доверяясь ни вечно где-то пропадающему вампиру, ни сомнительному благородству Дрона Перте. И, если впредь из-за меня кому-то придётся умереть, я, по крайней мере, смогу быть твёрдо уверена, что мерзавца в действительности нет в живых, кто бы ни подстроил мне очередную ловушку. Эти мысли, новые для меня, совершенно безнравственные по моим прежним представлениям, будоражили сознание и вызывали невольную оторопь. И всё же… и всё же дайте только срок снестись с напарником, а там уж я сумею его упросить. К чёрту всё, к чёрту этот мир, и нравственность, и репутацию, и саму мою бессмертную душу — я устала быть чужой игрушкой в этой игре.

— Прошу вас, сударь, — кивнула я, от души надеясь, что мои мысли не нашли отражения на лице. — Я вас внимательно слушаю.

Сын синдика неопределённо хмыкнул, а после подтащил скамеечку для ног, на которой сидел, поближе ко мне и безо всякого вступления заговорил:

— Мне известно, сударыня, и кто были эти люди, и кто их послал. И известно, почему их послали за вами. Молчите, не перебивайте, у нас мало времени, я отправил человека за отцом и, прежде, чем он придёт, нам надо с вами решить, о чём мы будем ему говорить. Слушайте внимательно. Я собирался продать эти сведения вам за хорошие деньги, но сейчас не до того, поэтому забудьте все свои подозрения о шантаже. Я знаю, кто вы такая. Мне известно о вас так много, что вы и представить себе не можете. Молчите, не спорьте! Я знаю вашу тайну. Молчите, я сказал! Выдавать вас кровникам мне не выгодно, да я и не хочу. Молчите! Да, я говорю именно о том… о чём говорю, сударыня. Вы в опасности, в постоянной опасности, но, помимо кровников, есть те люди, которые ведут на вас охоту довольно давно. Да, среди них есть мои друзья. И да — я готов продать вам их имена, если вы мне хорошо заплатите. Об этом после, сейчас о вас. Вы не кричали и не звали на помощь — я догадываюсь, чем вас припугнули. Опять же, на обычное похищение это преступление не похоже: вас уводили силой незнакомые люди. Как вы собираетесь объяснять все несоответствия властям?

— Никак не собираюсь, — буркнула я, приходя в ужас от осведомлённости сына синдика. Нет, не бежать от него надо, его надо убить, и как можно скорее, этой же ночью, если получится, иначе он погубит и меня, и моего напарника. Убить, а после скрыться… или нет, никуда не скрываться, в конце концов, какое я могу иметь отношение к ночным похождениям известного повесы и шалопая? Да, именно так — убить тайком, выждать неделю, и уехать открыто, не вызывая ни у кого подозрений, но прежде, чем в чью-нибудь слишком старательную голову закрадётся мысль относительно возможности моей причастности к этому делу. А там можно и самой себе несчастный случай подстроить. — Это работа вашего батюшки — расследовать преступления, а я — бедная путешественница, которой незнакомый бандит угрожал ножом, и которая понятия не имеет, чем вызвано подобное обращение.

— Разумная тактика, — улыбнулся Дрон Перте, словно и не подозревая о тех мыслях, которые вихрем пронеслись в моём сознании. — В таком случае, сударыня, будьте добры, подскажите и мне, какими словами объяснить своё вмешательство.

Мне потребовалось некоторое усилие, чтобы отвлечься от образа зарезанного сына синдика в луже крови — мёртвым он был бы, пожалуй, не столь привлекательным, как при жизни, — и ответить на заданный вопрос.

— Тут и думать нечего, сударь. Вы закончили свои дела в столице и вернулись домой, а там издалека увидели происходящее, и успели вмешаться, пока не стало слишком поздно. Не думаю, что вас спросят, что вы делали вечером возле моего дома.

Дрон Перте одобрительно улыбнулся, а после резко сказал:

— А теперь, сударыня, если у вас возникла мысль от меня избавиться — забудьте о ней раз и навсегда!

И не подумав отпираться, я колко спросила, что, кроме слов, сын синдика, может предложить в обмен на свою жизнь. В этот момент я чувствовала себя в состоянии справиться с авантюристом голыми руками, если он вдруг попробует применить ко мне силу.

— Защиту, сударыня, — веско сказал Дрон Перте. — Защиту от похитителей, защиту от закона, защиту от досужих пересудов и, дорогая моя, отметьте особо — защиту от меня самого, раз уж вы так сильно боитесь.

— Вы говорите загадками, сударь, — покачала головой я. — Извольте объясниться.

— Чего же проще, сударыня. Я уже послал нарочного к своей матери, и в моём доме для вас будет предоставлена комната. Дом синдика городских стрелков охраняется куда лучше, чем дом хозяйки Дентье, и там вам не грозит похищение — если, конечно, вы не будете разгуливать ночью без охраны. Думаю, не стоит объяснять, что, как гостья в нашем доме, вы будете вызывать меньше подозрения и у моего отца, и у кровников, если им вообще в голову придёт заинтересоваться вами. Что до пересудов и меня самого — я знаю, вы скептически относитесь к острийским обычаям, но, поверьте мне — гостеприимство для нас священно. Ни один волос не упадёт с вашей головы по моей вине — прямой или косвенной. Ну как, согласны?

— Вы так и не объяснили, каким образом ваше предложение защитит меня от досужих сплетен, — криво усмехнулась я, сжимая ладонями виски. Мой бесценный напарник наконец-то соизволил проснуться и сейчас, уловив в моих мыслях отголосок случившегося, безжалостно копался в моей памяти, извлекая из неё все подробности. Лучше бы он добрался до меня, оглушил бы сына синдика и выпил бы моей крови, с первой же каплей узнав всё необходимое, чем сейчас причинять такие мучения.

— Когда все будут знать, что вы перебрались в мой дом, пропадут всякие сомнения относительно наших отношений, и вам останется только придумать предлог для отсрочки свадьбы, — снисходительно пояснил сын синдика. Я была так поражена этим заявлением (хотя его следовало бы ожидать), что даже забыла о головной боли и о присутствии в своём сознании вампира.

— Надеюсь, сударь, — не сразу нашлась я с ответом, — вы не делаете мне официального предложения, и не питаете в моём отношении подобных намерений, поскольку мой ответ вам заранее известен.

Дрон Перте, к счастью, не стал объяснять, насколько мало для него привлекателен брак с безродной девчонкой из дейстрийской шляпной лавки, и только вежливо кивнул, принимая мой отказ.

— Сударыня, — преувеличено серьёзно проговорил сын синдика, — я ни в коей мере не собираюсь вам навязываться против вашей воли, и только прошу позволения иметь возможность защитить вас от грозящей опасности.

Театральный поклон, который он отвесил, был под стать словам, и мне стоило некоторого труда отрицательно покачать головой.

— Вы, кажется, не понимаете серьёзности положения, — несколько раздражённо начал сын синдика, но тут я снова прижала руки к вискам, скривившись от боли.

«Соглашайся, Ами! — прозвучал в моём сознании заметно встревоженный голос напарника. — Он прав, там ты будешь в безопасности, пока мы не отыщем тех, кто за нами гоняется. Соглашайся, это приказ!»

«Да, но…» — начала было я, но вампир словно исчез.

— Послушайте, сударь, — начала тогда я вслух, не слишком надеясь встретить в Дроне Перте сочувствие. — Ваше предложение во многом заманчиво, однако я, если вы меня понимаете, не всегда могу отказаться от ночных прогулок, и…

— Ах, вот что вас удерживает! — широко улыбнулся сын синдика. — Ивона, дорогая моя, вам следовало спросить сразу. Я специально предупредил матушку, чтобы она приготовила вам малую гостевую комнату, она расположена напротив моей — надеюсь, вас это не смущает, — рядом с чёрной лестницей и запасным выходом. Я сам частенько пользуюсь ими, и, уверяю вас, ступеньки не скрипят, и все петли хорошо смазаны. В виде особенного исключения я достану вам ключ, но только при двух условиях.

— Первое, полагаю, вернуть вам ключ, когда мы расстанемся, не так ли? — предположила я. Сын синдика отрицательно покачал головой.

— Оставьте его себе, сударыня, если бы я вам не доверял, я бы приказал заменить замок в двери, это намного надёжнее. Нет, условия будут совершенно другие, и их будет, пожалуй, не два, а три.

— Ваша щедрость меня поражает, сударь! — резко перебила я, не желавшая пользоваться помощью Дрона Перте даже и задаром, не то что на каких-то условиях.

— Прошу вас, сударыня, — примиряюще поднял руку сын синдика. — Во-первых, вы не выйдете на улицу без сопровождения, договорились? Думаю, нескольких ваших прогулок и сегодняшнего приключения ясно дали вам понять, насколько чревата беспечность в Острихе.

— Надеюсь, вы не себя предлагаете в провожатые? — уточнила я.

— Разумеется, нет, сударыня, — покачал головой Дрон Перте. — Я прекрасно понимаю, что вам захочется прогуляться без моей слежки, и прошу вас только о разумной осторожности. Обещаете?

Я неопределённо кивнула и приготовилась слушать дальше.

— Второе — прежде чем отправиться на прогулку, вы обязательно предупредите меня о том, что уходите, на худой конец просунете под дверь записку. Это условие даже не обсуждается, вам ясно?

Представив себе, как стучусь среди ночи в дверь к неженатому мужчине, которого все, кроме него самого, прочат мне в мужья, я ощутила особенно сильное желание потребовать с начальства прибавку к жалованию: в качестве компенсацию за ущерб, наносимый этим заданием моей репутации.

— Третье условие, — как ни в чём не бывало продолжал Дрон Перте. — Оно также не подлежит обсуждению.

— Я вас внимательно слушаю, — заверила я, прислушиваясь к голосам на лестнице. Судя по всему, отец Дрона, синдик городских стрелков, наконец-то явился сюда снимать у потерпевшей показания. Впору загордиться от оказанной чести, да только вот почему-то нет настроения.

— Третье условие, — театрально прошептал, потянувшись ко мне, авантюрист. — Вы немедленно поклянётесь могилой вашей матери, что не впустите вампиров в дом моих родителей. Ну же, у вас нет и минуты, соглашайтесь скорее — или я сей же час расскажу отцу всю правду!

Времени, за которое синдик поднимался по лестнице, с лихвой хватило не только на требуемую клятву, но и на то, чтобы отвесить наглецу очередную оплеуху — не столько за угрозы, сколько за попытку запечатлеть на моей щеке поцелуй под прикрытием необходимости говорить шёпотом. Надо отдать ему должное — Дрон Перте не только не пытался увернуться, но и явно считал полученный удар чем-то само собой разумеющимся; во всяком случае, он не стал ни возмущаться, ни пытаться как-либо свести счёты. Кто знает, быть может, среди «устриц» принято именно такое обхождение.

Через час, когда синдик гильдии городских стрелков раскланялся, повторив перед уходом предложение сына переехать в его дом, я собирала свои вещи, под видом вежливости отослав служанок: мне не хотелось, чтобы они разбирали мои «рабочие» платья с их потайными карманами.

Нервная дрожь унялась под воздействием вина, опьянение тоже успело пройти, и сейчас меня мучила головная боль: последствия мысленного разговора с напарником. Укладывание вещей — занятие, весьма располагающее к раздумьям, и неудивительно, что печальные мысли заполонили моё сознание. В первую очередь, конечно, меня тревожило приглашение Дрона Перте, который, кажется, не сомневался, что моё спасение даёт ему право на прямо-таки беспардонное нахальство. А, может, его поведение объяснялось знанием моего прошлого. Могу поверить в гостеприимство «устриц» в отношении моей безопасности, но сын синдика и вне своего дома едва удерживался в рамках приличий; нетрудно догадаться, как изменится поведение Дрона, когда я окажусь в его власти. Однако… как неоднократно объяснял мне напарник, его приказы не обсуждаются, и прямое распоряжение проигнорировать невозможно. А вот это подводило к следующим размышлениям: почему вампир, столь легко раздражающийся при одном упоминании сына синдика, внезапно распорядился принять его приглашение? Ситуация показалась ему настолько пугающей или у не-мёртвого были на дом синдика свои планы? А если были, остаётся решить, насколько важна для напарника данная мной клятва.

Вампир никак не вмешивался в мои попытки осмыслить происходящее, и я перешла к самому сложному вопросу: как? Как негодяи узнали моё имя и где именно я проживаю?

В прошлый раз, как говорила Грета, кто-то добыл эти сведения и переправил в Острих. А сейчас? Мы не писали в бюро, ни как меня теперь зовут, ни имя моей квартирной хозяйки: боялись утечки. Внешность у меня ничем не примечательная… Искали дейстрийскую путешественницу? Но ведь госпожа Дентье говорила, что нас таких двое — или они приходили ко второй девушке тоже?

«Ами, — внезапно ворвался в мои мысли напарник, — доверчивая ты моя дурочка, тебе не приходило в голову, что есть одна категория граждан, которая знает о тебе всё и не затруднится проследить, где ты живёшь?»

«Вампиры? — мысленно ахнула я. — Но ведь на меня напали люди!»

«Если тебя только не предал твой кавалер, дурочка, — зло отозвался вампир, — это единственный вариант. Никто больше не мог так точно и много о тебе знать».

«Но, Гари, подумай, ведь могли следить, могла быть утечка, могло произойти что угодно! И потом, ты сам всегда говорил, мёртвые не имеют дела с живыми!»

«А вот это мы сейчас проверим!» — отрезал вампир и снова пропал из моего сознания.

Супруги Перте встретили меня весьма и весьма благожелательно. Хозяйка была осведомлена о случившемся со мной и полна сочувствия, синдик возмущался наглостью бандитов и клялся, что положит все силы на поимку сообщников. Он был одновременно доволен и недоволен сыном: тот храбро вмешался, спас девушку — но зачем было убивать преступников?! Живых можно допросить, мёртвые годятся только на кладбище. Дрон смущённо оправдывался, и из разговора я поняла, что возница той разбойной кареты был ранен, но сумел скрыться, причём никто не знает, куда он делся.

Светский разговор за чашкой чая длился недолго: была уже ночь, когда я только появилась в доме синдика, и засиживаться до утра не имело смысла. Провожаемая Дроном Перте, я поднялась в свою комнату, причём этот наглец как ни в чём ни бывало вошёл туда следом за мной. «Забыв» отдать горничным ключ от чемодана, я могла не бояться, что они найдут среди моих вещей что-нибудь неподобающее приличной барышне, а завтра я встану с утра и разберу всё сама без посторонних глаз. Теперь же мне хотелось только одного — упасть на кровать (которая выглядела несравненно удобнее, чем кровать в доме госпожи Дентье) и заснуть. Увы, как уже говорилось, сын синдика не собирался предоставить мне такой возможности, зайдя в мою комнату и тщательно притворив за собой дверь.

— В нашем доме не принято подслушивать, поэтому мы можем закончить наш разговор, — хладнокровно пояснил этот мерзавец. Я бессильно упала в стоящее у окна кресло и застонала.

— Сударыня, — продолжал Дрон Перте, — пришла пора открыть карты. Мне известно, кто вы такая и какие силы действуют на вашей стороне, а потому мы сбережём немало сил и времени, если вы не будете отпираться. Согласны?

Вне себя от ужаса, я помотала головой, отказываясь продолжать разговор, но сына синдика это не остановило.

— Дорогая моя, вы, кажется, не воспринимаете меня всерьёз или не верите моим словам. Хорошо, я назову вещи своими именами. Вы действуете не от себя и не от дейстрийского бюро безопасности, точнее говоря — от бюро, но не напрямую. У вас есть сообщник — из тех, кто не любит спать ночью[33], и именно полагаясь на его защиту, вы совершаете свои рискованные вылазки в тёмное время суток. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Вы… вы бредите! — пролепетала я, в панике вглядываясь в неумолимое лицо Дрона Перте. Мне следовало догадаться, что мерзавец не прекратит преследовать меня разговорами о не-мёртвых, но разве я могла поддерживать подобные речи? Это не моя тайна, и авантюристу стоило дать понять, насколько я не расположена обсуждать с ним бюро и напарника. Как учил Гари, нельзя сознаваться в правоте собеседника, даже если ему известно всё: только так можно удержаться и не выболтать то, чего собеседник не знает… Боже, как я устала! — Вы сошли с ума, и…

— Вы плохо меня поняли, сударыня, — холодно отозвался сын синдика. — Тогда поговорим так: или сей же час здесь, наедине, или завтра с утра в канцелярии крови. Учтите, я могу предоставить «кровникам» неопровержимые доказательства.

— Подлец! — с ужасом и возмущением вскричала я, вскакивая на ноги. Господи, какую ошибку совершил напарник, как ошибалось бюро, не дав мне прекратить опасную игру с Дроном Перте и скрыться, пока ещё не поздно. — Обманщик! Предатель! Вы ведь обещали мне…

— Обещал защиту этого дома, — перебил меня сын синдика. — Но информацию, которой я располагаю, можно донести до кровников безотносительно вашего места пребывания.

Авантюрист и вымогатель лёгкими шагами пересёк комнату, подошёл ко мне, взял мои руки в свои и заглянул в глаза.

— Я не требую денег за молчание, Ивона. Я прошу всего лишь быть откровенной со мной, чтобы я мог вас защитить.

— Или продать всё, что я расскажу, вашим дружкам! — резко перебила я. На лице сына синдика появилась хищная улыбка, и он ласкающе провёл рукой по моей щеке, шее, спустился к плечам. На мгновение я замерла, отдаваясь непривычно-приятному чувству, которое вселяло это прикосновение, а после, опомнившись, отпрянула так резко, что споткнулась и упала на ручку кресла.

— Нет, Ивона, — серьёзно произнёс Дрон Перте, — вас я думаю придержать для самого себя.

Не знаю, чем мог бы закончиться наш разговор, но тут издалека донёсся голос госпожи Перте, окликавший сына; авантюрист, спохватившись, пожелал мне спокойной ночи и вышел из комнаты, оставив меня в полной растерянности. Наглость сына синдика, его апломб и — Боже мой, вот стыд-то! — более чем развязное прикосновение, которое я вытерпела с такой вопиющей безропотностью! И, главное, Дрон Перте знал про меня всё! Знал и строил по моему поводу какие-то планы, несомненно, такие же гнусные, как и всё его поведение.

«Гари! — мысленно позвала я. — Ты слышишь меня? Его необходимо убить, сегодня же, сейчас же! Гари! Пожалуйста, не молчи, ответь! Убей его, я тебя умоляю!»

«Уймись, Ами! — раздражённо отозвался вампир. — Не до тебя сейчас, потом всё, позже! Отстань!»

Я хотела возразить, но тут в моё сознание ворвался уже знакомый металлический лязг, а после меня будто ударили по голове… Дальше оставалась одна только темнота.

Наутро разразился страшный скандал, когда горничные обнаружили меня без чувств лежащей в кресле — и стало ясно, что прислуга в доме Перте забыла о своих обязанностях: никто не явился ко мне ночью помочь раздеться, умыться и лечь в постель. Горничных, разумеется, можно понять: они видели, как молодой хозяин провожал меня в спальню, и резонно решили, что тут обойдутся и без них. Они, быть может, скрыли бы свою оплошность, если бы меня удалось привести в сознание, однако, как ни толкали меня бедные девушки, как ни хлопали по щекам, сколько ни жгли под носом пёрышки и ни протирали лицо вымоченной в холодной воде тряпкой — ничего не помогало, я оставалась неподвижной, бесчувственной и едва дышала.

Поднятый шум привлёк внимание Дрона, который распорядился не беспокоить пока хозяев Перте, а попытаться справиться с неожиданной бедой своими силами. Обмирающие от жалости и ужаса горничные перепробовали на мне все народные средства возвращения в сознание: меня щипали, толкали, растирали запястья и лодыжки, влили в горло несколько капель коньяка, добросовестно принесённого Дроном из своей комнаты, усадили, нагнув голову к коленям — однако ничего не помогало. Сложно представить, чем могло закончиться дело, если бы одна молоденькая горничная, чей дядя по матери был священником в ближайшей к городу деревушке, не решила испробовать на мне силу молитвы. От прикосновения дешёвенького креста к моей коже я вздрогнула, будто он был раскалённый, и, открывая глаза, жалобно простонала:

— Жжётся! Серебро жжётся! Мне больно!

К счастью, в этот момент я говорила по-дейстрийски, и склонившиеся надо мной девушки в форменных платьях разразились благодарственными вздохами, посвящёнными Богу и его святым, вернувшим меня из забытья. Едва начав осознавать происходящее, я поняла, какой опасности себя подвергла этой обмолвкой… И опасность ничуть не миновала: чуть поодаль стоял сын синдика, а ведь не мог не понять, о чём я говорю…

— Хозяюшка говорит, — перевёл Дрон Перте, не дрогнув ни единым мускулом лица, — что очень плохо себя чувствует после этой ужасной ночи. К счастью, всё уже позади: Господь милостив. А теперь оставьте нас одних, я позову вас, когда понадобитесь.

— Зачем вы солгали, сударь? — прошептала я, когда сын синдика, выпроводив прославляющих милость Божью служанок, тщательно закрыл дверь и повернулся ко мне. Удивительно, но ни одна из них не задумалась, почему прикосновение серебра к коже обморочной барышни вернуло её в сознание…

— Вы всегда задаёте бессмысленные вопросы, сударыня? — усмехнулся Дрон, подходя ко мне. Пододвинув стул к креслу, на котором я полулежала, он в нескольких словах описал происходящее и самым строгим тоном поинтересовался, есть ли у меня истолкования случившемуся. А также, не возьмусь ли я объяснить…

И сын синдика, мягко взял меня за руку, указал мне на запястья: они были словно украшены браслетами… на каждой руке полоса раздражённой красной шелушащейся кожи. И только тогда я поняла, что чувствую всё усиливающийся зуд, до того неясное ощущение заслонялась более важными переживаниями.

— Серебро… — прошептала я, не вполне отдавая себе отчёт в своих словах. — Жжётся!

— Не говорите ерунды! — отозвался Дрон Перте. — Никто не касался ваших рук серебром, Ивона! Крестик прижали ко лбу, к тому же…

Но я уже ничего не слушала. Удар по голове, когда в комнате никого, кроме меня, не было… Причём какой-то странный удар, вызвавший вместо обычных последствий воспаление на запястьях. Серебро, приведшее меня в чувство, когда все обычные средства оказались напрасными… Металлический лязг или, как любят выражаться авторы авантюрных романов, с некоторого времени входящие в моду вместо готических — звон оружия. Проще говоря, мой напарник, очевидно, с кем-то дрался, потому и отказался разговаривать. И, если по голове ударили не меня, а сознание я потеряла, не резонно ли предположить, что первым чувств лишился вампир? А связанность наших разумов в тот момент привела к тому, что я в полной мере ощутила всё то же, что и не-мёртвый. Тогда становится ясным, почему серебряный крест привёл меня в чувство… Видимо, как-то оборвал возникшую между мной и вампиром связь, хоть я и не представляю себе, каким образом это всё возможно. Вот только выводы — из всего вышесказанного, а также из воспаления на запястьях и моих наполовину неосознанных упоминаний смертельного для вампиров металла — напрашиваются самые неутешительные. Беренгарий попал в плен, и легко себе представить, сколь малыми возможностями прийти к нему на помощь я располагаю.

— Сударыня! — окликнул Дрон Перте, внимательно за мной наблюдавший. — Я вижу, вы догадываетесь о причинах случившегося. Не соблаговолите ли поделиться результатами своих размышлений?

Вместо ответа я покачала головой. Слишком многое пришлось бы сказать, и именно такого, чего не сумеет простить даже самый либерально настроенный остриец. Запястья словно жгло огнём; с каждым мгновением они выглядели всё хуже и хуже. Создаётся впечатление, будто вампиру сковали руки, и он умудрился каким-то образом передать мне свою боль. Всё это звучало настолько невероятно и фантастично, что полностью исключало сообщение подобных предположений постороннему человеку. Как, скажите на милость, я могу признаться в том, что напарник не только пил мою кровь, но и дал мне капельку своей, что он в любой момент может прочесть мои мысли или передать свои, фактически признать, что слова «послушное орудие» в отношении меня теряют свой переносный смысл? С тем же успехом в Дейстрии девушка из хорошей семьи могла бы рассчитывать на снисхождение, сознавшись, что каждую ночь продаёт своё тело за полкроны[34].

— Не пытайтесь меня обмануть, сударыня, — настаивал Дрон Перте. — Я ведь вижу, что вам многое понятно в этой загадке.

— Мне очень жаль, — с искренним огорчением ответила я. Усиливающийся зуд превратился в мучительную боль, и я едва не застонала от невыносимых ощущений. Не выдержав подобающей приличной барышне сдержанности, я попыталась почесать запястья и, без сомнения, могла бы расчесать язвы до крови, но сын синдика взял мои руки в свои и сжал, не давая вырваться. Печальные мысли о судьбе напарника отступили перед жутким ощущением горящих в огне запястий, и я уже не могла больше сохранять присутствие духа, потеряв всё своё мужество перед свалившимся на меня испытанием. Умоляюще цепляясь за Дрона взглядом, я пыталась высвободиться и хныкала, едва осознавая, что говорю: — Я ничего не знаю. Пожалуйста, отпустите! Я всё равно ничего не знаю. Отпустите меня, я тихо уйду, и никогда вас не потревожу, только оставьте меня в покое. Возьмите себе мои деньги, возьмите что угодно, не трогайте меня! Боже мой, да что же это!..

— Тише, моя дорогая, тише! — успокоительно проговорил сын синдика, не собираясь даже прислушиваться к моим «заманчивым» предложениям. — Тише. Не плачьте, сейчас вам позовут врача, он пропишет лечебные примочки, и станет легче. Потерпите немного, и…

— Пустите! — уже решительно потребовала я, немного придя в себя и осознав, как смешно смотрится это сцена, когда ещё вчера угрожавший мне разоблачением человек сегодня то ли под влиянием ситуации, то ли по ещё не вполне стёршемуся природному добродушию пытается меня ободрить и утешить. Мучительная боль немного ослабла, и я попыталась подняться на ноги, чего Дрон Перте, к моему возмущению, не дал мне сделать. — Прошу вас, пустите меня, и не надо врача. Здесь ничего нельзя сделать, и…

— Значит, вы всё-таки знаете, что с вами происходит, сударыня? — хмыкнул сын синдика и поднялся на ноги, бесцеремонно велел мне не двигаться с места, пока он не вернётся, и покинул комнату.

Оставшись одна, я первым делом разрыдалась — от боли, от жалости к себе, от ужаса сложившейся ситуации, от надвигающегося одиночества и от страха за напарника. Самый очевидный выход, приходивший мне в голову, был броситься с какой-нибудь прибрежной скалы в море и тем покончить со всеми страданиями этой жизни, когда меня — пусть и не по своей воле — покинул единственный друг и защитник. Вот только я сомневалась, что у меня хватит духу… да и есть ли в округе подходящие скалы?

Вернувшийся Дрон Перте привёл свою мать и какого-то незнакомого мужчину, отрекомендовавшего себя как ведущего городского врача, во что я даже в том состоянии, в котором находилась, ничуть не поверила: где это видано, чтобы ведущие врачи прибывали к больным через каких-нибудь полчаса после обещания их позвать?

Однако, каким бы ни был приведённый лекарь, отказаться от его помощи мне не удалось, он бегло осмотрел мои руки, спросил — почему-то госпожу Перте — о том, бывали ли подобные приступы прежде, причём на его вопрос, не дав мне и слова вставить, ответил Дрон Перте. После чего врач нащупал пульс, неодобрительно покачал головой, незаметно — как ему казалось — поискал следы укусов на шее, задал вопрос относительно вчерашних событий, принятых мерах, категорически осудил саму идею пить вино после потрясений, назначил лавандовые капли и компрессы из ромашкового чая, после чего ушёл, бормоча что-то под нос относительно изнеженных барышень, самовнушения и истеричек.

Весь визит не продлился и четверти часа, и по его окончании я была готова поверить в то, что перепуганные Перте вызвали ко мне лучшего врача города — разве что в Острихе краткие визиты считаются обязательными для всех лекарей. Хозяйка категорически велела мне раздеться и лечь в постель, обещав с минуты на минуту прислать служанок, которые мне помогут и наложат компрессы, после чего вышла за дверь. Дрон Перте, кивающий на все распоряжения сначала врача, потом своей матери, остался в комнате, как будто так и надо.

— Ну-с, — неумолимо произнёс сын синдика, — господин Тегуль считает всё последствиями вчерашнего потрясения. Забавно…

— А вы так не считаете? — спросила я, украдкой почёсывая запястье: приступ практически унялся, хотя с минуты на минуту можно было ожидать его возвращения.

Сын синдика неприятно улыбнулся.

— Ивона, скажите мне откровенно — неужели вы в первый раз попадаете в подобные передряги?

— Смотря как считать, — ответила я, чувствуя подвох. — Мешок на голову мне ещё не набрасывали.

— А руки вам связывали? — немедленно уточнил Дрон Перте. Я покачала головой, вспоминая своё первое столкновение с контрабандистами.

— Зачем? По голове стукнуть — быстрее и надёжнее.

— Это не слишком вежливо по отношению к даме, — засмеялся сын синдика.

— А угрожать ножом и называть дурой — вежливо? — огрызнулась я, враз растеряв всю свою воспитанность. Стоило Дрону Перте замолчать, как становились слышны осторожные шепотки служанок, не решающихся войти и прервать тет-а-тет господ, а ведь следовало поторопиться с принятием мер против возобновления зуда. Увы, резкость не возымела никакого воздействия. Сын синдика одобрительно рассмеялся и подсел ближе.

— Вот теперь вы заговорили на своём родном языке, моя милая, — отметил он. — Я всё ждал, когда вам надоесть изображать из себя благородную барышню. Итак, Ивона, давайте разговаривать прямо: если у вас не истерика, то остаются два варианта. Или верёвки были чем-то отравлены, хотя я не вижу смысла в подобном приёме, это уже даже не подлость, это какое-то фантастическое расточительство!

— Каков же второй вариант? — хмуро спросила я, весьма обиженная инсинуациями собеседника. Ни в одной из прежних жизней мне не приходилось разговаривать грубо и резко — во всяком случае, продолжительное время; что же до моего воспитания, то в шляпной лавке хорошие манеры нужны намного больше, чем в гостиной.

— Второй… — потянул сын синдика. — Второй вариант звучит странно… однако, судя по вашему огорчённому лицу, он ближе всего к истине.

— О чём вы? — испуганно спросила я, дивясь дьявольской проницательности Дрона Перте и пытаясь своим вопросом отсрочить неизбежное.

— Ивона, девочка, — покровительственно начал сын синдика, беря меня за руку, — тебе не приходило в голову, что твой друг попал в беду?

— Мне приходило в голову, сударь, что вы непозволительно вольно себя ведёте! — воскликнула я, вырывая у наглеца руку. Сын синдика этому не препятствовал, только досадливо поморщился.

— Если тебе непременно хочется строить из себя знатную особу, — скучающе произнёс он. — Конечно, для такой девчонки, как ты, это может быть пределом мечтаний… Вот что, моя милая, — поднял руку сын синдика, не давая мне возмутиться, и продолжил тихим шёпотом. — Я передумал. Спи спокойно в моём доме, и, клянусь честью, ни отец, ни кровники, ни мои «друзья» тебе здесь не будут угрожать. Отдыхай, набирайся сил… и ни в коем случае не выходи на улицу одна, это слишком опасно для таких девочек, как ты. Я пришлю служанок.

Дрон Перте встал и решительно шагнул к двери, оставив меня в полном неведении относительно его намерений. Хотя слова сына синдика, казалось, было предназначены для моего успокоения, в них сквозила некая угроза… пока смутная и, быть может, обращённая вовсе не ко мне…

— Что вы задумали?! — вскричала я, когда Дрон уже коснулся ручки двери. Он остановился, посмотрел на меня оценивающим взглядом, потом пожал плечами и нехотя проговорил:

— Предложить своё лечение для твоих запястий. Уверен, я справлюсь с этой задачей лучше Тегуля.

После ухода сына синдика мне ничего не оставалось, как подчиниться усилиям служанок меня раздеть и уложить в постель. Лавандовые капли сделали меня сонной, а компрессы на руках немного уняли зуд, который, к счастью, так больше и не перерос в тот чудовищный приступ, из-за которого я разразилась позорными рыданиями в присутствии Дрона. Одному Богу известно, что он теперь обо мне думает.

Впрочем, здравый смысл подсказывал, что сын синдика не утруждает себя тем, чтобы думать о потерявшей самообладание сотруднице дейстрийского бюро безопасности. Его прощальные слова о лечении наводили на весьма печальные мысли, особенно если вспомнить былые мечты Греты о той власти, которую она получит, поймав в свои сети и меня, и моего напарника. А почему бы и нет? Я у сына синдика в руках, служанки, беспокоясь о моём здоровье, не оставляют меня ни на минуту, а ночью можно придумать что-нибудь новенькое, к тому же… зачем вообще что-то придумывать, когда у меня нет ключа от дверей? Будить кого-то — опасно, а взламывать замок… На худой конец сойдёт и это, но только в том случае, когда я буду уверена, что мне сюда не возвращаться. Посудите сами, если после появления дейстрийской барышни дом взламывают изнутри, то кто мог это сделать? Синдик, верно, не обрадуется открывшимся ему талантам гостьи. Но это всё не главное, я-то убегу — и на одну ночь, и на всю жизнь. Могу и в окно вылезти, если очень припечёт, пусть думают, что я к любовнику бегаю, чего уж теперь.

Вот только сейчас, когда авантюрист понял, что вампира можно захватить в плен и заковать в серебро, разве не напрашивается вывод — забрать моего напарника себе, а там… Как говорил Беренгарий, контрабандисты могут и пытать. И никто не знает, сумеет ли напарник остановить моё сердце вовремя…

Все эти мысли не способствовали сохранности моего душевного равновесия, так что служанки поспешили дать мне ещё лавандовых капель, от которых я окончательно задремала и проспала целый день. Когда я проснулась, в комнате было темно, а в желудке — пусто. На столике недалеко от кровати горела керосиновая лампа («устрицы» не признавали газового освещения), при свете которой я нашла в стороне сервировочный столик с куском холодного пирога и стаканом вина. Пирог я поспешно съела, а к вину даже не притронулась: мало ли что сын синдика мог туда намешать. С лампой я обошла комнату, не слишком, но всё же рассчитывая найти записку от Дрона Перте: должен же он как-то сообщить мне о своих намерениях! Или похвастаться поимкой моего напарника… Разумеется, эти надежды оказались напрасными.

Подойдя к окну, я обнаружила задёрнутые тяжёлые шторы, какие в Дейстрии никогда не вешали в спальнях, и раздвинула их. За окном оказалась не ночь, а поздний вечер: вчера в это же время Дрон Перте предложил мне перебираться из дома госпожи Перте к его отцу. Вампиры вот-вот проснутся и вот-вот заболят мои бедные руки…

«Мастер! — поспешно окликнула я. — Я понимаю, вы не любите, когда вас беспокоят по пустякам, но сейчас это очень важно! Откликнитесь, пожалуйста! Беренгарий… мой друг… ваш воспитанник, ученик вашего друга — он в плену! Прошу вас, помогите! Умоляю, не бросайте нас!»

«Я не отвечал вам, дитя моё, — мягко возразил старый вампир, — только для того, чтобы не смущать вас постоянным контролем сразу двух мужчин. Уверен, одного вашего… друга было достаточно».

«Но…» — растерялась я. Хорошо Мастеру говорить — не хотел смущать, а когда меня пытались украсть те негодяи с ножом?

«Дитя моё, будьте снисходительны к старику, — рассмеялся вампир. — Я не мог помочь вам во сне, да и далековато я находился, не успел бы вовремя».

«А… сейчас?» — робко спросила я.

«Я отправился к вам ещё позапрошлой ночью, когда узнал, что ученики Мирона имеют дела с людьми, — пояснил Мастер. — Сейчас я, наконец, добрался, и, полагаю, мы могли бы с вами обсудить создавшееся положение».

«Обсудить?» — не поняла я. Как же так, неужели старый вампир не попытается помочь моему напарнику, почему он не ищет его, почему…

«Именно, дитя моё, — подтвердил старый вампир, словно и не замечая моего удивления. — Не будем терять времени, как вы правильно догадались, приступ может начаться с минуты на минуту. Я усыпил весь дом, и жду теперь вас на улице».

«Но… — окончательно растерялась я. Здесь не Дейстрия, как же мне собраться без служанки, да и выйти как, ведь двери закрыты, а обманщик Дрон так и не сделал для меня ключ. — Мастер, может быть, лучше вы поднимитесь ко мне? Так будет гораздо удобнее и быстрее».

Старик будто бы укоризненно покачал головой.

«Дитя моё, не вы ли клялись могилой матери не впускать в этот дом мне подобных? Неужели вы так быстро забываете своё слово?»

«А сын синдика — он не клялся, что я здесь буду в безопасности?!» — возмутилась я, но вампир был не расположен спорить.

«Если вы хотите помочь вашему другу, дитя моё, одевайтесь и выходите ко мне, — отрезал он. — Не переживайте из-за двери, она запирается только на засов».

После этого разговора мне ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться, а именно: кое-как натянуть на себя те части острийского наряда, для которых не требовалась посторонняя помощь, закутаться в чёрный плащ, который напарник, по счастью, оставил мне, и выйти из комнаты. Лампу я решила не брать, так что оставалось лишь надеяться на память и внушённое напарником умение верно запоминать направление. Если я пришла с той стороны, и там же парадная лестница, то, значит, мне в другую сторону. Определившись, я на цыпочках прошла по коридору, нащупала перила и спустилась к чёрному входу. Мастер был прав: хоть эту дверь и можно было закрыть на ключ, хозяева больше доверяли тяжёлому засову, который хотя бы снаружи не отодвинешь. Хотя… кто решится ограбить дом синдика? Несколько донельзя неприятных минут, пока я бережно, чтобы не заскрипел, отодвигала засов — и вот я на воздухе. Пока я возилась, закат отпылал, и над городом воцарилась ночь.

— Итак, дитя моё, вы пришли, — тихо раздалось над ухом, и сухая старческая рука опустилась мне на плечо.

— Да, Мастер, — поспешно ответила я, подавляя внутреннюю дрожь. Не по себе делалось от одной мысли, что ко мне прикасается старик, умерший несколько сотен лет, и за это время убивший больше людей, чем я когда-либо видела… нет, это уже чересчур, наверное, одёрнула я себя. Мастер издал тихий смешок.

— Дитя моё, не будем тратить время на пустые разговоры, — предложил старик. — Я добрался до города вчера на исходе ночи, и едва успел до рассвета договориться обо всём с хозяйкой Поликсеной. Однако, дитя моё, вы, я надеюсь, понимаете, какой опасности подвергаемся мы все?..

— Опасности? — недоумевающе переспросила я. О чём именно он говорит?

— Я говорю, дитя моё, о той печальной участи, которая постигла моего друга, когда он попытался спасти своего ученика. Мне бы не хотелось повторить его судьбу.

У меня опустились руки. Нам так и не удалось узнать, от чего погиб наставник Беренгария, и я не могла теперь заставить Мастера вот так же рискнуть своей жизнью ради нас. Старый вампир утвердительно кивнул.

— Именно так, дитя моё. Поэтому, прошу вас, выслушайте моё предложение. Оно касается вашего будущего.

— Я вас слушаю, сударь, — покорно кивнула я, смахивая набежавшие слёзы. Напарник погиб. Его никто не спасёт… или спасёт Дрон Перте, который без труда превратит меня в наилучшее средство давления на вампира. Может, конечно, Беренгарий бросит меня, и спасётся сам… о моей участи в таком случае страшно даже подумать.

— Всё не так печально, дитя моё, — возразил Мастер. — Я могу забрать вас отсюда, уведя из-под носа и контрабандистов и вашего бюро дейстрийской безопасности, которому давно пора бы усвоить, что не-мёртвые — не способ решать человеческие проблемы. Новое имя, деньги, быть может — люди, которые вполне искренне примут вас как дальнюю родственницу… или близкую, если вы захотите. И, разумеется, вас не только никогда не найдут, но и не заподозрят по новой. Согласны?

— Я… — опешила я от подобной щедрости. Не об этом ли я когда-то мечтала, едва только осознав, что спасение вампира из рук его врагов оборачивается вечным пленом для меня? Но… напарник… будто в ответ на эти мысли в голове послышался сдавленный стон, и запястья обожгло огнём. Я закричала… почти закричала… хотела открыть рот и крикнуть, но гортань сковало холодом, и я не сумела издать ни звука.

— От этого я тоже избавлю вас, как только вы согласитесь на моё предложение, — тихо сообщил Мастер, избегая касаться моих запястий.

— А напарник? — так же тихо спросила я. Вампир покачал головой; я едва разглядела движение в тусклом свете фонарей. — Что будет с ним?

— Боюсь, наш с вами юный друг обречён. Зная его… думаю, через какое-то время он умрёт, потому что пытку серебром и голодом долго не выдерживают. Однако ваша безопасность будет ему утешением, мне кажется, он всё-таки достаточно сильно к вам привязан.

— Нет! — воскликнула я.

— Мне очень жаль, дитя моё, — с искренней грустью в голосе произнёс Мастер. — Но это единственный выход. Вас я могу спасти, его же… — Старый вампир развёл руками.

— Нет! — повторила я, но уже не так решительно. Запястья жгло огнём, но пуще того мучил бесконечный ад жизни, которую я вела по милости напарника… Ведь что ему стоило помочь мне как-нибудь иначе? Он мог не оставлять меня в бюро, а подкинуть куда-нибудь, вот как сейчас предлагает Мастер. Это понимание заставило меня похолодеть от страшной мысли. Что, если Беренгарий просто обманул меня, когда говорил об угрожающей мне опасности? Когда уверял, мол, не защищай меня бюро, контрабандисты немедленно отыщут меня и снова посадят на цепь, как собаку?! С какой стати, зачем я им? Вампир просто не собирался меня отпускать, всего ли хотел завести себе живую игрушку… запас крови на голодные ночи… Я зябко закуталась в плащ. Обманул, провёл как девчонку — какой я, в сущности, и была — и тогда, и сейчас. Как смешно ему было моё доверие, тот страх, с которым я цеплялась за него, боясь хотя бы на месяц остаться одной. Как же, защищает меня бюро! Защищает вампир! Сколько раз по его милости…

— Вы несправедливы к мальчику, дитя моё, — мягко возразил Мастер. — Наш юный друг не подлец, как вы только что вообразили. Он всего лишь ребёнок, не стоит на него обижаться.

— Ребёнок… — сердито ответила я. — Людьми в игрушки играет.

— Какой ребёнок, такие и игры, — сухо ответил Мастер, словно обидевшись на меня за что-то. — Он взял с меня слово, что я не выпью ни капли вашей крови, пока он жив, дитя моё, поэтому свою помощь я предлагаю бескорыстно — пока. Чуть позже вам придётся… ну, скажем так, проявить некоторую щедрость — в тех пределах, которые я обозначу сам. Могу только пообещать, что вы останетесь живы, и вас никто не заподозрит в общении с не-мёртвыми.

Ошеломлённая, я отшатнулась от Мастера, но старый вампир удержал меня за плечо.

— Чем вы так напуганы, дитя моё? — с лёгким оттенком насмешливости осведомился Мастер. — Уж не думали ли вы, что я отпущу доставшуюся мне в наследство жертву, даже не испробовав её крови? Девочка, ни один не-мёртвый так не поступит, это противоестественно.

— Но… Мастер, — пролепетала я, от испуга забыв даже о горящих запястьях. — Я думала… то есть мне казалось, вы… Вы ведь всегда… то есть никогда!.. О, Мастер!

Старый вампир развернул меня к себе и заставил успокоиться: в отличие от Беренгария, Мастер не смущался таким вмешательством в мой внутренний мир, и в отличие от него же, делал это безболезненно.

— Вы думали, дитя моё, я помогаю вам из острийского благородства, потому что вы молоды, хороши собой и несчастны? — ласково спросил вампир, и я невольно кивнула. — Отчасти так и есть, однако, моя дорогая, не будем забывать, кто вы и кто я. За прошлое ваше спасение наш друг заплатил людьми, чью кровь мы выпили на том постоялом дворе, вернее, обещал устроить так, что это дело не будут всерьёз расследовать: и обещание сдержал. Поэтому я и оказываю вам своё покровительство, но, как только ученик моего друга будет мёртв окончательно, мои обязательства перед вами закончатся. Мне кажется, вам не следует отказывать старику в том, что вы с такой охотой — и не раз! — отдавали молодому.

— Я никогда этого не хотела, — прошептала я, еле шевеля онемевшими губами. Голос Мастера, вкрадчивый и мягкий, подчинял своей воле и заставлял верить, что старый вампир не причинит мне вреда. Его укус будет не более болезненным, чем проникновение в моё сознание, и, быть может, даже приятным… Но даже если нет… один укус, потеря крови, с которой мне уже не раз приходилось смиряться, а потом — свобода. Навсегда. Свобода и безопасность. Разве не об этом я мечтала?

— Пусть не хотели, но соглашались, дитя моё, — шепнул Мастер. — И даже с готовностью предлагали.

— У меня не было другого выхода, — со слезами на глазах возразила я. Разве напарник спрашивал моего согласия?! Хоть раз?! И тут же память подкинула воспоминание: синее-синее небо, не такое яркое, как в Острихе, но зато родное. И тёмные глаза вампира, невидяще уставленные в эту синеву. Жалкая мольба о помощи, жуткая боль от укуса. Виноватое признание «ну, хорошо, глупенькая, я немного пожадничал». Долгие дни болезненной слабости. Да, тогда у меня был выход, но он даже не пришёл мне в голову. Развернуться, убежать, бросив вампира умирать от голода и солнечного света, который не добавляет не-мёртвым здоровья. А какой был выбор у напарника, когда меня похитила Грета? А тогда, в подвале, почему бы ему было не нарушить своё слово и, выпив столько крови, сколько ему было нужно на первое время, не бросить меня на милость бандитов?

— Неужели ему нельзя помочь? — спросила я, вытирая слёзы.

Мастер хмыкнул.

— Разве что если вы готовы рисковать собой, дитя моё, потому что других желающих не найдётся.

— Значит, можно?! — воспряла духом я.

— Можно, — неохотно признал старый вампир. — Но это потребует гораздо больше усилий… и цена будет выше. К тому же, дитя моё, вы вернётесь в тот самый ад, из которого я предлагаю вам вырваться. Подумайте хорошенько, стоит ли оно того.

Сглотнув, я потёрла шею. Цена будет выше — мне придётся заплатить своей жизнью за спасение напарника? Но, Боже ты мой, разве я не слишком молода, чтобы вот так вот глупо заканчивать свою жизнь? А напарник? Вампир, он мог бы прожить в сотню и в тысячу раз больше, чем я, а теперь я могу обречь его на мучительную агонию смерти…

— Что вы, дитя моё, — мягко возразил Мастер. — Я ведь сказал: пока жив наш с вами друг, я не возьму и капли вашей крови. Нет, вас выпьет он… мне останется всего лишь поделиться своей.

— П-поделиться? — поперхнулась я. — Вы хотите… собираетесь… Нет, Мастер, я не стану вампиром!

— Что и требовалось доказать, — усталым голосом школьного учителя произнёс не-мёртвый. — Дитя моё, забудьте про своего друга, идёмте со мной. Ещё до исхода ночи я надёжно спрячу вас, а там дня за три мы доберёмся до вашего нового дома. Через месяц я вернусь за платой, а после вы будете свободны.

— Нет! — затрясла головой я. — Мастер, нельзя же так! Вы не можете так поступить!

— С вами, дитя моё? — насмешливо уточнил старый вампир.

— Нет, с ним!

— А вот это, девочка, уже не ваше дело, — неожиданно резко ответил Мастер. — Идите своей дорогой, а не-мёртвых предоставьте своей судьбе.

Я вздохнула. Предоставить. Легко сказать, и ещё легче сделать, только вот…

Никогда больше не слышать ворчливого «дурочка». Никогда не чувствовать ледяного прикосновения костистой руки. И больше не придётся приводить в порядок причёску, стараниями умершего пятьдесят лет назад мальчишки превращённую в настоящее воронье гнездо. И в прошлом останутся оскорбительные выходки, вроде предложения снять юбку, чтобы пролезть в чердачное окно (позже оказалось, что мы спрыгнули не на чердак, а на верхний этаж, потому-то там и было так высоко). И постоянные попытки — всегда удачные — меня напугать, потому что так напарнику казалось веселее. И та злость, с которой молодой вампир встречал любые проблески моего интереса к другим мужчинам. И та решимость, с которой он вставал между мной и опасностью, и уверенность, с которой он уверял, что не отдаст меня никому. Это всё останется в прошлом. Будь оно всё проклято!

— Вы спасёте его, если я соглашусь? — резко спросила я. Мастер хмыкнул.

— Не совсем, дитя моё, не совсем. Его спасёте вы, я только подтолкну вас в нужную сторону… хотя, разумеется, без меня вам это не удастся. А вы действительно согласны? И не попытаетесь впоследствии отказаться от своего слова?

— Как будто у вас нет возможностей заставить меня его сдержать! — фыркнула я.

— Что же, девочка, надеюсь, вы не заставите меня прибегать к силе. Итак, перейдём к делу.

И, вместо того, чтобы обговорить какие-нибудь важные детали, Мастер попросту подтолкнул меня, вынуждая зашагать рядом с ним вдоль по улице. В сущности, если дело нас ждёт через несколько кварталов, то другого способа перейти к нему вы не найдёте.

Путь занял достаточно времени, чтобы ночной ветер продул мою разгорячённую волнением голову, и я смогла до конца осознать, на что толкнула меня моя опрометчивость. Бояться солнечного света (хозяйка лена говорила, что первый год он смертелен), прятаться днём в гробу, ночью проникать в чужие дома или ловить прохожих — бандитов, головорезов, которым не сидится под крышей… Вечный холод, алчность, которую я не раз улавливала в мыслях моего напарника. А теперь я превращусь в нечто подобное… брр!

— Не поздно ещё отказаться, — шепнул Мастер, но я покачала головой. Старый вампир, должно быть, как-то притушил боль, потому что запястья меня сейчас не беспокоили, и я могла размышлять о случившемся сравнительно здраво. Насколько вообще можно говорить о здравом смысле девушки, пожертвовавшей своей бессмертной душой ради спасения того, у кого своей души давным-давно нет. Прежде будущее не раз рисовалось мне в весьма мрачном свете, но теперь его у меня не будет вовсе.

— Не всё так ужасно, как вам кажется, дитя моё, — заметил Мастер. — Во-первых, когда мы договаривались с вашим другом о том, как вытащить вас из рук милейшей Греты, он специально обговорил, что обратить я вас могу только с вашего согласия и не раньше, чем он достигнет совершеннолетия. Поэтому, пожалуйста, не бойтесь, вы не присоединитесь к нам сразу после спасения нашего юного друга. У вас впереди не меньше чем десять лет человеческой жизни, а то и больше, если мне не захочется торопиться.

Щедрость такого рода заставила меня передёрнуться от отвращения вместо того, чтобы обрадоваться отсрочке. Десять лет жить, считая дни до смерти, а потом — вздрагивать от каждого шороха ночью… Быть может, лучше было бы сразу со всем покончить, кто знает?

— Вы сказали «во-первых», Мастер, — собравшись с силами, произнесла я, чтобы отвлечься от жутковатой перспективы. — Могу я вас спросить, что во-вторых?

— Отлично, дитя моё, — засмеялся старый вампир. — Вы не будете разочарованы. Во-вторых, наше с вами соглашение предполагает, что вы оба — и вы, и ваш друг, к которому вы столь парадоксально привязаны — попадаете под мою постоянную опёку. Вам не стоит больше бояться врагов, моя дорогая.

— Но почему? — изумилась я. Мастер мог бы и не делать своего щедрого обещания, заполучив меня безо всяких условий.

— Считайте это стариковским стремлением всегда поступать этично, — предложил не-мёртвый. — Кстати, дитя моё, мы почти пришли.

— Пришли! — воскликнула я, только сейчас сообразив, что Мастер так и не сказал мне, где и как отыскал моего напарника.

— Это как раз проще простого, моя дорогая. Мы искали дом, от окон которого разило бы серебром. В Острихе несложно заказать решётку из этого проклятого металла, и никто не заподозрит ничего странного, а наши противники не могли не учесть прежние ошибки.

— А если бы не учли?! — поразилась я. — И почему бы им не ограничиться рябиной?

— Это вам лучше не у меня спросить, — сухо ответил старый вампир. — Откровенно признаться, мы практически случайно натолкнулись на нужное место, а я сумел почувствовать присутствие внутри своего собрата. Там на подвальных окнах серебряные решётки, и, разумеется, рябина. Однако мне не дано узнать, есть ли внутри что-то опаснее решёток и крестов…

— Вы тоже не знаете, как погиб ваш друг? — робко спросила я.

— Нет, дитя моё, не знаю. Нам с вами придётся рискнуть…

— И не только собой, мой друг! — резко произнёс женский голос, и из темноты появилась Поликсена. — Я категорически против этого плана, и тебе стоит бросить свою затею, пока никто не погиб.

— Плана… — пролепетала я, только сейчас понимая, что старый вампир обманул меня и давно уже решил спасать моего напарника, и обманом выманил у меня обещание сделаться не-мёртвой.

«Ничуть не бывало, дитя моё, — довольно засмеялся Мастер. — Я в любую минуту мог передумать, если бы вы отказались».

— Нет, Поликсена, дорогая, — вслух произнёс он. — Мы не можем бросить на произвол судьбы ученика моего старого друга.

— Твои шуточки! — раздражённо бросила вампирша. — Ладно, будь по-твоему, я даю согласие. Мой недосмотр, мне следовало проследить за этими обормотами раньше и призвать к ответу всю троицу, а не потворствовать их затеям.

— Недосмотр? — поразилась я. — Троицу? Милостивая хозяйка, прошу прощения, но о чём вы?

Вместо Поликсены ответил Мастер:

— Видите ли, дитя моё, после вчерашней ночи никто не видел учеников Мирона, а раньше на них все натыкались на каждом шагу. Что до их учителя, то он пропал как будто ещё прежде… И, к тому же, все трое давно получали предупреждения относительно ведения дел с людьми весьма неблаговидных профессий. Вам не следовало с ними связываться, моя дорогая.

— Но, Мастер, вы могли бы нас предупредить! — воскликнула я. Старый вампир покачал головой.

— Мне нужны были доказательства моим подозрениям, дитя моё. По правде сказать, я рассчитывал на то, что, видя вашу слабость, ученики Мирона проявят себя во всей красе, и мне не придётся прибегать к догадкам.

— Вы… — задохнулась от возмущения я. — Вы подстроили всё это нарочно?!

— Отнюдь, дитя моё, если бы я знал, какая вам угрожает опасность, то, конечно, предупредил бы вас. Однако я не предполагал, что всё обернётся именно так… как обернулось.

— Постойте! — воскликнула я, внезапно поражённая догадкой. — Если Мирон и его ученики подстроили похищение моего напарника и давно сотрудничают с контрабандистами, зачем вообще мы им понадобились? Зачем столько сложностей, когда можно сотрудничать с тем, кто уже есть?

— Видите ли, дитя моё, — начал разъяснение Мастер, — есть большая разница между тем, чтобы рисковать самому и заставить рисковать другого, и Мирон с учениками понимают это гораздо лучше вас. Ну и к тому же наш юный друг, как нарочно, как раз работает в отделе, занимающимся борьбой с контрабандой, так что его поимка дала бы этим людям двойную выгоду. Я удовлетворил ваше любопытство?

— Пока ты разглагольствуешь, — неодобрительно произнесла Поликсена, — время не стоит на месте. Почему бы тебе не объяснить девочке её задачу вместо того, чтобы попусту гадать о чужих планах?

— Ты права, моя дорогая. В таком случае, пойдёмте к дому. Поликсена, скажи, ты сделала всё, как я просил?

— Всё, — с отвращением подтвердила вампирша. — Людей в доме нет, похоже, они приходят только днём. Я устроила наблюдателей здесь неподалёку ещё вчера, и с наступлением темноты они наблюдали за домом. Ни один не-мёртвый сюда не подходил, но есть ли они в доме, я не знаю.

— Вряд ли кто-то из нас согласится зайти в эту ловушку, даже если находится в дружеских отношениях с хозяевами, — задумчиво произнёс Мастер. — Учеников я внутри не чувствую, но сам Мирон мог бы и затаиться внутри, если бы захотел, он достаточно силён для этого.

Мне оставалось только непонимающе хлопать глазами: не всё в разговоре было мне доступно, но переспросить я не решалась. Вампиры вывели меня к дому, ничем со стороны не отличающемуся от других домов города: три этажа, покатая крыша, высокое крыльцо и полное отсутствие палисадника. В окнах, правда, не горели огни, но ведь хозяева могли и спать в таком часу?

— Даже очень молодой не-мёртвый издалека чувствует присутствие людей и их количество, — пояснил Мастер. — Но с опытом мы можем уловить и приближение себе подобных: тех, кто ещё не потерял всё человеческое, иными словами, учеников. Взрослого не-мёртвого не могу почувствовать даже я.

— Я горжусь, что мне довелось видеть столь выдающегося наставника за работой, — фыркнула Поликсена, — но ты не мог бы перейти к делу?

— А я жду тебя, дорогая, — отозвался старый вампир. — Ты обещала меня кое-кому представить.

— Обещала, — признала Поликсена, — но по-прежнему не одобряю твою затею.

— И всё же я настаиваю, — не отставал Мастер, и вампирша закричала, отвернувшись от нас в темноту:

— Эй, Гарель, иди сюда! Веди своё пугало!

В ответ на этот возглас к нам из темноты выступили трое: вампирша, запомнившаяся мне в алом платье, но на этот раз выбравшая нежно-розовое, её муж Гарель и третий, нескладный мужчина в обтрёпанной одежде, которая висела на нём мешком. Неужели это — тот самый «вылупившийся» первый муж не-мёртвой в алом, которая упросила второго довести беднягу до такого состояния? Странно, мне казалось, у него более грузная фигура…

— Первое время не-мёртвые сильно худеют, — произнёс Мастер, отвечая на моё недоумение. — Но, скажу откровенно, я не ожидал, что уважаемый Гарель доведёт своего ученика до столь прискорбного состояния.

— Зачем с ним церемониться, — равнодушно произнесла «вампирша в алом», подталкивая к нам своего первого мужа, — он едва научился понимать простые приказы, не всё ли равно, что на нём надето?

Вблизи «новорождённый» вампир выглядел жутковато: запавшие глаза, ввалившиеся щёки, неестественно красный рот и совершенно шальной взгляд. Казалось, несчастный не понимает, ни где он находится, ни что с ним происходит. Силы небесные, неужели и я стану… такой же?!

— Вам не стоит тревожиться, дитя моё, — поспешил успокоить меня Мастер. — «Вылупившиеся» не-мёртвые первые несколько месяцев действительно несколько… неадекватны, ведь им пришлось пережить собственную смерть, пролежать недели три в гробу, пока превращение не завершится, а после самостоятельно из него выбираться. Однако не-мёртвый, созданный сознательно, не теряет разума ни на мгновение.

— Мне тоже не слишком нравятся ваши планы, — обратился Гарель к Мастеру, едва дождавшись, пока тот умолкнет. — Мы виноваты, что позволили Браилу напугать вашу воспитанницу, однако неужели нельзя искупить вину иначе, не подвергая его жизнь опасности?

— Нельзя, — отрезал Мастер. — К тому же учителя, которые так мало пекутся об ученике, что оставляют его на кладбище в надежде, что его найдут кровники, не имеют на воспитанника моральных прав.

— Но, Мастер! — вяло возмутилась «вампирша в алом».

— Мы уже обо всём договорились, — холодно ответил старый вампир. — Поликсена, дорогая, вы принесли всё, о чём я просил?

— Ты не предполагаешь, надеюсь, будто я сама тащила сюда лестницу? — язвительно отозвалась хозяйка лена. — Об этом должны были позаботиться твои ученики.

Как в пьесе, где одни персонажи выходят из-за кулис вслед за другими, появилось ещё двое вампиров: бывшие ученики Мастера, которые напугали меня у входа в Змеиный переулок. Юноша нёс в руках лесенку, вроде тех, с помощью которых садовники добираются до растущих слишком высоко яблок, у девушки было в руках нечто вроде лапки[35], но при тусклом свете фонарей я не могла разглядеть в точности. Поставив лестницу, юноша склонился в глубоком поклоне сначала перед Поликсеной, потом перед вампиршей в алом, потом перед Мастером и только потом приветливо кивнул мне. Девушка почтительно присела перед Поликсеной и Мастером, остальных сочтя не стоящими своего внимания.

— Ну-с, девочка, — обратилась ко мне хозяйка лена с какими-то нехорошими интонациями в голосе. — Очередь за тобой.

— За мной? — поразилась я, не понимая, какое отношение ко мне могут иметь лапка и лестница. — Мастер, о чём?..

— Дитя моё, — отозвался старый вампир, — Поликсена всего лишь хочет сказать, что ты должна открыть для нас дверь, снять крест снаружи и изнутри, а после позвать Браила войти внутрь, чтобы он прошёлся по дому и поискал, нет ли опасности.

— Я категорически против, — хмуро заявил Гарель, — того, чтобы рисковал мои ученик.

— Это ещё не твой ученик, мальчик, — холодно возразил Мастер. — Ты не заслужил права на его воспитание. Выживет — получишь его обратно, нет — ты с самого начала о нём не заботился. Потом заведёшь себе другого, воспитаешь как подобает. А сейчас позаботься, чтобы Браил в точности слушался моих указаний, будь так добр.

Пока Гарель выполнял приказ Мастера, а пыталась осмыслить происходящее. Получается, рисковать собой будет не старый вампир и не я, а вот этот вот несчастный, первый муж вампирши в алом. Да-а, Мастер обвёл меня вокруг пальца.

«Дитя моё, вы пристрастны, — упрекнул меня, на этот раз мысленно, старый вампир. — Во-первых, вам и самой придётся рискнуть, ведь, пока вы не снимете рябину, никто из нас не сумеет прийти к вам на помощь, а кресты здесь прибиты с двух сторон. Во-вторых, я бы не пошёл на конфликт со здешней общиной, если бы цена меня не устраивала».

«Но, Мастер, — спохватилась я, наконец отвлекшись от мыслей о коварстве не-мёртвых. — Вы говорите — сниму крест, но как?!»

«С помощью инструментов, разумеется, дитя моё. И не медлите, Поликсена права, ночь отнюдь не бесконечна».

Бывшая ученица Мастера протянула мне лапку и подтолкнула к лестнице.

— Тебе придётся самой подвинуть её ближе, — мягко произнесла она. — Никто из нас не может приблизиться хотя бы на шаг ближе к дому. Ты должна сделать это сама, дорогая.

Лестница, которую так легко нёс вампир, оказалась невероятно тяжёлой, когда я втаскивала её на крыльцо. Разбудить людей я не боялась, что же до вампиров, то вряд ли ко мне подойдёт хотя бы один из них, пока я вожусь с рябиновым распятьем. Лапка оказалась тоже весьма и весьма увесистой, возможно, вампиры стащили её у какого-нибудь плотника, не задумываясь о том, что ею будет орудовать девушка. А, может, они не привыкли соизмерять свои силы. Во всяком случае, грубый телесный труд был мне в новинку, и я едва не упала с лестницы, пока справилась с внешним крестом. Наверное, упала бы, если бы Мастер не вмешивался и не заставлял бы моё тело удерживать равновесие. Закончив с первым распятьем, я швырнула его в костерок, специально для этого разожжённый вампирами, пока я возилась на лестнице. Хотелось бы знать, каким образом не-мёртвые собираются оправдать отсутствие креста над дверью в глазах прохожих? Или мне придётся прибивать его обратно?

«Нет, дитя моё, — засмеялся Мастер, — мы приколотим туда сосновый, и разница будет незаметна. Приступайте ко второму кресту».

Перетащить лестницу через порог было куда проще, чем втащить на крыльцо, и с этой задачей я справилась вполне неплохо. Разгорячённая от возбуждения и приложенных усилий, я сняла плащ ещё на улице, причёска растрепалась (я только сейчас сообразила, что так и не сняла ночного чепца, и теперь он сполз на одну сторону), и выглядела наверняка как пугало почище несчастного Браила.

«Это не имеет значения, дитя моё», — мягко заметил Мастер, и я полезла отдирать второе распятье. То ли я уже приноровилась, то ли его плохо прибили, но работа не отняла много времени, и вскоре крест полетел вслед за первым в костёр. Я осталась в доме одна, безо всякой защиты… но ничего не произошло.

«Зовите Браила, дитя моё, — напомнил Мастер, — а после зовите меня. Поторопитесь, дорогая».

Позвать Браила… Я выглянула из дверей, первый муж вампирши в алом тупо смотрел на меня, то ли ожидая зова, то ли прикидывая, как бы ему на меня наброситься. Это… существо даже нельзя было назвать вампиром, оно ничего ещё не соображало, и сложно было поверить, будто оно и впрямь не причинит мне никакого вреда. Но…

— Входи в этот дом как вошёл бы в свой собственный, — обречённо произнесла я, обращаясь к несчастному. Тот, будто сработала скрытая пружина, словно ожил и бросился ко мне, я едва успела отскочить в сторону. Снеся со своего пути лесенку, «вылупившийся» вампир вбежал в дом и, промчавшись мимо, скрылся во мраке прихожей.

— Вроде живой, — объявил Гарель, настороженно прислушивающийся к происходящему. — Я его чувствую, всё в порядке.

— Отлично, — улыбнулся Мастер. — Теперь моя очередь, дорогая.

Мне оставалось только поклониться и произнести обязательную фразу по отношению к старому вампиру, который в мгновение ока оказался рядом со мной.

— Я доволен вами, дитя моё, — объявил Мастер. — Теперь пойдёмте выручать нашего юного друга… Поликсена, ты не забыла мою просьбу насчёт Греты?

— Не забыла, — ворчливо отозвалась вампирша. — Но она зайдёт внутрь не раньше, чем вы найдёте мальчишку и убедитесь, что всё в порядке. И её будет сопровождать Браил, иначе девочка никуда не пойдёт!

— Разумеется, дорогая, — отозвался Мастер и подтолкнул меня вперёд.

«Мастер, — не удержалась я, — а зачем нам Грета? Она ведь немногим старше самого Браила».

«Увидите, дитя моё, увидите, — отозвался старый вампир. — Всё дело в том, что взрослые не-мёртвые не способны учиться…»

Несколько шагов мы сделали в полной темноте, пока Мастер не чиркнул спичкой и не зажёг найденную в прихожей керосиновую лампу. При её свете становилось ясно видно, что в этом доме никто не живёт: немногочисленная мебель покрыта пылью, на стенах облупилась краска, и дверь во внутренние помещения дома наполовину сорвана с петель.

— Он заперт в подвале, — шепнул Мастер, — но, конечно, негодяи здорово рисковали, поставив на окна серебряные решётки, пусть и внутри, а не снаружи. Их мог выломать любой бродяга, а после разнести по городу о таинственном пленнике. Однако мы с вами подождём идти дальше, пусть лучше вернётся Браил.

Браил вернулся очень скоро, успев, по всей видимости, обежать весь дом всего за несколько минут. Глаза «вылупившегося» вампира с алчностью остановились на мне, и Мастер пригрозил ему пальцем.

— Иди перед нами, — коротко приказал старый вампир. — Вниз.

Браил кивнул и повёл нас к лестнице, но не к парадной, ведущей в жилые комнаты (в которых наверняка давно никто не жил) и не к чёрной, по которой в богатых домах поднимались слуги, а к так называемой нижней, позволяющей спуститься в подвальное помещение, в каких в Острихе изредка устраивают кухню, а чаще — кладовку или оставляют для проживания слуг.

— Там тоже никого нет, — заметил Мастер. — В доме никого нет, кроме нашего юного друга, разве что Мирон согласился остаться здесь на день… или тоже попал в плен. Но я сомневаюсь, он тёртый калач, наш Мирон.

— А что вы будете делать, когда его найдёте? — глуповато спросила я, опираясь при спуске на любезно предложенную руку Мастера.

— Смотря что он скажет в своё оправдание, — неожиданно зло ответил старый вампир. — Но, дитя моё, я не думаю, чтобы такое оскорбление можно было простить, поэтому… сомневаюсь, что Мирон сможет в дальнейшем причинить кому-нибудь вред.

— Оскорбление? — не поняла я. — Но какое?

— Не притворяйтесь, девочка. Одного того, что мне приходится спускаться в этот подвал, где так и разит серебром и рябиной, хватает для вызова. А уж опасность, которой подверглись мои воспитанники…

Здесь нам пришлось прекратить разговор, так как лестница закончилась, и мы оказались перед наглухо запертой дверью. Рябины над ней, к счастью, приколочено не было, и мне оставалось только вскрыть замок, ничуть не менее сложный, чем на входной двери.

— Я, наверное, никогда не привыкну к вашим умениям, дитя моё, — заметил старый вампир. — Всё-таки красивой девушке не пристало демонстрировать сноровку матёрого вора. А теперь — прошу!

С этими словами Мастер распахнул передо мной тяжёлую дверь… и в следующий момент больно ухватил меня за руку, задев зудящее запястье: на полу, скованный лежал мой напарник, и я забыла обо всём, бросившись к нему.

— Не так быстро, дорогая, — сообщил Мастер, отталкивая меня в сторону. — Браил, подними его. Это приказ!

Первому мужу вампирши в алом ничуть не улыбалось подходить ближе к скованному серебром собрату, но ослушаться Мастера он то ли не мог, то ли не посмел, а посему осторожно приблизился и, стараясь держаться подальше от рук моего напарника, поднял того на ноги. Беренгарий неожиданно зашипел и рванулся ко мне, едва не вырвавшись из хватки Браила. Я в ужасе отшатнулась.

— Мне очень жаль, дитя моё, — мягко заметил Мастер, — но для нашего юного друга вы не более чем еда. Сейчас, во всяком случае: он почти обезумел от боли.

— Но как же тогда?.. — растерялась я. Напарник зашипел ещё громче и снова рванулся. На этот раз здесь не было никакой цепи: похитители, видимо, не собирались ограничивать движения пленника по подвалу, лишь бы не мог выбраться отсюда, а для этого хватало рябины и серебра на окнах.

— Как, дорогая? — усмехнулся Мастер. — Да очень просто.

Он проскользнул за спину моего напарника, раздался глухой удар, и у меня в глазах всё померкло. Я успела увидеть, как Браил аккуратно укладывает обмякшее тело на пол, а после чуть не упала сама; Мастер подхватил меня в последнюю минуту.

— Я прошу прощения, — пробился сквозь туман и ровный гул извиняющийся голос старого вампира, — но это был единственный способ помешать нашему другу напасть на вас. Надеюсь, вы знаете, как справиться с оковами? Браил, иди на улицу и приведи Грету. Живо!

Первый муж вампирши в алом исчез, а я склонилась над распростёртым на полу напарником. На этот раз мерзавцы не слишком заботились об удобстве своего пленника, и в тёмном подвале не было ни кровати, ни стула, ни даже матраца, вампир до нашего появления лежал, скрючившись, на голом полу. Теперь он лежал на том же месте, почти в той же самой позе. Руки его были скованы спереди, и, возясь с несложным замком наручников, я то и дело косилась на лицо напарника. Не просыпается ли? Если он действительно… действительно… помешался от боли и отчаяния, ведь я не успею даже осознать, что происходит, когда меня не станет.

Страха, как ни странно, не было: видимо, обо мне позаботился Мастер, а, может, я сумела сосредоточиться на главном, не отвлекаясь на свои чувства. Кого они вообще волнуют в мире, где можно живое существо хладнокровно обречь на такие страдания?

Отцепив наручники, я швырнула их в сторону, и тут же меня тронул за локоть Мастер.

— Дитя моё, ваша помощь на этом не закончена, — проговорил он, указывая на лежащий на полу платок, на котором были разложены медицинские инструменты. — Грета, девочка, подойди ближе, и смотри, как это делается.

С этими словами старый вампир присел возле меня прямо на грязный пол, и, взяв с платка хирургический нож, принялся безжалостно соскабливать кожу с обожжённого запястья Беренгария. Мне стало дурно.

— Я первый догадался, — заметил Мастер, — что серебро мгновенно окисляется при соприкосновении раной и достаточно быстро — при соприкосновении с кожей. Поэтому, если простое касание чревато лишь ожогом, то длительное воздействие, как сейчас, или ранение, как, увы, слишком часто с нами бывает, вредно и тем, что частицы серебра остаются в ране и надолго отравляют организм. Если бы мы сейчас просто перевязали рану, бедный мальчик мучался бы в течение года, а мой метод позволит поставить его на ноги в течение четверти часа. Дитя моё, дайте мне свою руку.

В полуобморочном состоянии, в которое привело меня зрелище лекарственных манипуляций старого вампира, я повиновалась и тут же почувствовала укол в основание большого пальца.

— Зачем вы мажете кровью рану? — с любопытством спросила Грета, и я пожалела, что не могу заткнуть уши.

— Затем, что питательные свойства этой жидкости помогут организму победить яд, — невозмутимо отозвался старик. — А теперь, девочка, дай мне бинты… и, пожалуй, этих двоих можно оставить одних.

И, прежде, чем я успела вставить хотя бы слово, Мастер, Браил и Грета в самом деле исчезли, оставив меня наедине со спасённым напарником. Дурнота прошла, зато на её место вернулся страх и сейчас, сидя на холодном грязном полу, я с ужасом представляла пробуждение вампира. Он ведь сошёл с ума от боли от отчаяния, и никто не помешает ему напасть на меня… я буду убита прежде, чем успею его окликнуть.

А если нет? Если он очнётся в здравом рассудке? Если заглянет в моё сознание и увидит там, как я едва не бросила его одного, и дальше сходить с ума в этом подвале? Что он тогда сделает со мной, будет ли у меня шанс оправдаться? Захочет ли вампир выслушать мои упрёки? Даст ли объяснение своим поступкам? И как мы с ним будем смотреть друг другу в глаза, оба предатели и обманщики?

Беренгарий пошевелился и простонал:

— Ами?

— Гари? — с облегчением выдохнула я, наклоняясь над напарником. Выглядел он ничуть не лучше, чем Браил, так же жутко осунулся, и так же лихорадочно блестели глаза.

— Ты здесь… — слабо произнёс вампир. — Они ушли? Оставили нас? Глупцы… Будто я сейчас в состоянии… не причинить тебе боли, когда…

Я похолодела. Напарник собирался выпить мою кровь, но у него, как тогда, после первой дневной прогулки, не было сил затуманить моё сознание. И сейчас мне будет больно. Очень больно.

— Прости меня, — шепнул вампир, осторожно положив руку мне на плечо. Погладил, переместил так, чтобы касаться пальцами шеи, а после резко дёрнул, заставляя потерять равновесие и практически упасть на него. — Прости, девочка моя.

Укол был ещё более болезненным, чем я ожидала, и милосердный красный туман не торопился затопить моё сознание. Боль, холод в кончиках пальцев рук и ног, и совсем уж на слух мерзкое причмокивание вампира, с наслаждением припавшего к моему горлу.

«Всегда была дурой», — грубо отозвался вампир и, наконец, я потеряла сознание.

Очнулась я от щёкотного ощущения: вампир вылизывал нанесённую им самим рану, положив мою голову себе на колени и неудобно согнувшись надо мной.

— Глупышка, — нежно произнёс напарник. — Глупая маленькая девочка, продавшаяся в рабство ради спасения лжеца, негодяя и вора. Ты понимаешь, Ами, в каком долгу я теперь перед тобой. Дурочка, зачем тебе это?

— Не говори так, — попросила я, догадываясь, что объяснение не состоится. Беренгарий довольно кивнул и принялся вылизывать пораненную Мастером руку.

— Хорошо придумано — лечить раны человеческой кровью, — одобрительно произнёс напарник. — Только, думаю, не всегда можно найти такую сговорчивую жертву. Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

— Зачем ты спрашиваешь? — поморщилась я. Напарник взял меня за плечи и заставил сесть, опираясь спиной о его грудь.

— Затем, что хочу услышать ответ, моя дорогая, — спокойно ответил вампир. — Ами, глупенькая, разве я виноват в том, что случилось? Если бы Мастер захотел, он оставил бы тебя оглушённой, и всё было бы намного легче. Но… Если ты уж взялась меня спасать, к чему бросать дело на полпути, а?

— Лучше скажи, как ты себя чувствуешь, — попросила я, не желая больше обсуждать вопрос своих решений и ошибок. Напарник жив, он рядом со мной, и это главное, а что до остального… в любом случае, всё случится не раньше, чем через десять лет.

— Я попробую выкупить тебя, моя девочка, — произнёс вампир, касаясь губами моей шеи. — Или отсрочить платёж насколько это будет возможно. И никогда больше не причиню тебе боли, обещаю — даже если снова придётся пить твою кровь.

— Ты не ответил, — напомнила я, чувствуя, как мягкие губы, только разве что самую малость более холодные, чем должны быть у человека, прижимаются к моей коже. — Ты не ответил… Что ты делаешь?!

Вампир принялся поглаживать одной рукой мою грудь, а второй скомкал подол платья, постепенно обнажая ноги.

— Не задавай глупых вопросов, Ами, — отозвался вампир, легонько прикусив мою кожу.

— Прекрати сейчас же! — потребовала я, не слишком надеясь чего-то этим добиться. На напарника и прежде не действовали мольбы и упрёки, но раньше он никогда не заходил так далеко. — Отпусти меня!

— Это ещё зачем? — удивился не-мёртвый. — По-моему, ты это заслужила.

Но руки немедленно разжал и, поднявшись на ноги, помог мне встать.

— Подлец, — прошептала я, чувствуя, как меня сотрясает нервная дрожь, а где-то внутри становится холодно и противно. — Как ты смеешь так со мной обращаться?!

— Дурочка ты, Ами, — с сожалением отозвался вампир. — Тебе же приятно было.

— Замолчи!

— Дурында, — вздохнул Беренгарий. — Небось, с Дроном Перте так не дёргалась.

— Он никогда не позволяет себе ничего подобного, — отчеканила я, стараясь не вспоминать ласкающие прикосновения сына синдика, от которых я замирала вместо того, чтобы с негодованием оттолкнуть наглеца.

— Ему просто некуда торопиться, — парировал напарник, естественно, прочитавший мои мысли. — Учти, Ами, ты ему не достанешься.

— Я вовсе не собиралась… — начала было я, но вампир остановил меня взмахом руки и прислушался. Я последовала его примеру, и услышала едва доносящийся с улицы металлический звон… который внезапно оборвался криком.

— Порядок, можно выходить, — объявил напарник. — Один труп у нас уже есть… точнее, будет, когда мы доберёмся до выхода.

— О чём ты? — испугалась я, когда напарник потащил меня к двери.

— Они кого-то поймали возле дома, пока ты приходила в себя, — пояснил вампир, выводя меня из подвала. Лампу он оставил там, и мне вскоре пришлось прижаться к нему, чтобы ни на что в темноте не натолкнуться. — Кажется, Мирона, но точно не поручусь. Мастер затеял с ним драку, остальные сбежали. Сейчас вроде победил и как раз успеет убить, пока мы выйдем. Всё-таки нечего тебе на это смотреть, моя хорошая.

— Убить?! — ужаснулась я. — Вот так просто, без суда и следствия?

— А какой суд тебе ещё нужен? — поразился напарник. — И какое следствие? И так понятно, этот подлец спелся с контрабандистами, это я ещё вчера догадался, когда подумал, кто мог на тебя навести. Мастер и Поликсена вполне могут сами во всём разобраться, и, как я понял, уже вынесли приговор.

— Погоди, — ужаснулась я ещё больше. — Его убьют, даже не попытавшись допросить?

— А он во всём признался сразу, — легкомысленно отозвался напарник. — И что с людьми спутался, и что меня сюда приволок. Пока признавался, двое сбежали. Я так думаю, раз признавался Мирон, то он и остался, а сбежать успели ученики. Плохо, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. Их, конечно, ловить будут, но одной тебе по ночам больше гулять нельзя, это точно.

— Но Мирон же столько мог бы нам рассказать! — не унималась я.

Напарник вздохнул.

— Мог бы, глупышка, вот только пытать вампира — уж очень неблагодарное занятие для ему подобных. Проще мирно расспросить, а после спровадить на тот свет. И хватит об этом.

Когда мы вышли на воздух, разведённый вампирами костерок догорел, оставив после себя кучку пепла и несколько угольков. Вторая кучка, побольше, лежала чуть в стороне и по отведённому взгляду напарника я поняла: это всё, что осталось от Мирона. Беренгарий, кажется, упоминал когда-то, что после смерти старые вампиры рассыпаются в прах.

— Я вижу, вы нашли общий язык, — деликатно произнёс Мастер, вороша останки Мирона кончиком шпаги. — Ты прав, мой мальчик, ученики сбежали. Мы постараемся найти их, а пока не только прелестной Ивоне, но и тебе лучше не ходить без сопровождения. Мне не хотелось бы снова выручать тебя из подобной передряги. А теперь, прошу, расскажи, как ты попал в эту.

Напарник оглянулся, но вокруг почти никого не было: все вампиры, за исключением Мастера, ушли не попрощавшись.

— Они передавали вам обоим свои наилучшие пожелания, — отозвался Мастер, — но у каждого из них свои дела. Рассказывай, мой мальчик, что произошло вчера ночью.

— Ничего особенного, — мрачно ответил Беренгарий. — Я понял, кто навёл похитителей на Ам… на Ивону, и пошёл их искать.

— Не терпелось подраться? — подсказал Мастер.

— Нет! — обиженно воскликнул мой напарник. — Я собирался вызвать всех троих на суд хозяйки лена, и высказать свои обвинения публично, а там уж Поликсена решила бы, как их наказать. Я встретил учеников Мирона, и передал им вызов для них и для их учителя.

— И они тут же полезли в драку? — предположил старый вампир.

— Не совсем, — смутился Беренгарий. — Они принялись издеваться… я, конечно, понимал, что они меня дразнят, но младший сказал, что Ивона… — Вампир тревожно оглянулся на меня и скомкано закончил: — что в плену Ивоне самое место, ну я и…

— Схватился за шпагу, — снова подсказал Мастер.

— Я не собирался с ними драться! — воскликнул мой напарник. — Даже в мыслях не держал. Просто разозлился и взялся за рукоять, а эти идиоты тут же выхватили кинжалы.

— Если ты не собирался с ними драться, зачем взялся за оружие? — резонно возразил Мастер. — Однако это не объясняет, как ты здесь очутился.

— Я не понимал, на что они рассчитывают, — отвёл глаза молодой вампир. — Пусть их двое, но я старше, сильнее, и два кинжала против шпаги не помогут, хоть они и лучше с ними обращались, чем я. Мы дрались, и я побеждал, а потом…

— А потом кто-то ударил тебя по голове, — закончил вместо него Мастер. Беренгарий молча кивнул. — Мальчик мой, запомни раз и навсегда, если ты берёшься за оружие, будь готов к драке, и, если врагов трое, а противников только двое — жди ловушки! Неужели тебе не приходило в голову, что ученики Мирона ещё очень молоды и могут в любой момент позвать учителя так же, как тебя вчера звала Ивона? Неужели ты вообще не задумывался над последствиями своей опрометчивости?

— Я был очень зол, — тихо ответил мой напарник. Мастер вздохнул.

— Импульсивность — недостаток молодости, — печально произнёс он. — До зрелости, увы, доживают не все. Проводим девушку домой и продолжим наш разговор, я вижу, мой старый друг не закончил твоё образование.

— Домой? — ужаснулась я. Беренгарий молча поднял с крыльца мой плащ, встряхнул и накинул мне на плечи. — Но, Мастер, как я смогу появиться в доме синдика после всего происшедшего?!

— Ваши раны уже почти зажили, — бесстрастно отозвался старый вампир, — что же до ваших переживаний, я уверен, вы найдёте силы совладать с собой. А в остальном я не могу найти никаких возражений против вашего возвращения. Ведь вы сами решили продолжить прежнюю жизнь, а не начинать новую.

— Идём, Ами, — поддержал Мастера мой напарник. — Уже поздно, и ты потеряла много крови.

Как во сне я шла по ночным улицам, поддерживаемая с одной стороны напарником, которого и самого едва не шатало от слабости, а с другой — Мастером вампиров. Старик то и дело искоса поглядывал на меня, словно оценивая и сравнивая с неким идеалом.

— Вы почти угадали, — добродушно проговорил Мастер. — Когда наш юный друг предложил мне новую находку в мою коллекцию забавных людей, я и представить не мог, сколько интересного мне даст знакомство с вами. Клянусь честью, не-мёртвая из вас получится весьма необычная… хотя сейчас и слишком рано для обращения, уж поверьте моему опыту. Обращённая сейчас, вы сломаетесь, а вот лет так через десять…

— Пожалуйста, не надо об этом, — взмолилась я, отшатываясь от старика и прижимаясь к напарнику в поисках защиты… или хотя бы моральной поддержки.

— Как скажете, дитя моё, просьба такой очаровательной барышни не может не быть законом для мужчины. В таком случае предложите тему для беседы сами.

— Ивона слишком слаба, ей сложно разговаривать, — вступился за меня напарник. — К тому же после всех потрясений…

— Люди, с которыми я имел дела, лечат потрясения глотком коньяка и крепким сном, — отметил старый вампир. — Дитя моё, последуйте их примеру, и не давайте сбить себя с толку лавандовыми каплями. Они, возможно, бесценны для истеричных барышень, но не слишком-то помогают в серьёзных случаях.

— Но я не пью коньяк, — смутилась я, — и у меня его нет в комнате.

— Тогда не стесняйтесь и попросите у молодого человека, — порекомендовал Мастер. Беренгарий скрипнул зубами. — И не дожидайтесь утра, если не хотите слечь с нервической горячкой.

— А вот и он сам, лёгок на помине, — недовольно проворчал мой напарник, останавливаясь и прислушиваясь к тихим шагам, доносящимся из-за угла. — Знаешь, Ами, не будем затягивать шествие, пускай сам разбирается, всё равно наверняка уже нашёл пустую комнату.

И, прежде чем я успела понять, о чём он говорит, вампир толкнул меня в спину так, что я упала к ногам вышедшего на перекрёсток человека. Человек наклонился, поднимая неожиданную находку и со смешанным с ужасом удивлением воскликнул:

— Ивона?!

После чего вгляделся внимательнее и закричал ещё громче, с искренним возмущением, нет, даже гневом в голосе:

— Кто это с вами сделал?!

Я оглянулась (вампиров, разумеется, и след простыл), и недоумевающе посмотрела на сына синдика.

— Доброй ночи, сударь, — произнесла я, не придумав ничего более умного. — Что вы имеете в виду?

И тут же замерла, запоздало закутываясь в плащ. Я ведь уже успела забыть, как я собиралась перед выходом из дома… И что должен был подумать Дрон Перте, увидев измученную девушку, на плечах которой еле держится грязная тряпка, бывшая некогда плащом, юбка которой порвана (видимо, зацепилась обо что-то в доме) и смята, корсет отсутствует напрочь, а кружевная блузка, не скрывающая ровным счётом ничего, также разорвана на плече?

— Кто этот негодяй? — процедил сын синдика, хватаясь за шпагу. — Вы его видели? Запомнили? Скажите хотя бы, где это произошло? Ивона, вы меня слышите?

Дрон Перте схватил меня за плечи и встряхнул, а после наотмашь ударил по щеке, пытаясь привести в чувство.

— Ивона!

— Перестаньте, пожалуйста, — взмолилась я, чувствуя, как силы меня покидают. — Со мной всё в порядке, никто меня даже пальцем не тронул, честное слово.

— Тогда чем вы объясните ваш внешний вид? — спросил сын синдика, подхватывая меня на руки. — И какого дьявола вы делаете на улице, когда вам полагается лежать дома в постели? Я, кажется, запретил вам выходить без спутников и без моего разрешения.

— У меня были дела, — устало ответила я, невольно отдаваясь тому ощущению надёжности, которое шло от крепких рук Дрона Перте. — И, сударь, если у нас об этом зашла речь, забудьте о своём проекте лечения моих запястий. Полагаю, теперь мне хватит ромашковых компрессов.

— Так ты сама справилась? — присвистнул сын синдика, нисколько не раздосадованный нарушением своих планов. — Потому-то и выглядишь как ободранная кошка?

— Я бы попросила вас, сударь! — вяло возмутилась я и закрыла глаза.

— Вот шальная девчонка! — восхитился Дрон Перте. — С такой и дело иметь приятно. Но как ты это сделала?

У меня не осталось сил даже на то, чтобы разомкнуть челюсти, но, если бы силы и были, вряд ли сыну синдика понравилась бы та резкая отповедь, которой заслуживала его фамильярность. К моему облегчению, Дрон Перте не стал добиваться ответа, а только ускорил шаг и пробормотал что-то насчёт глотка коньяка прямо сейчас, чашки шоколада утром и какие-то нелестные замечания относительно негодяев, живущих за счёт женщин в самом буквальном смысле. Наверное, сын синдика не хотел бы оказаться на месте моего напарника. Вот только мне почему-то кажется, напарник как раз таки был бы не прочь оказаться на месте Дрона Перте.

— И больше никогда так не делайте! — оборвал сын синдика и без того непрочную нить моих размышлений. Я устало кивнула.

Рассказ седьмой. Благотворительный концерт

Упоителен бал,

И тонки отражения-свечи.

Гасит их,

Словно мягкою лапкою, вечер.

И движенья легки,

И холодной руки

Не оставь меня, прикосновенье!

Я в безумии лёгком рождаюсь, и это рожденье

Не последнее в жизни моей…

И не первое — так суждено.

Но бездонных морей

Чернота в твоём облике

Бьётся,

И солнца

Не надо, о нём не жалей!

Я устала от спешки,

Кого похищают теперь?

Неужели нельзя

На мгновенье прикрыть эту дверь?

В мире вечна беда,

Прокоптилась слюда

Дней былых, но и ныне не легче.

Нет, постой отвечать, я не верю ни в чьи

больше речи!

Видно, годы проходят не зря,

Постепенно даруя умом.

Но всё так же душа

Задыхается, чувствуя

Смерти.

На свете

Всё кончится сном.

Мне бы выбрать

Послаще, в забытии нежном, но рок

Мой ведёт меня

Мимо покоя. И нежно касается ног

Острие алебард,

И молчанием карт

Только больше пугает. Забвенье

Мне покажется раем однажды, но только

успенье

Дарит этим блаженством.

А миг впереди, иль года —

Потеряло значение. Жестом

Указали мне место.

И горько

Осколком

Снежинки застыла слеза.

Повстречаю друзей

И должна проклинать их за верность.

С каждым шагом

Всё больше я чувствую мерзость…

Только волчий оскал,

Только злости накал

Мною править обязан, пожалуй.

Но лишиться последнего, искры неяркой и

малой?..

Ах, оставь меня, прочь,

Я, в твоих утопая руках, —

Нерадивая дочь

Провиденья.

И слабость

Подкралась,

Не ведая жалости. Страх

Мной владеет,

И тают дыханием свечи.

Будь же проклят и ты,

И прекраснейший вечер!

Но проклятия что?

Не изменят всего

Совершённого, пусть же сегодня

Я пойду против всех, даже против тебя, но

негодно

Отдавать невиновных

На верную злейшую долю!

Ты жесток, и, жестокостью полный,

Накажи, хочешь — бей,

Не заставить

Оставить

Меня эту глупую мысль, зовущую совесть на

волю.

Я готова. Ну, что же ты? Что же? Скорей[36]!

К людям искусства во всём мире до сих пор сохраняется двоякое отношение. Разумеется, ими все восхищаются, когда, одетые в концертные наряды или сценические платья, они выступают на сцене: в зале погас свет, и видны только фигуры исполнителей. Они — боги, одарившие мир своим вниманием. Их имена у всех на устах, им дарят цветы и, кажется, готовы носить на руках. Но вот представление заканчивается, божества снимают котурны и спускаются со сцены. Быть бы им теперь обычными людьми, как вы и я, — но нет. Публичность этой профессии, многоликость актёров и их склонность со сцены объясняться в любви совершенно разным (подчас недостойным!) объектам сделала из актёров, певцов и музыкантов самых настоящих отщепенцев. Так обстоят дела в Острихе, и, до сравнительно недавнего времени, так было и в Дейстрии. Сейчас, однако, времена всё же меняются, и дети знатных семей в обеих странах (и, полагаю, не только в них) могут без помех музицировать на рояле, петь чувствительные арии или играть в домашнем театре без того, чтобы получить ворох упрёков от старых тётушек и консервативных отцов семейства. А уж живописью (хотя речь, собственно, не о ней) и вовсе занимается каждая третья знатная барышня.

Однако любители — это любители и есть. Хорошенькой девушке, которой перед сном служанка навивает волосы на папильотки, каждый гость, допущенный до домашних концертов, прочит большое будущее, закатывает глаза и твердит: «Ах! Почему бы вам не пойти на сцену? Вы рождены для неё!». Обещания привести «настоящего специалиста», который или которая «послушает, посмотрит и, уж конечно…»

Всё это очень мило и воспринимается как тонкий, изысканный комплимент, но попробуйте только в самом деле в следующий раз прийти под ручку с импресарио столичного театра! Вас вместе с вашим спутником выставят за дверь быстрее, чем вы успеете представить его всем присутствующим в доме. Однако грешно оставлять красоту только для избранных, и поэтому в Дейстрии повсеместно распространены так называемые открытые домашние концерты (или, скажем, спектакли), на которые заблаговременно рассылаются приглашения всем мало-мальски важным людям в округе. Сооружается сцена, на которой стоит рояль (обычно не слишком хорошо настроенный) или сделанные приходящим дворником за десять филлеров декорации. Если барышня может порадовать гостей только пением, то к роялю садится наёмная тапёрша или кто-нибудь из родных, кое-как вешают занавес и, как «в настоящем театре» подают три звонка. Некоторая вымученность представления даже поощряется зрителями и кажется несомненным доказательством безыскусности игры или пения.

Что касается профессиональных артистов, то, разумеется, в Острихе на них смотрят не так уж презрительно, как в Дейстрии, и, как правило, «устрицы» стараются подчеркнуть свою свободу в отношении моральных устоев. Терпимость по отношению к артистам обычно заключается в том, что певцы и актёры мужского пола вынуждены прибегать к услугам телохранителей, чтобы прокладывать себе путь мимо экзальтированных поклонниц, а, главное — их мужей, возмущённых столь явной изменой. Женщины же пользуются ещё большей свободой, и общество не будет относиться к ним с хоть сколько-нибудь заметным презрением, если актриса заведёт небольшой романчик или даже отобьёт мужа у богатой дамы, принесшей нищему и распутному супругу в приданое состояние, накапливаемое годами успешных банковских операций. Напротив, актриса будет неверно понята, если ничего подобного в её жизни не произойдёт, и вполне может дождаться весьма бесцеремонного похищения каким-нибудь особенно пылким поклонником. Общество, как уже было сказано, посмотрит на всё это сквозь пальцы. Обычно женщинам творческих профессий в Острихе, так же, как и мужчинам, приходится нанимать телохранителей; как правило, эти телохранители являются их тайными (но вполне узаконенными) мужьями, что весьма упрощает личную жизнь известной женщины.

В Дейстрии общество настороженно ждёт от актёров разврата и, быть может, именно поэтому все люди, имеющие удовольствие знать их в частной жизни, описывают и мужчин, и женщин, посвятивших себя творчеству, как примерных мужей, жён и, уж конечно, отцов и матерей очаровательного потомства. Казалось бы, дейстрийские исполнители обречены на вечный остракизм, но свет нашёл для них лазейку, имя которой — благотворительные концерты. «Я знаю, дорогая, она прыгала по сцене в одном трико на вчерашнем спектакле, — говорит одна почтенная матрона другой, — но, посмотри, она согласилась выступить в моём концерте, который мы устраиваем для помощи детям-сиротам! Нет, она просто не может быть развратной женщиной, это всё тот ужасный автор, ну, помните, тот… он ещё умер в позапрошлом веке, когда были столь грубые нравы! А на концерт приходите, дорогая, я так надеюсь, что вы и ваша очаровательная дочь поможете мне справиться с кассой и с продажей бутербродов в буфете…»

Разумеется, такие концерты приносят очень мало прибыли актёрам: большая часть выручки уходит на аренду помещения в ратуше или в театре, украшение зала и оплату труда рабочих сцены, тапёров и других таких же грубых людей, не понимающих возвышенных целей богатеев. Оставшиеся деньги делятся поровну между устроителями, благотворительными обществами (которые перечисляют в приюты не больше одной пятой от доставшегося им куша) и, — в последнюю очередь — самими актёрами. При всей убыточности подобного развлечения получить на него приглашение в качестве исполнителя считается очень почётным: после этого актёр или певец уже официально принят в обществе. Представители же высшего света, в свою очередь, могут без помех общаться, хвастаться своей щедростью, милосердием и новыми нарядами, а также флиртовать и веселиться, и более того, молодые люди и девушки на подобных сборищах могут представляться друг другу сами, не дожидаясь посредников: считается, что общее дело помощи бедным сиротам, жертвам фабричных катастроф или пожаров объединяет людей и стирает некоторые границы приличий. Между тем, не всегда желание молодёжи расширить свой круг знакомств совпадает со свободными днями у людей искусства, и поэтому иногда благотворительные концерты даются в два отделения: в первом выступают профессионалы, во втором любители, причём зрители, чтобы не расстраивать друзей, усерднее хлопают именно во втором отделении. Девушки расхаживают в концертных платьях, мужчины во фраках, и в перерывах между номерами раскланиваются со знакомыми. Это — слава и честь, о которых они так долго мечтали и, быть может именно поэтому любители не только не получают плату за выступление, но и должны внести некоторый (отнюдь не символический!) взнос.

В Острихе, где, как уже говорилось, не существует нравственного осуждения людей искусства, и поэтому они не нуждаются в благотворительности, чтобы вернуть себе доброе имя. Однако, сироты существуют и среди «устриц», и, разумеется, в Острихе есть и желающие блеснуть любители, и молодёжь, жаждущая повода для праздника. Поэтому светским красавицам, восхищающим поклонников своим пением или игрой на рояле, приходится добиваться своего самостоятельно, не рассчитывая на поддержку более опытных людей… и, таким образом, благотворительные концерты в Острихе проводятся исключительно любителями… на их же деньги. Здесь не продают бутербродов, а подают бесплатно чай и пирожные, зато ратуши и редко встречающиеся парадные бальные залы предоставляют помещение совершенно безвозмездно и, поскольку в Острихе нет благотворительных обществ, выручка прямиком поступает в тот сиротский приют, ради которого всё это и устраивается.

При этом нельзя не признать, что в общем и целом в Дейстрии, как правило, негласные соревнования любителей с профессионалами, а также изредка даваемые советы делают даже вторые отделения концертов более качественными, чем в Острихе. С другой стороны, сравнивать следует с осторожностью: столичный любитель Остриха, несомненно, выступит лучше, чем провинциальный — в Дейстрии, однако же в самой глухой глубинке может найтись самородок, способный переплюнуть… ну, быть может, не профессионала, но любителя с большим стажем, который год выступающего без взноса на театральных сценах Дейстрии.

Все эти рассуждения, однако, не могут скрыть единственного действительно важного факта: как бы ни относились к творчеству обыватели, любительские концерты и спектакли, как правило, представляют собой верх безвкусицы и неумения, и нужно всё влияние общественного мнения, чтобы заставить здравомыслящего человека их посещать.

***

Из всех разновидностей жизненного опыта мне чрезвычайно не хватало одного, которым может похвастать почти любая приличная барышня того класса, который я силилась изображать. Я имею в виду жизнь в большой семье на относительно равных с остальными правах. С десяти лет живя в услужении, а с одиннадцати лишившись матери — последнего родного существа на всём белом свете, я имела весьма смутное представление о том, как надо разговаривать с близкими, ежедневно встречаясь с ними за завтраком, обедом и ужином. Непринуждённые отношения, которые с первых же дней решили завязать со мной родители моего спасителя, ставили меня в тупик.

Мать Дрона, Августа Перте, то и дело называла меня «доченькой» и за столом так и смотрела мне в рот. Она, видите ли, считала, что я слишком плохо питалась всё это время, и всерьёз задалась целью меня раскормить. После еды, когда мужчины выходили в специальную комнаты покурить, она шёпотом информировала меня, что её драгоценному сыну нравятся пухленькие девушки, у которых «есть за что подержаться». От подобных откровений я краснела, а эта бесцеремонная женщина смеялась и трепала меня по щеке.

Что касается её мужа, синдика, то он имел ещё более гадкую привычку щипать меня за руку пониже локтя, и называть «нашей невестой». Мои протесты, мол, для обручения необходимо согласие опекуна, он отметал под тем сомнительным аргументом, что в Острихе всех молодых девушек зовут невестами, безотносительно их намерения выйти замуж за конкретного мужчину. Всё бы ничего, но красноречивые подмигивания в сторону сына делали его доводы несколько шаткими.

Супруги Перте были чрезвычайно деликатны, и при первом же удобном случае старались оставить нас наедине, мотивируя это сомнительной мыслью, мол, молодёжь легче найдёт общий язык друг с другом, чем с представителями предыдущего поколения. Идея более чем спорная, однако вполне разумная в свете тех обстоятельств, которые родители Перте предполагали, и тем более уместная в свете того, о чём они, надеюсь, не знали.

— Я начинаю жалеть, что дала себя уговорить, когда переехала сюда, — пожаловалась я, заходя в комнату к своему мнимому жениху.

Тот поспешно вскочил, без нужды оправляя жилет, и предложил мне присесть в стоящее недалеко от кровати кресло. Манера «устриц» без смущения принимать гостей в своих спальнях, а не, как в Дейстрии, специально выделенных дневных комнатах, казалась мне ужасающе бесстыдной… первое время. Вскоре я поняла, что никто не станет ради меня открывать малую гостиную (она, закрытая, ждала появления более важных, чем я, гостей), и постепенно стала смотреть на этот нелепый обычай как на нечто, само собой разумеющееся. Во всяком случае, дверь мужской спальни при появлении женщины было принято оставлять распахнутой — во избежание неловкостей. Что характерно, когда Дрон Перте желал поговорить со мной наедине, он совершенно спокойно запирался со мной в моей комнате — и никого это не волновало.

— Разве вас плохо приняли здесь, сударыня? — уточнил он по-дейстрийски. Я смутилась и отвела взгляд — приняли меня здесь как нельзя лучше, насколько я могла судить. Разве мои хозяева виноваты, что семейный уют мне совершенно чужд, и вся их забота мне попросту неприятна? — Тогда, быть может, вы недовольны моим поведением?

— Вовсе нет, сударь, — возразила я, послушно усаживаясь в предложенное кресло. Дрон Перте огляделся, вытащил откуда-то небольшую банкетку и, придвинув её поближе ко мне, тоже уселся.

— Тогда что же, сударыня? Расскажите, — предложил он.

Я хмыкнула, жалея, что завела этот нелепый разговор. В сущности, дело состояло отнюдь не в синдике и его семье, просто у меня всю последнюю неделю было ужасающе плохое настроение: которую ночь я мирно спала в своей постели, и напарник ни разу не явился, чтобы своими издёвками прервать мой сон. Это могло бы тревожить, если бы я не ощущала его присутствие на краю своего сознания. Однако то было лишь смутное ощущение — и, разумеется, его подкрепляло ясное понимание, что случившуюся с вампиром беду я бы ощущала со всей безжалостностью противоестественной связи двух разумов. Но где пропадает мой напарник, что с ним, и как он заполняет свои ночи — это заставляло меня ломать себе голову, и именно это портило мне настроение настолько, что добродушная приветливость семьи синдика вызывала у меня только раздражение. Я вспоминала ужимки Греты, её томные вздохи (более чем нарочитые для не нуждающихся в воздухе вампиров), заинтересованный взгляд, который вампир направлял на свою молодую соплеменницу… Разумеется, это их право вести себя тем или иным образом и проводить время хоть вместе, хоть по отдельности, но всё же, пусть это и нелепо, меня приводила в ярость мысль о… нет, я даже не могу выговорить!

— Судя по вашему лицу, сударыня, — не унимался сын синдика, — в нашем доме вы испытываете невероятные страдания.

— Что вы, сударь, — поспешила я скорчить беззаботную гримаску. — Я никогда ещё не жила так спокойно, как здесь, и, прошу вас, не обращайте внимания на минутную…

— Тогда в чём же дело? — прервал Дрон Перте мои вежливые заверения. — Я полагаю, вы просто-напросто скучаете, сударыня.

Эта мысль застала меня врасплох и заставила серьёзно задуматься. Кто знает, может, я и в самом деле… Перехватив лукавый взгляд сына синдика, я поспешно покачала головой. Боюсь, у этого достойного юноши свои представления о том, как следует развеивать скуку гостящих в его доме барышень, и интуиция мне подсказывала, не все из его развлечений одобрило бы дейстрийское общество.

— Боюсь, сударь, что вы ошибаетесь, — с извиняющейся улыбкой проговорила я, но так и не придумала себе никакого оправдания.

— Тогда в чём же дело? Говорите прямо, прошу вас, — настаивал Дрон. — Быть может… нет, я уверен, что прав: вас смущает покой и безмятежность этих дней, не правда ли?

— Только мужчинам свойственно, — с неудовольствием проговорила я, опасаясь азартного блеска его светлых глаз, — пренебрегать покоем и искать радости в тревогах. Будьте уверены, сударь, меня покой и безмятежность нисколько не смущают.

— Да, но, сударыня, я убеждён, что вы не привыкли каждую ночь мирно спать в своей постели и предпочли бы…

Я так резко поддалась вперёд, вознамерившись дать наглецу пощёчину, что потеряла равновесие и непременно бы упала с кресла на пол, если бы сын синдика не подхватил меня в свои объятья.

— Дорогая моя, вам следует быть осторожнее, — нагло усмехнулся он и, не торопясь расставаться с законной добычей, продолжал, интимно понизив голос: — предпочли бы тревоги ночных улиц тишине вашей спальни. Напомните-ка мне, сколько ночей вы действительно проводили в постели, пока не переехали сюда?

Моя чрезмерная несдержанность заставила меня смутиться.

— Благодарю вас, сударь, — принуждённо произнесла я, пытаясь сделать вид, что случайно упала, а сын синдика благородно помешал моему падению. — Прошу вас, теперь помогите мне сесть.

Дрон хмыкнул, но исполнил просьбу, однако сам не вернулся на банкетку, а присел на широкую ручку кресла и, приобнимая меня за плечи, прошептал мне на ухо:

— Я ведь прав, Ивона, признайтесь. Вас тревожит отсутствие вашего хозяина, того самого, ради которого вы пожертвовали своей кровью той ночью.

— Сударь! — нервно вскрикнула я, понимая, что эта тема заставляет меня полностью полагаться на милость собеседника: захоти он хотя бы погромче произнести те же самые слова, ночь встретит меня в подвалах канцелярии крови. Сын синдика приложил пальцы к моим губам.

— Тш-ш, моя дорогая, не надо так громко…

За дверью послышались шаги, кто-то, кажется, заглянул в комнату и шёпотом окликнул Дрона Перте. Он выпрямился, повернулся к двери и подал вошедшему знак, после которого дверь прикрылась. Сын синдика с озорной улыбкой повернулся ко мне.

— Боюсь, мои родные уверены, что ваше соблазнение идёт полным ходом, — шепнул он с той же раздражающей интимностью. — Отец прямо заявил, чего ждёт от наших с вами разговоров… скажите, дорогая, в Дейстрии барышни действительно соглашаются на брак, проведя с кавалером хотя бы и несколько минут наедине?

Я поёжилась, понимая, сколь нелепо буду выглядеть при попытке оттолкнуть собеседника или позвать его родных и слуг на помощь. План почтенного синдика, как я его поняла со слов Дрона, не отличался порядочностью: он предполагал скомпрометировать меня настолько, что я сама примусь настаивать на немедленной свадьбе и, по дейстрийским обычаям, буду выглядеть довольно бледно, если попытаюсь требовать равных имущественных прав.

— Возможно, сударь, — с вымученной улыбкой ответила я, и, сколько могла, отодвинулась в противоположную от сына синдика сторону. — Но ведь мы сейчас с вами в Острихе, не правда ли?

Дрон Перте хохотнул и слегка отстранился.

— Вы правы, дорогая. Итак, пока мы одни, вернёмся к моему вопросу.

У меня вырвался стон и мелькнула грешная мысль: быть может, не пытайся я отстраниться, авантюрист и не вспомнил бы о вампире, увлечённый любовными забавами.

— Однако, сударыня! — воскликнул Дрон Перте. — Вы изрядно покраснели, неужели эта тема?..

Я чувствовала приливающий к щекам жар, а после замечания собеседника поняла, что теперь краснеет и шея, и, кажется, плечи.

— Вовсе нет, сударь, — произнесла я, с трудом совладав со своим голосом. — Здесь слишком жарко, и, возможно, поэтому…

— Вздор! — отрезал сын синдика. — Ивона, я не люблю, когда женщины заставляют меня повторять просьбы. Скажите прямо — вы давно не видели вашего хозяина?

— Он вовсе не хо… — возмутилась было я, но тут же осеклась. — Сударь, я не понимаю, о чём вы говорите.

— Хватит! — Резкость в голосе сына синдика заставила меня вздрогнуть. — Мне надоели ваши запирательства! Итак, чтобы вы не сомневались: ваше имя — Амалия Вайль, вас похитили агенты контрабандистов из шляпной лавки, чтобы накормить пленного вампира, который, сколько нам известно, работал на дейстрийское бюро безопасности. Оттуда вы исчезли вдвоём, открыв наручники без помощи ключа и выломав безо всякого лома решётки подвала. Мне продолжать?

Сказать, что я пришла в ужас — значит не сказать ровным счётом ничего. Все предыдущие намёки авантюриста подводили меня к этому разговору, но, когда он всё-таки произошёл, я оказалась самым кошмарным образом неготова к чудовищной осведомлённости сына синдика. Моих сил едва хватило на слабый кивок, и я покорно выслушала о своих похоронах, о том, что похожую на меня служанку видели в разных уголках Дейстрии, пока меня не украл вампир — удивительно похожий на того самого, пленного сотрудника бюро — из дома одного помещика на севере страны… И ещё о том, как девушка, похожая на меня, выехала из небольшого городка на дороге в Острих вместе со своей сестрой, а после её упоминали в списке погибших от взрыва бытового газа на постоялом дворе… И много других подробностей, о, которых, я думала, никто не может знать.

— Откуда, сударь?.. — пролепетала я, когда сын синдика прервал свой жаркий шёпот. — Откуда вам всё это известно?

Дрон Перте снисходительно улыбнулся и отодвинулся: во время рассказа он склонился надо мной как карающий ангел, видимо, для того, чтобы я не проронила ни словечка из его рассказа.

— Ивона, дорогая моя, — покровительственно произнёс авантюрист. — Поверьте моему опыту: вы можете предать друзей, вы можете предать врагов. Вы можете предать собственное начальство, если состоите на государственной службе, или даже родного отца. Но есть одна вещь, которую представитель нашего с вами ремесла никогда не допустит… — Он выдержал эффектную паузу, вынудив у меня просьбу объяснить свою мысль. — Вы никогда не выдадите свой источник информации — если не хотите прогореть в первые же месяцы. Преданные вами друзья могут вас убить, могут попытаться вновь купить вашу дружбу, но проваленный информатор умрёт раньше, чем успеет добраться до вас… и вам уже больше никто никогда не поверит на слово. Вам ясна моя мысль?

Дождавшись нового растерянного кивка, Дрон Перте снова придвинулся вплотную ко мне и склонился так, что едва не касался меня носом.

— Итак, Ивона, дорогая моя, перестаньте изображать из себя святую невинность и отвечайте: давно ли вы видели вашего хозяина?

— Он вовсе не…

— Ивона!

— Давно, — сдалась я. — С той самой ночи и не видела.

— Вот как, — медленно произнёс авантюрист, явно задумавшись над моим ответом. Я в этот момент с ужасом размышляла о своём провале, о том, что сделает со мной напарник, а ещё — о том, что сын синдика подписал себе смертный приговор, выказав свою прямо-таки чудовищную осведомлённость. Неужели он в самом деле думает, что дейстрийское бюро безопасности позволит острийским авантюристам знать его тайны?! — Очень хорошо, Ивона, очень хорошо. И вы, конечно, переживаете, беспокоитесь о нём, о том, куда он делся?

Мне терять уже было нечего, к тому же не покидало тяжёлое подозрение, что сын синдика не постыдится прибегнуть к самому низкому шантажу, лишь бы вынудить меня рассказать всё, что его интересует. Поэтому я покорно ответила:

— Нет, сударь.

Хотела прибавить, что постоянно — каждую ночь — чувствую присутствие напарника в своём сознании, но вовремя спохватилась и промолчала. Вряд ли «устрица» сможет так легко со мной разговаривать после такого признания.

— Нет? — переспросил Дрон Перте. — Очень хорошо, сударыня, но потрудитесь объясниться. Вы знаете о том, где он сейчас и чем занимается?

— Нет, сударь, — повторила я. — Не знаю. Он всегда сам находит меня и говорит о том, что я должна сделать, а остальное время проводит как ему нравится.

— И вы миритесь с таким положением? — хмыкнул Дрон.

— А что мне ещё остаётся, сударь? — с неожиданной горечью вырвалось у меня.

— Даже так, — протянул сын синдика, пристально меня разглядывая, словно увидел в первый раз. — Даже так. Значит, вы только подчиняетесь? Что же вы тогда протестуете, когда я называю его вашим хозяином?

Тут настал мой черёд хмыкать: на острийском оборот «мой хозяин», если эти слова произносила женщина, обозначал не работодателя, а мужа. Хотя мы говорили на дейстрийском, оскорбительно слово сын синдика то и дело, забываясь, произносил на своём родном языке и таким образом буквально венчал меня со смертью. Кому такое понравится?

— Он мне не хозяин, — упрямо произнесла я. — И, сударь, мне неудобно с вами разговаривать в таком положении. Может быть, вы отодвинетесь на более приличное расстояние?

Издав насмешливый смешок, сын синдика, наконец, отодвинулся и сел на банкетку.

— Как вам будет угодно, сударыня, — произнёс он с той светской почтительностью, которую предписывается выказывать дейстрийским юношам из хороших семей на балах и благотворительных мероприятиях. — Однако продолжим наш разговор.

— Я к вашим услугам, сударь, — устало произнесла я. Ночи сыну синдика не пережить, однако куда важнее был вопрос: что разозлённый вампир сделает со мной?

— Во-первых, как я уже говорил вам, расстаньтесь с мечтой о моём устранении, сударыня. Я, как вы, надеюсь, догадываетесь, не дурак, и оставил кое-какие записи, относительно своих догадок. В случае моей неожиданной смерти бумаги будут найдены и прочтены. Вы ведь не хотите, чтобы они попали в чужие руки, верно?

Оцепенев от ужаса (мне ведь и в голову не приходила подобная возможность!) я в который раз кивнула и сделала вид, что не замечаю, как Дрон Перте снова придвигается ближе и берёт мои руки в свои.

— А теперь, когда мы с вами так чудесно поняли друг друга, — продолжал авантюрист, поднося мою безвольную руку к своим губам, — вы расскажете мне кое-что о себе, договорились?

— Я к вашим услугам, — повторила я покорно.

— Замечательно, моя дорогая, замечательно. Итак, пожалуйста, разрешите мои сомнения — какие отношения у вас и вашего…

— Напарника, — подсказала я, понимая, что иначе мне не избежать позорного по-дейстрийски и нелепого по-острийски «хозяина».

— Очень хорошо, — благосклонно кивнул сын синдика. — Напарника. Итак, я вас слушаю.

— У нас очень хорошие отношения, — безжизненно произнесла я, делая вид, что не замечаю подоплёку вопроса. — Товарищеские, как это и должно быть между коллегами.

— Хм, — несколько обескураженно произнёс сын синдика. — Ивона, прошу вас, вы же понимаете, о чём я спрашиваю.

— Прошу прощения, сударь, — со всей возможной кротостью отозвалась я. Мне и в самом деле не хотелось отвечать на дерзкий вопрос, а помимо того — вот так вот сдаваться на милость победителя. — Вы спрашиваете о тех отношениях, которые сложились у меня и моего напарника: я и отвечаю. Он руководит нашей… группой… парой, поддерживает все необходимые связи и принимает основные решения, что касается меня, то я выполняю свою часть работы, сударь. Вы удовлетворены моим ответом?

— Хм, — повторил сын синдика. — Значит, на нём — руководство и связь?

— Да, сударь.

— А вы только делаете то, что вам прикажут?

— Да, сударь, — поморщившись, подтвердила я.

— И ничего не знаете о планах руководства? — продолжал уточнять авантюрист. Тон его изменился, сделался каким-то приторно-сладким, и я понимала, что сын синдика готовит очередной подвох, однако, деваться было некуда.

— Да, сударь.

— И о том, где ваш напарник сейчас?

— Да, сударь.

— Вот видите, как замечательно складывается, — как будто даже обрадовался авантюрист. — Вы ничего не знаете, ни о чём не подозреваете, и не догадываетесь, верно?

— Да, сударь, — обречённо согласилась я.

— За-ме-ча-тель-но! — по слогам произнёс Дрон Перте. — Даже слов нет! Мне бы таких подчинённых, которые всегда делают то, что я велю, и никогда не задают вопросов! Знаете, Ивона, — потрепал он меня по щеке, — я начинаю завидовать вашему начальству.

Шлёп! Начисто забыв, что я знатная барышня, которой «достаточно слова и строгого взгляда», чтобы утихомирить наглеца, и что я проваленный работник дейстрийского бюро безопасности, которого допрашивает собственный информатор, я совершенно запросто, будто снова сделавшись простой продавщицей шляпок в захудалой лавке, отвесила авантюристу увесистую оплеуху. Негодяй не успел ни отклониться, ни перехватить мою руку, а, может, не стал этого делать.

— Сударь! — со всей решительностью, на которую способна, произнесла я. — Если вы намерены вести со мной какие-либо дела, потрудитесь не распускать руки!

— Как скажете, — улыбнулся наглец. — Думаю, на первый раз достаточно. Моя матушка просила вас подойти к ней, когда вы будете свободна, думаю, для этого самое время.

Он поднялся на ноги и протянул мне руку, помогая встать.

— Сделайте одолжение, Ивона, не отказывайте матушке в той услуге, о которой она вас попросит, — тоном, не терпящим возражений, произнёс сын синдика и решительно препроводил из своей комнаты.

— Ивона, дорогая! — воскликнула хозяйка Перте, когда я переступила через порог её будуара. — Дрон сказал вам?

— О чём, хозяйка? — спросила я, послушно усаживаясь рядом с ней на банкетку, и, повинуясь жесту, принялась сматывать шерсть, помогая почтенной даме в её рукоделье.

— Как, он ничего не сказал? — ужаснулась Августа Перте.

Дрон Перте наговорил мне довольно-таки много, но вряд ли его мать интересовали дела дейстрийского бюро безопасности. Я покачала головой.

— Ах, как это похоже на мужчин! — закатила глаза жена синдика. — Столько времени проводить вместе, и не сказать о самом главном!

Мне сделалось не по себе. О чём могла идти речь?

— Хозяйка, прошу вас, Дрон… ваш сын мне ничего не сказал, может быть, вы сами объясните…

— Конечно, дорогая! — пылко воскликнула жена синдика, и, наклонившись ко мне, снисходительно потрепала меня по руке. — Разумеется! Вы должны были узнать в первую очередь и если бы Дрон был более ответственным, вы давным-давно были бы в курсе дела!

— Какого дела, хозяйка? — терпеливо спросила я.

— Так вы не знаете? — поразилась жена синдика. — Я ведь уже четверть часа вам толкую: концерт!

— Концерт, хозяйка? — переспросила я, не понимая, к чему она клонит.

— Благотворительный концерт, милочка, — выпалила Августа Перте. — Ежегодный концерт, который мы устраиваем в пользу сиротского приюта!

— Ах, вот как! — выразительно произнесла я, всё ещё не понимая, чего от меня хотят и о какой просьбе говорил сын синдика, выпроваживая меня из комнаты.

Августа Перте снова наклонилась ко мне, положила ладонь на моё запястье и с надеждой заглянула в глаза.

— Так вы мне поможете, Ивона? Поможете, ведь правда?

— Разумеется, — покладисто отозвалась я, памятуя о приказе Дрона. — Но, хозяйка, прошу вас, поясните… э-э-э… проясните некоторые детали, которые…

Мне не хотелось давать жене синдика понять, насколько слабо я разбираюсь в концертах и их организации: я не знала, чего она от меня ждала.

— Ах, дорогая, если бы я сама знала! — всплеснула руками Августа Перте. — Но я не знаю, ничего не знаю!.. Это всё так сложно, моя милая.

— Но, в таком случае…

Договорить свой несомненный отказ заниматься непонятно чем я не успела: жена синдика просияла и потрепала меня по руке.

— Я так и знала, дорогуша, что вы не откажетесь, — доверительно поведала она мне, — что вы не бросите меня и возьмёте на себя свою часть работы. В конце концов у замужней женщины всегда так много дел, а вы молоды и ничем не заняты…

— Но… — вякнула было я, однако возразить не успела: в комнату заглянул сын синдика и скорчил такую гримасу, что я поперхнулась.

— Доброе утро, матушка! — энергично поздоровался Дрон Перте, заходя к нам и целуя матери руку. — Я полагаю, вы уже поговорили с Ивоной? Всё хорошо?

— А как же? — сияя, как сытая кошка, отозвалась жена синдика. — Наша невестушка сразу со всем согласилась, я и договорить не успела! Какие вы, молодые, торопливые, страх берёт!

— Но… — безнадёжно потянула я — и была снова перебита.

— Вот и прекрасно! — улыбнулся Дрон Перте, подавая мне руку. Растерявшись от загадочного поворота событий, я приняла её и была едва ли не насильно вздёрнута на ноги. Моток шерсти упал с моих коленей и покатился под кресло, однако сын синдика не дал мне за ним нагнуться. — Матушка, в таком случае я похищу у вас Ивону и сам объясню ей детали.

— Но… — снова начала я и снова была прервана, на этот раз — кудахтаньем жены синдика.

— Разумеется, сынок, конечно, конечно! Уж молодые-то всегда найдут общий язык, где уж мне, старухе…

— Матушка, что вы такое говорите! — деланно возмутился Дрон и подтолкнул меня. — Вы вовсе не старая, и ничуть не похожи даже, вот, и Ивона это подтвердит!

Призвав на помощь всю воспитанную в лавке любезность, я рассыпалась в ужасающе неискренних комплиментах и вскоре была выведена сыном синдика из комнаты его матери.

— Ступайте к себе и оденьтесь, — приказал он, укоризненно качая головой, — я пришлю к вам слуг.

И, наклонившись, шепнул на ухо:

— Я же просил вас соглашаться! А вы чуть было всё не испортили!

— Разве мы куда-то собираемся? — удивилась я, решив не обращать внимания на невежливость собеседника — по крайней мере, посреди коридора, на глазах слуг и домочадцев.

— Собираемся, Ивона, — нетерпеливо подтвердил сын синдика, — прогуляемся немного по городу до обеда, вам, несомненно, будет полезно подышать свежим воздухом. Идёмте!

— Прошу прощения, сударь, — холодно произнесла я, когда мы с сыном синдика уже чинно прогуливались по улице, — но я не вполне понимаю причины ваших странных… требований, не знаю уж как назвать точнее. Что за концерт и почему вам с вашей матушкой так необходимо моё в нём участие?

— Прошу прощения, сударыня, — в тон мне откликнулся Дрон Перте, — если моя просьба была для вас в тягость. Что касается матушки, то недолгий разговор с ней, полагаю, дал вам ясное представление, насколько мало она может сама позаботиться обо всём необходимом.

— Я глубоко ей сочувствую, — поморщилась я, — однако, сударь, у меня нет ни малейшего опыта в организации подобных мероприятий, и я не представляю, чем могу быть вам полезна.

Конечно, я кривила душой, распинаясь в полном отсутствии опыта. В своё время моя барышня Аманда Рофан приглашалась на домашние спектакли в качестве тапёрши, и кое-что мне удалось увидеть тогда, но, простите меня, совершенно с другой стороны, и в другой стране!

— Не переживайте, Ивона, — улыбнулся Дрон Перте, — я буду вам помогать, и ваша неопытность останется незамеченной.

— Не понимаю, сударь, — с неудовольствием отозвалась я, — почему бы вам попросту не взять на себя все хлопоты, коли вы и так будете всем заниматься!

— Вы и в самом деле не понимаете? — поднял брови сын синдика.

— И в самом деле, сударь! — резко ответила я. Непонятная интрига, в которую меня вовлекали, начинала казаться неприятной и даже пугающей.

— Увы, Ивона, — покачал головой сын синдика. — Вам действительно предстоит ещё многому учиться в нашем обществе.

— Сударь! — возмутилась я. — Неужели так сложно объяснить мне, в чём дело — коротко и без лишних отступлений!

— Вы, как никогда, правы, — слегка поклонился Дрон Перте. — Прошу прощения за мою многословность. Итак, о чём бы вы хотели узнать?

— Сударь! — снова возмутилась я.

— А вы не задавайте глупых вопросов, — усмехнулся Дрон Перте. — Разумеется, я не могу лично заниматься женской работой, неужели в Дейстрии так принято? Вот помочь своей невесте — это будет прилично и правильно!

— Я вам вовсе не невеста! — рассердилась я на снисходительный тон сына синдика.

— Ну, об этом знаем только вы и я, моя дорогая, — похлопал меня по руке Дрон Перте. — И, я очень надеюсь, вы не станете выкрикивать правду относительно наших отношений на каждом углу.

— А почему вашей матери вообще понадобилась помощь? — поспешила вернуться я к изначальной теме разговора. — Как она обходилась до нашей «помолвки»?

— Да никак, — несколько раздражённо отозвался сын синдика. — Ивона, неужели вам так трудно помочь, что вы забрасываете меня пустыми вопросами? Или вам обязательно нужно услышать, что моя бедная матушка мало что смыслит в делах, с которыми она, как жена синдика, должна справляться?

— Простите, — смутившись, ответила я. — Мне казалось, в вашем обществе всё это умеет делать каждый.

Дрон Перте передёрнул плечами и остановил меня, пропуская чью-то коляску, с грохотом проносящуюся по улице.

— Оставим это, — сухо произнёс он. — Обсудим дела позже, когда вернёмся домой, а сейчас…

— Сейчас? — переспросила я, порядком раздражённая таинственностью, которую напускал на себя сын синдика. Он остановил меня возле трёхэтажного дома с синей черепицей — если не ошибаюсь, в таких домах сдаются квартиры для всех желающих и, как правило, не висят вывески со шпагами — и дёрнул за шнурок звонка. — Сударь, послушайте, я решительно протестую против того, чтобы делать визиты вместе с вами!

— Успокойтесь, прошу вас, — удержал меня Дрон Перте. — Речь идёт вовсе не о визите, а о заказе и, боюсь, без вас его сделать невозможно.

— Я вас не понимаю, — всё ещё протестовала я, но тут нам открыла дверь горничная в короткой юбке и полосатом фартуке поверх неё, и я была принуждена замолчать. Она поклонилась нам и посмотрела на сына синдика, ожидая от него объяснения, и тот, отдав девушке шляпу и трость, назвался, ссылаясь на раннюю договорённость, после чего представил меня. Служанка кивнула и повела нас по обшарпанной лестнице наверх.

— Потрудитесь объясниться, сударь! — потребовала я самым решительным тоном, на который только была способна. Однако это заявление пропало втуне: сын синдика, пропустив служанку, стал подниматься по лестнице — первым, как принято в Дейстрии. В Острихе никто не боится, что кавалер нечаянно заглянет даме под юбку, однако находят необходимым, чтобы мужчина мог поддержать женщину, если она потеряет равновесие. Разумеется, я могла бы выскочить за дверь, и никто бы не успел меня удержать, однако такое поведение я нашла вызывающим и, скрепя сердце, подошла к лестнице вслед за сыном синдика. В конце концов, он ведь ушёл со мной из дома своих родителей на глазах у всех и уж наверное должен будет вернуть меня, чтобы не вызвать ненужных вопросов.

Служанка провела нас на третий этаж, открыла перед нами оклеенную бумагой дверь и исчезла в глубине квартиры — объявить о нашем приходе.

— Сударь! — напомнила я о себе, проходя мимо сына синдика. — Может быть, вы всё-таки объяснитесь, пока мы одни. Что происходит?

— Ничего особенного, — расплылся в довольной улыбке Дрон Перте. — В продолжение нашего с вами разговора — помните, перед моим отъездом вы обещали пойти со мной купаться? — я привёл вас к портнихе.

— Это ещё зачем?! — возмутилась я и попыталась покинуть квартиру, однако сын синдика в который раз удержал меня.

— Что же, Ивона, — вкрадчиво произнёс он, — если вы предпочитаете купаться обнажённой, то, думаю, мы можем извиниться и уйти, однако я предполагаю, вам всё же понадобится купальный костюм.

— Сударь, я предпочитаю вовсе не купаться! — возмутилась я. Авантюрист немедленно поклонился, больно ухватил меня за ещё не до конца зажившее запястье и подтолкнул к выходу.

— Отлично! В таком случае, сударыня, все прежние договорённости между нами можно считать разорванными. Ни в коем случае не желая прервать наше знакомство, всё же возьму на себя смелость намекнуть вам относительно бесполезности вашего пребывания в этом городе.

— Вы не посмеете, — ахнула я. Вышедшая к нам служанка остановилась поодаль, не решаясь вмешиваться в беседу господ, горячо что-то обсуждающих на чужом языке.

— Ещё как посмею, — неприятно улыбнулся авантюрист. — Ну, Ивона, решайте скорее — или вы дадите мне возможность научить вас плавать или соглашение между нами будет разорвано.

— Вы подлый человек без капли чести и совести, — проворчала я, но остриец не был задет моими словами ни в малейшей степени. В их стране вообще не принято обращать внимания на то, что говорит женщина: предполагается, что на самом деле она думает нечто прямо противоположное.

— Итак?.. — уточнил сын синдика, но я уже повернулась к горничной.

— Хозяин, хозяюшка, — присела девушка в низком острийском реверансе, — хозяйка приглашает вас пройти.

Дрон Перте подал мне руку, которую я, несмотря на своё негодование, приняла, и мы пошли за служанкой.

Не буду утомлять вас описанием разговора с портнихой, который каждый из моих читателей может представить себе сам, опираясь на собственный жизненный опыт. Сын синдика, как оказалось, заранее заказал для меня купальный костюм, с неприятной точностью указав все необходимые размеры. Выбранный им же ярко-зелёный шёлк придавал мне, с моей бледной кожей некоторое сходство с не-мёртвыми, и остаётся только надеяться, что «кровники», если и появляются на пляжах, то ради отдыха, а не поиска укушенных вампирами людей. Зато серые глаза приобрели зеленоватый оттенок и, по уверениями портнихи, сделались «глубокими и загадочными, как море». Думаю, в интересах дейстрийского читателя мне стоит потратить несколько минут на разъяснение того, что из себя представляет острийский купальный костюм, ведь в Дейстрии нет моря и, соответственно, никто не купается[37].

Итак, купальный костюм представляет собой сорочку наподобие тех, которые острийки надевают под корсет, только из более плотной ткани и удерживаемую при помощи специальных завязок (позже выяснилось, что, намокшие, они не желают развязываться и требуется просить кого-нибудь о помощи) — и коротеньких панталон, едва закрывающих колени. Панталоны эти широкие и свободные, а снизу стягиваются шнурком и называются острийцами «шаровары» по примеру каких-то далёких восточных народов, одевавших своих женщин в мужскую одежду. Сорочка, не заслуживающая столь громкого слова, обычно не доходит до талии, оставляя живот на обозрение всем желающим. Забегая вперёд, скажу, что мужчины во время купания на смешанных пляжах предпочитают надевать штаны, покроем больше напоминающие нижнее бельё (каковым, они, собственно, и являются), но из более приличествующих верхней одежде материалов. Мне приходилось слышать, что на отдельных мужских пляжах (отдельных женских не существует: «устрицы» боятся, что их женщины, если их предоставить самим себе, утонут без присмотра) представители «сильной» половины человечества купаются в том виде, в каком некогда появились на свет. Следует отметить, что никто не предпринимает никаких усилий по ограждению этих пляжей от нечаянных визитов женщин и детей, равно как «устрицы» не слишком стыдятся своего тела в случае нечаянной встречи.

Итак, сшитый без моего разрешения купальный костюм пришёлся мне впору, и портниха обещала к вечеру доставить его в дом синдика — вместе с выбранным на настоянию Дрона Перте пляжным чепцом в цвет костюма: под него полагалось прятать волосы. К моему невероятному смущению, авантюрист, как ни в чём ни бывало, расплатился с портнихой, отдельно вознаградив её расторопность и готовность следовать его указаниям (невзирая на мои), после чего мы, наконец, покинули квартиру, в которой, между прочем, все женщины носили исключительно короткие платья, как и полагается в домах без шпаги[38].

— Вы ещё пожалеете об этом, — сердито сказала я, едва лишь мы оказались на улице. — Послушайте, сударь, я не ваша любовница, чтобы вы могли оплачивать мои покупки, и даже если и согласилась притворяться невестой, не собираюсь идти к алтарю на следующей же неделе!

Дрон Перте неприятно улыбнулся.

— Вы приводите меня в отчаяние, Ивона, — издевательски ответил он, — буквально разбиваете сердце. Неужели в вашей стране столь строгие нравы, что вы не можете ни нанести визит в компании мужчины, ни позволить ему оплатить незначительную покупку без того, чтобы немедленно играть свадьбу?

— Такое позволяют себе только низкие женщины, — упрямо произнесла я. Незначительная покупка! Да он истратил сегодня пять марок, это же целых две кроны, больше, чем моё месячное жалование в бюро! И этот человек жалуется на нехватку денег!

— Наносят визиты? — с невинным видом уточнил авантюрист и, как ни рассержена я была, но всё же улыбнулась.

— Сударь, наносить визиты в обществе мужчины может только его жена.

— Или любовница, — подсказал сын синдика, и я покраснела, жалея о своей несдержанности, заставившей меня заговорить на столь скользкие темы.

— В вашей стране — возможно, — нашлась я, — а в Дейстрии такое поведение равносильно оглашению даты[39].

— Я не против, — как можно беспечнее заявил сын синдика, и я с тревогой взглянула на него.

— Сударь, прошу вас! — это прозвучало чуть ли не с мольбой. — Не шутите так. Зачем вам связывать себя?

— О, я уверен, что ничем не рискую, — беззаботно отозвался авантюрист. — Во-первых, вы мне нравитесь, и я не прочь увидеть вас в своей постели, а из-за предрассудков вашей родины я быстрее сделаю это после венчания, чем без него.

— Сударь! — возмутилась я, однако негодяй продолжал, как ни в чём ни бывало:

— Во-вторых, брак забавное приключение, и, уж во всяком случае, жениться на вас куда интереснее, чем на богатой старухе, которая останется мне, если вы откажетесь.

— Интереснее!

— Вот именно, Ивона, — как ни в чём ни бывало ухмыльнулся Дрон Перте. — В-третьих, что немаловажно, я подозреваю, когда вы получите другое задание, вы обставите своё исчезновение очередным несчастным случаем, и я получу назад свою свободу. Вот видите, я ничем не рискую.

— Тогда вы могли бы обставить свою свободу несчастным случаем, и не прибегая к моей помощи, — зло предложила я. — Что вам мешает жениться на богатой старухе и выбросить её из окна в первую же ночь?

— Совесть? — всё так же легко предположил сын синдика, но я заметила, как заиграли желваки на его щеках.

— Вам знакомо это слово? — ненатурально изумилась я, чувствуя, что ступаю по тонкому льду, но не в силах остановиться.

— Не продолжайте, Ивона, прошу вас, — тихо произнёс сын синдика и до боли сжал мою руку. Я благоразумно замолчала, и до дома синдика мы добрались в полной тишине, причём Дрон демонстративно не разговаривал со мной весь вечер и следующее утро.

— Итак, Ивона, — обратился ко мне Дрон Перте, нарушая мой послеобеденный отдых, — вы готовы пойти купаться? Сейчас самое подходящее время, чтобы научиться плавать.

Это заявление исторгло у меня слабый стон, боюсь, прекрасно расслышанный моим собеседником. Напарник не появился и этой ночью и не пожелал ответить на мои отчаянные призывы о помощи. Проигнорировал меня и Мастер, который — я уверена! — с интересом наблюдал развитие событий, не желая вмешиваться ни во что, если только моей жизни не грозит опасность. В возможность для меня утонуть сегодня в море он явно не верил.

— Мне почему-то казалось, — ответила я, когда молчание становилось уже неприличным, — что вы со мной не желаете разговаривать, сударь.

— Вам именно казалось, — произнёс сын синдика. — Собирайтесь, Ивона, я подожду вас внизу, только, пожалуйста, не задерживайтесь. Нет смысла возиться с причёской и выбирать лучший наряд: на наших пляжах это не принято.

Должна признаться, моих знаний не хватало, чтобы подготовить меня к тому, что представляет из себя пляж в острийском курортном городке. Моему воображению представлялись ярды золотистого песка, на котором беспорядочно валяются обнажённые мужчины и женщины, предаваясь на глазах у всех откровенному разврату. На деле я увидела два с половиной рода мелкой гальки, которая, как оказалось позже, неприятно раздражает босые ноги. На этой гальке то тут, то там располагались складные креслица дам и циновки кавалеров, действительно размещённые вперемешку, безо всякого порядка. Ближе к воде стояли ровным рядком будочки, которые Дрон Перте назвал кабинками для переодевания. Оставив меня одну, он удалился в сторону внушительного павильона, располагавшегося в стороне от пляжа, и вскоре вернулся в сопровождении миловидной девушки в коротком чёрном платье.

— Ивона, эта девушка поможет тебе переодеться, — бросил сын синдика, — следуй за ней.

И ушёл, оставив меня в обществе пляжной служанки и пакета с купальным костюмом.

— Добрый день, хозяюшка, — присела девица в почтительном реверансе. — Прошу вас… я покажу вам вашу кабинку.

Покорно шагая за служанкой (и едва не ломая себе ноги, оскальзываясь на гальке), я прикидывала величину платы за её услуги, а также за аренду кабинки — на какое, хотелось бы знать, время? Спрашивать всё это у нанятой Дроном девицы мне совершенно не хотелось. Что же, очень скоро я узнаю ответ хотя бы на часть своих вопросов.

Служанка помогла мне расшнуровать корсет и удалилась, оставив меня самостоятельно наряжаться в зелёный костюм, подобранный мне моим фальшивым женихом. После знакомства с Гретой я отрицательно относилась к мнимым родственным связям, и сделанное со стороны сына синдика предложение не увеличивало моего доверия к этому человеку. Положительно, он смеётся над всем, и даже над, как обычно говорят священники, таинством брака. Впрочем, для «устриц», наверняка, в браке не было ничего таинственного, коль скоро это не более чем способ передачи состояния из рук в руки. Я некоторое время порассуждала о том, насколько авантюрист верит в реальность моих денег (если верит, то его предложение становится, по крайней мере, понятным), и как раз убирала волосы под чепец, когда кабинка неожиданно стронулась с места и поехала вниз, под уклон в сторону моря. Напуганная неожиданным движением, я метнулась к дверце, но её неожиданно заклинило. Я уже хотела начать стучать и звать на помощь, как стук раздался снаружи — по противоположной от двери стенке. Кабинка тем временем остановилась, снаружи раздался скрип железных петель и дерева о дерево, а после голос Дрон Перте произнёс:

— Ивона, вы уже оделись? К вам можно?

— М-м-можно, — нетвёрдо произнесла я, и только сейчас поняла, что в дощатой задней стене кабинке была вторая дверь, которая, быть может, исправна, и через которую я смогу выбраться наружу. Она в самом деле оказалась исправна, но путь к свободе преграждал Дрон Перте и многие мили — тысячи миль водной глади за его спиной. Сын синдика был обнажён до пояса, и мне потребовалось некоторое усилие, чтобы не смотреть на его голый торс. Впервые, подумалось мне, я видела неодетого мужчину так близко. Чёрно-серые клетчатые штаны, едва достигающие коленей, уже успели намокнуть, и, по сути, не служили особенным утешением по части приличий. Моё лицо так и пылало от стыда, и я не сразу поняла, чего хочет от меня этот мужчина, галантным жестом протягивая руку.

— Ну же, Ивона, — поторопил меня сын синдика, и я вспомнила, что на мне надето немногим больше, чем на нём. — Не стоит приходить на пляж только ради сидения в душной кабинке. Идите ко мне.

— Э-э-э… сударь…

— Ивона, не будьте ребёнком! — потребовал Дрон. — Или прикажете вынести вас на руках?

Возмущённая этой угрозой, я сделала два шага, отделявших меня от двери, и Дрон посторонился, пропуская меня к ступенькам, ведущим под воду. На ум приходили страшные рассказы про морских разбойников: кажется, именно так они отделывались от своих пленников.

— Осторожней, тут глубоко, — предупредил сын синдика, когда я ступила на первую ступеньку.

— Э… — бессмысленно ответила я, поспешно отдёрнув ногу, чуть было не опущенную на вторую ступеньку. Она то и дело захлёстывалась волнами, и мне почему-то стало казаться, что, едва я встану на неё, как тут же пойду на дно. Сын синдика снова подал мне руку, но я предпочла проигнорировать этот жест: от накатившего страха у меня не находилось никаких сил отвечать на чьи бы то ни было ухаживания. Смотреть на море с берега гораздо приятнее, чем знать, что вот-вот придётся оказаться буквально внутри этого огромного количества воды.

Дрон Перте пожал плечами, отступил назад на шаг, потом ещё на один — и скрылся под водой. Я закричала от неожиданности, но он тут же вынырнул и подгрёб ближе, держась у самых моих ног.

— Не бойтесь, Ивона, — мягко проговорил авантюрист. — В море трудно утонуть, особенно в такой спокойный день, как этот.

— Спокойный?! — ужаснулась я, глядя на набегавшие на ступеньки волны. Одна даже лизнула мою босую пятку, заставив меня тихонько взвизгнуть.

— Спокойный, Ивона, — твёрдо произнёс авантюрист и, ухватившись за лесенку кабинки, снова поднялся из воды. Я отвела взгляд, чувствуя, как краснею всей кожей. — Неужели вы настолько боитесь воды? Ну же, посмотрите на меня и скажите прямо!

— Боюсь, сударь, — решительно призналась я, встретившись с авантюристом глазами. Он усмехнулся и смерил меня таким внимательным взглядом, как будто сейчас увидел в первый раз в жизни, и этот взгляд, голодный, как у вампира, алчный и повелительный, заставил меня поёжиться и отступить на шаг. Вернее, попытаться, потому что позади меня была кабинка, и я едва не упала в море, потеряв равновесие. Дрон Перте придержал меня за талию.

— Уберите руки, сударь! — потребовала я. — Как вам не стыдно!

— Мне очень стыдно, Ивона, — с готовностью признал сын синдика, увлекая меня на следующую ступеньку. Вода оказалась чуть прохладной, и заставляла меня то и дело отдёргивать ноги, вызывая этой пляской усмешку авантюриста. — Если бы я сейчас не вмешался, вам пришлось бы научиться плавать немедля, а так вы простоите тут до самого вечера.

— Не собираюсь стоять тут до самого вечера, сударь, — с достоинством ответила я, вызвав на лице авантюриста ещё одну улыбку. — Позовите служанку, я хочу немедля одеться и ехать домой! Сыта по горло вашим купанием!

— Ах, вот как, — засмеялся авантюрист и резко дёрнул меня на себя. Разумеется, я немедля упала ему на грудь, и забилась, как рыба, пойманная на крючок. — Тш-ш-ш, Ивона, всё хорошо…

Негодяй сделал несколько шагов назад и снова погрузился под воду, на этот раз вместе со мной. Я забилась ещё сильнее и в страхе уцепилась за его плечи, от волнения не обратив внимания на то, что впервые в жизни прикасаюсь к обнажённой коже постороннего мужчины. Вода была со всех сторон, поднимаясь до самого подбородка, и я вытягивала шею, опасаясь захлебнуться.

— Ивона, прошу вас, — несколько принуждённо проговорил сын синдика. — Вы задушите меня и утопите нас обоих в паре ярдов от берега!

— Уберите… — совершенно нелогично выдохнула я, и не думая ослаблять хватку. — Немедленно уберите! Я не хочу!..

— Ивона! — Негодяй встряхнул меня как котёнка и силой разжал мои руки. — Успокойтесь вы, наконец! Вот, смотрите, я вас держу, и вода вас держит, и вы вовсе не тонете, и не можете утонуть, в этом месте едва мне по грудь будет. Расслабьтесь и прекратите брыкаться.

— Отпустите меня немедленно! — потребовала я, едва убедившись в правильности слов авантюриста. — Как вам не стыдно?

— Вы не боитесь утонуть, если я вас сейчас отпущу? — скептически уточнил сын синдика и рук не разжал.

— Лучше утонула бы! — выдохнула я, но брыкаться всё же прекратила.

— Тш-ш-ш-ш, дорогая моя, тише, — прошептал Дрон Перте неожиданно серьёзно. — Клянусь честью, вам ничего не угрожает.

— Вы сказали бы это в любом случае, — нашла в себе силы возразить я. Сын синдика как-то очень тепло засмеялся и сделал несколько… гребков?.. кажется, это так называется, отплывая подальше в море.

— Расслабьтесь и позвольте морю вас нести, — посоветовал авантюрист, помогая — или лучше сказать «заставляя»? — перевернуться на спину. — Оно даже корабли выдерживает, уж вас-то точно не потопит. Ну, как, получается?

Я не ответила — волна захлестнула моё лицо, и я обнаружила, что морская вода совершенно вредит глазам, не говоря уже о весьма сомнительных вкусовых качествах и ужасающе неприятных ощущениях при попадании в нос. Сын синдика придержал меня, пока я откашливалась, отфыркивалась и протирала глаза, а после увлёк ещё дальше в море.

Одевшись и выйдя из кабинки, я старалась не смотреть на сына синдика, который поджидал меня в двух шагах от двери. Я так устала, что едва передвигала ноги и была вынуждена опереться на предложенную мне руку.

— Понравилось? — улыбнулся сын синдика. Мне ничего не оставалось, кроме как молча кивнуть и отвести взгляд. Всё ещё не верилось, что под ногами твёрдая земля, по которой можно идти, и что только от меня зависит моё равновесие, во всяком случае, телесное. О душевном лучше всего и не думать: мой разум полностью был захвачен мягким покачиванием волн, бесконечно синим небом надо мной и всем тем ощущением потери себя, не воспринимаемой как потеря, которое наступает, когда вы перестаёте думать и начинаете наслаждаться купанием. Дрон Перте подарил мне прекрасные, может быть даже самые прекрасные часы в моей жизни, и сейчас я скорее ненавидела его за то наслаждение, которое испытала благодаря ему. В этом было нечто настолько неправильное, что я даже не обратила внимания на изменившуюся манеру разговаривать, вежливый тон, полный как будто искреннего интереса к моей персоне, а не к хранимым мной тайнам. Говорить не хотелось, но, увы, сын синдика не был настроен молчать.

— Ивона, а кем были ваши родители?

Я вздрогнула. Вздохнула. Сил на бурные чувства уже не хватало.

— Никем особенным, — глухо проговорила я. — Они рано ушли из жизни, отца я даже не помню. Говорили, что он упал с лошади на охоте. Говорили, что он был дворянином, но за брак с матушкой его лишили наследства. Помню, мы даже несколько лет жили во флигеле большой усадьбы… там ещё сад был таким заросшим, что я всерьёз считала его лесом… первое время мне его очень не хватало.

— Первое время? — мягко спросил Дрон Перте.

— Когда родные отца не захотели нас дольше терпеть. Они сняли нам коттедж в соседней провинции… на другой её стороне. И на этом их попечение о нас закончилось: окончательно разорились.

— А ваша мать? — участливо подбодрил меня сын синдика. — Кем она была?

— У матушки были родные в столице. Стряпчие, у них контора на Яблоневой улице, до сих пор процветает. Но матушка, конечно, не была очень уж богата, и не так много принесла в приданое отцу. Дед был, что называется, непутёвым младшим братом, и немного внёс в благосостояние общего дела. Матушка тосковала в деревне, поэтому написала моему дяде, своему кузену, и он приехал забрать её из коттеджа. Меня решили пристроить к делу, и я гордилась, что могу помогать матушке… но дела наши были в ужасном состоянии, и все её деньги пошли на уплату долгов, так сказал госпоже Кик мой дядя, когда возвращал меня с похорон. Госпожа Кик потом говорила, может, родня нас просто ограбила, при жизни матушка не была мотовкой, а отец не так уж много успел потратить…

Дрон Перте промолчал, и я, скосив глаза на его лицо, заметила выражение нерешительности, сын синдика явно не знал, куда могут деться деньги у женщины, в одиночестве воспитывающей ребёнка. Мне лично казалось, что матушка задолжала за аренду коттеджа и, возможно, наши деньги ушли именно туда, но рассказывать об этом не хотелось.

— И вы всё детство провели без родных? — нарушил затянувшееся молчание сын синдика. — У этой шляпницы, как её?.. госпожи Кик?

— Не всё детство, — рассудительно ответила я, — только с десяти лет. Но да, с тех пор я не видела никого из родных, не знала ни свободных дней, ни отпусков, и не слишком надеялась их получить. Возможно, сложись всё иначе, я сумела бы что-то скопить из того жалования, которое мне платили, и, быть может, хозяйка упомянула бы меня в своём завещании. У неё, кажется, был племянник или кто-то в этом роде, который должен унаследовать лавку после смерти тётушки и поэтому, разумеется, мне пришлось бы искать другую работу.

— Разумеется? — непонимающе переспросил сын синдика. Я снисходительно улыбнулась.

— Сударь, быть может, вы не очень хорошо представляете себе такую жизнь, однако разумная девушка не станет служить в доме, где есть молодой мужчина, а племянник хозяйки был старше меня всего-то на два или три года.

— Ах, да! — поддакнул Дрон Перте как-то очень неискренне. — Разумеется, это ведь неприлично.

— Нет, сударь, — забывшись, твёрдо ответила я. — Это опасно. Госпожа Кик показывала мне девушек, которые пренебрегли этим правилом. Одна стояла на Липовом бульваре и распахивала пальто перед каждым мужчиной, который даже случайно обращал взгляд в её сторону. Рядом, в Башмачном переулке у неё была небольшая каморка, и она водила туда тех, кому нравились её немытые… — Я вовремя вспомнила, с кем разговариваю, и оборвала свою излишнюю откровенность. — Тех, кто хотел провести с ней время. Как правило, ей оставляли немного денег за усердие. К тому же хоть кто-нибудь да кидал ей хотя бы два филлера в награду за её представление с пальто. Она ведь под ним ничего не носила и вечно мёрзла, бедняжка.

Дрон Перте хмыкнул, и я густо покраснела, стыдясь той вольности, которую только что допустила. Странное состояние безволия и томной лени, охватившей меня после купания, постепенно проходило, и я не знала, от чего больше смущаться — от упоминания продажной женщины или от самого факта рассказа о своей жизни. Сын синдика немедленно посерьёзнел.

— А что же остальные девушки? — спросил он.

— Остальных я сама не видела, о них писали в полицейской хронике.

— Участвовали в бандитских налётах? — улыбнулся Дрон Перте, и я особенно ясно поняла, какая пропасть нас разделяет.

— Нет, сударь, — сухо отрезала я. — Их вылавливали под мостом — голых, с перерезанным горлом.

За купанием мы пропустили вечерний чай и встретились с семьёй синдика только за ужином. Родители Дрона встретили нашу отлучку как нельзя более понимающе: они хихикали при взгляде на нас, подмигивали и намекали на столь чудесно проведённое время, что было ясно: они не верят в невинность наших дневных занятий. В конце ужина, прошедшего столь же весело для одной пары, сколь утомительно для другой, Дрон поднялся из-за стола, не дожидаясь позволения отца и, жестом отказываясь от десерта, произнёс:

— Матушка, Ивона устала, и ей всё это неинтересно. Я провожу её в спальню.

Лица родителей сначала вытянулись, сражённые неприкрытым упрёком сына, но после упоминания спальни они снова заулыбались, и позволение удалиться было дано.

— Ты, конечно, сказал нашей дорогой Ивоне о званом вечере? — окликнула нас матушка Дрона, когда мы уже собирались покинуть столовую.

— О званом вечере? — удивлённо переспросила я, а Дрон вежливо ответил:

— Нет, матушка, прошу меня извинить.

— Ну, так не забудь всё рассказать! Ивона, дитя моё, вы ведь не откажетесь принять участие в нашем маленьком торжестве? Оно будет в конце недели, послезавтра, кажется.

— На третий день, матушка, — поправил её Дрон и вывел меня из комнаты прежде, чем она успела возразить.

— Званый вечер! — повторила я, когда могла надеяться, что мои слова будут услышаны только непосредственным собеседником. — Как странно, но в честь чего?

Дрон Перте взглянул на меня с явным изумлением.

— Дорогое моё дитя, — фамильярно начал он, — а вы не догадываетесь?

— Нет, сударь, — холодно ответила я, вызвав ещё одну улыбку авантюриста.

— Матушка хочет показать всем, что мы помолвлены, — улыбнулся сын синдика. — Ей кажется, что после всего того внимания, которым мы вас окружаем, вы уже не решитесь пойти на попятный.

— Сударь! — взмолилась я. — Вы же это не серьёзно!

— Я как нельзя более серьёзен, сударыня, — отвесил сын синдика лёгкий, дейстрийский поклон. — В самом деле, не вижу причины, по которой бы вам не согласиться на моё предложение.

— Сударь! — протестующе взмолилась я.

— Ивона, дорогая, — заулыбался авантюрист, — я клянусь честью, что, связавшись со мной, вы не окажетесь ни на бульваре, ни под мостом.

— Сударь! — в третий раз повторила я, теперь уже возмущённо.

— Простите меня, — тихо ответил Дрон Перте, неожиданно согнав с лица улыбку. — Я как-то не думал о вас в таком качестве.

— В каком, сударь? — вскинулась я, но сын синдика покачал головой и взял мои руки в свои.

— Бедная девочка, — тихо произнёс он. — В каком же окружении тебе пришлось расти…

— Но… сударь… — оторопела я. Сын синдика разжал руки и прошёл мимо меня в свою комнату, которая располагалась буквально напротив моей. — Дрон Перте! Дрон!

— Кстати, Ивона, — с прежней своей улыбкой произнёс авантюрист. — Вы умеете танцевать?

— Простите? — поразилась вопросу я.

— Танцевать, сударыня, — повторил сын синдика, насмешливо улыбаясь. — Знаете ли, обычное занятие на званых вечерах, помогает молодёжи узнать друг друга с лучшей стороны.

Давно уже мы с сыном синдика разошлись по своим комнатам, но я никак не могла унять охватившего меня беспокойства. Меня смущала несомненная ласковость, звучавшая в голосе Дрона Перте — уж поверьте мне, я отличу её от фальшивых заигрываний развратника, — и теперь я не находила себе места. Голос, прикосновения, значительные взгляды, заботливость во время купания, участие, которое он проявлял к моему рассказу и, наконец, всё повторяющиеся разговоры о браке — всё это тревожило и смущало рассудок. Неужели сын синдика в самом деле желает… Зная обо мне всё, слыша, кто я такая и что я такое, не смутившись от рассказа о весьма низком происхождении и полном нужды детстве…

«Ами, Ами, о чём ты только думаешь? — оборвала свои смелые мысли я. — Этот человек насквозь лжив, и его доброта — только ещё один способ поймать тебя в ловушку!»

Но… кто знает? Почему бы мне, в самом деле, не согласиться на его предложение? Время идёт, я не молодею, и на какой брак смогу рассчитывать через… сколько лет?.. к тому моменту, когда мы, наконец, разберёмся с контрабандистами, не желающими оставлять свои попытки по приручению моего напарника? Да и… быть может, сын синдика сумеет защитить меня лучше, чем это делает вампир, постоянно бросающий меня на произвол судьбы ради каких-то непонятных мне интриг. Дрон Перте не вполне честен, но это не самый худший порок, он по-своему порядочен и держит слово, он считает своим долгом защищать женщину и никогда бы не позволил себе её ударить. Сын синдика властен, но его мягко высказанные пожелания не идут ни в какое сравнение с мысленными приказами вампира, поработившего и мою душу, и моё тело. Он не слишком богат, но у меня денег хватит на двоих и, уж во всяком случае…

Я оборвала бег своей фантазии самым решительным образом. Боже! И о чём я только думаю! Какой брак, какой Дрон Перте?! Разве может выйти замуж женщина, которая сделается вампиром через десять лет, женщина, всё состояние которой подарено не-мёртвыми и может быть в любой момент отнято обратно?! Да что это я, женщина, чьи мысли каждую ночь читает мужчина, не находящийся с ней ни в родственной, ни в любовной связи?!

«О чём ты только думаешь, Ами?»

К тому же не стоило забывать, что, по грабительским острийским законам, состояние жены принадлежит её мужу с момента свадьбы, а брачный контракт, если и будет подписан, то вряд ли в мою пользу. Дрон Перте будет иметь полную возможность выкинуть меня на улицу в одной сорочке, как только ему надоест моё общество, а на порядочность этого господина полагаться ни в коем случае не стоило. Я грустно покачала головой: пленительные грёзы закончились, и реальность, в её неприглядности, встала передо мной в полный рост, как та несчастная с Липового бульвара. Боюсь, Дрон Перте обречён подыскивать себе богатую старуху: я не смогу ответить на его чувства.

Я уже собиралась лечь спать и задёрнула тяжёлый полог своей кровати, когда из всего сказанного за вечер в моём сознании вынырнула мысль, отогнавшая сон лучше полного таза холодной воды: через два дня будет званый вечер, на вечере будут танцы, я не умею танцевать. Продавщице в шляпной лавке это умение без надобности, равно как и компаньонке, и служанке в большом доме. Девушке из хорошей, но бедной семьи умение лихо отплясывать на балах тем более не сгодится, и в итоге некому было восполнить столь ужасающий пробел в моём образовании. Я села в постели и постаралась сосредоточиться на своём напарнике, надеясь мысленно привлечь его внимание.

Вампир явно уже не спал, но не желал откликаться, и я с трудом могла уловить его присутствие на самой границе своего сознания. Создавалось ощущение, будто мной недовольны и не желают разговаривать. Я окликнула Мастера, но он, как всегда, промолчал.

«Беренгарий! Гари! — тщетно звала я. — Пожалуйста! Я прошу тебя! Отзовись!»

Равнодушное молчание было уже привычным, но сегодня я неожиданно для самой себя разозлилась не на шутку.

«Ах, так?! Ну, хорошо же! Гари, слышишь, если ты не отзовёшься, я пойду тебя искать на улицу!»

Вампир не ответил и не заинтересовался моей угрозой, поэтому я решительно откинула одеяло, раздвинула полог, зажгла свечу и принялась одеваться.

«Прекрасно! — думала я, уже не обращаясь специально к напарнику. — Пусть лучше меня съедят там, на улице, чем я провалю всю легенду. Кто у них в Острихе занимается шпионами? Канцелярия крови? Городские стрелки? Или есть ещё кто-то, о ком мы не знаем? Представляю, что меня ждёт у них в застенках! Небось врал ведь про остановку сердца, врал ведь! Как про собак тогда, в доме у Таспов, что может усыпить когда угодно! Врал! И всегда врал! Ну, хорошо же, пусть лучше так, чем…»

«Ами!!! — прогремело в моей голове с такой силой, что я, охнув, выпустила из рук нижнюю юбку и, сжав виски, опустилась на пол. — Ами, ты с ума сошла! Немедленно раздевайся и ложись спать! Никуда ты не пойдёшь, даже не думай!»

«А вот и пойду!» — с детской запальчивостью ответила я и, собравшись с силами, поднялась и продолжила одеваться.

«Ами! Немедленно прекрати! Слышишь?! Я приказываю!»

«Грете приказывай! — невольно вырвалось у меня, но отступать я уже не могла. — Или с кем ты там время проводишь».

«Я провожу?! — возмутился вампир. — Ах ты, неблагодарная взбалмошная девчонка! Немедленно прекрати свои фанаберии и ложись спать!»

«И не подумаю!»

«Ну, Ами! — Негодование вампира превосходило всякое понимание. — Ну, держись у меня! Считаю до трёх — или ты немедленно прекратишь этот позорный спектакль, или…»

«Или что?!» — успела выкрикнуть я, когда обнаружила, что вампир не собирается считать до трёх, прежде чем осуществить свою угрозу. Страшная боль, ещё ужаснее, чем в начале разговора, сдавила виски, но хуже того была чужая воля, ворвавшаяся в мой разум и жестоко пытающаяся его подавить. Никогда прежде я не пыталась всерьёз спорить со своим напарником, и поэтому не знала, какую муку причиняет сопротивление его мысленным приказам. То, что я переживала, когда вампир передавал мне свои мысли, было детским лепетом по сравнению с тем, что я ощущала сегодня. Однако я не собиралась сдаваться. Не знаю, что на меня нашло, но я собрала всю свою волю, так долго спавшую — с тех самых пор, как я ввязалась в эту ужасную историю с не-мёртвыми, шпионами и контрабандистами. Стоило напарнику хоть чуточку ослабить давление, как я поднималась и пыталась натянуть на себя свою несчастную юбку, чтобы тут же выпустить её из обессилевших рук. Я уже смирилась с тем, что не только сегодня никуда не пойду, но и вообще, быть может, останусь после этой ночи калекой или безумной, однако никак не могла сдаться на милость победителя и допустить, чтобы меня снова забывали, игнорировали, мучили презрением и молчанием. По моим щекам катились слёзы, но у меня не было возможности поднять руку и вытереть их; силы мои убывали, но упрямство только росло. Я никому больше не позволю вот так вот мной помыкать!

«Довольно! — прогремел голос Мастера, и пытка остановилась. Постепенно исчезала страшная боль и слабость, но вместе с ними уходило и непривычное упорство, с которым я только что добивалась своей цели. — Мальчик мой, о чём ты только думаешь?! Ивона, дитя моё, разве можно так себя калечить?! Немедленно прекратите эту бессмысленную драку!»

Напарник пробормотал что-то извиняющееся, но старый вампир не стал отвечать, сейчас же после тирады исчезнув из моего сознания.

«А ты, Ами, оставайся дома», — проворчал Беренгарий, когда стало ясно, что Мастер больше не будет вмешиваться в наш разговор.

«Нет!» — решительно ответила я и, в который раз поднявшись на ноги, принялась одеваться.

«Наказание ты моё, — тяжело вздохнул вампир. — Глупышка, на твоём месте я бы вовсе не стремился к встрече».

«Ты и на своём не стремишься», — сердито буркнула я. Напарник рассмеялся.

«Хорошо, моя девочка, будь по-твоему. Подожди, пока не догорит свеча, и тогда выходи на улицу, я тебя встречу. Договорились?»

«Обманешь…» — недоверчиво пробормотала я, но напарник не стал отвечать.

— Глупая, глупая девчонка! — раздалось над моим ухом сразу же, как я вышла из дома синдика. — Отвратительно! Безобразно! Безответственная взбалмошность, вот что это такое! Ами, мне придётся доложить о тебе руководству.

Я невольно рассмеялась: за всё время совместной работы напарник ни разу не признавал право своего начальства оказывать на меня какое бы то ни было влияние.

— Ты ещё смеёшься! — вампир ухватил меня за запястье неожиданно тёплыми пальцами и повёл за собой, не слишком заботясь о том, чтобы я не споткнулась в темноте. — Да уж, это тебе не под ручку с кавалерами прогуливаться!

— Послушай, Беренгарий… — слабо запротестовала я, понимая, что иметь дело с разъярённым вампиром весьма непросто, когда вы сталкиваетесь лицом к лицу. Наверняка, это он и имел в виду, когда не советовал мне настаивать на встрече. Напарнику было достаточно покрепче сжать мою руку, чтобы сломать запястье, и у меня не было никакой возможности ему сопротивляться.

— Я, кажется, просил меня так не называть! — прорычал вампир, вталкивая меня в какой-то закуток, где при свете фонарей был виден чёрный плащ, небрежно кинутый на деревянную мостовую.

— Гари… — промямлила я, чувствуя, как холодеют руки от страха. Таким я напарника не видела ещё никогда.

— Гари… — передразнил меня не-мёртвый. — Чуть что, так сразу Гари! Значит, ты хочешь научиться танцевать, так ведь?

— Так… — призналась я, опуская глаза под его злым взглядом.

— Прекрасно! — прошипел вампир. — Значит, ты хочешь отплясывать со своим прекрасным кавалером, этим ничтожеством Дроном Перте, а старый дурак в моём лице должен помочь тебе хорошо выглядеть в новом качестве! Это всё, чему ты хотела бы научиться?! Не стесняйся дорогая, признавайся! Может быть, ты хочешь знать, как вести себя, когда тебя обнимает мужчина? Ах, да, я совсем забыл, это ты уже умеешь! А что будет завтра? Первый поцелуй или ты сразу отправишься с ним в постель?!

В следующее мгновение вампир перехватил мою руку, занесённую было для оплеухи, и уже зарычал, придвинув своё лицо прямо к моему:

— Никогда, Ами, слышишь, никогда даже не пытайся меня ударить! Я тебе не паршивый аристократишка, и не собираюсь сдувать пылинки с твоего подола! Если ты ещё раз осмелишься поднять на меня руку!..

— Прекрати! — в отчаянии воскликнула я, даже не решаясь вырываться. Напарник совершенно терял человеческий облик, его острые зубы были оскалены, так, будто он собирался немедленно перегрызть мне горло.

— Я предупреждал тебя, — снова зашипел вампир. — Я предупреждал, что я не в том настроении, чтобы удовлетворять твои пустые капризы. Если тебе хочется флиртовать с этим типом и если ты собираешься замуж, не пытайся вмешивать в это дело меня! Я не намерен, слышишь, Ами, не намерен помогать тебе в этом деле, и ты никогда не дождёшься от меня поддержки в своих шашнях с Дроном Перте и другими подобными ему негодяями!

— Но, Гари, послушай, он вовсе не…

— Он негодяй, Ами, такой негодяй, что ты и представить себе не можешь! Пока ты мирно отсыпалась, я работал, и собрал немало материала на твоего ухажёра. Ты знаешь, Ами, девочка моя, чем он добывал средства к существованию до недавнего времени? Ну же, отвечай!

— Он же контрабандист, — поразилась я вопросу. — Мы же именно поэтому…

— Ничего подобного, — прорычал вампир. — Он входит в состав шайки, потому что его отец — синдик гильдии стрелков в городе недалеко от границы, и почтительный сыночек всегда знает, какой дорогой провезти груз, чтобы его не успели заметить власти. Но не это давало доход твоему распрекрасному Дрону. Хочешь знать — что?

— Что же? — покорно спросила я.

— Твой, как ты его называешь, жених, приезжал в мелкие городки, каких много в этой проклятой стране, и крутил романы с глупенькими девицами, такими же, как и ты, только у них не было напарников, готовых дать мудрый совет. Он обещал жениться на них и бежал вместе с ними, а после посылал родным записки с требованием выкупа и угрозой позора. Родные платили, и почтенный Дрон Перте неплохо жил, пока не примелькался настолько, что родные красивых девушек хватаются за пистолеты при одном упоминании его имени. Почему, как ты думаешь, никто не хочет идти за него замуж?

— Это неправда! — со слезами на глазах выкрикнула я, но напарник только засмеялся.

— Это правда, Ами, милая моя, и ты отлично знаешь, что это правда. Пока мерзавец не взялся за тебя всерьёз, ты и сама прекрасно чувствовала истину и не испытывала ничего, кроме отвращения к его повадкам. Что же, глупенькая, ты всё ещё хочешь за него замуж?!

При виде совершенно разъярённого Беренгария мне сделалось не по себе и, по сути, я уже раскаивалась в том, что так опрометчиво вызвала его гнев. Новости относительно человека, просившего моей руки, не так сильно меня взволновали, как необходимость разговаривать с взбешённым вампиром. Однако отступать всё-таки не хотелось, и я, собрав всю свою храбрость, ответила со всей доступной мне твёрдостью:

— Что касается личности Дрона Перте, то тебе стоило поделиться своими сведениями раньше, и не допускать…

— Да я даже допустить не мог, что ты так легко поддашься чарам этого негодяя! — с жаром перебил меня напарник. — Ами, девочка моя, ты всегда была такой умницей, откуда я мог знать?!. После всех твоих заявлений о приличиях, нравственности! Да я был уверен в тебе, и даже не предполагал такого быстрого падения!

— Я ни в чём не уронила себя! — взвилась я, оскорблённая таким упрёком.

— Просто не успела! — парировал напарник.

— Но ты даже не пытался! — возмутилась я. — Ты даже не пытался меня остановить! И сегодня, если бы я не проявила упорство, ничего бы мне не сказал! Я могла выйти замуж за этого негодяя, я могла уронить свою честь, а ты бы продолжал молчать! Это — твоя забота?!

— Я не могу прожить твою жизнь вместо своей! — гаркнул вампир.

— Ах, так?!

Внезапно спор потерял для меня всякий интерес. Мне часто говорили, что напарник любит меня, мне говорили и то, что он относится как к игрушке, но никогда в жизни не приходило мне в голову, будто однажды я услышу… такое. Ведь это Беренгарий всегда настаивал на своём присутствии в моей жизни, а тут… К счастью, я знала, что полагается говорить в таких случаях.

— Тогда мне остаётся только просить вашего прощения, сударь, за то, что так долго затрудняла вас своим присутствием. Позвольте мне уйти… и примите искреннюю благодарность за оказанное вами внимание. Будьте счастливы.

К моему удивлению и даже обиде, мне удалось беспрепятственно пройти мимо вампира: до последнего момента я не сомневалась, что он постарается меня удержать. Что двигало им: обида на внимание, уделённое другому мужчине, или в самом деле усталость от постоянной необходимости следить за мной, но только напарник даже не пытался меня остановить. Даже не попрощался. У меня задрожал подбородок, когда я представила себе жизнь без его вечных выходок, ворчливой заботы и других таких же сомнительных радостей. Чего ради я продала себя в рабство тогда, разговаривая с Мастером? Чтобы мою жизнь презрительно швырнули мне обратно? Кажется, мне полагается радоваться счастливому избавлению… почему же на душе у меня так тяжело?

Додумать эти горькие мысли не удалось: в мои плечи вцепились жёсткие пальцы, а после меня самым бесцеремонным образом утащили обратно в закуток, где чёрной кляксой лежал на мостовой плащ.

— Прекрати… немедленно! — срывающимся голосом прошипел над ухом вампир. — Не строй из себя!.. Дурында, куда ты от меня денешься, хотел бы я знать?

— Пусти! — потребовала я, даже не пытаясь вырваться из опасения заработать очередную порцию синяков. — Немедленно пусти и больше не прикасайся ко мне! Как ты можешь?!. После всего, что ты мне наговорил теперь!

— Ах, вот как? — мягко спросил вампир и опустился на плащ, увлекая меня за собой. Усевшись, он запрокинул мою голову так, чтобы встретиться со мной взглядом, и больше я не могла ни возражать, ни сопротивляться. — Ты забываешь, дорогая моя, кто твой хозяин.

«Не смей так говорить! — мысленно потребовала я, и напарник неприятно засмеялся. — Немедленно отпусти меня и оставь, наконец, в покое!»

— А если не отпущу, Ами, дорогая? Если не оставлю?

— Ты же сам не хочешь больше мне помогать, — прошептала я, обнаружив, что ко мне вернулся дар речи. Знакомое неприятное покалывание доказывало, что способность шевелиться вот-вот восстановится в полной мере, и, если вампир разожмёт свои руки, я смогу, наконец, встать.

— Я этого не говорил, — в тон мне шепнул напарник и мягко коснулся губами моей шеи.

— Не смей, — простонала я, чувствуя, как меня охватывает дрожь — скорее волнения, чем холода, потому что губы вампира были непривычно тёплыми.

— Ами, хорошая моя, что ты предпочитаешь — чтобы я научил тебя танцевать так, как готовил к последним заданиям, после чего у тебя всегда день болела голова — или так, как учил прежде? Обещаю, на этот раз тебе будет приятно.

— Ты же не хочешь! — в величайшем изумлении воскликнула я. — Ты же не собирался мне помогать!

— А ты предпочитаешь провалить свою легенду? — изумился напарник. — Хорошая моя, я не могу тебе этого позволить. Тебе остаётся только выбрать способ обучения. Ты ведь не думаешь, что можно как-то иначе усвоить то, на что другие тратят всё детство?

Так я, разумеется, не думала и, под голодным взглядом вампира неловко пробормотала своё согласие. Напарник немедленно просиял и склонился надо мной, словно выбирая, куда ему будет удобнее меня кусать. Мимоходом я отметила, что, хотя вампир скорее всего сегодня уже «обедал» — да и не только сегодня, наверняка! — от него не пахнет ни застарелой, ни свежей кровью.

«Только сейчас заметила! — фыркнул напарник. — Долго же до тебя доходит…»

Его губы, только чуть более холодные, чем могли бы быть у человека, коснулись моей шеи у самых плеч, сдвинулись чуть выше, и я ощутила, как пульсирует под прикосновением вампира моя кровь.

— Хорошая моя, — то ли прошептал, то ли подумал напарник, не отнимая губ от моей кожи. — Хорошая…

Привычный алый туман затопил сознание вместе с ощущением уюта, безопасности, удовольствия и радости. Чьи это были переживания — мои или напарника — я не знала и не хотела знать. Когда клыки пронзили мою плоть, я едва сдержала стон, и закрыла глаза. В сознание ворвалась красивая музыка и худая нескладная фигура, одетая в чёрный фрак, протянула мне руку.

Я проснулась в полной темноте и сначала поняла только, что подо мной мягкая перина, какие делают только в Острихе (в Дейстрии предпочитают более жёсткие поверхности для сна). У меня не было никаких воспоминаний о том, как я здесь очутилась… где бы это ни было, и когда я вообще уснула. В голове вертелись обрывки мелодий дейстрийских и острийских танцев, которые танцевались в обеих странах на светских мероприятиях. Музыка сочеталась с теми движениями, которые полагалось под неё делать, и сейчас я знала, что, едва услышав мелодию или даже название танца, без ошибок воспроизведу все положенные па в том самом порядке, в котором это необходимо. Вспоминалась также жёсткая рука, бережно удерживающая мою, голодные глаза напарника, полёт мыслей, слишком перемешанных, чтобы назваться его или моими. Ночью вампир выпил кровь и мужчины, и женщины, а, может быть даже, нескольких мужчин и нескольких женщин, хотя бы и по глотку забирая у каждого. Так он смог выучить танцы со всех возможных сторон, узнать, как танцуют кавалеры и чему стоит учить даму. Он вложил в меня больше, чем просто движения, он вложил в меня самое полное понимание танцев, которое другие люди приобретают с раннего детства или не приобретают вовсе. И, проделав всю эту огромную работу — я ведь знала, как он не любил (как и все молодые вампиры) пить кровь представителей своего пола! — он пошёл ко мне, чтобы высказать своё мнение о моём поведении. Как это похоже на мужчин.

Поморщившись, я потрогала укушенную шею. Ранки не было. Слава богу, ранки не было! Тут же подумалось, что это скорее проклятие, а не привилегия: ведь только постоянно подвергающаяся воздействию не-мёртвых (и, в первую очередь — укусам) жертва могла так быстро излечиваться, как я. Ничего здорового и правильного в этом не было. Успокоившись в отношении самой страшной улики против себя (подумать страшно, если бы «устрицы» заметили шрамы на шее!), я собиралась уж было ощупать пространство вокруг себя, чтобы определить своё место нахождение, как вдруг послышались быстрые, семенящие шаги, какими в Острихе ходит только прислуга, звук отдёргиваемых штор, и вокруг меня стало светлее. Сделалось ясно: сочетание плотного полога, задёрнутого вокруг моей кровати, и плотных штор на окнах создали ощущение полной темноты, тогда как на дворе уже совсем светло. Я отдёрнула полог, увидела знакомую комнату в доме синдика, узнала служанку и попросила её принести воды для умывания. Как глупо! Мне стоило сразу же разобраться в происходящем, а, точнее, в том, что ничего, собственно, и не происходило, просто утро, и знатная барышня просыпается в своей постели в доме своих друзей. Не более.

Как я очутилась в своей постели, вспоминалось, но смутно. Шёпот, поцелуи, губы, ставшие горячими, прощание, а после напоминающее сон восхождение по лестнице. Кажется, до комнаты я добралась в том же трансе, в котором когда-то пришла к напарнику, окружённому врагами в доме Таспов. В том же трансе разделась и улеглась в постель, не думая буквально ни о чём. Беренгарий наверняка считает своё поведение проявлением заботы!

Едва я оделась, и служанка покинула мою комнату, снаружи раздался голос Дрона Перте, задавшего короткий вопрос горничной, а после дверь распахнулась, и сын синдика собственной персоной вошёл в комнату. Вид у него был не более дружелюбный, чем у моего напарника в закоулке.

— Доброе утро, сударыня, — холодно поздоровался он. — Как вам спалось этой ночью?

— Доброе утро, сударь, — ответила я, недоумевая, чем заслужила подобное обращение. Пусть на словах авантюрист был вежлив, тон его звучал как оскорбление. — Благодарю вас за заботу, прекрасно.

— Да? — с непонятной для меня насмешкой отозвался Дрон Перте. — Вид у вас, боюсь, не слишком здоровый.

— Разве, сударь? — искренне удивилась я. Дрон Перте сделал приглашающий жест, подзывая меня встать рядом с собой напротив зеркала. Я подошла и послушно посмотрела на своё отражение. Ничего особенного я там не увидела, во всяком случае, ничего такого, к чему следовало привлекать внимание. Немного побледнели загоревшие было щёки, покраснели глаза, лицо казалось несколько похудевшим. Обычный мой вид с тех самых пор, как мне перестали перешивать старые платья, удлиняя их или вставляя в бока клинья, иными словами, с тех пор, как я окончательно выросла.

— Посмотрите только на себя, — скорбно произнёс Дрон Перте, самым бесцеремонным образом взяв меня за подбородок и повернув перед зеркалом.

— Уберите ваши руки, сударь! — немедленно возмутилась я и отпрянула назад. Авантюрист хмыкнул.

— Ладно, сударыня, к делу! — резко произнёс он. — Вы видели его?

У меня замерло сердце. Даже забавно, что я так сильно привыкла к удачам своих ночных вылазок, что не сразу поняла намёки сына синдика на свой внешний вид.

— Кого его, сударь? — пробормотала я, отводя взгляд при виде плохо сдерживаемого бешенства собеседника.

— Перестаньте, Ивона! — шёпотом потребовал Дрон Перте и ударил кулаком в свою раскрытую ладонь. — Прекратите играть со мной, не стройте дурочку! Мне всё известно!

— Сударь? — осторожно спросила я, чувствуя себя более чем неловко.

— Опять проверка, хозяюшка? — чуть ли не прошипел Дрон Перте, удивительно напомнив интонациями ночной разговор с вампиром. — Извольте, я услышал ночью скрип засова внизу, и заглянул в вашу комнату. Постель была пуста и едва смята, на полу раскиданы вещи. Дверь на улицу открыта, а ведь вы обещали, сударыня, предупреждать меня перед ночными прогулками.

Опустив голову, я пробормотала что-то вроде извинения, но сын синдика не слушал меня.

— Я ждал вас всю ночь, Ивона, вы вернулись перед самым рассветом. Раскрасневшаяся, с припухшими губами и остановившимся взглядом, — с отвращением продолжал Дрон. — И бледная как сама смерть! Вы не ответили мне, когда я вас окликнул, вы прошли мимо меня, когда я встал у вас на пути. Как вы можете это объяснить?

— Я вас не заметила, — произнесла очевидное я, и Дрон Перте разозлился ещё больше прежнего. — И, сударь, мы с вами не женаты, вы не имеете права требовать у меня отчёта о том, как я провожу свои ночи, не говоря уже о том, чтобы выслеживать меня.

Сын синдика слегка опешил, подобный ответ не был тем, что обычно ожидаешь от жительницы Дейстрии, так обычно говорят острийки.

— Но вы живёте в моём доме! — возразил мне Дрон, но тут же взял себя в руки и первый прекратил бессмысленную перепалку. — Впрочем, вы правы, сударыня, это не имеет значения. Однако я хотел бы получить ответ на свой вопрос — вы видели вашего хозяина?

— Напарника, сударь, — педантично поправила я. Дрон Перте отмахнулся. Под его выжидающим взглядом мне было до невозможности неуютно, и я решила признаться. В конце концов, этот человек просил моей руки и заслуживает ответов хотя бы на самые простые вопросы. — Хорошо, сударь. Я видела его, вы ведь и сами догадались.

— Он пил вашу кровь? — по-дейстрийски, нервно и зло прошептал Дрон, подойдя ко мне так близко, что его дыхание щекотало мне ухо. — Отвечайте, сударыня! Он делал эту каждую ночь, которую вы проводили вне дома? Что он ещё делал с вами? Отвечайте!

— О чём вы, сударь? — искренне удивилась я.

— Вы вернулись только к рассвету, — напомнил Дрон Перте, — ваша одежда была в таком беспорядке, что не только на вашей родине, но и у нас это сочли бы предосудительным. Вы были вся красная, и губы… Словно всю ночь с кем-то целовались… и не только целовались. Неужто не помните, сударыня?

Быстро подняв глаза на своё отражение, я увидела, как краска стыда стремительно заливает моё лицо, шею и плечи. Напарник, отведав моей крови, не отпустил меня спать, а принялся целовать — в губы, в лицо, в шею и плечи и, как я теперь помнила, я отвечала ему, совершенно забыв себя и всякие представления о благопристойности. Он говорил мне… о чём-то важном, что касалось только нас двоих, я шептала бессмысленные клятвы, полностью веря в каждое слово, и снова целовала его лицо и худые руки… расстались мы не раньше, чем Мастер напомнил о приближающемся рассвете. Силы небесные, не могу поверить, что всё это происходило со мной!

— Во всяком случае, это касается только меня, сударь, — прошептала я, опуская глаза. Дрон Перте глумливо усмехнулся.

— Как он это делает, сударыня? — поинтересовался он. — С ним вы не такая уж и скромница или он просто заставляет вас уснуть, и тогда творит с вами всё, что ему вздумается?

— Замолчите! — вырвалось у меня, и Дрон Перте в который раз за разговор взял себя в руки. Хотела бы я знать, что это на него нашло, и почему я второй раз за такой короткий промежуток времени должна выслушивать мужские упрёки?!

— Я предлагал вам выйти за меня замуж, сударыня, — холодно произнёс он. — Оставляя за собой право пользоваться вашей любезностью, чтобы разыгрывать родных и весь свет, забираю назад своё предложение. Ни ваша рука, ни сердце не сделают меня счастливым.

С этими словами авантюрист вышел — ни дать ни взять оскорблённый герой сентиментальных романов, так любимых моей хозяйкой и наставницей госпожой Кик. Всё-таки «устрицы» ужасно театральны и всегда стремятся оставить за собой последнее слово, точнее сказать — реплику в разыгрываемой ими без зрителей пьесе. Я, кстати, собиралась сказать сыну синдика, что не смогу сделать его счастливым и вынуждена отказать ему, но теперь у меня уже не будет такой возможности.

Как всегда, это меньше расстраивало меня, чем поведение напарника. Значит, вампир в самом деле усыпил меня и… Дальше думать не хотелось. Зато хотелось, в который раз презрев запреты напарника, отыскать его и трясти до тех пор, пока он не сознается во всём содеянном, потом не раскается, а потом не обещает, что больше так не будет. Хотя, конечно же, нет никакой гарантии, что вампир сдержит обещание, если вдруг его и даст. Мне представилась тонкая белая рубашка дейстрийского покроя, в которой напарник был этой ночью — бог весть, когда я успела это разглядеть! Вспомнилось худощавое, будто высохшее за полвека тело вампира, на котором я полулежала, и которое я, одурманенная, обнимала. Краска стыда вновь залила лицо и плечи, и я решительно отвернулась от зеркала. Напарнику предстоит не слишком приятный разговор, но это не извиняет того гнева, смешанного с отвращением, который вспыхивал в глазах сына синдика, когда он спрашивал, видела ли я вампира и пил ли тот мою кровь. В конце концов, Дрон Перте с первого дня предполагал между мной и напарником непозволительно тесную связь, чему же он удивляется теперь?

Пожав плечами, я вышла из комнаты, чтобы спуститься к завтраку.

Мой внешний вид неприятно — для меня, само собой разумеется — был связан в сознании хозяев дома с тем фактом, что вечером их сын вызвался проводить свою «невесту» в спальню, и посему по количеству вольных шуточек завтрак превзошёл ужин. Дрон Перте, весь во власти своего дурного настроения, отвечал родителям ещё более рассеянно, чем вечером, и это только укрепило их убеждение в скорой свадьбе. После завтрака жена синдика напомнила нам обоим моё опрометчивое обещание помочь в организации концерта, и почтительный сын вызвался ввести меня в курс дела. Мы поднялись в его спальню, где Дрон предложил мне сесть за его письменный стол.

— Прошу прощения, сударыня, — холодно произнёс он, — но здесь нам будет работать удобнее, чем в вашей комнате: там вам было бы негде писать. Вот, здесь, поглядите, тексты приглашений, которые мы должны разослать, а здесь — список дам, которых следует пригласить. Мужчин я возьму на себя, можете не волноваться.

— Прошу прощения, сударь, — ответила я, пробежав глазами текст приглашения, который мне, по-видимому, следовало повторить пятнадцать раз. Если в нём и был тайный смысл, то мне он оказался непонятен. — Но я не вижу особого смысла в этой работе. Почему бы вам…

— Сударыня! — сдержанно возмутился Дрон Перте. — Я ведь объяснял вам причины, по которым вынужден занимать ваше время! Разумеется, вы были бы не нужны, если бы приглашения мог разослать кто угодно. Однако, если вам это неизвестно, вежливость требует, чтобы женщин приглашала женщина, в противном случае может возникнуть значительное недоразумение. Мне не хотелось бы впутываться ни в любовные истории, ни в поединки только ради вашего спокойствия.

— Но, сударь, ваша матушка…

— Ивона! — Впервые после нашего утреннего разговора сын синдика обратился ко мне по имени. — Моя матушка давно выражала желание быть избавленной от светских обязанностей при условии, что это не нанесёт обиды её друзьям. Неужели вам так сложно выполнить просьбу женщины, которая старше вас и годится вам в матери?

— О, нет, сударь, в матери она мне отнюдь не годится, в чём вы сами убедились не далее как этой ночью! — живо ответила я. Дрон Перте побледнел от злости, и, пододвинув ко мне стопку бумаги, отвернулся к окну. Я, однако, не спешила приступать к работе, вернее, поспешила, но не к той, которую ждал от меня Дрон Перте. Сперва я зажгла свечу и подержала над ней каждый листок бумаги, на которой мне предстояло писать. Это требовало времени, однако никакие буквы или иные знаки там не появились. После я понюхала чернила, не слишком, правда, надеясь уловить тот особый аромат, который бывает, если написанное сегодня письмо завтра может сделаться вдруг невидимым. Напарник рассказывал когда-то, что изготовители писчих принадлежностей нарочно помечают запахом свой специальный товар: чтобы знающие люди могли отличать от обыкновенного. Но в этот раз передо мной была самая обычная бумага и самые обычные чернила. Возможно, тайна таилась в списке дам, а, возможно, и нет, и, во всяком случае, если сын синдика стоит ко мне спиной вот уже четверть часа, это не означает, что так будет продолжаться и впредь. Пожав плечами, я приступила к работе. «Милостивая хозяйка! — выводила я, написав наверху письма имя первой в списке дамы. — От имени Августы Перте, многоуважаемой супруги синдика гильдии стрелков Вашего славного города, имею честь пригласить Вас принять участие в благотворительном концерте, который состоится… числа сего месяца. Искренне Ваша, Ивона Рудшанг». Одно письмо, второе, третье… Пусть содержание было новым, работа была привычной: мне не раз приходилось отсылать некоторые деловые письма вместо моей хозяйки, госпожи Кик, и к тому же она требовала копировать почерк: это позволяло переложить на меня ведение дел, не ставя в известность власти. Я как раз приступала к четвёртому, когда сын синдика соизволил прервать своё молчание и повернулся ко мне.

— Как, Ивона! — воскликнул он с удивлением. В голосе сына синдика всё ещё сквозил холодок, и, пожалуй, это меня несколько… огорчало. — Всего три письма, когда надо разослать в пять раз больше? Право, вы меня удивляете и… постойте!

Сын синдика схватил одно из писем, и так и впился в него глазами.

— Ивона! — возмущённо проговорил он, — когда я просил вас взяться за эту работу, я говорил об обязанностях, которые могла бы выполнять моя невеста!

— Разумеется, сударь, — согласилась я.

— Тогда ответьте мне, моя дорогая, — в этом обращении не было уже тех подкупающих ноток, которые так ласкали и пугали меня с самого начала знакомства, — для чего же вы копируете мой почерк?!

— О… — потянула я, несколько сконфуженная этим открытием. Порученная мне работа вызвала к памяти привычный навык, к тому же отточенный напарником до того, что мало какой специалист мог бы обнаружить подделку. Вампиры, при желании, могут не только перенять у человека умение, но и вернуть обратно отчищенным от обычно допускаемых ошибок. Не сказать, чтобы я радовалась подобной учёбе — ни тогда, молоденькой девочкой, которой стали поручать дела, ни потом, когда попала в Бюро безопасности. Нелепость моего промаха меня до необычайности смутила, и я забрала у сына синдика письма — все три — и разорвала на мелкие кусочки.

— Однако же, сударыня, — медленно проговорил Дрон Перте, — вы не ответили на мой вопрос. Почему вы решили сыграть со мной столь дурную шутку? Неужели вам не ясно, в каком положении я бы оказался, если бы писал своей рукой письма, подписанные женским именем? Или вы не понимаете, что именно этого я хотел избежать, попросив вас о помощи? А, может, вы хотели…

— Довольно, сударь! — не выдержала я. — Весьма сожалею о своей ошибке, и приношу вам свои извинения. Чего же вы ещё хотите?

— Объяснений, — резко ответил сын синдика и, пододвинув стул, уселся рядом со мной. — Итак, сударыня, вы видели этой ночью своего… напарника. С какой целью вы разговаривали с ним? Какие инструкции он вам дал? Упоминалось ли в разговоре моё имя? О чём была ваша беседа? Ну же, говорите!

— Сударь! — запротестовала я. — Столько вопросов, а я не обещала ответить ни на один из них.

— Сударыня, — тихо и угрожающе проговорил авантюрист. — В качестве моей невесты вы пользовались известными правами на меня, сейчас же извольте делать то, что вам говорят!

— Иначе?.. — так же тихо произнесла я. Тон моего собеседника не оставлял сомнений, что теперь он вернётся к своим угрозам, может, теперь ещё более решительно, коль скоро ему больше не интересна моя рука и моё сердце. — Иначе что, сударь? Вы нарушите своё слово и выдадите меня кровникам? А, может, продадите вашим друзьям, из рук которых так недавно и столь любезно вытащили? А, может, в вас проснутся родственные чувства, и вы расскажете отцу, кто я такая? Говорите, сударь! Когда вы приглашали меня сюда и клялись честью в моей безопасности, то забыли упомянуть такое важное условие, как безусловная верность одному только вам или скорейшая свадьба. Или, быть может, вы отказываете мне в вашем гостеприимстве?

— Ивона, прошу вас, — ещё тише произнёс Дрон Перте. — Не вынуждайте меня отнестись так, как это принято в нашей стране к женщинам, подобным вам. Я держу слово, но мне не хотелось бы об этом пожалеть. А теперь — ответьте, будьте добры, на мои вопросы.

— Сударь, — ответила я, стараясь принять самый искренний вид, что, признаюсь, в общении с сыном синдика у меня всегда получалось весьма и весьма слабо. — Сударь, я действительно виделась с моим хозяином, как вы его называете, однако, должна признаться, речь о вас не заходила вовсе. После того случая, вы помните, когда вы принесли меня в свой дом, у нас с ним появились враги, способные причинить вред нам обоим, и, избегая встречи с ними, мы были вынуждены разлучиться. Я думаю, вы сами должны понимать, как много необходимо сказать друг другу близким людям после долгой разлуки.

Едва я назвала напарника своим хозяином, да ещё по-острийски, сын синдика вздрогнул и устремил на меня столь гневный взгляд, что я с трудом подавила желание оборвать свою речь и выбежать вон из комнаты. Дальнейшая моя тирада, признающая самые интимные отношения с вампиром, заставила Дрона Перте порывисто подняться и отойти к окну. Признаюсь, я даже не ожидала, что мне так легко удастся уязвить авантюриста и проявить в нём чувства более человеческие, чем прежние театральные любезности, немало меня утомлявшие. Однако затеянная мной игра была слишком опасна, чтобы я могла ей увлекаться.

— Вы говорили о врагах, сударыня, — равнодушно произнёс сын синдика, видимо, уже справившийся со своими чувствами. — Но разве ваш хозяин не способен обеспечить вашу защиту?

— Не тогда, когда речь идёт о не-мёртвых, сударь, — вежливо ответила я. — Они ссорятся, бросают вызовы и решают свои споры шпагой так же, как и все мужчины в вашей стране, и подчас бывают достаточно… утомительны.

— Не все мужчины в Острихе владеют шпагой, — усмехнулся сын синдика. — Итак, сударыня, я дам вам ключ от задней двери с тем, чтобы вы прекратили оставлять её распахнутой каждый раз, как собираетесь прогуляться. Я даже не буду требовать предупреждать меня перед выходом из дома — взамен прошу напомнить вашему хозяину, что мы предполагали заключить сделку, и я по-прежнему нуждаюсь в деньгах и располагаю нужными вам сведениями. А пока закончите эту работу, да поторопитесь, я хотел разослать письма ещё до обеда.

Я едва дождалась ночи, когда в душной темноте своей спальни могла, наконец, призвать напарника к ответу за учинённое им безобразие. На этот раз вампир откликнулся сразу, не дожидаясь ни просьб, ни угроз, ни упрёков:

«А, Ами, насилу дождался! Немедленно одевайся и выходи из дома. Есть дело».

После чего словно бы пропал, и уже ни на что не откликался.

Одевшись всё с тем же небрежением к своей внешности, которая так задевала сына синдика (авантюристу ни разу не приходила в голову мысль о трудности облачения в острийскую одежду без посторонней помощи, ведь их мужчины надевают не менее прихотливый, но гораздо более простой в носке наряд), я вышла из дома, как мне и приказал напарник, и немедленно попала в его объятья.

— Пусти! — сейчас же возмутилась я, когда вампир, против обыкновения, не только обнял, но и поцеловал меня в открытую шею, слегка царапнув кожу клыками. — Как ты смеешь?! И тебе не стыдно смотреть мне в глаза?

— А, вижу, благородному дворянину понравилось приготовленное для него зрелище? — засмеялся вампир. — Забавные существа устрицы, они готовы ухаживать за чужой женой, но порывают с невестой всего лишь за невинные поцелуи с не-мёртвым.

— Понравилось?! Зрелище?! Гари, при чём тут Дрон Перте? Я хочу знать, по какому праву ты…

— Перестань, Ами, тебе не идёт, — прервал мои возмущения напарник и, не считаясь с моим желанием немедленно разобраться в происходящем, повлёк за собой по улице. — Я могу поклясться тебе честью, но что тебе до чести бедного сына бакалейщика, негодяя и вора, когда ты отвергла руку благородного дворянина!

— Прекрати! — взмолилась я. — Тебе самому не идёт это острийское кривлянье!

— Тогда и ты не кривляйся, моя хорошая, — серьёзно ответил вампир. — Честное слово, я не сделал тебе ничего плохого, и, если и затуманил твоё сознание, то лишь для того, чтобы преподать хороший урок твоему дворянчику.

— Да что ты привязался к его сословию! — совершенно невоспитанно возмутилась я, одновременно чувствуя, как от осознания слов напарника у меня холодеют руки. Беренгарий имеет в виду… события этой ночи, оправдать которые может только транс или безумие…

— Именно, — усмехнулся вампир, отвечая не то словам, не то мыслям, — именно так, моя дорогая. А теперь перестань строить из себя недотрогу и займёмся делом.

— Я тебя не понимаю, — пробормотала я, но тут вампир затуманил моё сознание и прижал к себе, а когда отпустил, мы стояли на крыше дома, в котором поселилась Беата, или, во всяком случае, на точно такой же.

— Ты не ошибаешься, — сообщил мне вампир. — Я решил, раз моя девочка решила показывать когти, ей надо поучиться их смазывать ядом. Не о том ли ты просила, милая?

— Перестань, — прошептала я и, повинуясь жесту напарника, принялась скручивать обруч юбки, чтобы пропустить его через чердачное окно.

В комнате Беаты ничего не изменилось по сравнению с прежним нашим визитом, не считая того, что сама наёмная убийца не спала, а сидела на стульчике перед трюмо и ждала нас.

— Итак, ты привёл её, — поприветствовала нас молодая женщина.

— Как и договаривались, хозяюшка, — насмешливо поклонился ей вампир. — Ивона мечтает перенять хоть одно из твоих замечательных умений, не так ли, моя дорогая?

— Но я… — запротестовала было я, однако вампир жестом остановил меня и обратился к Беате.

— Учти, я буду знать всё, что ты ей говоришь, и, если ты попытаешься предать меня или её…

— Обойдёмся без угроз, — хмуро ответила наёмная убийца. — Ты видишь, я не сменила квартиры и исправно поставляю тебе сведения о красавчике молодом Перте. Чего ты ещё хочешь для доказательства моей преданности?

— Преданность — это для благородных, моя дорогая Беата, — засмеялся вампир. — Мы с тобой будем говорить на другом языке, и на нём ты останешься мне покорна, потому что хочешь выжить, и будешь исполнительна, потому что хочешь заработать. Я ведь передал деньги, которых хватит и тебе, и людям, которых ты для меня нанимала. Кстати, всё ли в порядке по этой части?

— В порядке, кровосос, — проворчала Беата, явно недовольная позицией, занимаемым моим напарником. — Толье и Шадель глаз не спускали с красавчика днём, а Лотель и Рекель — ночью. Обложили, как волка, и никуда он от нас не денется!

— И? — нетерпеливо произнёс вампир, подталкивая меня к грубо сколоченному табурету, которого не было в комнате в первый наш визит. Сам он, игнорируя возмущение в глазах хозяйки, уселся на кровати, причём, подумав, скинул туфли и забрался туда с ногами. Несчастная Беата не посмела возражать, и послушно продолжала:

— Мальчики доносят, красавчик наш всерьёз затеял жениться. По бабам больше не ходит, то и дело выводит в свет свою малютку и, по всему видать, глаз на неё всерьёз положил. — Произнеся это, наёмная убийца хрипло рассмеялась.

— Малютку — это Ивону, а, Беата? — с лёгкой улыбкой спросил вампир.

— Её самую, — подтвердила убийца. — Молодой Перте словно с цепи сорвался… или напротив, на неё привязался. Чего не сделаешь ради любви!

— Не смешно, Беата, — нахмурился мой напарник. — Рассказывай о его незаконных делах, сердечные меня не волнуют.

— Ой ли? — с деланным сомнением спросила убийца. — Не о твоей ли подружке трещит весь город, мол, околдовала заезжая красавица сердце нашего распрекрасного кавалера? Или ты решил выдать замуж свою малютку, а там и отправить молодого хозяина Перте на тот свет? Потому и привёл девочку учиться?

— Перестань болтать! — рассердился вампир. — Говори дело, которое тебе поручили, а мои дела оставь решать мне!

— Как прикажете, милостивый хозяин, — подмигнула Беата. — Коротко говоря, Дрон Перте, как приехал, не виделся ни с кем из нашей братии, не писал им писем и не получал ни от кого. Решил, видно, сделаться добродетельным. С благородными всегда так: в молодости шумят, а после женятся, заводят семью — и прости-прощай вольное житьё! Про его батюшку тоже слухи ходили, а теперь взгляните-ка на него!

— Про батюшку мне неинтересно, — отмахнулся не-мёртвый. — Это всё, о чём ты узнала?

— Ты обещал оставить мне жизнь, кровосос, она дорогого стоит, — отвечала наёмная убийца. — А после ты обещал деньги, и они стоят ещё дороже, а твоя красивая подружка даже была так добра, что просила спасти меня — я этого не забываю.

— Вздор! — воскликнул напарник. — Беата, я говорил тебе — мне не нужна твои напыщенные клятвы, они ничего не стоят. Бойся меня и надейся на мои деньги — вот всё, чего я хочу.

— Экий ты несговорчивый, кровосос! — в тон ему воскликнула Беата. — Я ж так и делаю, как ты велишь: я боюсь, как бы твоя служанка не стала тебе не нужна и хочу заработать ещё. Среди контрабандистов у меня осталась парочка друзей, они всё сделают, если я попрошу, и будут молчать, если я дам денег. Ты ведь хотел знать, для чего Перте оставил твою малютку и уехал в столицу, будто бы по срочным делам, не так ли?

— У тебя есть друзья? — удивился вампир. — Бывшие любовники, надо понимать, которых ты не стала травить в обмен на вечную дружбу?

— Не совсем так, вампирчик, не совсем так. Так как, стоит моё усердие жизни и талеров?

— Особенно талеров, моя дорогая, — усмехнулся вампир. — Но сначала нужно узнать, что принесло тебе это усердие. Итак?

— Мои друзья — люди маленькие, — сообщила Беата, поворачиваясь к трюмо, чтобы достать заветный ларчик с печеньем. — Они не могут видеть того, что происходит за закрытыми дверями, но…

— Но?.. — подхватил вампир.

— Но я теперь точно знаю, о чём договаривался со своим хозяином молодой Перте, — закончила наёмная убийца и отправила в рот печенье.

Всё это время я сидела на неудобном табурете и боялась шелохнуться, слушая разговор, для которого вовсе не требовалось поднимать меня с постели, разговор, в ходе которого я то и дело должна была сносить оскорбления. Обещание напарника отдать меня в ученицы Беате наполняло меня страхом. Что я делаю? Неужели я могла себе представить, что когда-нибудь дойду до… такого?! Слова убийцы относительно переговоров Дрона с хозяином контрабандистов заставили меня встрепенуться, и Беата бросила в мою сторону быстрый взгляд, непонятно что выражавший.

— И о чём же, моя дорогая? — вкрадчиво спросил мой напарник.

— А вот об этой милой девочке, твоей подружке, — безмятежно отвечала убийца, хрустя печеньем. Он, видишь ли, доказывал, что и Товаль со своими кандалами, и Грета с её женской хитростью, и Бломель с решительностью и шпагой, все они провалились, и он теперь хочет попытаться в одиночку. Мол, там, где не помогла сила, поможет доброта и любовь. Взамен он дал ещё одну клятву в верности — хозяин, уж наверное, со счёта сбился, сколько их получал. Перте обещал действовать в интересах хозяина и просил оставить твою малютку за собой. Ещё денег просил, и от того, видать, хозяин ему и поверил. Денег не дал, дал людей, от которых собирается избавиться, и предупредил, что у Товаля свои планы. Так что, кровосос, ты был последний дурак, оставляя свою подружку в лапах молодого Перте! Ведь того-то он и добивался своим спектаклем с похищением девочки.

— Добился и успокоился, — усмехнулся вампир. — Я был последний дурак, когда решился позлить его — если, конечно, этот мальчишка опасен.

— Ещё как опасен, кровосос! — заверила Беата и, повертев в руках печенье, решила не отправлять его целиком в рот, а откусывать по кусочку, как принято среди благородных дам. — Его прочат во второго Бломеля, а тот не только владел пистолетом и шпагой, он к тому же интриганом был тем ещё.

— Я убил Бломеля, — спокойно напомнил вампир. — Но на всякий случай — если Дрон Перте задумает какую-нибудь гадость в отношении Ивоны — дай мне знать немедленно, или…

— Или умру, — перебила его Беата. — Придумал бы что-нибудь новое, кровосос! Если кто-то будет угрожать тебе — я помогу из страха, а твоей девочке — из благодарности, хоть ты в неё и не веришь. Положись на Беату, дружок, со мной не пропадёшь!

— Подозреваю, те, кто правда пытались на тебя улечься, в ту же ночь расставались с жизнью, — парировал вампир, и я покраснела, догадываясь, на что намекает напарник. — Итак, Беата, ты знаешь, чего я хочу.

— Следить для тебя за молодым Перте, — проговорила наёмная убийца, и вампир кивнул. — Но учти, кровосос, если ты надеешься получать новости из столицы — можешь об этом забыть. Мои друзья чуть не попались в тот раз, и хозяин не спускает с них глаз. Им не хотелось бы получить такое же поручение, как тем ребятам, которых пристрелил наш красавчик, будто бы за то, что они похитили твою подружку.

— Жаль, — потянул вампир. — Очень жаль. Про Товаля они тоже ничего не знают?

— Если и знают, говорить не захотели, — пожала плечами убийца. Вампир скрипнул зубами, но настаивать не стал.

— Ну, что же, Беата, свою жизнь ты отрабатываешь сполна. А теперь вернёмся к делу, из-за которого я привёл Ивону. Что скажешь?

— Для драки твоя малышка не годится, — внимательно оглядев меня, заявила убийца. — Если ты рассчитывал, что я смогу натаскать её на поединки, ты ошибаешься. Да я и сама не слишком гожусь для драки, сам понимаешь, кровосос, не то ремесло.

— Но что-то ведь ты можешь сделать, — настойчиво произнёс вампир.

— Нет, — отрезала убийца и без предупреждения занесла руку, как для удара. — Вот, смотри.

Я не успела ничего понять, когда воздух рассёк свист, и мимо моего виска пролетел метательный нож. Вампир оказался рядом прежде, чем оружие пронеслось мимо, но ничего не сделал, чтобы меня защитить. Не раньше, чем нож брякнул об пол, напарник заговорил и потребовал объяснений.

— Ничего с твоей малюткой не случилось, — безмятежно отозвалась убийца. — Разве дёрнулась бы под удар, но этого я не боялась.

— Ты могла меня убить! — вырвалось у меня.

Вампир успокаивающе положил руку мне на плечо.

«Я бы не позволил», — передал он и до боли сжал руку.

— Я жду, Беата, объясни свою выходку.

— А ты не понял? — недовольно поморщилась убийца. — Умная бы не шевельнулась: поняла бы, что я целюсь мимо. Нервная бы скатилась в сторону: не смогла бы усидеть. Ловкая поймала бы нож. Дура дёрнулась бы под удар. А твоя малютка не шелохнулась потому только, что слишком испугалась. Чему её учить? Я научу, но она в любой драке сначала замрёт, а потом будет слишком поздно.

— Но ты могла бы… — настаивал вампир.

— Нет, — отрезала убийца. — Как ты просил, я покажу твоей девочке несколько рецептов, которые сделают любой обед с ней… незабываемым для кавалеров. Если очень хочешь, научу, где спрятать стилет. Но, если твоя девочка умна, она вообще не окажется там, где ей придётся им пользоваться.

— Но я вовсе… — запротестовала я.

— Запомни, хозяюшка, — хрипло проговорила Беата. — Бей быстро, бей первая, бей без предупреждения, бей, куда я покажу. И сразу убегай, второй удар будет для тебя западнёй. Всё поняла?

— Но, послушай, я вовсе не хочу… — не успокаивалась я.

— Не бойся, хозяюшка, — засмеялась убийца. — Заставить убить может только случай, я всего лишь научу, как встретить его во всеоружии. Ну, что, кровосос, — обратилась она к моему напарнику, — доверишь мне свою малютку?

— Разрешите откланяться, дамы, — вместо ответа произнёс вампир и словно бы растаял в воздухе, на глазах у нас превратившись в облачко тумана. Миг — и туман развеялся, будто его здесь и не было никогда. Исчезли даже сброшенные в начале разговора туфли.

— А теперь, хозяюшка, покуда нас не перебивают, бери табурет и садись сюда, посмотришь мою кухню, — как ни в чём ни бывало предложила Беата и указала на заставившие трюмо скляночки. — Это тебе не шпагой размахивать, наше ремесло требует соображения.

На следующий день Августа Перте напомнила мне обещание помогать ей с организацией концерта.

— Разумеется, милостивая хозяйка, я к вашим услугам, — вежливо отозвалась я, гадая, чего ещё потребует от меня эта женщина. После вчерашней оплошности с почерками мне меньше всего хотелось ещё раз попасть впросак каким-нибудь схожим образом. Но, к счастью, оказалось, ничего страшного от меня не требовалось: всего-навсего сопроводить Дрона Перте, пока он будет от имени матери совершать визиты к тем дамам, которых никоим образом нельзя пригласить письменно.

— Мне казалось, сударь, наша свадьба отменяется, — уже на улице проговорила я, когда, опираясь на руку сына синдика, вышла вместе с ним из дома его родителей.

— Вы совершенно правы, сударыня, — сухо отозвался сын синдика. — И, пока мы с вами одни, позвольте напомнить вопрос, адресованный вашему хозяину. Где и когда мы можем поговорить о деле?

— В самом скором времени, сударь, — заверила я, к своему стыду успевшая забыть и о деле, и о поручении Дрона Перте. Но какой, скажите на милость, смысл покупать у авантюриста сведения, коль скоро он обманывает нас и ведёт игру заодно со своим хозяином?

— Меня не устраивает этот ответ, сударыня, — настаивал сын синдика. — Извольте передать, что я желаю как можно быстрее получить обещанные деньги.

— Я передам, сударь, но вы должны понимать: не я решаю такие вопросы. Возможно, придётся и подождать.

— Вы смеётесь надо мной! — воскликнул сын синдика. — Мне деньги нужны сейчас, немедленно, я не могу больше ждать! Знаете, сколько я задолжал в местных лавках?!

На нас стали оглядываться, и Дрон Перте был вынужден перейти на острийский, чтобы несколькими словами о «том дне, когда он сделается счастливейшим из смертных» объяснить ситуацию для прогуливающихся мимо сограждан. Избавившись от постороннего внимания, мы продолжали разговор.

— Уверена, ваши кредиторы подождут хотя бы до благотворительного концерта, — заметила я, — а там вы будете не столь стеснены в средствах.

Сын синдика остановился и впился в меня взглядом, как раньше смотрел на письмо, в котором я нечаянно подделала его почерк.

— Что вам известно, сударыня?

— О, разумеется, ничего, Дрон Перте! — легкомысленно отозвалась я, чувствуя, что случайное замечание попало в больное место. — Ну, за исключением простой мысли: не будет человек вроде вас вмешиваться в женские дела, даже если он души не чает в своей матушке. Скажете, я ошиблась, сударь?

— Нет, и будьте вы прокляты! — выругался сын синдика, поняв, что выдал себя, когда задал вопрос. Теперь мне многое становилось понятно: чем бы этот милый юноша не зарабатывал на жизнь, он обладал многими талантами, не только красивым лицом и твёрдой рукой, принесшими ему любовь дам и способность защитить себя от мести их близких. Проще говоря, Дрон Перте затеял неизвестную мне аферу и собирался немало нажиться на благотворительном концерте, чего, кстати, в Острихе, делать не принято[40]. Полагаю, сын синдика был сильно взволнован, коль скоро позволил себе столь разоблачительную несдержанность.

— Куда вы меня ведёте? — спросила я, поняв, что мы свернули с главных улиц, где стояли самые респектабельные дома, в какую-то глушь, и ни на одном из зданий, мимо которых мы проходили, не было шпаги. — Или решили избавиться, коль скоро не можете жениться?

— Вот уж язык ядовитый! — ругнулся Дрон Перте. — Нет, сударыня, мы с вами идём наносить визит, как и собирались.

— Однако же странное место для приглашённой на ваши концерты, — отметила я, и сын синдика согласился.

— Приезжая, — пояснил он, — вот уж не знаю, почему никто не дал себе труда рассказать барышне, как и что.

— Быть может, и рассказали, но она не послушалась? — предположила я. — А почему мы с неё начинаем визиты? Она какая-то важная особа, что вы не могли отправить ей письмо?

— Она не отвечает на письма, — хмуро ответил сын синдика. — И не принимает гостей.

— Тогда почему же?..

— Потому что, кроме неё, у нас почти никто не может блеснуть музыкальными талантами, — ещё более хмуро объяснил Дрон Перте. — Я слышал, что приезжая барышня замечательно играет на рояле, и уговорил матушку устроить концерт, думая улестить её на участие. Но она не дала мне даже попытаться!

— И благотворительный концерт в пользу вашего кармана оказался под угрозой, — заметила я.

Сын синдика напрягся.

— Не только поэтому, сударыня, — холодно ответил он и остановился у дверей дома, настолько грязного, что не представлялось возможным угадать цвет, в который он некогда был покрашен.

— Но если она не принимает гостей, чего вы ждёте от нашего визита? — изумилась я.

— Многого, — коротко ответил сын синдика и взялся за дверной молоток. На стук вышел лакей в острийском костюме, но дейстрийских башмаках и, коротко поклонившись, сообщил, что хозяйка никого не принимает, а если мы к другим жильцам дома, то следовало подойти к крыльцу с другой стороны здания. И хотел уже захлопнуть дверь, когда сын синдика просунул в быстро исчезающую щель ногу и, держась за ручку, настойчиво потребовал приёма. Как бы невзначай он при этом положил свободную руку на эфес шпаги, и лакей отступил внутрь, не решаясь спорить с вооружённым дворянином.

— Вы уж простите, хозяин, — заискивающе произнёс слуга. — Я бы рад пустить, да никого она не принимает, а сейчас и вовсе не может.

— Разве она больна? — уточнил сын синдика и сделал ещё один шаг внутрь.

— Нет, сударь, но она неодета, и…

В глубине дома хлопнула дверь, и лакей облегчённо выдохнул.

— Я хотел сказать, милостивый хозяин, хозяюшка ушла на прогулку.

— А когда вернётся, не знаешь? — усмехнулся сын синдика.

— Не знаю, милостивый хозяин! — подтвердил лакей. Дрон Перте, вместо того, чтобы возмутиться столь очевидной ложью, протянул слуге монету в пять грошей и, кивнув мне, спустился с крыльца. Дверь захлопнулась с неприличной поспешностью, но сын синдика только усмехнулся и подал мне руку.

— А теперь, сударыня, поторопимся, коль скоро мы выманили птичку из гнёздышка.

— Сударь? — возмутилась я. — Вы хотите сказать, что нарочно затеяли этот спектакль и вовсе не надеялись на встречу?

— Разумеется, — не стал отрицать очевидное авантюрист. — Я подметил, что дейстрийская барышня уходит из дома всякий раз, как к ней являются с визитом. Уж не знаю, зачем она это делает, не то из щепетильности, не то боится, что к ней всё же прорвутся силой. Но не мог же я сам останавливать незнакомую девушку на улице и набиваться в знакомство! А вот с вами мы всё проделаем быстро и элегантно.

— Но, послушайте, сударь, мне бы тоже не хотелось насильно набиваться на знакомство с посторонней дамой! — запротестовала я, увлекаемая Дроном Перте по грязной улочке.

— Вам-то как раз и не придётся, сударыня, — загадочно ответил авантюрист, и мы свернули за угол, чуть не сбив с ног хрупкую девушку в дейстрийском костюме для прогулок.

— Прошу прощения, сударыня, — по-дейстрийски извинился Дрон Перте и отвесил самый низкий острийский поклон, на который только был способен. Девушка окинула его равнодушным взглядом, небрежно кивнула, потом так же равнодушно посмотрела на меня. Я попятилась, отступая за спину своего спутника в тщетной попытке спрятаться, но было уже поздно. Лицо дейстрийки прояснилось, и она с громким криком: «Кати!» бросилась мне на шею. Кто-то остановился и с интересом поглядел на нашу сентиментальную группу. Я беспомощно оглянулась на сына синдика, и он действительно не подвёл: одной рукой схватил барышню за запястье, заставив выпустить меня, другой рукой распахнул дверь в стене ближайшего дома и втолкнул нас обеих внутрь. Мы оказались в плохо освещённым помещении, больше всего походившем на низкопробный трактир: о чём говорила и длинная стойка рядом с дверью, и невысокие столики некрашеного дерева, вокруг каждого из которых стояли такие некрашеные скамьи. На стойку опиралась молоденькая девица в непристойно-откровенном платье, а с другой стороны стояли два скрипача и один кларнетист, при виде нас заигравшие разудалую музыку самого скверного качества. Противоположный от музыкантов угол был отгорожен тяжёлой чёрной занавесью, и, повинуясь взгляду сына синдика, именно туда поспешила выскочившая из-за стойки девица.

— Свечу зажжёт, — пояснил сын синдика, бросая заговорщический взгляд музыкантам. Эти простые слова привели опешившую от наглости авантюриста барышню в чувство, и она решительно потребовала:

— Уберите от меня руки, сударь! И извольте объяснить ваше поведение, коль скоро вы благородный человек.

Один из скрипачей опустил скрипку и запел пьяным голосом под аккомпанемент своих товарищей. В двух шагах от чёрной занавеси распахнулась тяжёлая дверь, за которой можно было увидеть высокое крыльцо и улицу чуть пошире той, которую мы только что покинули. В таверну зашла грязная нищенка, распространяя вокруг себя дурной запах, и уселась на ближайшую к двери лавку. Девица выскочила из-за занавеси и бросилась к новой клиентке, а Дрон Перте, не отвечая на вопросы, подтолкнул нас обеих к углу.

— Проследи, — кинул он девице, чьё чёрное платье было ещё более коротким, чем это требует острийская мода даже для низших сословий, и та поспешно закивала, расплывшись в подобострастной улыбке.

— Объяснитесь, сударь! — снова потребовала барышня, когда сын синдика втолкнул нас за занавесь, за которой мы увидели круглый лакированный столик на фигурных ножках и четыре стула, подходившие к нему по стилю. — По какому праву вы позволяете себе подобное обращение?

— Я приношу свои извинения, сударыня, — как ни в чём ни бывало отвечал Дрон Перте, — если испортил чувствительную сцену, которую вам вздумалось разыграть посреди улицы. Но, коль скоро моей спутнице представление не доставляло удовольствие, я решил предоставить вам возможность поговорить наедине, не привлекая лишнего внимания.

— Но, позвольте, сударь, — надменно проговорила дейстрийская барышня, и тут же перевела вопрошающий взгляд на меня. — Кати?

— Вы ошибаетесь, сударыня, — устало ответила я. Больше всего на свете мне хотелось хорошенько пырнуть Дрона Перте подаренным ночью стилетом, но, как учила меня той же ночью Беата, оружие лучше не применять без крайней необходимости или там, где у меня не будет возможности немедленно покинуть место действия. Но нельзя сказать, чтобы сын синдика не заслужил такого отношения! Ведь мы не могли так удачно оказаться возле заднего входа в таверну из-за какой-нибудь глупой случайности!

— Но, Кати, я узнала тебя! — настаивала Аманда Рофан, барышня, у которой я служила перед отъездом из Дейстрии.

— Сударыня, позвольте вам заметить, что вы ошибаетесь, — не сдавалась я. А напарник уверял меня, будто одежда и причёска совершенно изменят моё лицо, и никто не сможет узнать во мне вчерашнюю компаньонку!

— Позвольте мне рассудить вас, — вмешался сын синдика. — Ивона, дорогая, если вы наполовину задёрните штору, и будете разговаривать тихо, вы сможете обсудить всё, не опасаясь ни чужих глаз, ни чужих ушей. Сам я отойду к стойке и прослежу, чтобы никто не подходил к кабинету. Вы довольны?

— Зачем вы устроили этот спектакль, сударь? — укорила я Дрона, и одновременно с этим заговорила Аманда:

— Ивона? Но как же?.. Кати, что за шутки?

— Позвольте вам представить — Ивона Рудшанг, — поклонился сын синдика. — Что касается меня, то ко мне обычно обращаются по имени Дрон Перте, и я весь к вашим услугам. Моё почтение, сударыни!

С этими словами он действительно покинул «кабинет», оставив нас в полумраке при свете одной-единственной свечи, без всякого подсвечника поставленной на столик.

— Кати… — умиленно протянула барышня Аманда и протянула ко мне руки. — Я искала тебя, я волновалась! Если бы ты знала, что я пережила!

— Но, сударыня, — попробовала возразить я. Барышня разжала объятья и прижала палец к моим губам.

— Т-ш-ш! Я всё понимаю, Кати, но не думай меня провести! — мило улыбнувшись, заявила она. — Неужели ты думала, что я не смогу узнать тебя — под любым именем, в любой стране, в любой одежде!

— Нет, барышня, — тяжело вздохнула я и опустилась на ближайший стул. — Так я не думала.

— И прекрасно! — просияла Аманда, изящно усаживаясь рядом со мной. — Не молчи, Кати, дорогая, рассказывай! Объясни мне, откуда у тебя другое имя, и кто этот молодой человек, который устроил нашу встречу?

— Обязательно расскажу, барышня, — пообещала я, — но сначала, пожалуйста, объясните, как вы меня нашли?

— О, Кати! — тяжко вздохнула Аманда. — Пожалуйста, ты обещала называть меня по имени!

— Как скажете, Аманда, но всё же!

— Какая нелепая сцена, — неожиданно вздохнула барышня. — Как в сентиментальном романе. «О сестра моя! Через горы и леса, по рекам и бездорожью пробиралась я, чтобы спасти тебя от нависшей над тобой опасности!»

— Похоже, — засмеялась я, — только так писали ещё в прошлом веке.

— Тем хуже для нас, — улыбнулась в ответ Аманда. — Говорят, для женщины нет ничего хуже, чем отстать от времени.

— Я всегда относила это правило к одежде, — заметила я и только теперь осознала ту неправильность, которую заметила сразу, но так и не успела оценить. Аманда Рофан была одета по дейстрийской моде! И это в Острихе, где женщины законом обязуются носить открытые платья, особенно в домах без вывески со шпагой! Барыш… простите, Аманда, но почему вы в таком костюме?

— Я? — удивилась барышня. — Это ты в странном костюме, Кати! Что побудило тебя одеться в подобный наряд?

— Но, Аманда! — запротестовала я. — Мы же в Острихе! Здесь так все одеваются!

— И даже похуже, — неодобрительно заметила барышня Рофан. — Но здешняя безнравственность не должна…

— Аманда! — взмолилась я. — Разве вы не понимаете? Это Острих! Тут нельзя ходить иначе! Канцелярия крови!..

— Оставим этот разговор, Кати, — решительно перебила барышня. — Я не боюсь ни вампиров, ни канцелярию крови, которая наживается на разжигаемых ими страхах. Я поданная дейстрийской короны и имею право одеваться так, как сочту нужным. И ты, между прочим, тоже.

— Так вы не верите в вампиров, барышня? — поразилась я. — Разве вам не рассказывали?..

— Да, — признала Аманда. Она была всё такой же тоненькой, хрупкой и изящной, как в Дейстрии, всё те же прекрасные глаза, изящные руки, матовая кожа, не знающая румянца. Но куда подевалась её благородная беспомощность! Передо мной сидела девушка, которая, без сомнения, знала, чего хочет и как достигнет желаемого. Подобная метаморфоза пугала и настораживала. Прежняя барышня Рофан проявляла решительность только в тех случаях, когда устремлялась кому-то на помощь. А теперь?..

— Да, мне рассказывали, как ты пропала, — чуть дрогнув, продолжила барышня. — Когда вместо тебя ко мне приехала дядюшкина служанка Пэги и наплела с три короба… Она говорила, что явилось чудовище, о котором ты рассказывала, и утащило тебя, и что это чудовище, уж конечно, заодно с господином Шереном… А потом дядюшка прислал коляску и просил немедленно вернуться.

— И вы вернулись? — уточнила я.

— Разумеется, я не могла отказать дядюшке, — удивилась вопросу Аманда. — Я попросила поехать со мной господина Доринга, чтобы он представлял мои интересы. К тому моменту мы уже решили, что надо потребовать свою долю деньгами, и к тому же доходы за то время, когда дядюшка скрывал от меня наследство.

— И вы потребовали? — не поверила своим ушам я. Не то, чтобы такой шаг казался мне неправильным, но как он не вязался с образом прежней Аманды!

— Нет, — нахмурилась барышня. — Дядюшка встретил меня очень расстроенный, и сказал, что я была совершенно права в отношении жениха, которого он мне предлагал. Это оказался совсем не тот человек, с которым дядюшке хотелось бы породниться. Господин Шерен, как оказалось, сумасшедший, безумец, он притащил с собой какого-то актёра, который представился вампиром и утащил тебя из дядюшкиного дома. Остриец кричал про вампиров, но все слышали, как тот актёр говорил по-острийски, и, к тому же, он размахивал шпагой, а сейчас фехтуют всё больше в Острихе. К тому же служанки — и Мари, и Пэги, и другие рассказывали, как он приставал к ним в коридорах, уговаривая раздеться. Якобы искал следы от укусов вампиров, подумать только! — В голосе барышни сквозило самое сильное возмущение. — Безумец и развратник, к тому же похититель женщин. Дядюшка говорил, его псы не выпускали никого из дома, пока тебя не стало совсем уж бесполезно искать, и в тот же день господина Шерена попросили удалиться, пока дядюшка не поставил в известность власти.

— О… — потянула я, не зная, что и говорить. Мне говорили, что Таспы едва не разорвали сделку с господином Шереном, но мне не приходило в голову, что я была тому причиной. Как, однако, косное сознание так называемых порядочных людей тщится привести мир в соответствие со своими взглядами!

— Дядюшка Тасп был очень сконфужен таким оборотом событий, — как ни в чём ни бывало продолжала свой рассказ барышня. — Мы помирились с ним, и он выдал мне доходы с мельницы, которые мне причитались, но мою долю выкупать не стал. Теперь меня зовут Аманда Тасп-Рофан, и смерть ещё одной — очень дальней, Кати! — тётушки сделала меня до неприличия богатой. Она завещала свои деньги той из племянниц, которая весит не менее семи и не более восьми стоунов[41], и такая одна только и нашлась: я вешу всего семь с половиной стоунов. В другое время завещание могли бы оспорить, согласись, оно достаточно нелепо, но…

— Но на этот раз был не тот случай, — закончила я вместо своей бывшей нанимательницы.

— Именно, — кивнула Аманда, и в этом жесте не было ничего от прежней барышни, пронесшей сквозь все невзгоды и тяготы наивный взгляд не то ребёнка, не то феи из сказки. — Едва закончили с формальностями, как я отпросилась из дома дядюшки и уехала в столицу. Я слышала, там есть агентства частного сыска и, коль скоро я обещала дядюшке не втягивать семью в историю, сообщая полиции о твоей пропаже, я решила обратиться к ним.

— И вы обратились?! — ахнула я, представляя, как наёмные сыщики копаются в подробностях моей жизни, вернее, жизней.

— Разумеется, обратилась! Кати, ты ведь не думала, что я могу бросить тебя в беде! — воскликнула барышня с искренним негодованием, и прежняя наивная девочка на миг промелькнула в чертах новой женщины, сидевшей рядом со мной. — Я обратилась, и в несколько агентств, там обещали помочь, но каждый раз присылали мне через пару дней или через неделю вежливое извинение.

— Понимаю, — кивнула я, догадываясь, что Бюро безопасности позаботилось о том, чтобы пресечь мои поиски, не привлекая излишнего внимания.

— Тогда я разместила объявление в газету, — продолжала барышня, и вскоре мне пришло письмо с вырезанным объявлением. Кто-то начеркал на полях, чтобы я обратилась по указанному адресу, и, мол, тогда смогу получить сведения о тебе.

— И вы обратились, — обречённо констатировала я.

— Конечно!

Мне оставалось только хвататься за голову. Барышня, очевидно, не имела никакого понятия, какие опасности подстерегают девушку, наивно ответившую на письмо незнакомых людей, особенно если эта девушка хороша собой и особенно — если богата. Но судьба была явно благосклонна к Аманде, раз она сидела передо мной целая и невредимая.

— Я пришла по адресу, очень приличное место на Бузинной улице, контора на втором этаже, все приятные и любезные люди. Со мной говорил немолодой господин почтенной наружности, наверняка очень занятый человек: у него в глазах чувствовалась какая-то усталость, и он сказал…

Я вздрогнула.

— У него был квадратный подбородок, а волосы тёмные с редкими нитями седины? — быстро спросила я, повинуясь какому-то наитию. — Высокий рост, не меньше двух ярдов?

— Да… — удивлённо подтвердила Аманда. — А в чём дело, Кати, ты его знаешь? Твой знакомый?

— Нет, — хмуро ответила я. Так, значит, эту игру затеял Бломель. Как мне повезло, право слово, что барышня такая наблюдательная, и заметила выражение глаз «почтенного господина». Повезло… И что ты собираешься делать с этим везением, Ами?

Спросив барышню, когда она обратилась в агентство, и получив ответ, я смогла прикинуть: похоже, Бломель затеял игру, как только потерпел неудачу с Гретой. Хотела бы я знать, чего он добивался!

— Господин Доринг отговаривал меня, — внезапно сообщила барышня, не замечая моего вытянувшего лица. — Он говорил, ему известен твой друг и даже дал понять, что тот освободил тебя из рук Шерена и увёз подальше от К*** и поместья Таспов.

— Ну, да, — подтвердила я, вспоминая, что мы с напарником действительно подкинули нотариусу записочку, где сообщали о своей дальнейшей судьбе. — Разумеется, меня спас мой друг, и мы уехали. Вы простите меня, барышня, что я доставила вам столько хлопот, но, когда мой друг нашёл меня, мы были уже далеко от К*** и…

— В сыскном агентстве не слишком поверили в эту историю, — прервала мои извинения Аманда. — Они сказали, что острийцы увезли тебя, и уж непременно в Острих, и обещали навести там справки.

— Да, но, барышня, я ведь…

— Кати, я же просила! — рассердилась моя самозванная спасительница. Прошу тебя, не барышня — Аманда. Аманда. Неужели так сложно запомнить?!

— Да, Аманда, — покорно кивнула я. — Как скажете.

— Ну, вот, — заканчивала свой рассказ барышня. — Тот господин вызвал меня и сказал, что ты нашлась в курортном городке Остриха недалеко от границы. Дал мне своего человека под видом лакея, и мы приехали сюда. Гуго обещал найти возможность снестись с тобой, да что-то не торопился.

— Вот как, — отметила я. Если почтенный господин был Бломель, то лакей Гуго был его человеком. Наверняка бедолага растерялся, когда хозяин был найден со смертельной раной в груди! Небось теперь искал, кому бы продать свою наивную заказчицу… И я готова поставить своё месячное жалование, что лакей нашёл этого человека, и зовут его Дрон Перте! В этот момент скрипки взвизгнули особенно противно, и музыка стихла.

— Барыш… Аманда, я очень вам благодарна за заботу, — вполголоса произнесла я. Дрон Перте, которого я за время разговора не упускала из виду, и который, любезничая с трактирной девицей, потягивал пиво из пятигилловой[42] кружки, перевернул её, показывая, что выпил всё, и повернулся в нашу сторону. — Но, право же, в этом не было никакой необходимости, и, потом… чем вы могли бы мне помочь?

— Я думала найти тебя, — смутилась Аманда. — Потом, если тебя держат силой… Ты ведь исчезла, не попросив расчёта, и по острийским законам, подчиняешься мне, ведь я благородного происхождения.

— Но, барышня! — запротестовала я, чувствуя себя беглой холопкой из исторического романа. Аманда виновато похлопала меня по руке.

— Конечно, дорогая, это нелепость, — произнесла она извиняющимся тоном, — но я рассудила: этот закон даст мне право за тебя хлопотать, и я могла бы обратиться в местную полицию от твоего имени!

— А… — выдохнула я, смутившись своего горького подозрения. — Но, Аманда, господин Доринг был прав. Я действительно была в руках «устриц», но мой друг спас меня, и…

— Но почему ты не дала о себе знать?! — возмущённо воскликнула Аманда. Я понурилась. Не могла же я ответить барышне, мол, простите, дорогая, но я выбросила прежнее имя и прежнюю жизнь вместе с вами.

— Мне хотелось забыть, — совсем тихо пояснила я. — Забыть всё пережитое и… Мне жаль, правда, тех хлопот, которые я вам доставила!

— Ничего, Кати, не переживай и не расстраивайся, — улыбнулась мне барышня. — Теперь я нашла тебя, и всё будет хорошо. Ты бросишь эту позорную жизнь, мы вернёмся в Дейстрию, где никто никогда не узнает…

— О чём не узнает, барышня?! — едва ли не закричала я, внутренне похолодев от обещаний Аманды. Ей известно, чем я занимаюсь? Но откуда? Кто сказал? Бломель? Лакей Гуго? Или Дрон решил подшутить надо мной?

— Ну же, Кати, не пугайся, — сочувственно проговорила барышня Тасп-Рофан. — Я не собираюсь тебя осуждать, не знаю, как я сама бы поступила в такой же ситуации, но…

— Барышня! — взмолилась я. Аманда наклонилась ко мне и шёпотом объяснила:

— Ты продала душу дьяволу, Кати, когда осталась со своим другом. Я понимаю, он тебя спас, и вполне естественно, что тебе захотелось вознаградить его, но такая ли благодарность прилична в твоём положении?

— Аманда, о чём вы? — из последних сил воскликнула я. Откуда в этой вчерашней девочке такая дьявольская проницательность, такая безумная осведомлённость? И как она может намекать на не-мёртвых, если только что отвергла саму возможность их существования?!

— Не притворяйся, Кати, это лишнее, — строго заявила барышня. — Ты жила с мужчиной, с которым не состояла в браке, и, быть может, и сейчас живёшь с ним или с другим господином. Кто этот человек, с которым я тебя встретила?

От облегчения я не нашла ничего лучше, как расхохотаться, и это не вызвало одобрение со стороны моей добродетельной спасительницы. Так, значит, она приехала сюда вырвать меня если не из рук врагов, то из объятий любовника!

— Кати! — нахмурилась барышня. — Тебя могли ввести в заблуждение, но, прошу, поверь: я делаю это только для твоей пользы! Поедем со мной на родину, и, клянусь…

— Аманда, погодите! — отсмеявшись, замахала руками я. — Вы даже не спросили, как я живу, а уже делаете выводы!

— Я спросила тебя, — обиженно напомнила барышня. — Ты не соизволила ответить.

— Ну, так я исправлю своё упущение, — весело предложила я. Дрон Перте, словно приняв решение, медленно двинулся в нашу сторону, и я поняла, что стоит поторопиться. — Один мой друг, барышня, который приехал в К*** повидаться со мной, узнал от господина Доринга о случившемся и бросился мне на помощь. Это было не так-то просто, но, в конце концов, ему удалось вырвать меня из рук «устриц». Мне, конечно, стоило написать вам, но я была напугана, а мой друг переживал за меня, ведь мы были уже в Острихе, и он боялся, что нас будут искать. Вот и всё, и, клянусь вам, нет никакого повода подозревать меня в безнравственности! Уж поверьте, я сознаю меру благодарности, и мой друг никогда…

— Да, Кати, а имя? — перебила меня Аманда. Дрон Перте свернул в сторону и пропал из моего поля зрения. Я понизила голос.

— Аманда, вы ведь и сами догадались… Мне не хотелось тогда раскрывать, до какой нищеты можно дойти, имея беспутного и расточительного отца, и я не хотела позорить свою фамилию позорным трудом служанки…

— Кати, не говори так! — пылко воскликнула барышня, становясь похожей на себя прежнюю. — Ты знаешь мои взгляды, всякий труд благороден, и ничто не может унизить человека!

— Разумеется, барышня, — горько поддакнула я. — Прекрасные мысли для наследницы большого состояния, они так идут вам и, наверняка, найдётся человек, желающий разделить и то, и другое.

— Кати, как ты можешь так говорить?! — возмутилась Аманда.

— Ивона, — твёрдо произнесла я. — Моё имя — Ивона Рудшанг, если вы не хотите, чтобы я называла вас барышней.

— Ивона, — повторила слегка ошарашенная Аманда. — Но… если ты вернула имя, и у тебя новые наряды… Кто содержит тебя, моя дорогая?

С трудом подавив рвущееся с губ: «не ваше дело, сударыня!», я, как могла беспечно улыбнулась:

— Не у вас одной, Аманда, есть богатые дядюшки. Мой теперешний опекун, Поликарп Мотберин, узнал, что после смерти его друга и друга моих родителей, другого моего опекуна, я осталась без средств к существованию, и решил обеспечить меня настолько, насколько это будет в его силах. Что же до господина Перте, то он сын синдика городских стрелков — это навроде городской полиции, Аманда, и не так давно оказал мне огромную услугу, вырвав меня из рук похитителей, которые здесь, в Острихе частенько врываются в богатые дома в надежде на поживу. По его настоянию я переехала в дом синдика, на который решатся напасть в последнюю очередь, и вот уже больше недели пользуюсь их гостеприимством. Как видите, Аманда, вам не от чего меня спасать, и вы можете только разделить со мной мою радость.

— Браво! — объявил сын синдика, откидывая занавесь и проходя в отгороженный угол. — Браво, сударыня, я восхищаюсь вашим умением высказываться ясно и по существу!

— Сударь! — холодно обратилась к нему Аманда Тасп-Рофан. — Я бесконечно признательна вам за спасение моей подруги, но, позвольте заметить — вы пьяны, и это совершенно недопустимо в приличном обществе!

— Я не пьян, сударыня, — возразил сын синдика, склоняясь в глубоком поклоне и поднося руку барышни к своим губам. — Я ничуть не пьянее самого трезвого аскета, который никогда не пил ничего крепче минеральной воды из наших источников, и, если моё поведение вас удивляет, вините в том свою красоту, не более.

— Я здесь не для того, чтобы выслушивать цветистые комплименты, — ещё холоднее отчеканила Аманда, не спеша, впрочем, отнимать свою руку.

— В отношении вас, сударыня, самый цветистый комплимент окажется жалким преуменьшением, — заверил сын синдика, и на этот раз Аманда смолчала. — А теперь, коль скоро мы разрешили все недоразумения, не перейдём ли к тому делу, ради которого я мечтал о встрече с вами — разумеется, до того, как увидел воочию вашу красоту.

С этими словами Дрон Перте сел и заговорил о благотворительном концерте.

— Признайтесь, сударь, — предложила я, когда мы после всех отданных в этот день визитов возвращались в дом синдика к обеду, — вы нарочно подстроили ту встречу с Амандой.

— Да, и убил сразу двух зайцев, — самодовольно похвалился авантюрист. — Это дельце досталось мне по наследству от Бломеля, который не то разоблачить вас хотел, не то шантажировать жизнью этой милой девушки. Кстати, скажите, я правильно понял, что барышня Тасп-Рофан происходит из семьи Таспов, землевладельцев и хозяев шерстяных мануфактур?

— Вам-то какое дело, сударь? — поразилась я. — Держитесь лучше подальше от этого ребёнка, она слишком хороша для ваших шуточек!

— Ребёнка? — с улыбкой переспросил сын синдика. — Ивона, дорогая, ваша подруга давно не ребёнок. Почему бы ей и не выйти за меня замуж, если я ей понравлюсь?

— Потому что вы авантюрист, подлец и расточитель! — самым невежливым образом отрезала я. Сын синдика только рассмеялся.

— Именно такой муж и нужен этой чересчур добродетельной барышне. Она будет меня исправлять и от того сделается совершенно счастливой. Вот что, Ивона, это ваша подруга, помогите мне с этим делом, а взамен я обещаю заботиться о ней до конца моих дней! Соглашайтесь, это хорошая мена.

— Если вы думаете, что для вас я освою ремесло свахи, — сердито начала было я, но Дрон Перте не дал мне договорить.

— Это самое меньшее, что вы можете сделать после того, как сами оказались несвободны. Ну же, моя дорогая, неужто вы можете обречь меня на богатую старуху с тремя подбородками?

— Позволь тебя предостеречь, хозяюшка, — весело приветствовала меня ночью Беата, едва напарник втолкнул меня в дверь её комнаты. — Ты напрасно знакомишь кавалера со своими подругами, совершенно напрасно! Умней было бы вызвать в них взаимную неприязнь. Лучше закатывать глаза и ахать, что муж не любит твоих приятельниц, чем плакаться, застав их вдруг вместе!

— Она не собирается замуж, — отрезал Беренгарий. — О какой подруге ты говоришь?

— А твоя малютка не рассказывала тебе? — засмеялась Беата. — Дрон Перте свёл её с заезжей дейстрийской барышней, и они очень мило побеседовали, разве не так, хозяюшка?

— И весь город об этом судачит? — нахмурился вампир.

— Нет, что ты, какой там весь город! — отмахнулась наёмная убийца. — Знают мои ребята, да пара нищих, которые всё равно никому не скажут.

— То есть весь город, — сделал вывод мой напарник.

— Высший свет не знает, — усмехнулась Беата. — Городские стрелки не знают, кровники не знают… все приличные люди не знают — незачем им знать, им и спросить не у кого.

— Будем надеяться, — буркнул вампир.

— И не зря, — засмеялась Беата. — Кровники были бы последними дураками, если бы не взяли эту девушку на заметку. Ходить в закрытом платье, подумайте только, какая вольность! Или она сестра священника, чтобы себе такое позволять?

— Сколько я знаю — нет, — недовольно проворчал вампир. — Дейстрийка — единственная новость, которую ты можешь сообщить, а, Беата?

— Нет, не единственная, — сообщила убийца. — Нашего красавчика заметили делающим визиты в сопровождении своей невесты — утром, и в одиночку — после обеда. Вы не знаете, с каких это пор портной и каретник принадлежат к высшему свету, чтобы к ним приходили с визитом и почтительно просили почтить своим присутствием концерт или что там ещё устраивает его добрая матушка?

Беата назвала имена, и я вспомнила, что видела их среди списка приглашённых. Видимо, я не зря подозревала Дрона в намерении на концерте расплатиться с заимодавцами.

— Ты-то откуда знаешь, зачем он к ним приходил? — поразилась я.

— Есть способы, — улыбнулась наёмная убийца.

— Это неважно, — нетерпеливо оборвал нас вампир. — Беата, я ценю твои старания, но мелкие делишки Дрона Перте нас не касаются. Есть ли что-то важное?

— Нет, — немедленно ответила убийца.

— Ну, вот это и следовало сообщить, — заявил вампир. — А теперь займись, пожалуйста, своей ученицей, не теряй времени. Я бы не хотел, чтобы она завтра была измотанной и усталой.

— А, званый вечер в доме синдика! — Беата, и без того всё время посмеивающаяся, теперь разразилась хохотом. — Ничего не сказать, славную невестку нашёл себе старый Перте! Он, думаю, не знает, где пропадает по ночам хозяюшка?

— Старый Перте готов женить сына на ком угодно, лишь бы поправить его дела, — сердито ответил вампир. — А тебе советую заняться тем делом, которое тебе поручено…

— А не лезть в твои дела, кровосос? — закончила вместо него убийца. — Изволь. Но коль скоро ты торопишь меня с уроками, я потороплю тебя самого. Вот дверь, мой милый, а вот окно. Выйди туда или туда и не возвращайся прежде, чем мы закончим урок.

Вампир остолбенел от такой наглости, и не нашёлся с ответом, а Беата стояла перед ним, уперев одну руку в бок, а второй указывая на выход из своей комнаты.

— Я не шучу, кровосос. Ты просил обучить свою малютку премудростям моего ремесла — я подчиняюсь, но учителя тоже надобно слушаться. Наш предмет изучается наедине, и чем дальше ты отсюда окажешься, тем полезнее будет для хозяюшки.

— Только не вздумай её бить, как принято в ваших школах, — проворчал вампир и, как и вчера, превратился в туман, чтобы тут же растаять.

— Зачем тебе всё это? — спросила я, только сейчас решившаяся заговорить.

— Затем, что не могу больше видеть его надутую физиономию, — улыбнулась Беата. — Твой друг восхитительно бесится, когда речь заходит о свадьбе, но я бы слишком отвлекалась на него и не смогла бы ничему тебя научить. А теперь подойди сюда и покажи, как ты запомнила первый урок!

С тех пор, как я познакомилась со своим напарником, слово «урок» вызывало у меня сильнейшую неприязнь, ведь каждая попытка вампира меня чему-нибудь научить заканчивалась потерями с моей стороны, я имею в виду, что не-мёртвый пил мою кровь, заставляя тем самым лучше усвоить его наставления. Сейчас же мне не грозило ничего подобного, но сама суть урока вызывала во мне сильнейшее отвращение. Однако же я без труда назвала каждый препарат из многочисленных скляночек и коробочек, заставивших трюмо, и коротко указала на то действие, которого от них можно ожидать, то есть слово в слово пересказала вчерашнее наставление.

— Браво! — воскликнула Беата, когда я закончила рассказывать всё. — Вот тебе бокал вина за усердие.

Протянув мне вместо бокала кружку, до половины заполненную вином, она отодвинула свои скляночки и достала свой ящичек с печеньем.

— Не отказывайся, — проговорила наёмная убийца, предлагая мне одну (самую маленькую, как я заметила) печенюшку. — Тебе стоит подкрепить свои силы перед дальнейшим уроком. Ешь, пей и рассказывай, куда ты прячешь стилет и как собираешься его выхватывать, если в том будет нужда.

— Не проще ли будет показать? — удивилась я. Беата покачала головой и, вздохнув, протянула мне ещё одно печеньице. Я отпила глоток вина и положила в рот первое, чтобы, освободив руки, принять второе, но убийца, передумав, поспешно надкусила его.

— Мне на днях должны доставить манекен, на котором я покажу тебе кое-какие приёмы, а пока… какой смысл доставать оружие, если не собираешься им пользоваться? Нет, рывок из ножен всегда часть удара, если ты только не собираешься выступать на сцене.

— Но, послушай… — запротестовала я, однако убийца слушать не пожелала.

— Оставим это. Я хочу научить тебя главному в нашем ремесле: искусству не оказаться ненароком отравленной.

— Ты дашь мне противоядие? — неуверенно спросила я. Усмешка на лице убийцы, поистине дьявольская, создавала впечатление о какой-то злой шутке, которую Беата собирается со мной сыграть.

— Не бывает противоядия, которое поможет ото всех ядов, и ты не всегда сможешь отличить один от другого, равно как и успеть принять меры, — сообщила она. — Есть только одно спасение — избавиться от яда до того, как он начнёт действие.

— Ты имеешь в виду… — начала было я, и Беата энергично кивнула.

— Именно. Единственное противоядие, которое я могу тебе посоветовать — это рвотное средство. Каждый раз, когда тебе придётся есть или пить в подозрительном обществе, а в наше время это почти любая компания, извинись, выйди и в уборной прими моё лекарство. Яд покинет твой желудок, и ты будешь спасена. Отравители же подумают, что ошиблись с дозой, что сплошь и рядом случается, и побоятся тут же повторять свои попытки. Но, учти, к этому средству следует прибегать, не дожидаясь мучительных признаков отравления, малейшее промедление убьёт тебя.

Подобное наставление заставило меня мучительно покраснеть и едва не вызвало слёзы. Неприличность средства, убийцей именовавшегося спасительным, могла сравниться только с неприятностью его применения и, послушно кивая на речи наставницы, я про себя думала, что лучше умереть, чем воспользоваться её советом.

— Ты мне не веришь, — проницательно заявила Беата. — Зря, хозяюшка, зря. Чем же ты собираешься избавляться от яда, если не так, как тебя учу я?

— Вернее всего было бы попросту не оказываться в подозрительных обществах, — сердито ответила я, чем немало развеселила убийцу.

— Ну, положим, тебе это не удалось. Что тогда?

Внутренне я полагала, что, позвав напарника, смогу получить от него исцеление от любого яда, но вслух не произнесла ничего. Вероятно, он мог бы высосать яд из раны, но единственным способом излечиться после отравленной пищи было, наверное, превращение в вампира, не меньше.

— Ну же, хозяюшка, отвечай! — подбодрила меня Беата, и я тихо проговорила, что, мол, в таком случае мне ничего не останется, кроме как умереть.

— Вздор! — рассердилась убийца. Гораздо проще принять моё средство и излечиться, чем умирать как полная дурочка! Слушай внимательно, и запоминай каждое слово.

Отвратительная лекция, касающаяся приёма любимого средства Беаты, была под стать её ремеслу и грубости манер, и, едва выслушав действия, которые я должна была бы по порядку проделать, как только проглочу что-нибудь подозрительное, я со всей поспешностью заявила, что лучше будет умереть.

— Прекрасно! — хладнокровно ответила наставница. — Значит, ты умрёшь этой ночью, потому что я отравила и вино, и печенье.

— Ты шутишь! — воскликнула я и поспешила вглядеться в лицо убийцы. Но та оставалась спокойна, и нисколько не намеревалась посмеяться над своей шуткой. — Ты никогда бы не посмела так поступить. Мой напарник…

— …несомненно одобрил бы это средство выучить его маленькую упрямицу, — ловко подхватила убийца. — Ну же, хозяюшка, отбрось свои сомнения. Признаться, мне не слишком хочется, чтобы ты испустила дух в моей комнате.

— Ты нарочно… выдумываешь… — слабым голосом проговорила я, мысленно призывая на помощь напарника. Но тот, по своему обыкновению, не откликнулся на мой зов, и я оставалась на милость ужасной женщины, так весело признающейся в своём преступлении.

— Я не выдумываю, хозяюшка, — резко возразила убийца. — Ты отравлена и не пройдёт и четверти часа, как ощутишь все прелести агонии. Или ты думаешь, на свете есть много ядов, убивающих быстро и безболезненно? Святая наивность!

— Неправда! — холодея, закричала я, а сама уже потянулась к предлагаемому убийцей средству.

— Уборная в конце коридора, возле лестницы, — быстро проговорила Беата и вытолкнула меня из комнаты.

Когда я вернулась в комнату после, должна заметить, довольно успешного освоения рекомендованного мне метода, то нашла Беату, сидящую перед трюмо и преспокойно попивающую вино из моей кружки. Ларчик с печеньями, по-видимому, пополняемый каждый день, теперь опустел более чем наполовину.

— Ты обманула меня! — воскликнула я, осознав, что означает эта мирная картина.

— Ну-ну, сколько пафоса, — засмеялась убийца. — А ещё говорят, дейстрийцы народ всегда сдержанный и серьёзный. Позволь тебя поздравить с успехом, хозяюшка, и давай приступать к следующей части урока. Я покажу тебе, в каких пропорциях стоит использовать и какие яды, и чего ты сможешь добиться с их помощью. Усаживайся поудобнее и слушай внимательно.

С этими словами Беата похлопала по табурету возле себя, и мне ничего не оставалось, как сесть рядом и приготовиться слушать.

Особенность званых вечеров как в Дейстрии, так и в Острихе, состоит в том, что хозяева, равно как и те, в чью честь вечер устраивается, должны стоять у самых дверей и приветствовать гостей какими-нибудь вежливыми словами. В Дейстрии к тому же мужчина может предложить гостю-мужчине, если он без дамы, выпить с ним, но до Остриха подобный обычай не дошёл, и кавалерам вменяется в обязанность развлекать представительниц прекрасного пола, а не напиваться в узкой компании. Поскольку званый вечер был устроен в честь нашей с Дроном помолвки, хотя прямо об этом и не говорилось ни слова, мы были вынуждены принять на себя основной удар, я имею в виду, основную тяжесть светских обязанностей. Синдика не ждали раньше танцев: его призывали обязанности, что касается Августы Перте, то она ограничилась тем, что расположилась в удобном кресле недалеко от входа. Итак, каждого вошедшего приветствовал Дрон, кланялся, представлял мне и представлял меня, как гостью в своём доме, после чего я была обязана рассказать, насколько приятно мне видеть этого кавалера или эту даму, как долго я мечтала о встрече, какая погода стоит на улице и какие теперь дороги. Потом мы подводили гостя к матушке моего жениха, она милостиво кивала, не вставая с кресла, подавала руку и царственным жестом прекращала аудиенцию. На четырнадцатом человеке у меня начали ныть ноги.

— Сударь, — тихонько позвала я. — Сколько всего вы пригласили гостей?

— Весь город, — рассеянно ответил Дрон Перте, улыбаясь вошедшему почтальмейстеру, который вёл под руку свою дочь, начавшую выезжать только в этом сезоне. В следующее мгновение моя усталость и скука слегка рассеялась под полным ненависти взглядом гостьи: она сладко улыбалась сыну синдика, небрежно кивала отцу, похлопывая его по руке, но, едва бросала взгляд на меня, как хорошенькое личико искажалось от ненависти.

— Сударь, — шепнула я, едва они отошли поприветствовать жену синдика. — Признайтесь, вы ухаживали за этой девушкой?

— Ни в коем случае! — категорически отозвался авантюрист. — Так, пару раз навестил, вот она и… Сударыня! Что с вами?

— Сударь, простите мою невежливость, — еле выговорила шокированная до глубины души я. — Но ведь она ещё ребёнок!

— Разве? — искренне удивился сын синдика. — Мне она показалась вполне взрослой. Во всяком случае, я у неё был не первым… визитёром.

— О! — только и сказала я.

Поприветствовав всех гостей, мы, наконец, смогли отойти вглубь парадного зала дома синдика, где были расставлены кресла для гостей постарше и для них же столы с карточными играми, смысл которых был мне непонятен. В Дейстрии столы обязательно ставились в отдельном помещении и, сопровождая играющую на рояле барышню, я не имела возможность ознакомиться со всеми светскими развлечениями, за исключением танцев. В Острихе же предполагают, что человек может чередовать тихие развлечения с шумными и не тратить время на переход из одной комнаты в другую. Впрочем, я полагаю, такой обычай может быть связан с особенностями планировки острийских домов, которые не позволяют разнести играющих и танцующих по двум залам. Все, однако, не торопились приступить к танцам: званый вечер — это отнюдь не бал. Гости разбились на группки по пять-шесть человек и приступили к общению, а наша с Дроном обязанность оказалась обходить зал по кругу и останавливаться возле каждой компании. Очень скоро я почувствовала себя если не часовой, то минутной стрелкой, и заскучала ещё больше, чем когда исполняла обязанности хозяйки на входе. Темы, вертевшиеся вокруг погоды, купаний, сравнения минеральных источников и грядущего концерта, невероятно меня утомляли. В одном кругу почтальмейстер развивал свои идеи относительно улучшения почтового сообщения — в свете обилия приезжающих, в другом сестра священника делилась мыслями относительно божьего промысла в связи с погодой, которая, разумеется, никогда не была так хороша, как в этом году, в третьем дочка почтальмейстера рассказывала, какое платье на ней будет на концерте.

— Сударыня, — с улыбкой обратился ко мне сын синдика, когда мы сделали всего только полтора круга. — Я вижу, наши развлечения не доставляют вам удовольствия. Может быть, вы устали?

— Полагаю, я совершенно обессилела, — призналась я.

— В таком случае, сударыня, давайте закончим круг, чтобы не обидеть никого из наших гостей, и присядем.

— А прямо сейчас присесть мы с вами не можем? — жалобно простонала я, и Дрон Перте вежливо рассмеялся.

— Думаю, вы не захотите никого обидеть невниманием, Ивона. Обопритесь на меня и пойдёмте, невежливо, что мы разговариваем по-дейстрийски так близко от гостей.

— Если бы вы знали, сударь, как я далека от желания быть с кем бы то ни было вежливой, — вздохнула я, но больше протестовать не стала.

Дрон Перте выполнил своё обещание: после второго круга вежливости он подвёл меня к креслу, поставленному недалеко от карточного столика. За столиком сидело несколько немолодых дам, включая жену синдика и мою бывшую квартирную хозяйку, госпожу Дентье. Дамы играли в незнакомую мне и очень сложную игру, где требовалось держать перед собой карты, разноцветные фишки и причудливо вырезанные билетики. Судя по всему, игра велась без особого выигрыша для сторон, и дамы лениво перекидывались словами. Дрон Перте садиться не стал, а, взяв у кого-то веер, принялся обмахивать меня, как будто я жаловалась на трудности с дыханием.

— Итак, хозяюшка, — обратился он ко мне по-острийски, указывая глазами на мать, — как вы находите наш вечер?

— О, изумительно! — несколько ненатурально восхитилась я. — В Дейстрии я никогда не видела подобного, там только и делают, что танцуют или едят. А тут я вижу настоящий салон, как в старинных романах!

Выпад попал в цель: мать Дрона отвлеклась от игры и, покраснела, а сын исподтишка скорчил гримасу. Я только что обвинила семейство Перте, а с ними и весь город в старомодности, провинциальности и неумении развлекаться. Если бы мне неделю назад кто-нибудь сказал бы, что я допущу подобную невежливость, я бы пожелала одного: не дожить до сегодняшнего дня. Однако вызов был брошен, и жена синдика сочла своим долгом ответить:

— Ивона, милая моя, боюсь, вам скучно на нашем вечере. Так мало друзей, и такие непривычные занятия, в вашем возрасте немудрено и заскучать.

— О, хозяйка, — почтительным тоном ответила я, — боюсь, вы ошибаетесь, и…

— Не переживайте, — бросила мне Августа Перте, возвращаясь к своим картам. — Скоро придут музыканты, и можно будет танцевать, а если вы проголодались, то Дрон отведёт вас в комнату с бутербродами.

Поскольку я сама помогала сервировать столики в соседней с залом комнате, я не слишком нуждалась в помощи сына синдика, но, решив не спорить дольше необходимого с «будущей свекровью», послушно кивнула.

— Некрасиво, сударыня, — укоризненно заметил по-дейстрийски сын синдика, — делать замечание людям, которые так стараются вам понравиться.

— Некрасиво, сударь, — ответила я, собираясь высказаться по поводу манеры нравится, к которой прибегала Августа Перте, но, спохватившись, оборвала свою мысль резким кивком. Как бы я ни относилась к манёврам синдика и его жены, а также к нравственности их сына, они приняли меня в своём доме, и об этом не следует забывать.

— Рад, что вы это признаёте, сударыня, — нагнувшись ко мне, интимным шёпотом произнёс Дрон Перте. — И, надеюсь, вы всё же умеете танцевать, потому что ваши молитвы были услышаны.

И он кивнул на дверь, в которую как раз входили трое подозрительно знакомых мне музыкантов.

— Но, сударь! — ахнула я. — Как вы можете приглашать их в свой дом?!

— А почему бы и нет? — холодно заметил сын синдика.

— Но, сударь, в Дейстрии никто не зовёт в парадные залы людей, развлекающих своей музыкой нищих!

— Мы в Острихе, — ещё более холодно парировал Дрон Перте, и я поняла, что больно задела его своим замечанием.

— Прошу прощения, — пробормотала я, и сын синдика ответил коротким кивком.

— Должен признаться, — заметил он после недолгой паузы, во время которой мы наблюдали, как лакей устраивает музыкантов в приготовленном для них углу, — я ждал сегодня лучшей музыки, ведь ваша подруга обещала прийти, но отчего-то не сдержала слова.

— При чём тут моя подруга? — насторожилась я.

— При том, сударыня, что мы могли бы попросить её сыграть для нас на рояле, — пояснил сын синдика. — Я слышал, на ваших балах принято просить о помощи тех гостей, которым хватает вкуса и умения исполнить модный танец.

— Возможно, сударь, но таких людей чаще всего нанимают.

Дрон Перте поморщился, и я поняла, что он нарочно сэкономил на музыкантах, надеясь обойтись вовсе без них. Видать, сын синдика и впрямь задолжал немало талеров!

— В любом случае, ваша подруга не явилась, — подвёл черту под разговором авантюрист. — Я должен вас покинуть и объявить начало танцев, прошу меня извинить.

Едва сын синдика отошёл на середину зала и перестал заслонять от меня вход, как я увидела тоненькую фигурку своей бывшей нанимательницы, даже ради званого вечера не соизволившей переодеться по местной моде. Она замерла в дверях, пугливо огляделась по сторонам, явно смущаясь большого собрания незнакомых людей, которым не была представлена, увидела меня и просияла. Я приветливо кивнула, и Аманда, сказав что-то подошедшему лакею (по всей видимости отказавшись от торжественного объявления её имени), тихонько скользнула ко мне, чтобы спрятаться за высокой спинкой кресла. Когда-то всё было наоборот, грустно подумала я и поспешила сжать руку своей барышни.

— Ш-ш! — поспешно шепнула Аманда. — Ничего не говори. Я нарочно не хотела поднимать шума. Подумать только, бал, и я приглашена, но не играю!

— Этому горю нетрудно помочь, — засмеялась я и указала на стоящий недалеко от музыкантов рояль.

— Нет уж, Ка… Ивона! — категорически ответила барышня. — Я желаю полностью насладиться своим первым независимым праздником!

— Как, разве дядюшка не устраивал в вашу честь балы? — искренне изумилась я.

— Устраивал, но я сказывалась больной всякий раз, — тихонько призналась Аманда. — Мне казалось, каждый, увидев меня не за роялем, начнёт смеяться и скажет, что я не на своём месте.

— Однако вы согласились участвовать в концерте, — заметила я.

— Но, Ка… Ивона, я же не клялась вовсе бросить музыку! — возмутилась барышня. — Но на балу я желаю танцевать и веселиться.

— Это не бал, это званый вечер, — ответила я, последние слова произнеся по-острийски. — И, потом, как вы будете веселиться, если вы никого тут не знаете?

— О, — потянула Аманда. — Кат…

— Ивона, — перебила я.

— Ивона, — послушно повторила барышня. — Ты права, моя дорогая, я совершенно об этом не подумала! Как же быть?

— Этому горю тоже помочь не трудно, — весело отозвалась я. — Прошу вас, дождитесь, пока закончится первый танец, и мы попросим хозяина дома представить вас остальным гостям.

— О, Ивона, ты меня спасаешь! — воскликнула Аманда так громко, что жена синдика оторвалась от игры и удивлённо на нас покосилась.

Сын синдика объявил танец — один из тех весёлых, и даже буйных танцев, которыми в Дейстрии никто не стал бы открывать бал, и подошёл к нам. При приближении кавалера Аманда наполовину вышла из-за кресла и протянула Дрону руку, как старому и признанному приятелю.

— Что это значит? — нахмурился авантюрист, с неудовольствием глядя на меня. Очевидно, столь явное пренебрежение приличием, которое Аманда допустила, явившись на вечер тайком, с опозданием, да ещё и в дейстрийском наряде, сын синдика приписал моему влиянию. Я нахмурилась в ответ, надеясь дать понять Дрону Перте, что теперь уже он нарушает все возможные правила вежливости.

— Аманда хочет попросить вас представить её другим гостям, — произнесла я вслух.

— Когда закончится первый танец, сударь, — вежливо добавила барышня и потупила взгляд.

— О, разумеется! — всё с тем же неудовольствием отозвался сын синдика, пожимая барышне руку, и отвесил ей сдержанный дейстрийский поклон. Музыканты, явно приготовившиеся играть, замерли, с удивлением глядя на нас, и в зале послышались шепотки. — Я буду счастлив оказать вам эту услугу.

— Я так благодарна вам, сударь, за вашу любезность, — прошептала Аманда и очаровательно покраснела. Дрон смутился.

— Хозяюшка, вы простите меня? — ещё раз поклонился он Аманде и повернулся ко мне. — Ивона, прошу вас, окажите мне честь и согласитесь танцевать со мной первый танец.

— Охотно, сударь! — ответила я и, приняв предложенную руку, поднялась с кресла, сделала глубокий острийский реверанс и позволила себя вывести на середину зала. Гости — вернее, молодая и танцующая их часть — разом облегчённо выдохнули: задержка показалась им опасной, а начинать первый танец без хозяина дома в Острихе считается не просто невежливым, а даже оскорбительным, и любого наглеца ожидал бы смертельный поединок. Скрипачи картинно взмахнули смычками, кларнетист поднёс свой инструмент к губам, и заиграла, наконец, музыка. Дрон Перте подхватил меня, приобняв за талию и повлёк через вихрь танца, от которого я неделей раньше непременно бы сломала ноги в тщетной попытке исполнить все необходимые па.

— Благодарю вас, сударь, — еле дыша, произнесла я, когда Дрон, закончив танец, подвёл меня обратно к моему креслу. Вампир научил меня танцевать, но я как-то не думала, что мои ноги, простите за вольную подробность, не привыкли к таким движениям, и теперь едва только не подламывались. — Этот танец… был… незабываемым…

— Где вы научились танцевать, Ивона? — вместо ответа шепнул сын синдика.

— Сударь?

— Я спросил, где вы научились танцевать, — безжалостно повторил авантюрист. И немедленно добавил:

— Вы ведь за этим выходили из дома той ночью… когда вернулись красная от поцелуев и сама не своя?

— Тише, сударь! — испуганно оглянулась я на Аманду. Но та стояла возле кресла с вежливой улыбкой и смотрела в другую сторону, не собираясь нам мешать.

— Вы не возмутились, — отметил Дрон Перте. — Теперь я понимаю, почему во время танца у вас было такое отстранённое выражение лица. А теперь скажите честно — это того стоило?

— Простите? — притворилась ничего не понимающей я.

— Умение танцевать — оно стоило вашей крови? Стоило насыщать мертвеца и целовать его в холодные губы?

— Сударь!

— Отвечайте, Ивона! Чёрт возьми, вы живёте в моём доме!

Но отвечать мне не пришлось: усталые ноги меня едва держали, от волнения и утомления после танца тесный корсет показался жестокими оковами, и я, теряя сознание, повисла на руке своего мучителя. Аманда немедленно выскочила из-за кресла, подхватила меня под руку и, бросив на Дрона Перте возмущённый взгляд, помогла сесть.

— Не хотелось бы показаться невежливой, сударь, — холодно проговорила барышня, — но я решительно настаиваю, чтобы моей подруге был предоставлен покой и оказана необходимая помощь.

Она достала платочек, флакончик лавандовой воды и принялась протирать мои виски, время от времени похлопывая по щекам.

— Если вы непременно желаете оказать помощь, милая барышня, — в тон Аманде отозвался Дрон, — то позвольте мне внести свою лепту.

Мне хотелось запротестовать, попросить их обоих отойти и прекратить привлекать ко мне внимание, но, увы, я была слишком слаба, и могла только осознавать происходящее, не слишком надеясь повлиять на события. Потому Дрон, не встретив никакого сопротивления, отстранил барышню от кресла и принялся помогать сам, в меру своего разумения. Он наклонил меня вперёд, насколько это позволял корсет и быстро ослабил шнуровку. Я вздохнула, чувствуя, что, наконец, могу дышать и говорить, и немедленно потребовала от сына синдика оставить меня в покое.

— Погодите немного, сударыня, — с чуть заметной усмешкой ответил Дрон Перте. — Хотелось бы всё же удостовериться, что вы пришли в себя… или перестали притворяться.

Отстранив руки молодого человека, я с негодованием выпрямилась и поспешила опереться на спинку кресла, чтобы не дать ослабленному корсету сползти вниз.

— Позвольте вам заметить, милостивый хозяин, — гневным шёпотом, по-острийски, отозвалась я, — моя личная жизнь — это моё и только моё дело, и ваше любезное приглашение потеряло свою ценность в тот самый момент, когда вы стали предъявлять ко мне такие требования, которые в вашей стране не предъявляются даже законной жене!

— Вот вы как заговорили, — так же шёпотом отозвался Дрон Перте. — Давно пора, хозяюшка, роль оскорблённой недотроги подходила вам куда меньше.

— Сударь! — воскликнула Аманда, которая, не слыша подробностей разговора, всё же заметила охватившие нас чувства.

— Дрон! — с тем же упрёком окликнула сына жена синдика.

— Прошу прощения, я забылся, — достаточно громко, чтобы его могли расслышать обе женщины, отозвался сын синдика и поклонился обеим. — Матушка, вы совершенно правы. Хозяюшка, преклоняюсь перед вашей мудростью. Ивона, надеюсь, вам теперь лучше.

— Благодарю за заботу, милостивый хозяин, — холодно отозвалась я.

— В таком случае позвольте пригласить вас на второй танец, — поклонился мне Дрон Перте.

— Сударь, как вы можете! — запротестовала Аманда.

— Милая барышня, поверьте, — поклонился в ответ Дрон Перте, — я никогда не осмелился бы произнести подобное приглашение, если бы танец, который я мечтаю танцевать в обществе вашей подруги, не был бы полной противоположностью первого. Также позвольте вас заверить, что я помню своё обещание, и обязательно вас представлю, как только выдастся подходящий момент.

— Сударь! — запротестовала я, глядя, как Аманда опускает голову, надеясь скрыть набегающие на глаза слёзы. — Я ещё слишком слаба, чтобы принять ваше приглашение. Окажите мне услугу, пригласите Аманду на этот танец, убеждена, от танца с ней вы получите не меньшее удовольствие, чем от моего общества.

— Ивона, дорогая! — запротестовала Аманда, но Дрон, к моему удовлетворению, уже склонился перед ней в церемонном поклоне и отошёл объявлять танец не раньше, чем добился согласия.

Скрипки, чуть-чуть не попадая друг другу в такт, играли музыку для красивого плавного танца, пришедшего в Острих откуда-то с северо-востока и только недавно появившегося в Дейстрии. Жена синдика оглянулась по сторонам, хлопнула в ладоши и что-то шепнула подошедшей к ней горничной. Та понятливо кивнула, быстро удалилась, а после подошла ко мне, держа в руках красивый кружевной палантин.

— Накиньте, хозяюшка, — тихонько посоветовала она, — и пойдёмте со мной. Я помогу вам привести себя в порядок.

Когда я вернулась, танец уже закончился, и Дрон Перте, верный своему слову, обходил с Амандой гостей, вновь разбившихся на небольшие группки по пять-шесть человек в каждой. Я хотела снова занять своё кресло, но меня подозвала к себе жена синдика и попросила подержать её карты, пока она будет обмахиваться веером.

— Ивона, дорогая, — тихо шепнула почтенная дама, — кто эта милая девушка, с которой разговаривает мой сын?

— Как, хозяйка, разве он не представил её вам? — изумилась я.

— Ещё не представил, моя милая, — раздражённо отозвалась острийка, — да только толку с того представления! Такая-то оттуда-то, дочь таких-то! Я желаю знать в подробностях, кто эта девушка и откуда!

— Её имя вы, разумеется, слышали, — едва скрывая раздражение, ответила я. — Позвольте вас заверить, что Аманда в высшей степени достойная девушка, прекрасно образованная, умная (её красота не нуждается в рекомендациях) и происходит из в высшей степени достойной семьи.

— Это только слова, моя дорогая, — поморщилась жена синдика.

— У нас в Дейстрии упоминание северных провинций говорит о многом, — отозвалась я, — а имя Таспов открывает двери в лучшие дома. Они, может быть, немного провинциальны, но уж Аманды-то это никоим образом не касается, она выросла в столице и получила прекрасное воспитание!

— О ком вы говорите? — обратилась к нам пожилая дама, чьего имени я, увы, не запомнила. К тому моменту только она и госпожа Перте остались за карточным столом: хозяйка Дентье и другая столь же малознакомая мне дама покинули его до моего возвращения. — О той девочке, которая скрывает шею и плечи, словно боится дурного глаза? — И она разразилась неприятным смехом.

— Да, дорогая Генриетта, именно о ней, — подтвердила Августа Перте.

— Ну, так я тебе сразу скажу, нечего твоему сыну терять с ней время! Я, слава богу, бывала в Дейстрии, и в столице тоже, и видела эту девицу! Бряцала на рояле на каждом балу, притом за деньги. Безродная и нищая к тому же!

— Генриетта, дорогая! — укоризненно воскликнула жена синдика.

— Вам не следует так говорить, милостивая хозяйка, — отозвалась я, чувствуя сильнейшее желание стереть гаденькую улыбочку с лица почтенной дамы. — Позвольте вас заверить честью, Аманда никогда не лжёт и не приукрашивает истины. В каком бы качестве вы ни видели её в столице, сейчас она богатая наследница большого состояния.

— О! — отозвалась жена синдика.

— Хм! — поморщилась почтенная дама.

— Не знаю всех подробностей, но её годовой доход составляет не менее двух с половиной тысяч крон в год, — поспешила добить почтенных дам я. — Где-то около шести тысяч марок, я полагаю.

— О! — с завистью простонала почтенная дама. Жена синдика выронила веер и схватила меня за руку.

— Это правда, Ивона? — с трудом проговорила она. — Ты точно знаешь?

— Не совсем, хозяйка, — отозвалась я. — Мне всего лишь известно, кто оставил Аманде наследство, а это были очень богатые люди. Возможно, я и преуменьшила размер их состояния.

— О! — выговорила Августа Перте. Почтенная дама бросила карты на стол (чего категорически нельзя было делать по правилам игры) и поспешно удалилась. — Но, Ивона, милочка, почему эта девушка так странно одета?

— Так принято одеваться в Дейстрии, — ответила я, но этим явно не убедила хозяйку. — К тому же при её слабом здоровье было бы опасно зашнуровываться в корсет, знаете ли.

— О, да, — с сомнениями проговорила жена синдика. — О, да, я погляжу, эта девочка такая бледненькая и худенькая… Вы тоже худы, милочка, но эта!

— В Дейстрии не зазорно быть стройной, — ответила немало уязвлённая я.

— Да-да, конечно, милочка, я понимаю, разные страны — разные вкусы, — поспешно согласилась Августа Перте. — Кто, вы говорите, её опекун?

— Я этого не говорила, — поспешно возразила я. — И, сколько я знаю, у неё нет опекуна.

— Как можно? — поразилась жена синдика. — У такой молоденькой девочки — и нет опекуна?!

— Никто не подумал упомянуть это в завещании, — пожала я плечами.

— О! — ахнула Августа Перте. — Ивона, деточка, я вас умоляю, попросите Дрона представить мне эту девочку! Как можно, в конце концов, так забывать о родной матери!

— Непременно, хозяйка, — слегка поклонилась я. — Но вот они и идут сюда.

— Матушка, — проговорил действительно подошедший к нам сын синдика. — Позволь представить тебе Аманду Тасп-Рофан, дейстрийскую путешественницу и подругу нашей дорогой Ивоны. Аманда, имею честь представить вам мою матушку, хозяйку Августу Перте.

Уже и «Аманда»! Быстро сын синдика встал на короткую ногу с моей барышней!

Сама барышня, покраснев, присела перед хозяйкой дома и пожала протянутую руку.

— Сударыня! — по-дейстрийски начала она, но тут же поправилась и перешла на острийский с тем немного неправильным произношением, какое бывает у человека, изучившего язык по книгам. — Милостивая хозяйка! Познакомиться с вами для меня истинное счастье! Позвольте поблагодарить вас за приглашение на этот чудесный праздник!

От этой похвалы Августа Перте раскраснелась и потрепала девушку по руке.

— Видеть рядом с собой такое свежее личико только в радость, моя милая! Садись возле меня, дорогуша, а Дрон принесёт вам воды, вы, должно быть, устали.

— Разумеется, матушка, — поклонился сын синдика. — Ивона, я надеюсь, вы составите мне компанию?

Почтенная дама смерила сына укоризненным взглядом, но я подала ему руку и позволила себя увести.

— Вижу, вас уже привели в порядок, — заметил Дрон Перте. — Как вы себя чувствуете?

— Отлично, сударь, но не уверена, что выдержу ещё одну порцию ваших ревнивых упрёков.

После этих слов я ожидала взрыва негодования со стороны своего собеседника или едкого ответа, призванного поставить меня на место, но Дрон неожиданно рассмеялся.

— Сдаюсь, сударыня, — выговорил он. — А теперь будьте добры объяснить, что вы наговорили моей матушке.

— О, сударь, я всего лишь выполняю вашу просьбу. Вы просили сделать так, чтобы Аманда вышла за вас замуж, я так и делаю. Первый шаг, мне кажется, разумный — убедить вашу мать в выгоде такого брака.

— И как, у вас получилось? — живо спросил Дрон Перте.

— Сложно сказать, сударь, но, думаю, состояние в пятьдесят тысяч марок удовлетворит аппетиты вашей матери. И, думаю, понравится не только ей.

Сын синдика остолбенел.

— Сударь? — предупредительно окликнула я его.

— Откуда вы взяли такую сумму? — требовательно спросил Дрон Перте.

— Я слышала, как читали первое завещание, — пожала плечами я, — и знаю состояние всех родственников Аманды, включая тётушку, оставившую второе наследство. Если я и ошиблась в своих расчётах, то ненамного.

— В таком случае я не могу поверить в вашу искренность, сударыня, — сделал вывод Дрон Перте. — Ни одна женщина не пойдёт на то, на что идёте вы. Сделайте милость, объяснитесь.

— О, сударь, тут нечего объяснять! У меня, пожалуй, есть к вам всего две просьбы, два вполне безобидных желания.

— Прошу вас, — поклонился сын синдика, — располагайте мной как угодно.

— Вы очень добры, сударь. Итак, первое желание состоит в том, что вы перестанете изводить меня своей ревностью, в вашем положении совершенно неприличной.

— Считайте, что оно уже исполнено, сударыня, — снова поклонился Дрон Перте. — А второе?

— Во-вторых, я настоятельно прошу вас, приобретя влияние на Аманду, отучить её совать нос в чужие дела, в особенности, в мои.

— Вы жестоки, — улыбнулся авантюрист. — Неужели вам не льстит такая нежная дружба?

— Которой вы и Бломель желали воспользоваться в своих целях? О, нет, сударь, я предпочитаю, чтобы это дитя оставалось у себя дома, где бы он ни был, и не рисковало, проникая в тайны, которые её не касаются! Однако, ваша матушка просила принести ей воды.

— О, конечно! — засмеялся сын синдика. К тому моменту мы уже вышли из зала и прошли сквозь комнату с бутербродами, в которой стояли и графины с водой. Дрон Перте остановил лакея, шепнул ему несколько слов и снова повернулся ко мне. — Не хочу мешать матушке беседовать с её очаровательной гостьей. В конце концов, от меня она никуда не денется: слишком проста.

— Сударь, если вы будете допускать подобные выражения!.. — пригрозила я.

— Вы постараетесь помешать моим планам? — подхватил сын синдика. — Но, Ивона, чего же вы хотите? Ваша очаровательная подруга мила, тонка, прекрасно воспитана, но, чёрт возьми, до чего же наивна! Один танец, несколько комплиментов вам, вашей дружбе с ней, её прекрасным глазам — и вот мы уже друг для друга «Дрон» и «Аманда», я прижимаю её руку к груди и шепчу на ушко то, что в ваших книжках называется «вечными пустяками»!

— Со мной вы себе подобного не позволяли, — признала я.

— Вы шарахались от каждого прикосновения, — со смехом напомнил авантюрист. — А ваша подруга боится оттолкнуть человека, который был столь добр к вам. Именно к вам, прошу заметить.

— Ещё один повод держать её подальше от меня, — проворчала я. — Эй! Послушайте, сударь, что означает ваше поведение?!

Как я уже говорила, за разговором мы покинули бальную залу, прошли через комнату для бутербродов и свернули по коридору в сторону подсобных помещений. Дрон Перте, непринуждённо поддерживая разговор, завёл меня в небольшой закуток с диванчиком и второй дверью сразу за ним. Мой возглас относился к тому, что авантюрист, вместо того, чтобы пропустить меня в эту дверь, быстро её захлопнул, так же, как закрыл перед тем и ту, в которую мы вошли. Таким образом, закуток превращался в тесную комнатушку, большую часть которой занимал диван, и которая не оставляла возможности для какого бы то ни было манёвра.

— Я полагал, вы не откажетесь со мной поговорить, сударыня, — хладнокровно заявил сын синдика.

— Мы с вами не раз и не два имели возможность побеседовать как наедине, так и в обществе, сударь, — холодно ответила я. — Не вижу никакого смысла в вашей выходке.

— Ну, скажем, мне захотелось выкинуть что-нибудь эдакое, — примирительно проговорил сын синдика и знаком предложил мне сесть на диван. Я отрицательно покачала головой. — К тому же днём рядом с нами слишком много… общества, вы столь предупредительно не соглашаетесь остаться со мной вдвоём. А ночью… ночью мне не улыбается сделаться жертвой вашего зубастого приятеля.

— Послушайте, сударь! — гневно воскликнула я, но сын синдика взмахнул рукой, словно отстраняя любые возможные возражения.

— Дрон, — мягко поправил он и с размаху уселся на диван. — Просто «Дрон», прошу вас. И садитесь рядом, разговор будет долгий и… занимательный.

— Мне нечего с вами обсуждать, — отчеканила я, пытаясь повернуть ручку и открыть дверь. Разумеется, из этой попытки ничего не вышло. Я могла бы воспользоваться отмычками, но это означало бы выдать себя… даже если проигнорировать тот очевидный вывод, что Дрон Перте непременно постарается мне помешать. — Немедленно откройте дверь и выпустите меня!

Дрон только улыбнулся и похлопал по дивану возле себя.

— Я закричу.

Дрон улыбнулся ещё шире. Потом поднялся, сделал шаг ко мне (я неудобно упёрлась спиной в дверную ручку) и опустился на колени.

— Сударь! — запротестовала я, но сын синдика, не обращая на мои слова никакого внимания, взял мои руки в свои и поднёс к губам.

— Ивона, — прошептал он и поднял на меня глаза — совершенно шальные, такие были у моего напарника, когда тот шептал о своей жажде. Только у вампира глаза тёмные, а у Дрона светлые, холодные… были холодными, пока их не затуманила страсть.

— Сударь, оставьте эти жесты для своих любовниц! — произнесла я, к собственному удивлению, далеко не так громко и не так решительно, как мне бы хотелось. Сын синдика вместо этого принялся покрывать мои руки поцелуями, а после заявил нечто и вовсе несусветное.

— Ивона, любовь моя! Дорогая, любимая, самая прекрасная женщина на земле!

— Сударь! — пролепетала я в неубедительной попытке высвободиться. — Дрон! Пожалуйста!

— Я люблю тебя! Ты как солнце, ты осветила мою жизнь, я дня не могу провести, не видя твоего лица, не слыша твоего голоса, я никто, если не могу целовать твои руки, краешек платья, ноги, землю, по которой ты ступаешь!

Слова сына синдика не расходились с делом, и он в самом деле склонился к моим ногам, чтобы целовать сначала подол платья, а после и ноги, которые он так аккуратно разул, что я даже не пыталась сопротивляться.

— Дрон, прошу вас! — простонала я. — Сюда могут войти, нас могут услышать!

— Не бойся, любовь моя, — ответил Дрон Перте, проводя руками по моим ногам. — Никто сюда не войдёт, я запер дверь, и нас никто не услышит…

— Вы не раз проверяли это, сударь, не так ли? — резко спросила я, внезапно почувствовав отвращение при мысли, что я далеко не первая (и тем более не последняя) оказалась заперта наедине с авантюристом в этой комнатушке с диванчиком. — Уберите ваши руки, сударь, и давайте прекратим этот нелепый фарс! Отпустите меня немедленно, иначе я буду кричать и стучать в дверь. Учтите, я не шучу!

Дрон Перте наконец-то послушался и, отпустив мои ноги, медленно поднялся… чтобы тут же заключить меня в свои объятия.

— Вы, кажется, не верите мне, сударь? — сердито спросила я, упираясь руками в грудь авантюриста. Несомненно, в этом положении я была лишена возможности стучать в дверь руками, но, в конце концов, у меня есть ещё и ноги! — Я последний раз предупреждаю и сейчас закричу. Ну же!

— Ивона, любовь моя! — прошептал вместо ответа сын синдика, придвинувшись ко мне так близко, что его губы едва не касались моих. — Поверь мне, я никогда ничего подобного не испытывал. Да, ты не первая, но я ведь никогда не скрывал этого от тебя!

— Попробовали бы вы это скрыть, — с затруднением произнесла я, не сумев ни оттолкнуть авантюриста, ни отодвинуться самой. Моя голова упиралась в выступ на двери так же неудобно, как спина в дверную ручку.

— Ты знаешь всё, — так же жарко шептал Дрон. — Ты знаешь, кем я был, и как зарабатывал деньги. Ты знаешь, как я развлекался, и даже знаешь, с кем. Но, Ивона, поверь, я устал от всего этого! Знаю, я кажусь тебе подлецом, мерзавцем, негодяем, и, знаю, я и есть всё это, но, молю, послушай меня, сжалься, пощади! Я люблю тебя, ты моя жизнь, никто и никогда не был для меня так дорог, как ты! Ивона, прошу…

Его губы были тёплые и мягкие, а поцелуи жаркими, и вскоре моё лицо пылало, как в огне. Голова кружилась не меньше, чем от власти вампира, и я едва осознавала, что в спину мне больше не упирается дверная ручка, а в голову — фигурный выступ двери, и я как будто сделалась невесомой и не касаюсь ногами пола… а потом чужие руки уверенно распустили шнуровку корсета, и я почувствовала под спиной мягкую поверхность дивана.

В этот самый момент, как в плохом романе, с шумом повернулась ручка двери, но дверь, разумеется, не поддалась. Сразу же за этим томный мужской голос проговорил, как будто задыхаясь от страсти:

— Я уверен, дорогая, про это место никто не знает! Дурак лакей, забыл ключи. Сейчас, я живо его приведу и заставлю открыть!

Дама, по-видимому, что-то ответила, но её голос не проник в наше с Дроном убежище. А мужчина поспешил её заверить:

— Откроет, любовь моя, не сомневайся! Я обещал ему два талера за труды, и кому захочется отказываться от такого?

Потом за дверью раздался неприлично громкий звук поцелуя, заставивший меня выпрямиться от ревности и оттолкнуть сына синдика. Ему мужчина, быть может, и был незнаком, но я-то хорошо узнала этот голос! Что он, чёрт возьми, делает днём в доме синдика?! И кто это с ним?!

Дрон Перте превратно понял мой жест как знак боязни разоблачения и поспешил окликнуть незваного гостя.

— Хозяин! Прошу прощения, не знаю вашего имени!

— Вот так дела! — притворился удивлённым мой напарник. — Да тут никак занято!

— Поверьте, мне очень жаль! — отозвался сын синдика, кусая губы.

— Что поделать! — очень натурально вздохнул вампир. — Такова жизнь! Кстати, милостивый хозяин, не вы ли, простите, Дрон Перте?

— Разумеется, нет, милостивый хозяин! — на всякий случай соврал сын синдика. — Я такой же гость, как и вы, и успел вперёд вас сунуть лакею два талера. А почему вы приняли меня за него?

— Да я не принял, только матушка молодого Перте потеряла его и теперь собирается искать по всему дому. Вот я и подумал: если его нигде нет, а тут кто-то заперся…

— Ха-ха-ха! — ненатурально рассмеялся сын синдика. — Вы правы, вывод напрашивается. Но я, право же, не он!

— Да я понял, приятель! Уж простите, что помешал вашему отдыху, ухожу уже!

За дверью воцарилось молчание: звук шагов не проникал в нашу комнатушку. Но Дрон Перте казался не расположенным к продолжению начатого разговора, он отстранился и поспешно пригладил волосы.

— Проклятье, Ивона! — прошептал он. — Матушка всё испортит! Сидите здесь, я найду её и успокою, а потом вернусь к вам!

— Но, послушайте! — запротестовала я — как и во всех других случаях, совершенно безрезультатно. Дрон Перте поспешно поцеловал меня, вскочил на ноги, распахнул дверь за диваном и выбежал из комнаты. Я осталась одна, и тут же почувствовала себя неуютно без корсета, со смятой блузкой и растрёпанной причёской. Стоило подняться и позвать горничную… я даже начала составлять вполне убедительное объяснение своему внешнему виду: усталость, обморок, отчаянные попытки вернуть меня в сознание… В глубине души я слишком хорошо понимала, насколько это мало похоже на правду и как мало мне поверит острийская горничная. Это заставляло меня лежать, не шевелясь и ждать решения своей участи. Откровенно говоря, «безумная страсть» мне представлялась несколько иначе. Наверное, потому, что даже самые нелепые сентиментальные романы, которые читала госпожа Кик, ничего не говорили о том, как следует себя вести, когда любовник убежал успокаивать свою почтенную матушку.

— Что же ты не зовёшь меня на помощь, хорошая моя? — прямо надо мной прозвучал тихий голос, который не сулил мне ничего приятного. Дверная ручка не поворачивалась, дверь не скрипела, из чего я могла заключить, что вампир воспользовался своим даром проникать в любые помещения, если они не защищены рябиной.

— Что ты здесь делаешь?! — попыталась вскочить с дивана я, но жёсткая рука — ничуть не менее тёплая, чем руки недавно выбежавшего из комнаты человека, — удержала меня в прежнем положении. — Как ты здесь очутился?!

— По приглашению хозяйки дома, разумеется, — с кривой улыбкой отвечал вампир.

— Ты… её?!. — в ужасе спросила я, но напарник покачал головой.

— Нет, я удовольствовался маленькой служанкой. Даже двумя, если быть совсем точным… но к чёрту точность, моя дорогая! Ты ничего не хочешь мне сказать, а, Ами, хорошая ты моя девочка?

— Н-н-ничего, — пробормотала я, под злым взглядом вампира снова пытаясь поднять и отодвинуться от него как можно дальше. Напарник вновь удержал меня на месте.

— Лежи, Ами, не вставай. Твой замечательный кавалер теперь надолго… обезврежен. Сперва он найдёт свою мать, потом будет отвлекать её от этого коридора, потом ему придётся согласиться составить с ней и Амандой партию в карты, потом к нему подойдёт та маленькая стервочка с почты и попросит объявить следующий танец. Ему придётся согласиться и даже пригласить её на танец, потому что иначе он нарушит сотню незыблемых правил вежливости. Потом он вернётся к матери доиграть партию и сделать пару-тройку очень важных намёков Аманде. Потом вернётся его отец и объявит, что любит смотреть, как танцует молодёжь. Дрону Перте придётся выполнить его пожелание и пригласить кого-нибудь из дам. Готов поставить пару новых сапог, что позовёт он как раз Аманду, тем более, что отец, которому жена кое-что расскажет о твоих откровениях, будет необыкновенно счастлив доставить прекрасной гостье удовольствие. Когда, наконец, у сына синдика будет время вспомнить о тебе, ты давно уже закоченеешь, лёжа без одежды в прохладной комнате.

— Гари, послушай… — пролепетала я. Вампир скинул с плеч камзол и небрежно бросил его на спинку дивана, после чего подсел ко мне, явно не собираясь обращать внимание на мои слова.

— Что касается лакеев, то они уже подкуплены молодым хозяином, и не только сюда не войдут, но и проследят, чтобы никто не появлялся в этой части коридора. Итак, моя хорошая, чего ты боишься или кого ты ждёшь?

— Гари, я понимаю, как это выглядит в твоих глазах, — пробормотала я. — Но, пойми, я ничего…

— Не могла с собой поделать, — закончил вместо меня вампир. — Вот потому-то я, старый дурак, не ложусь спать, как все добрые не-мёртвые, а мчусь сюда, вызволять мою девочку из лап порока. Правда, у меня получается лучше, чем у твоей маленькой барышни?

— Чего ты хочешь? — сдалась я, осознав, что нет таких слов и оправданий, к которым Беренгарий пожелал бы прислушаться.

— О, это очень хороший вопрос, моя девочка! — не спеша проговорил напарник и окинул меня голодным взглядом, под которым я почувствовала себя начисто лишённой одежды. Вампир, по своей привычке, немедленно ответил моим мыслям. — А этому горю, как ты сегодня изволила заметить, помочь нетрудно. Иди-ка сюда, моя дорогая.

И я, совершенно неспособная овладеть своим телом, присела, поддаваясь навстречу напарнику, который принялся расстёгивать крючки на боку моей кружевной блузки.

— Пусти! — застонала я, понимая, что, коль скоро мне нечего было противопоставить человеку, перед вампиром я хуже, чем беспомощна.

— Вот уж нет, — зло ответил не-мёртвый, привлекая меня к себе и приникая к моим губам. Сознание затопил красный туман, но укуса не последовало, и мысли не-мёртвого не торопились смешаться с моими. — Ты моя девочка, Ами, только моя, запомни это. И я никогда никому не отдам тебя, слышишь, Ами, никому не отдам, ты понимаешь?! Никому!

Обивка дивана оказалась чуть шероховатой, когда я коснулась её голыми лопатками, а кожа напарника, сначала прохладная, с каждым поцелуем становилась всё теплее и теплее.

— Ты моя, Ами! — выдохнул он, уже не угрожающе, а скорее с торжеством, словно желая словами закрепить свою победу. Я согласно кивнула: спорить с этим мне не приходило в голову с тех самых пор, как вампир объявил мне мою участь в дейстрийском бюро безопасности. Теперь же и вовсе не было сил противиться желаниям не-мёртвого, таким близким и неожиданно понятным. Алый туман рассеялся, но разумнее я от этого, очевидно, не стала.

После званого вечера дни летели за ночами, а ночи сменяли дни, не оставляя времени остановиться и осмыслить произошедшее. Каждое утро к нам с визитом приходила Аманда, желающая как можно полнее возобновить знакомство со мной. Только поэтому синдик и его жена, уже разочаровавшиеся во мне как в возможной невестке, продолжали терпеть меня в своём доме как приманку для новой жертвы своих матримониальных комбинаций. На встречах Аманды с любимой подругой неизменно присутствовал Дрон Перте — всегда вежливый, внимательный и, казалось, начисто забывший и о дейстрийском бюро безопасности, и о вампирах, и о нашем разговоре в закутке с диванчиком. Казалось, никто не заметил моего отсутствия в бальном зале, как и не заметил возвращения рука об руку с вампиром, который настаивал, что не для Дрона Перте учил меня танцам и имеет право на этот знак внимания. После всего сказанного и сделанного у меня не осталось возражений, и я, никем не замеченная, покорно протанцевала с напарником пять танцев подряд, пока не свалилась с ног от усталости.

Теперь же жизнь текла своим чередом, и, если днём я потворствовала ухаживаниям сына синдика, то ночью не без успеха осваивала ремесло убийцы, жестоко и умело преподаваемое Беатой. Ни то, ни другое решение уже не вызывали ни малейших сомнений или сожалений, и, если второе мне казалось необходимым для выживания, то первое скорее забавляло меня. Совесть моя оставалась спокойна: никто не просил Аманду Рофан вмешиваться в мои дела и, пока на неё обращали внимание контрабандисты, я ни на минуту не могла почувствовать себя свободной от тревоги за свою барышню. Дрон Перте, как бы он ни был плох, сумеет защитить свою жену, и также сумеет заставить её полюбить себя. Что касается ответного чувства, то нетрудно будет шепнуть Аманде пару слов на ушко, и добиться выгодных условий брачного контракта. Все возможные опасения снимет договор, при котором деньги остаются в собственности жены, и мужу доверяются лишь проценты с процентов, а после смерти состояние переходит к детям, рождённым в браке, но только лишь после их совершеннолетия. Несомненно, Дрон очень будет любить свою жену, коль скоро не сможет завладеть её деньгами сразу и целиком. Остаётся только черкнуть пару слов нотариусу, ведущему дела барышни, с тем, чтобы помешать ей обращаться за крупными суммами или продавать долю в семейном деле. Одним словом, этот брак, если его правильно устроить, должен был стать источником вечного блаженства для всех заинтересованных сторон. И я прикладывала все усилия, чтобы добиться желаемого.

Подготовка к благотворительному концерту шла полным ходом, тем более, что Аманда, не умевшая сидеть сложа руки, пока другие работают, приняла самое деятельное участие, позаботившись о сотне мелких и крупных вопросов, которые мне даже не пришли бы в голову. Дрон Перте казался увлечён подготовкой не меньше девушки и, как я уже говорила, совершенно не вспоминал о полагающихся ему деньгах. Не то махнул на меня рукой, не то был слишком занят обхаживанием богатой наследницы, чтобы заботиться о таких мелочах, как сотня-другая марок. Обхаживание, надо отметить, продвигалось не слишком успешно: для того, чтобы понять все намёки Дрона Перте, Аманда была слишком наивна и слишком привыкла считать его моим кавалером. Не раз и не два я, повинуясь укоризненному взгяду сына синдика, оставляла их вдвоём, освобождая себе досуг для дрёмы после полной событий ночи. Но, увы, барышня была неизменно приветлива с Дроном, но не принимала его комплименты всерьёз. Тот не терял надежд, однако я всё сильнее и сильнее ощущала потребность покинуть гостеприимный дом синдика до того, как мне вежливо укажут на дверь.

— Это не сложно устроить, моя девочка, — заявил напарник, когда, незадолго перед концертом, я поделилась с ним своими мыслями. — Я всё придумал. На днях получишь письмо от опекуна, мол, болеет, мечтает увидеть воспитанницу хотя бы перед смертью, выезжай как можно скорее… Одним словом, обычное письмо. Пришлёт карету с кучером. Конечно, все будут ждать её днём, но непредвиденная задержка…

— Ты, что же, сам собираешься лошадьми править? — уточнила я.

— И никак иначе! — энергично подтвердил напарник. — Ещё не хватало доверять тебя посторонним. Доверились одному такому… насилу избавились.

— Не говори о нём! — потребовала я, и вампир, усмехаясь, растрепал мои волосы.

— Не буду, моя девочка. Итак, жди письма и будь готова ехать.

— Но, постой! — спохватилась я. — Куда мы едем, и почему? Откуда такая спешка? Неужели только из-за моего желания?

— Нельзя быть такой умненькой девочкой, — засмеялся вампир. — Я-то надеялся доставить тебя удовольствие своей отзывчивостью и готовностью помочь…

— Не кривляйся! — раздражённо потребовала я.

— А ты не будь дурочкой, — немедленно отозвался напарник. — Если вдруг забыла: я не обязан тебе отчётом. Велю ехать — поедешь, велю остаться — останешься, и не задавай дурацкий вопросов о том, что тебя не касается!

— Ах, так?! — рассердилась я, выдёргивая руку, которую напарник держал в своей, пока мы — гораздо медленнее, чем это необходимо, — шли от Беаты к дому синдика. — Ну, в таком случае я предпочитаю сохранять с вами предписанные бюро служебные отношения… сударь!

— Глупенькая! — нисколько не обиделся не-мёртвый и обнял меня за плечи. — Мы едем в столицу, моя дорогая, мне передали, что Мастер хочет нас там видеть, а мы, если помнишь, весьма ему обязаны.

— Да, но как же Дрон Перте? — изумилась я. — И те сведения, которые мы у него так и не купили?

— Не переживай, хорошая моя, — оскалился напарник. — Коль скоро вы с ним так узнали друг друга, нет больше необходимости хитрить с этим обманщиком. Перед отъездом с ним поговорю я, и посмотрим, поможет ли ему хитрость на этот раз.

Письмо и правда не заставило себя ждать, и по нему выходило, что карета приедет утром в день концерта. Не передать словами огорчение синдика и его жены, когда они услышали, что их дорогая гостья не сможет почтить своим присутствием столь любовно приготавливаемый ими праздник. Что касается Дрон Перте, то он был в отчаянии, а Аманда едва сдерживала слёзы. Притворяясь расстроенной и обескураженной, я попадала в тон собравшимся гораздо лучше, чем если бы в самом деле испытывала подобные чувства, и ежеминутно сетовала на злую судьбу, вырывающую меня из дружественных рук в самом начале знакомства, сулившего мне так много приятного. Однако, когда наступило роковое утро, карета не приехала и, напрасно прождав её час, я сдалась на уговоры Августы Перте пойти с ними в ратушу, где будет выступать «наша дорогая Аманда» (моя барышня быстро завела самые нежные отношения со всеми обитателями дома). Вещи мои были собраны уже с ночи и, как только подъедет карета, мне непременно дадут знать. Для вида посомневавшись, я надела самое нарядное своё платье и поехала в ратушу, чтобы занять там место между Дроном Перте и его матерью. Сам синдик, как человек занятый, не смог почтить концерт своим присутствием.

Ровно в назначенное время по залу разнеслись звуки кларнета, и публика (почтенные господа на стульях перед сценой, простые люди на табуретах и стоя вдоль стен) устроилась на своих местах, затихла и приготовилась наслаждаться обещанным зрелищем. Раздвинулся импровизированный занавес, и нашим глазам предстал глава городского совета — должность не самая почётная в Острихе, ибо на этого бедолагу обычно валятся самые неприятные обязанности и поручения, от которых все были бы рады отказаться. Он откашлялся и произнёс трогательную речь о бедных сиротках, изнывающих от голода и холода в устроенном для них приюте. Слушая его, невольно думалось, что попечители поступили бы куда милосерднее, дав бедняжкам умереть на улице, чем заставлять их длить столь горькую жизнь. Однако, сидящие в зале дамы были весьма растроганы, и красивыми жестами подносили к глазам платочки. Мужчины ненатурально кашляли, показывая, как глубоко они огорчены участью сироток и как много усилий приходится прилагать, чтобы не заплакать. Поклонившись, глава совета уступил сцену дочери почтальмейстера, которая вышла в чуть более коротком и открытом платье, чем это сообразовывалось с её положением в обществе.

Выйдя на середину сцены, эта девушка сложила руки на животе и, разика два кашлянув, прочитала звонким и ясным голосом, каким дети доказывают свою память перед родительскими гостями:

— Сироток очень любим мы!

Растёт пусть их число!

И чертит тонкий карандаш

Вас пригласить письмо!

Концерт устроили мы —

Ура-ура-ура!

Смущает взрослые умы

«Уа-уа-уа».

Все зааплодировали, а наиболее почтенные дамы поднесли к глазам платочки всё тем же красивым жестом, но дочка почтальмейстера ещё не закончила своё выступление. Я недоуменно огляделась: на мгновение мне показалось, что я перестала понимать острийский, выученный благодаря помощи моего напарника. Увидев на губах Дрона Перте тонкую усмешку я, не удержавшись, наклонилась к нему и прошептала по-дейстрийски:

— Сударь… умоляю, ответьте! Эти… стихи… Она издевается над нами?

— Ш-ш-ш! Не так громко, сударыня! — шёпотом предостерёг меня сын синдика. — Всё дело в том, что в приюте живут дети людей, осуждённых канцелярией крови на смерть или пребывание в карантине. Вон, посмотрите в ту сторону, видите? Только осторожно, постарайтесь не дать заметить свой интерес.

Я покосилась в указанную сторону, и увидела четверых мужчин в тёмной одежде совершенно другого покроя, чем тот, к которому я уже привыкла в Острихе. Прежде всего, он не оставлял никакой возможности увидеть хотя бы восьмушку квадратного хэнда[43] открытой кожи, не считая, разумеется, лица. Во вторую очередь следует добавить предпочтение, отдаваемое самым тёмным оттенкам красного и общую громоздкость одежды.

— Так одевались в те времена, когда канцелярия крови впервые высказала свои требования к чужим костюмам, — пояснил Дрон Перте, заметив мой взгляд. — Тогда это была обычная одежда, но превратилась в отличительный знак их… корпорации.

— Но что они делают на концерте в пользу тех детей, которых сами же и обездолили?! — поразилась я.

— Вы принимаете всё слишком близко к сердцу, — усмехнулся сын синдика. — Посудите сами, как можно было не позвать этих людей, коль скоро концерт устроен в их честь?

— Если бы Аманда знала, кто придёт её слушать, она никогда не согласилась бы играть перед подобными людьми! — яростно прошипела я.

— Вот поэтому-то я и не стал её огорчать, — совершенно серьёзно ответил сын синдика. — Вполне достаточно, что она шокирует всех своей бледностью и закрытой одеждой, не хватало ещё отказаться от участия в концерте.

— О! — воскликнула я, стараясь этим возгласом выразить всё своё отношение к подобной деликатности. Между тем ужасная пародия на стихотворение подошла к концу, и дочке почтальмейстера аплодировали ещё громче, чем в первый раз. Она сошла со сцены, уступая место бродячим актёрам, которых ещё можно увидеть в Острихе. Перед нашими взглядами разыгралась пантомима, грубая, но выразительная и пугающая.

Вот две девушки, одна одетая в светлое, другая в тёмное платье, беспечно прогуливаются по улице. Вот они возвращаются домой и укладываются спать. Вот появляются две фигуры, закутанные в чёрные плащи. Они подходят к самому краю сцены и улыбаются, чтобы мы могли разглядеть уродливые накладные клыки. Пояснив для нас, кем они являются, вампиры подкрадываются к спящим девушкам и, обнимая, кусают каждую в шею. Течёт кровь, до дрожи убедительно изображённая. Вампиры скрываются за кулисами, поклонившись на прощание перед публикой — как мне показалось, весьма издевательски. Вот наступает утро. Девушки просыпаются и обнаруживают страшную правду. Изображённый ими ужас заставляет зарыдать кого-то из детей, сидящих в зале. Девушки замирают, потом одинаковыми жестами поднимают руки к небу, как бы вопрошая совета. Потом одна из них, одетая в тёмное, кутается в плащ и скрывается в глубине сцены. Вторая кидается в другую сторону, чтобы упасть в ноги людям, одетым точно так же, как и сидящие в зале кровники. Они поднимают несчастную и, нисколько не смущаясь нашим присутствием, принимаются её раздевать, медленно снимая верхнюю одежду — корсет и юбку, под которыми надета только тоненькая сорочка, едва прикрывавшая бёдра. Один из изображаемых на сцене кровников непонятно откуда выхватывает плащ и заслоняет девушку и напарника от публики. Доносится громкое сопение весьма занятого своим делом мужчины. Девушка вскрикивает. После «кровник» выходит из-за плаща, который немедленно набрасывают «жертве вампира» на плечи и волокут её в отгороженный решёткой угол. Падает занавес, и в зале раздаются аплодисменты.

— Сударыня? — окликнул меня сын синдика. Я вздрогнула, с трудом избавляясь от того ужасного впечатления, которое на меня произвела пантомима.

— Сударь, прошу вас, объясните! Что перед нами разыгрывалось?

— О, сударыня, ничего особенного, всего лишь поучительная история, разбавленная пикантными подробностями. Вам, надеюсь, станет понятнее, когда разыграют продолжение. А сейчас, прошу, смотрите на сцену.

Занавес снова раздвинулся, и перед нами предстал почтальмейстер, непременно желающий похвалиться «несколькими простенькими карточными фокусами». Глядя, как карты так и мелькают в его руках, жена синдика пробормотала, что никогда больше не сядет с этим человеком играть, разве что захочет сделать ему подарок. Получив свою порцию аплодисментов, почтальмейстер ушёл со сцены, и я, наконец, вспомнила, что ничего не сделала для своей роли: роли торопящейся к умирающему дядюшке девушки. Я заёрзала, огляделась по сторонам и взволнованным шёпотом попросила жену синдика или извинить моё отсутствие в зале или послать слугу справиться о прибытии кареты. Августа Перте не сделала ни того, ни другого, она ласково потрепала меня по руке и шёпотом заверила, что все необходимые распоряжения отданы заранее, и меня непременно известят, когда прибудет карета. Сделав вид, что поверила, я откинулась на спинку стула, и стала смотреть, как на сцену выходит Аманда — в чёрном дейстрийском костюме, как положено пианистке на настоящем концерте у нас на родине.

Она села перед роялем, коснулась пальцами клавиш… С первых же звуков мне стало ясно, что барышня не выбрала для концерта ни одну из своих любимых пьес: она заиграла импровизацию, в которых была не менее сильна, чем в исполнении чужой музыки. Гневные звуки, подчиняющие слух, вытесняющие все посторонние мысли, ясно сказали мне: она знает. Знает о том, перед кем её позвали играть, знает и переполняющий её сердце гнев переплавляет в музыку. Гнев сменился печалью, а после мне послышалась в музыке издёвка, а, может быть, и презрение: Аманда, с её тонким вкусом, не могла не почувствовать всю жалкость концерта. Снова грусть… отчаяние… надежда… И последние аккорды внушили слушателям веру в себя, в человеческое начало, в то лучшее, что есть в каждом из нас. Музыка стихла, но никто в зале не шевельнулся, не поднял руки, чтобы поаплодировать исполнительнице. Аманда встала, подошла к краю сцены и тихо поклонилась, а после так же тихо уступила сцену тем, кто решится привлекать к себе внимание после неё.

Я опомнилась первая. Хлопки робко прозвучали в замершем зале, но вот меня поддержал Дрон Перте, его матушка, за ней другие дамы, и вот весь зал наполнился рукоплесканиями, как прежде его наполняла музыка. Аманда поднялась на сцену ещё более бледная, чем раньше, и поклонилась. После она приветственно подняла руку, и к ней поспешила почтенная дама, которую я помнила по званому вечеру: она играла с Августой Перте за одним столом и ушла прежде, чем я вернулась, поправив одежду. Вокруг дамы со звонким лаем прыгали мопсики вроде того, которого мы с напарником отобрали у Греты. Дама хлопнула в ладоши, и мопсики один за другим (всего их было трое) запрыгнули на сцену. После них забралась и сама почтенная острийка. Аманда ещё раз поклонилась зрителям и вернулась за рояль, чтобы немедленно заиграть простенький мотивчик, обычно именуемый «собачьим». Под музыку собачки бегали друг за другом вокруг хозяйки, по очереди танцевали на задних лапках, составили пирамиду, которая тут же рассыпалась, запрыгивали на подставленную руку хозяйки и играли в чехарду.

Это простенькое представление вызвало живой интерес у сидящих в зале детей и помогло публике прийти в себя после сложной музыки, которую им пришлось прослушать. Дама хлопнула в ладоши в последний раз, собачки очень похоже изобразили поклоны, их хозяйка присела в реверансе и покинула сцену. Аманда вышла из-за рояля, издалека поклонилась публике и, переждав аплодисменты, жестом указала на спешащего к сцене священника, который, кстати, был одет совершенно неподобающе для своего сана. Раскланявшись, священнослужитель достал их карманов фрака хрустальные бокалы и подкинул один из них в воздух. Потом второй, третий, четвёртый… и вместо звона разбившейся посуды мы услышали бодренький марш из старинной оперетты о жизни бродячих актёров. Священник выступал в роли жонглёра и, несмотря на трудность задачи, успешно продержался на сцене в течении пяти минут, не разбив ни одного бокала.

Но вот его номер закончился, и сцена опустела. Дали занавес, и мы услышали, как за тяжёлой тканью перетаскивают какие-то тяжёлые предметы. Женские смешки, тихие голоса — и вот нашим глазам открылись декорации, изображающие на одной стороне сцены тюрьму канцелярии крови, а на другой — женскую спальню.

— Продолжение пантомимы, — прошептал мне по-дейстрийски Дрон Перте. — Сейчас вы увидите мораль этого представления. Видите, та девушка в светлом платье сдалась «кровникам». Вампир пытается её навещать, но его отпугивает рябиновый крест. А вон та испугалась тюрьмы и позора, и каждую ночь из неё пьют кровь. Смотрите, смотрите!

Слова сына синдика объясняли многое. Девица в белом платье каждую «ночь» хохотала над униженными мольбами «своего» вампира, а каждый день принимала кровников, весьма бесцеремонно удостоверяющих отсутствие на ней укусов. Вторая, напротив, проводила ночи куда как веселее в объятьях не-мёртвого, но утром едва могла подняться с постели. Шли годы, обыгранные оборванными листками календаря, и, наконец, девушка в светлом была выпущена из заточения («её» вампир оставил напрасные попытки много раньше). Её подруга в тёмном уже не могла обрадоваться новости: в тот день она уже не могла пошевелиться, а ночью испустила дух на руках «своего» вампира, чтобы тут же сделаться ему подобной. Неприятная улыбка троих «не-мёртвых», продемонстрированная публике — и троица скрылась со сцены. Девушка в светлом платье, погоревав для вида, на следующий день увидела поражённого её твёрдостью «кровника» у своих ног. Пал занавес, и я нехотя присоединилась к рукоплесканиям. Комментарии Дрона Перте многое объяснили в пантомиме: она должна была, по задумке, показать как важно доверять канцелярии крови, и как опасно скрывать вампирский укус от окружающих. Вместо этого я твёрдо решила лучше умереть, чем живой попасть в застенки канцелярии.

— Это всё, сколько я помню, — прошептал мне Дрон Перте. — Больше мы ничего не придумали. Сейчас выступавшие выйдут на сцену поклониться и ваша подруга, быть может, согласится сыграть нам ещё что-нибудь на прощание. Но оставаться дольше — дурной тон, так поступает только простонародье. Идёмте!

В самом деле, жена синдика, её почтенные подруги, их мужья, сыновья и братья, а также молоденькие барышни и семейные пары с детьми — все они поднялись и, громко переговариваясь, двинулись к выходу. Мне оставался выбор — идти с сыном синдика или воспротивиться ему, устроив тем самым безобразную сцену, поэтому я покорно дала увести себя вместе со всеми. Но, не желая бросать свою барышню на внимание одного только простонародья, я, как могла, старалась замедлить наш выход, и всё оглядывалась, надеясь, что, когда поднимется занавес, она увидит моё лицо, а не спину. Занавес поднялся, и всем, кто собирался, но не успел покинуть зал, пришлось повернуться к сцене и рукоплесканиями приветствовать выступавших. Они раскланялись и, кажется, собирались уже расходиться, как вдруг четвёрка кровников ринулись на сцену. Бродячие актёры, которых было ровно столько же, сколько и кровников, засвистели и бросились врассыпную. Мопсики залаяли и атаковали свою почтенную хозяйку, безо всякого успеха кусая её пышную юбку. Священник достал из-за пазухи внушительных размеров серебряный крест, которым поспешил осенить себя и приближающихся кровников. Почтальмейстер попятился и покрепче прижал к себе дочь. Аманда недоуменно оглядела собравшихся, явно не понимая, что означает это представление. Публика в зале повскакивала со своих мест (кто ещё сидел), и простонародье принялось бросаться табуретами в сторону сцены, тогда как знать ещё с большей энергией устремилась к выходу и в итоге застряла в дверях. Поднялся шум, гам, и Дрон Перте, заметно побледнев, прошептал мне в самое ухо:

— Надо уходить. Погодите, я выведу вас через другие двери.

— Но, постойте, сударь! — запротестовала я. — Мы не сделали ничего дурного и ничем не возбудили подозрения. Будет плохо выглядеть, если мы с вами скроемся тайком.

— Не спорьте со мной, — настойчиво заявил сын синдика и повлёк меня в другую от главного выхода сторону. — Живи вы в Острихе, вы бы знали, что невозможно не возбудить у кровников подозрение, будь их воля, они бы каждый день кого-нибудь бы… проверяли.

— Что означают ваши слова? — похолодев, спросила я.

— То самое и значат! — буркнул Дрон. — Идёмте.

И мы уже добрались до двери — не тайной, но практически незаметной из-за расположения и цвета, когда, оглянувшись, я увидела, что кровники, не обращая внимания ни на кого другого, схватили Аманду и потащили её к выходу для актёров, ведущему к чёрной лестнице. Бедная девушка, ничего не понимая, сопротивлялась и звала на помощь.

— Ей уже ничем не поможешь, — поморщившись, объявил сын синдика, выталкивая меня из зала. — Идёмте скорее.

Мы вышли на улицу, где день уже уступил свои права ночи. Вскоре к дому синдика мой напарник пригонит карету, и я смогу навсегда покинуть этот осточертевший мне город. В груди всё сжималось от ужаса и жалости: Аманда, моя бедная гордая барышня, была похищена зловещими фигурами в бордовых одеждах, которым никто не смел воспротивиться. О, если бы я была мужчиной!

— Не плачьте, — довольно равнодушно проговорил Дрон Перте, беря меня под руку. — Во всяком случае, совершенно точно вашу подругу не убьют и даже ненадолго задержат в участке. По чести говоря, она сама виновата в случившемся. Эта её одежда и худоба, и бледность… Обопритесь на меня, нам надо присоединиться к остальным.

— Как вы можете… — сквозь слёзы проговорила я. — Вы негодяй, холодный мерзавец, если можете так спокойно рассуждать обо всём этом!

— Я рассуждаю как всякий здравомыслящий человек, — сухо отозвался сын синдика. — Безумие противостоять канцелярии крови, настоящее безумие.

И Дрон Перте, не обращая внимания на мои слёзы, повёл было меня к толпе, живо обсуждающей всё произошедшее перед тем, как рассесться по поданным экипажам, как вдруг шум в другой стороне привлёк наше внимание.

Всё те же зловещие фигуры кровников волокли несчастную Аманду, которая билась, как пойманная птичка, и в отчаянии срывая голос, продолжала звать:

— Помогите! Кто-нибудь! На помощь! Друзья! Помогите! Кати! Кати!

Забыв обо всём, забыв, как стесняла меня неуместная забота барышни, как угнетали её нравоучения и подозрения, выбросив из головы всю здравомыслящую осмотрительность, которое только что пытался внушить сын синдика, я рванулась туда, где мой слух резал звенящий крик:

— Кати! На помощь!

— Вы с ума сошли! — грубо схватил меня Дрон Перте. — Вы же погубите себя, и ничем ей не поможете!

Не перестающую кричать и звать Аманду тем временем волокли к экипажу.

— Пускай! — прошипела я, яростно вырываясь. — Вы же слышите — она зовёт меня!

— Зовёт, — с затруднением признал сын синдика, — чтобы погибнуть с вами на пару! Ивона! Придите же в себя!

— Пустите! — отбивалась я. — Вы не понимаете! Она не переживёт этого! Пустите меня!

— Ничего страшного с ней не сделают, — сквозь зубы уговаривал меня авантюрист. — Ну, разденут и осмотрят, сделают выговор и отпустят на свободу, нашли о чём беспокоиться. Оштрафуют, наверное. Больше крика, а дело-то пустяковое. Вашей подруге только на пользу пойдёт, а то очень уж чопорна.

— Разденут?! — вскричала я, не забывая, впрочем, понижать голос. — Вы с ума сошли сами! Она же не сможет жить после этого! Она убьёт себя после такого! Пустите меня, наконец!

Не без труда кровники запихали Аманду в карету, и та, громыхая, покатилась прочь, унося затихающие крики:

— Кати!.. Кати!

— Никто от этого не умирал, — откровенно посмеиваясь, возразил Дрон, ослабляя хватку. — Все говорят, что умрут, но как дойдёт до дела…

Он развёл руками.

— Может, Аманда и не умрёт, — отвечала я, внезапно подобрав ключ к чёрствому сердцу своего собеседника. — Но жены такой вам уже не видать: после подобного позора Аманда никогда уже не осмелится выйти замуж.

— У вас так принято? — забеспокоился сын синдика. — Я объясню ей, что для меня это не имеет значения! В конце концов, я не ревнив!

В ответ я разразилась смехом — неожиданно хриплым и настолько невесёлым, что он напугал даже меня самоё.

— Какое дело Аманде до вашей ревности? Она опозорена навек, и её честь не позволит ей согласиться на брак даже с самым любящим мужчиной на свете. Напротив, она посчитает, что ваша любовь заслуживает лучшей награды, чем жизнь со столь злополучной женщиной.

— Все вы в Дейстрии сумасшедшие, — пробормотал сын синдика и громко свистнул три раза. В нашу сторону принялись оглядываться, и он увлёк меня поглубже в тень ратуши. После ожидания, показавшегося мне томительным, из темноты перед нами появилась мужская фигура, за ней другая, а за ними ещё несколько человек, которых я не сумела разглядеть.

— Видели? — коротко спросил их авантюрист.

— Как не видать, хозяин? — вразнобой откликнулись несколько мужских голосов. — Видали, ещё как видали!

— Догоните и добудьте мне девицу, — приказал Дрон Перте. Послышался возмущённый ропот, но сын синдика достал откуда-то туго набитый кошелёк и подкинул его на ладони.

— Никакой крови, тихо и вежливо, — продолжал он. — Доставите в обычное место и ждите меня. Расплачусь как банкир. И помните, никому ни слова! Ну?

— Вам виднее, хозяин, — отозвался ближайший к нам мужчина (его голос показался мне смутно знакомым; возможно, его я слышала в ту ночь, когда спасла жизнь Дрону Перте). — Не извольте беспокоиться, доставим в лучшем виде.

— Тогда за дело, друзья! — ответил авантюрист. — И чтобы с девицей не баловались!

— Обижаете, милостивый хозяин! — ответили в толпе преступников, и в следующее мгновение мы остались одни.

— А теперь, сделайте милость, — раздражённо прошептал мне сын синдика, — постарайтесь казаться спокойной, как если бы эта история вас не касалась.

И мы присоединились к кружку благотворителей в тот самый момент, когда жена синдика, оглядываясь, спросила:

— А где же Дрон и Ивона?

— Здесь, матушка, — поспешил откликнуться почтительный сын и поцеловал матери руку. — Мы всё время здесь были, не так ли, Ивона?

— Странно, я вас не замечала, — с сомнением проговорила почтенная дама. — Небось целовались на прощание, мои милые? Эх, молодость, пора безумств… Да, Ивона, что ты думаешь о своей подруге теперь? Как на твой взгляд, милочка, найдут на ней следы укусов или кровники в кои-то веки ошиблись?

— Пока ещё рано судить, матушка, — отвечал сын синдика, болезненным пожатием подавая мне знак молчать. — Думаю, завтра мы сможем узнать, что покажет осмотр.

— Ты прав, сынок, — добродушно улыбнулась Августа Перте. — Да, не хочешь ли ты с Ивоной прогуляться? Я обещала хозяйке Дентье разделить с ней экипаж, и теперь в нём не хватает места на всех.

— О, благодарю вас, матушка, — отозвался Дрон, как будто изгнание из кареты составляло мечту его жизни. — Я как раз и сам хотел то же предложить Ивоне, если за ней ещё не подъехала карета.

— Как, карета! — встрепенулась жена синдика. — Ивона, деточка, уже поздно, и ты, разумеется, прикажешь кучеру подождать до утра, если он и подъедет сейчас.

— Мне очень жаль, милостивая хозяйка, — ответила я, — но дядюшка так звал меня, и так тяжело болен, что я, увы, должна буду ехать при первой же возможности. Если карета задержалась — тем хуже, но заставлять опекуна ждать дольше необходимого…

— Ты права, милочка, — потрепала меня по руке жена синдика. — В наше время нечасто встретишь такое почтение к старшим! Так прогуляйся пока с моим сыном, я уверена, карета ещё не подошла: за нами бы в ту же минуту послали бы. Прогуляйся, потом поужинаешь с нами, а там и поедешь к дядюшке с божьей помощью!

Дав мне этот совет, полностью совпадающий с моими намерениями, жена синдика полезла в наконец-то подошедший собственный экипаж, оставляя меня, таким образом, на милость своего беспутного сына.

— Итак, хозяюшка, позвольте предложить вам руку, — по-острийски громко произнёс он и шепнул на дейстрийском: — здесь не так уж далеко: тот дом, где проходили наши с вами встречи.

Мы уже подходили к дому, когда путь нам преградила знакомая худощавая фигура в чёрном плаще.

— Милостивый хозяин, — голосом, от которого вздрогнул сын синдика, начал «незнакомец». — Не будете ли вы столь любезны уступить мне вашу даму? Я уверен, что буду лучшим спутником для неё, нежели вы.

Вместо ответа сын синдика толкнул меня к себе за спину, скинул плащ и немедля атаковал просителя. Тот увернулся — быстрее, чем мог бы ожидать авантюрист, следующий удар отбил шпагой, а после неуловимым движением проскользнул за спину сына синдика. Там он имел полную возможность нанести смертельный удар, но вместо этого схватил меня за руку, дёрнул на себя и приставил шпагу к моему горлу.

— Невероятно, — выдохнул быстро (но всё же слишком медленно для того, чтобы предотвратить случившееся) обернувшийся Дрон Перте и опустил руку со шпагой. — Отпустите её!

— Право же, эта шутка совершенно несмешная, — проговорила я, пихая напарника локтем в бок. Тот послушно убрал оружие в ножны и, взяв меня за руку, поклонился, как давеча кланялись вампиры на сцене.

— Ивона! — воскликнул сын синдика, но тут же обратил своё внимание на противника. — Простите, милостивый хозяин, чем обязан?

— Как! — с театральной обидой в голосе возмутился вампир. — Разве вы не желали меня видеть? Разве не справлялись о моих делах? И вот я здесь, перед вами, а вы вместо приветствия хватаетесь за шпагу! Эй! Уберите её, а то как бы не порезались!

В тот же миг ему пришлось уворачиваться от выпада, а после, метнувшись смазанной тенью к авантюристу, не-мёртвый заставил того выронить оружие. Мгновение — и вот вампир снова стоит рядом со мной, приобнимая меня за плечи.

— Вы плохо меня поняли, сударь, — по-дейстрийски с угрозой произнёс напарник. — Я намерен разговаривать с вами и лучше будет, если вы сохраните хотя бы подобие вежливости. Итак?

— Прошу прощения, сударь, — поклонился в ответ сын синдика, а после шагнул, поднял шпагу и вложил её в ножны. — Я бесконечно счастлив знакомством и должен принести свои извинения за своё удивление, вызванное вашим… экстравагантным способом представляться.

— Примите мои заверения в безграничном почтении, — поклонился в ответ вампир. — А теперь — к делу, сударь! Ночь коротка, а ваша прогулка с Ивоной не может очень уж затянуться.

— Не угодно ли пройти вместе со мной, сударь, туда, где мы с вами сможем побеседовать? — с изысканной вежливостью предложил Дрон Перте. Я заметила при свете уличного фонаря, как сжались пальцы, положенные на эфес шпаги.

«Зачем ты злишь его?» — спросила я мысленно.

«Затем, что он мне не нравится, моя хорошая», — ответил вампир.

— Прошу, — сделал приглашающий жест авантюрист, когда мы остановились у знакомого дома.

— Вы приглашаете меня? — делано удивился напарник. — Поверьте, я польщён оказанной честью!

— Сударь, полегче! — сквозь зубы прорычал сын синдика, и вампир немедленно прекратил усмехаться.

— Входите первым, я войду позже. Ивона, дорогая, оставляю тебя на нашего уважаемого друга.

Едва успев кивнуть на его слова, я обнаружила, что вампир уже исчез, чтобы, как я знала, проникнуть в дом через чердачное окно. Сын синдика криво усмехнулся (а, может, так показалось в полутьме улицы) и подал мне руку. Приняв её, я вошла в дом.

— Итак? — коротко спросил Дрон Перте человека в чёрной маске, встретившего нас у лестницы.

— Всё сделали, как вы сказали, хозяин, — поклонился тот. — Разыграли пьяный сон посредь улицы, кровники остановили карету, вылезли, ну, мы побуянили немного, пока нас стаскивали с мостовой, карета без присмотра осталась. Мы и…

— Всё в порядке? — последовал быстрый вопрос.

— Да, хозяин, только…

— Говори! — приказал Дрон, бросив на меня тревожный взгляд.

— Да девочка без сознания. Уж мы её по щекам хлопали, как принесли, всё в себя не приходит.

— Дышит?

— Да не без того, хозяин, не без того. Деньги-то заплатите?

— Как обещал, — отрезал сын синдика и вторично вынул тугой кошелёк. — Вот вам, напейтесь хорошенько за моё здоровье и забудьте про эту ночь, как не было её!

— Не извольте сомневаться, хозяин, как есть напьёмся, — поклонился преступник и, подхватив кошель, вышел из дома.

— И вы забудьте, Ивона, — обратился ко мне авантюрист. — Я сам позабочусь о вашей подруге, не вздумайте испортить дела своим вмешательством.

— Но, сударь! — запротестовала я. — Вы так спокойны, а ведь бедняжка даже не пришла в себя!

— Да всё с ней в порядке, Ивона, — проговорил подошедший к нам вампир. — Я её осмотрел — не больше чем потеря сознания от страха и душной кареты. Сейчас придёт в себя. Иди-ка к ней, там я оставил лавандовую воду и коньяка немного, разотри виски и влей две капли в рот, живо встанет на ноги!

— Вы её?.. — спросил Дрон Перте и до половины вытащил шпагу из ножен.

— Не трогал я эту девочку! — отмахнулся не-мёртвый. — Я, сударь, в отличие от вас, за двумя юбками не бегаю. Знаете, как в пословице: кто гонится за двумя, ни на одной не женится.

— Сударь!

— Тише, тише, милостивый хозяин, — перешёл на острийский вампир. — Вы всё равно не можете причинить мне вреда, так что не тратьте понапрасну силы. Отправим Ивону к её подруге, а сами побеседуем в своё удовольствие. Заприте дверь на засов и поднимемся наверх, коль скоро комната занята девушками. Да, Ивона, будешь утешать бедняжку, скажи, что, как дейстрийская подданная, она должна обратиться в посольство с жалобой на нападение канцелярии, и, после соответствующей ноты не только будет свободна, но и получит извинения.

— Я собирался сказать это сам, — уязвлёно произнёс сын синдика. — И завтра же отправить человека с письмом в посольский городок.

— Приятно встретить такую услужливость, — безмятежно произнёс мой напарник и подтолкнул меня в сторону комнаты. — Ну же, Ивона, я убеждён, что твоя помощь просто необходима бедняжке Аманде!

— Вы забыли спросить меня, — ещё более уязвлёно заявил сын синдика, — хочу ли я иметь с вами дело!

— Нет, сударь, не забыл, всего лишь не собирался, — услышала я, послушно заходя в комнату. — В вашем положении, когда вы отдали все украденные… о, простите, только что добытые! деньги своим наёмникам, неразумно отказываться от банковских билетов, которые ждут вас наверху. Итак?..

Через несколько часов я сидела рядом с вампиром на козлах кареты, уносящей нас обоих из города. С собой мы увозили воспоминания о самых разных переживаниях, как приятных, так и не слишком. Уроки Беаты, сведения Дрона Перте, сдавшего нам наиболее видных лиц в их организации (среди им сочувствующих в Дейстрии были названы видные политические деятели и просто богатые люди, те же Таспы, и не только они). Рыдания Аманды, оглушённой свалившимися на неё бедами — я оставила бедняжку в объятиях Дрона, громогласно клянущегося сделать всё, от него зависящее… и так далее, как это принято в плохих романах… и в Острихе. Когда мы уходили, авантюрист даже не поднялся, чтобы проводить нас, слишком уж он был занят: осушал поцелуями слёзы своей невесты.

— Жалеешь, моя хорошая? — уточнил вампир, прижимая меня к себе.

— Скорее радуюсь, — задумчиво отвечала я. — Ни дома, ни друзей, ни привязанностей. Никогда не думала, что такая жизнь окажется мне по душе.

— Друзья и привязанности не полагаются таким, как мы, — засмеялся напарник, целуя меня в висок. — А что касается дома, ты не права. Или забыла? Мастер обещал обставить загородный дом для тебя. Он ждёт нас, моя дорогая, наш дом — мой и твой. Ты довольна?

— Давай помолчим? — предложила я вместо ответа, и вампир согласно кивнул.

Рассказ восьмой. Разорванный договор

Чёрен путь в ночи, грозен ветра свист,

Только я черней и грозней стократ!

И с судьбой играть не приучен в вист,

Даже если ставка — со-кровь, собрат.

Я хлещу судьбу поперёк хребта,

Для меня один есть аллюр — галоп!

Кто-то выстрел примет в район крестца,

А по мне, коль пулю, так сразу в лоб!

И молитвой духа не укреплял.

Что мне рай и ад, что мне божий гнев,

Коль смотрю до боли во мглу зеркал,

Сам себя увидеть в них не сумев.

Я росы кладбищенской пью до дна

И пригоршней полной черпаю кровь,

Мне не всякая жизнь была годна,

Что ж теперь, под всякую смерть готов?!..

Нет, не будет того ни в жизнь, ни ввек!

Стон врагов мне слаще иль шпаги звон,

Или чёрной мести кровавый брег,

Или долг, для которого был рождён.

Но когда мой мир весь по швам трещит,

Но когда спешит за бедой беда,

И всё то, чем жил, поднято на щит,

А былое — просто тщеты тщета,

Как опору мне отыскать в бою,

Как найти суметь непростой ответ:

Для чего я жил и теперь живу,

Для чего, скажи, если долга нет?!

Если бойней вдруг обернулась месть,

Если в сердце ненависть не горит,

Только тлеет, будто угольев медь,

И врага моего просто жалок вид?

Я бы мог отречься — не быть тому!

Я б и сдаться мог — пропади оно!

Как умел, так жил, пусть не по уму,

А иначе мне уже не дано.

Потому что есть лишь один закон

И для тех, кто жив, и для тех, кто мёртв.

Он в сердцах — негласный! — запечатлён,

И не нужно ему ни строк, ни слов.

Повинуясь высшему одному,

Я и в этот раз принимаю бой.

Даже если знаю — не потяну!

Я люблю тебя, слышишь?! И пёс со мной!

И гори огнём всё, чему служил,

Мне судьбы не выбрать уже другой.

И свободу ночи и стынь могил

Отдаю, чтобы видеть тебя — живой!

Страшен бой в ночи, грозен ветра свист,

Только я страшней и грозней стократ!

И уходит небо куда-то вниз…

И твои глаза на меня глядят[44]…

Закружиться в вихре развлечений — что может быть естественнее для приехавшей в столицу провинциалки? Званые вечера, обеды, приглашения на концерты, в театры, предложения провести в гостях неделю-другую, а лучше месяц — жизнь, полная наслаждений, прекрасна, особенно если вы молоды и красивы. Если же у девушки нет своего дома в столице, только загородный в нескольких часах не слишком быстрой езды, то чего удивляться, если красавица буквально пойдёт по рукам гостеприимных друзей. В самом деле, как жестоко после вечернего концерта или представления в театре отправлять девушку одну домой, да ещё и за город, где неизвестно, на кого можно натолкнуться по пути! И вот её удерживают за руки, весело объявляют «мы вас похитим, дорогая» и обещают с утра послать домой за вещами. После этого приглашения сыпятся со всех сторон, и девушка буквально не знает, какое предпочесть: приходится соглашаться на них на все, и жребием определять очередь.

И, если девушка не только молода и красива, но и отличается такими спутниками юности, как наивность и беспечность, не стоит удивляться, когда светские знакомства заведут бедняжку в беду…

Ранним утром, когда слуги только-только приступили к своим обязанностям, а хозяева обычно и не просыпаются, в двери почтенной хозяйки Тадье постучали, а, вернее сказать, отчаянно замолотили. Едва горничная — это было весьма неосторожно с её стороны — открыла дверь, в дом ворвался живой вихрь — рыдающий, плачущий и мешающий оправдания с громогласными сетованиями, и в этом вихре горничная быстро признала молодую приятельницу своей госпожи. Пришлось служанке вызывать подмогу, провожать гостью в гостиную и утешать её всеми доступными средствами, пока одна из её товарок сходила на кухню за водой, а другая взяла на себя смелость разбудить хозяйку.

История, рассказанная юной красавицей, была не нова в столице. Тот самый вихрь развлечений, приглашения, сыплющиеся на девушку как из дырявого мешка и — этого следовало ожидать — однажды наивную дурочку приглашает в гости совсем не тот человек, с которым следует соглашаться. На первый взгляд всё благополучно — супруга просит передать вам самые тёплые приветы, она наслышана о вас, так не соблаговолите ли вы?..

Откуда заезжей красавице знать, что старый мерзавец давным-давно не живёт с женой, заставшей супруга на месте преступления, когда он самым бесстыжим образом заигрывал со служанкой? Даже в Острихе есть свои правила приличия и, согласно им, муж не оскверняет изменой семейный дом. Он ищет развлечений на стороне, снисходительно давая благоверной принимать своих гостей в отдельной спальне. Но вот так вот, посреди коридора! К собственной горничной его собственной жены! Бедная служанка была выставлена из дома раньше, чем закончился тот злосчастный день — вместе со старым греховодником. С тех пор на людях поссорившиеся супруги едва признают друг друга знакомыми, а уж живут-то и вовсе так далеко, как только может позволит желание обоих селиться только в самых фешенебельных районах города.

Ну, и откуда это знать молодой иностранке, приехавшей в столицу Остриха через курортные лены[45]? И кто может предупредить одинокую девушку, что старый развратник отпускает в такие вечера слуг, запирает все двери изнутри и с самоуверенной улыбкой предлагает гостьям выпить вина, коль скоро им всё равно некуда деваться из его дома?

Но не это заставило бедную девушку с плачем броситься к самой близкой своей приятельнице. Отнюдь не это.

— Когда хозяин Дарьен сказал, что его супруга задержалась в гостях и сегодня уже не появится, — захлёбываясь, рассказывала несчастная, — я вышла в свою комнату, сказала, надо привести себя в порядок. И тогда я пробовала позвать слугу, чтобы проводил, но никто не пришёл! Я испугалась и бросилась к дверям, но они были заперты! И на ключ, и не открывались! А потом спустился хозяин Дарьен. Он был так любезен, но говорил ужасные вещи! Сказал, что слуги вернутся с рассветом, а до тех пор мы будем оставаться с ним одни. И усмехнулся, о, хозяйка, он так усмехнулся, что мне сделалось дурно! Взял меня за руку — а пальцы холодные, липкие, брр! — и проводил в гостиную. Налил вина, сказал, что выпьем за знакомство, а там… как знать?

Хорошенькое личико гостьи исказилось от страха и отвращения.

— Он выпил едва ли глоток, хозяйка! Выпил — и упал, даже не вскрикнул перед этим.

Девушка спрятала лицо в ладонях и разрыдалась.

— Ну-ну-ну, — успокоительно прогудела почтенная хозяйка Тадье и потрепала гостью по руке. — Не плачьте, милочка, всё хорошо. Всё закончилось, вы в безопасности, успокойтесь.

— О, хозяйка! — простонала девушка. — Мне стало так страшно!

— Могу себе представить, — поддержала сгорающая от любопытства женщина. — Ну, милая, продолжайте, не бойтесь. Старый дурак потерял сознание? Или умер?

— О, нет! — в ужасе опровергла предположение гостеприимной хозяйки гостья. — Не умер, но упал, как мёртвый. Я пыталась его разбудить, я искала пульс и дыхание на зеркале, он был жив, но не просыпался.

— Очень глупо с вашей стороны, милочка, — суховато заметила хозяйка Тадье. — Если бы он проснулся, он бы продолжил к вам приставать. Но рассказывайте дальше.

— Я не думала об этом, — послушно продолжила гостья и машинально глотнула поднесённого служанкой вина. — Он лежал и не шевелился, а потом начал храпеть. Я пыталась его разбудить, хотела звать на помощь, но…

— Но испугалась, — хладнокровно продолжила умудрённая жизнью приятельница.

— Я подумала: здесь я чужая, законов не знаю… А вдруг скажут, что это я сделала… — потупилась девушка. Хозяйка Тадье громко фыркнула.

— Бьюсь об заклад, так бы и сказали, если бы вы не догадались обратиться ко мне! Не бойтесь, дорогая, положитесь на старую Марту — уж я сумею улестить этих тупоголовых стрелков, они вас и пальцем не тронут!

— Вы вовсе не старая, — шепнула «наивная красавица», и Марта Тадье, просияв, снова потрепала её по руке.

— Позвольте, я угадаю, моя милая, — предложила старая острийка. — Вы дождались, когда вернутся слуги и поспешили убраться от дома подальше?

— Вихрем, хозяйка, — нервно рассмеялась девушка. — Сначала я испугалась, когда старый… Когда хозяин Дарьен упал, потом подумала, что теперь он не тронет меня, но, когда время шло, а он не просыпался, я испугалась снова. Уж я и тормошила его, и водой поливала, и по щекам била, что я только не делала!

— Но старый дурак остался лежать как бревно, — закончила вместо девушки хозяйка Тадье. — Бедное дитя! Сколько ужасов вы пережили этой ночью!

Гостья благодарно всхлипнула и с надеждой поглядела на хозяйку дома.

— Вы ведь мне поможете, правда, сударыня? — перешла девушка на родной язык, но тут же поправилась и перевела свои слова на острийский. — Умоляю, сжальтесь!..

— Не надо лишних слов, малютка! — грубовато провозгласила хозяйка Тадье. — Коли старая Марта берётся за дело, беспокоиться становится не о чем. Отдохни у меня, тебе отведут комнату, где ты сможешь поспать, а я тем временем схожу, узнаю, удалось ли разбудить этого коз… развратника, да заодно и за твоими вещами пошлю.

— О, милостивая хозяйка, как мне благодарить вас! — уже в спину доброй женщине прокричала гостья и, словно сдавшись усталости, откинулась на спинку стула. Если бы в комнате в этот момент кто-нибудь находился, он бы заметил странную улыбку, скользнувшую по губам девушки и тут же пропавшую, как будто она боялась проявить свои чувства даже наедине сама с собой.

***

Похотливый мерзавец, зазвавший иностранку в расчёте на её неосведомлённость, был не последним человеком в столице. Ни много, ни мало, он состоял в государственной казначейской палате и ведал вопросами фальшивомонетничества. Через его руки прошли десятки наивных дурочек, привлечённые сладкой возможностью жить у почтенного человека, не тратя при этом ни пфеннига на содержание. Количество сожжённых по обвинениям в подделке серебра, выходящим за его подписью, исчислялось сотнями.

Мастер вампиров, как и мой напарник, «забыли» предупредить, что заботливо обставленный к моему приезду дом принадлежал острийской общине и что именно там стоял гидравлический пресс, необходимый для чеканки фальшивых серебряных монет. По странному стечению обстоятельств, не-мёртвые к тому же забыли рассказать, что казначейская палата давно подбирается к их дому, и что хозяин Дарьен собрал неплохую подборку сведений как с соседей, так и со специально снаряжённых ради того шпионов.

Косвенных доказательств хватило бы и на три костра, однако казначейской палате требовались прямые, и, едва узнав о моём приезде в столицу, хозяин Дарьен постарался залучить меня к себе в гости: долгий, но несомненно приятный способ добиться желаемого. Не могу себе представить, что бы делал хитроумный ревнитель серебра[46], если бы я поступила с его приглашением так, как он того заслуживал. Но у меня были свои причины соглашаться.

Негодяй попался в свою же ловушку: вернувшись в гостиную, я подсыпала в свой бокал снотворного — того самого, которое усыпляет мгновенно, будучи поданным вместе с горячительными напитками. А после незаметно подменила бокалы. Одного глотка хватило, чтобы свалить его с ног, и я, облегчённо вздохнув, распахнула окно, вызывая к себе напарника. От омерзения меня в самом деле сотрясала нервная дрожь, и вампиру пришлось потратить немало драгоценного времени на то, чтобы вернуть меня в работоспособное состояние.

— Ну, что ты, маленькая, — прошептал мне напарник, когда я совсем уже почти успокоилась. — Я ведь здесь, и всё время был рядом. Ты могла бы вызвать меня в любой момент, и волноваться совершенно не из-за чего. Т-ш-ш, хорошая моя, успокойся.

— Противно! — всхлипнула я, и вампир погладил меня по голове, совершенно растрепав при том причёску. — Ты бы видел… Он смотрел… и трогал! За руку! А говорил!..

— Тш-ш-ш! Всё хорошо, всё закончилось, я не дам тебя в обиду. Тише, тише, Ами, родная. Всё хорошо. Я здесь, я рядом, я никуда не делся. Ты со мной. Тише-тише-т-ш-ш… Всё хорошо.

Всхлипнув в последний раз, я судорожно прижалась к груди напарника и замерла, позволяя гладить себя по голове и спине, растрёпывать волосы до того состояния, когда их почти что невозможно расчесать, словом, делать со мной всё то, что напарник предполагал утешением.

— Всё хорошо? — отстранил меня вампир несколькими минутами спустя. Я кивнула и вытерла слёзы. Когда не-мёртвый объяснял мне, что от меня потребуется, приключение казалось мне скорее забавным, чем отвратительным. Не думаю, что так легко бы согласилась, умей я заранее предвидеть, насколько гадкими окажутся ухаживания не по летам пылкого «ревнителя»! — Умница, Ами! Ты знаешь, где его кабинет и спальня?

Получив ответ, вампир исчез, как растворился в воздухе, оставив меня наедине с уснувшим ревнителем серебра. Не прошло и пяти минут — я следила по большим напольным часам в углу гостиной — как напарник вернулся, причём в далеко не радужном настроении.

— Что стряслось? — тревожно спросила я.

— Ничего не стряслось, хорошая моя девочка, — раздражённо ответил вампир. — Ровным счётом ничего, да только ни в кабинете, ни в спальне этого мерзавца нет ни клочка бумаги, который мог бы нас как-то заинтересовать.

— Быть может, он оставил их на службе? — нерешительно спросила я.

— Неужели ты думаешь, что я заставил бы тебя терпеть общество подобного негодяя, если бы нашёл то, что нам нужно, в его рабочем кабинете?! — огрызнулся вампир. — Проклятье, Ами, я готов убить его за то, что он к тебе приставал, а за то, что у него нет никаких документов, мечтаю изрезать подлеца на кусочки! Чёрт возьми, хоть нос бы ему расквасить, потом притворимся, будто упал неудачно!

— Не смей! — вскрикнула я, красочно представляя, что будет, если наутро слуги обнаружат своего хозяина с расквашенным носом.

— А ты не кричи, глупышка, — резко ответил не-мёртвый. — Не дурнее тебя пока ещё. Лучше думай — если ни здесь, ни на службе нет ни клочка бумаги, то где он прячет все донесения?

— В комнатах для гостей? — предположила я.

— Вздор! — отрезал вампир и снова пропал.

Теперь прошли все двадцать минут, прежде чем напарник вернулся — очень злой и отряхивающийся от пыли.

— Я осмотрел все комнаты в этом чёртовом доме, — заявил он в ответ на мой вопросительный взгляд, — включая комнаты для слуг и хозяйственные помещения. Тут нет ничего. Вообще!

— Может, они спрятаны в тайнике? — предположила я.

— Ты меня плохо слышишь, Ами? — холодно отвечал вампир. — Я осмотрел всё. Простучал все стены в комнатах. Где было серебро или рябина, там простучал тростью. Нет! Тут нет ничего!

У напарника и правда была с собой трость, специально предназначенная для таких случаев: при желании её можно было удлинять, как подзорную трубу, и дотягиваться дотуда, куда мешает подойти отпугивающее действие рябины. В сложенном виде трость представляла собой ножны для шпаги — удобная возможность носить с собой два насущно необходимых предмета.

— Может быть, тайник где-нибудь в коридоре? — предположила я. — Или на лестнице?

— Вздор! Подумай сама, Ами, какой толщины должны быть стены, чтобы содержать в себе весь архив этого негодяя? Ведь он ведёт множество дел, и, несомненно… — не договорив, напарник умолк.

— Беренгарий! — позвала я, когда пауза уж слишком затянулась, а вампир принялся оглядываться по сторонам с каким-то едва ли не нездоровым блеском в глазах.

— Что, моя девочка? — растерянно отозвался не-мёртвый и тут же спросил: — Ты не знаешь, есть ли в доме верёвка?

— Зачем тебе верёвка?! — испугалась я, но вампир, не желая пояснять свою мысль, поцеловал меня в щеку — так быстро, что ласка была скорее болезненной, чем приятной — и снова исчез.

Вернулся напарник очень скоро — торжествующий, с мотком взятой неизвестно где верёвки в руках.

— Ты чего? — ещё больше испугалась я.

— Глупенькая ты, Ами, — нежно произнёс вампир. — Сейчас мы с тобой найдём решение.

Обняв меня за талию, он велел мне закрыть глаза и, когда я их открыла, мы стояли в самой дальней комнате второго этажа, окна которой выходили на улицу.

— Отсюда и начнём! — бодро сообщил вампир. — Встань с концом верёвки у самого окна и держи.

С безумцами спорить — себе дороже, и я поспешила выполнить приказ напарника. Вампир, убедившись, что я держу свой конец прижатым к стене, подскочил к двери, отмерил толщину стены и побежал дальше так быстро, что человеческий глаз не мог бы уследить за его движениями. Вскоре он вернулся обратно и, ничего не объясняя, перенёсся со мной на первый этаж, а после на третий.

Мы померили дом вдоль и поперёк (я начала понимать смысл манипуляций вампира с верёвкой), пока, наконец, работа не была закончена. Напарник достал лист бумаги и с той педантичностью, которая приходит лишь после смерти, начертил план дома хозяина Дарьена. На плане не-мёртвый аккуратно отметил длину и ширину каждой комнаты, каждого коридора и добавил к ним толщину стен (вполне обыкновенную для острийских домов).

— Ну, Ами, совсем выжил из ума твой напарник? — торжествующе закричал вампир, указывая на нарисованный им план. Возразить было нечего: второй этаж был явно уже первого и третьего, а кабинет к тому же ещё и короче, хотя соседняя с ним комната вполне соответствовала предполагаемой длине.

— Похоже на потайной ход за стеной и второй кабинет за официальным кабинетом, — проговорила я, заметив, что недостающими на плане являются примерно полрода[47] — как в длину, так и в ширину. Ну, может быть, в длину не хватало немного больше, чем полрода, таким образом, тайный кабинет был пошире, чем коридор.

— Довольно тесная комнатушка получается, — отметил вампир. — С другой стороны, если она тянется на всю длину кабинета, то в ней не меньше полутора родов, а это не так уж плохо.

— Но зачем этот потайной ход, почему нельзя сделать дверь в самом кабинете? — удивилась я. — Насколько это было бы проще!

— Проще сделать — проще найти, — рассудил вампир. — Очевидно, что тайник будут искать именно здесь.

— Но как нам найти дверь? — всё ещё недоумевала я.

— Очень просто, — показал клыки мой напарник. — Кажется, ты сама говорила насчёт лестницы…

— Но ведь не обязательно вход будет именно там! — запротестовала я.

— Не обязательно, — согласился напарник. — Но надо же с чего-то начать.

Лестница, по которой поднимались слуги с горячей водой или углём для господ, находилась на противоположном от кабинета конце дома. Долго искать не пришлось — рядом с ней мы увидели не слишком тщательно замаскированную дверь в кладовку, которая, открывшись, явила нам батареи пустых бутылок и старых коробок неизвестного назначения. Всё это богатство было чудовищно пыльным, и я едва не расчихалась, только лишь заглянув внутрь

Напарник закрыл мне лицо рукой и оттащил в сторону.

— Не хватало ещё поднять всю эту пыль, чтобы потом обнаружили наше присутствие, — проворчал он.

— Какое присутствие? — поразилась я, но тут же поняла, о чём говорил вампир. — Только не говори, что это и есть вход!

— Я лучше промолчу, — улыбнулся напарник и шагнул к кладовке. — Жди меня здесь.

Недолго провозившись, вампир нажал на какой-то рычаг и скользнул в темноту. Через минуту он вернулся, весь в пыли, и снова исчез, чтобы вскоре появиться на том же месте, но уже сжимая в руках подсвечник со свечой.

— Главная ошибка наших коллег, — важно проговорил напарник, — состоит в том, что они для своих целей пользуются подручными материалами, заставляя тем самым хозяев потом гадать, куда делись свечи, верёвки или инструменты. Вторую главную ошибку мы ещё можем совершить, забыв здесь принесённое с собой.

— Надеюсь, ты этого не сделаешь, — проворчала я. Вампир чиркнул о подмётку своего башмака спичкой, зажёг свечу и передал её мне.

— Тут уже ходили, Ами, поэтому очень важно ступать осторожно и след в след, — заявил напарник. — Закрой глаза и расслабься.

Когда мне было позволено открыть глаза, коридор был позади и, осветив его свечой, я заметила одинокую цепочку следов, ничуть не потревоженную моим осторожным напарником. Мы стояли в тесной комнатушке, и впрямь составляющей примерно половину на полтора рода, и, кроме стола и стула в ней были полки, заставленные коробками. Вампир немедленно заглянул в ближайшую и просиял.

— Все архивы этого мерзавца! Судьба не могла быть к нам более благосклонна!

Последующие часы больше всего напоминали сон, скучный и тягостный, какие иногда приходят после томившей всю ночь бессонницы. Напарник доставал бумаги из коробок, бегло осматривал их, принюхивался и либо убирал на место, либо передавал мне, чтобы я подержала документ над свечой и проявила записанный симпатическими чернилами текст. Эту работу невозможно было ускорить за счёт присущей вампирам быстроты: держать над огнём нужно достаточно долго, пока тепло не подействует, и не проявится надпись. Именно поэтому я была принуждена бороться с приступами чиханья в потайном кабинете ревнителя серебра, а не сторожить в гостиной, не вернётся ли какой-нибудь слуга раньше времени.

Другой пользы от меня не было: я не способна была за считанные мгновения прочесть длиннющий донос, сравнить его с содержанием другого, противоположного по смыслу, и сделать некий важный вывод, как неспособна была и разобрать шифрованное послание, как это делал мой напарник, причём пару раз ему пришлось подбирать ключ буквально тут же, на месте, поскольку в послании был использован неизвестный ему шифр.

— Насчёт доносов, — рассеянно ответил моим мыслям вампир, — ты неправа, такая работа тебе вполне по силам, только ты не даёшь себе труда вдумываться в прочитанное. А что до шифров — не завидуй, это вовсе за пределами человеческих возможностей. Вернее, я ускоряю работу, на которую хороший шифровальщик потратил бы от нескольких часов до нескольких суток. Точно так же, как двигаюсь быстрее человека, это в природе не-мёртвых.

— Я ни в коей мере не собиралась завидовать! — слегка обиделась я, передавая напарнику очередную записку с проявившимся на ней текстом. Тупая, монотонная и для меня лишённая смысла работа утомляла и лишала сил, тем более, что в кабинете не было окон, только небольшие вентиляционные отверстия, и нам не хватало воздуха.

— Не нам, а мне, — поправил не-мёртвый. — То есть тебе, моя дорогая. Я, как ты знаешь, в воздухе не нуждаюсь.

— Да уж знаю! — несколько раздражённо отозвалась я. Странно, как я раньше не заметила, что в «официальном» кабинете господина Дарьена нет окон? А вот снаружи совершенно не видно дырочек, проделанных, дабы хозяин не задыхался в своём тайном кабинете.

— Они хорошо замаскированы, — отозвался напарник. — И, между прочем, Ами, ты зря жалуешься на усталость, я почти что закончил.

— Удачно хотя бы? — уныло спросила я, как никогда остро чувствуя свою никчёмность и неловкость по сравнению с напарником.

— Более чем, дорогая. И не куксись, тебе не идёт.

Мы провозились с бумагами до самого утра, но слуги не торопились возвращаться домой, справедливо полагая, что хозяин прекрасно проводит время без их помощи.

— Не сказал бы, что они вовсе неправы, — усмехнулся вампир, когда мы вышли из потайного хода и вернулись ждать возвращения слуг в гостиную, где на ковре храпел почтенный хозяин Дарьен. — Не косись, эта скотина не проснётся ещё несколько часов, да и после того, как откроет глаза, будет не в том настроении, чтобы приставать к кому бы то ни было. Но всё-таки жаль, что ему нельзя расквасить нос! Право же, он этого заслуживает.

— Но ведь это мы его спровоцировали, — возразила я. Напарник снисходительно улыбнулся.

— Не сказал бы, хорошая моя, чтобы это его оправдывало. Другие девушки, кажется, не собирались выуживать из него ценные сведения, но всё же не избежали уготованной им участи.

— С каких пор тебя заботит участь совращённых девиц? — фыркнула я. — Особенно в Острихе.

— Единственное, почему мерзавец заслуживает снисхождения, — не слушая, продолжал вампир, — это тот факт, что мы всё-таки сумели найти всё необходимое. Но такая мысль вряд ли его утешит.

— Особенно если он обнаружит следы нашего пребывания в своём тайнике, — заметила я. Беренгарий слегка обиделся.

— Ами, хорошая моя, ты плохо себе представляешь, что значит быть вампиром, — поучающе заметил он и увлёк меня на диван. — Положить бумаги не на то же место, с которого я их взял, я мог бы только нарочно, и то, мне пришлось бы долго думать, в какую сторону «ошибиться»: вправо или влево, а, может, сдвинуть стопку вперёд или назад.

— Глупости, — неуверенно пробормотала я. Напарник рассмеялся и потрепал меня по голове.

— Вовсе нет, моя дорогая. Абсолютная точность — проклятие не-мёртвых. Переродившись, мы быстро замечаем, что нам больше не нужно прилагать усилий, чтобы выглядеть безупречно, двигаться всегда точно, всегда попадая в такт, если звучит музыка. Делать шаги всегда одного размера, ставя ноги на одной линии, никогда не ошибаться, даже если насвистываешь мелодию, а при жизни у тебя не было слуха. Ты знаешь, Ами, что вампиры всегда попадают в цель, когда стреляют из пистолета? Положи монету на стол, я закрою глаза и всё-таки, протянув руку, возьму её, не промахнувшись ни на линию[48].

— Хвастун! — хмыкнула я. — Откуда у меня монета, разве ты не знаешь, что благородные барышни не носят с собой денег?

— Абсурдная привычка! — заявил не-мёртвый. — Но это не имеет значения. Полагаю, основную мысль ты уже уловила.

— Уловила, — подтвердила я. — Хочешь сказать, тебе не надо было следить, чтобы убрать все бумаги точно так же, как они лежали до нашего прихода?

— Там даже пыль лежит точно так же, как до нашего прихода, — довольно-таки уныло произнёс напарник. — И во всём доме ничего не изменилось. Быть может, стоит устроить какой-нибудь беспорядок, ведь ты в панике металась всю ночь по дому, но я, признаться, не представляю, как он должен выглядеть. Будем считать, что ты тихо проплакала от страха в углу.

— Ты растрепал мне волосы, — напомнила я.

— Мне так больше нравится, — улыбнулся напарник. — Когда у тебя всклочены волосы, ты меньше похожа на ту маленькую ханжу, которую так любишь изображать.

— Но…

— И, подумай сама, Ами, — вкрадчиво продолжит вампир, — должны же были ухаживания хозяина Дарьена оставить хоть какой-то след на твоей внешности!

— Когда он проснётся, он вспомнит, что не успел прикоснуться ко мне и пальцем, — буркнула я, несколько оскорблённая намёком.

— Во-первых, как раз успел, — бесстрастно парировал вампир. — А во-вторых, когда он проснётся, он будет плохо помнить моменты, предшествующие потере сознания. Не переживай, Ами, всё будет хорошо.

С этими словами вампир прижал меня к себе и прикоснулся губами к шее. Я замерла, всё ещё не привыкшая к тому, что напарник может и приласкать, и укусить, в зависимости от настроения, и что выбор вампир делает в самое последнее мгновение.

— Вовсе нет, — пробормотал не-мёртвый, уткнувшись мне в шею. — Почему бы тебе не считать укусы ещё одной лаской?

Острые клыки чуть царапнули кожу, и боль тут же сменилась лёгким жжением: это заживала крошечная ранка. Вампир хмыкнул и снова куснул мою шею.

— Перестань, — простонала я. — Сюда же могут войти!

— Разумеется, могут, — засмеялся не-мёртвый. — Я слышу шаги у парадного входа… а вот и бряцанье ключей. Бедолага дворецкий, всю ночь пировал, теперь не может даже попасть в замочную скважину! Выпей он чуть поменьше, догадался бы войти в заднюю дверь…

Смысл сказанных напарником слов дошёл до меня не сразу, но всё же дошёл. Оттолкнув вампира, который не пытался меня удержать, я вскочила с дивана и вихрем выбежала из гостиной, кубарем скатилась по лестнице и, как ураган, пролетела мимо ошарашенного слуги, который только-только справился с капризной дверью. Вслед мне нёсся довольный смех напарника.

Разумеется, вампир не собирался отпускать меня одну бродить по предрассветным улицам острийской столицы, где гуляющая без сопровождения женщина считалась законной добычей первого же мужчины, который пожелает предъявить на неё свои права. Дав мне отбежать от дома и слегка остыть от негодования, вызванного его очередной шуточкой, вампир догнал меня и весьма бесцеремонно обнял за талию, притягивая к себе. Месяц назад, наверное, я бы замерла от одного прикосновения, с ужасом гадая, какое ещё издевательство вздумает учинить надо мной напарник. Сейчас же я немедленно успокоилась от одного только прикосновения сухих костистых рук к своему телу и откинулась назад, упираясь плечами напарнику в грудь. Запрокинула голову и вгляделась в тёмные глаза, смотревшие на меня с тем же голодным обожанием, что и в первые минуты нашего знакомства.

— Хорошая моя, — нежно произнёс вампир. — Устала?

— Очень, — с готовностью пожаловалась я, разворачиваясь в его объятьях. Не-мёртвый крепче прижал меня к себе и виновато погладил по плечу.

— Потерпи.

— Сколько? — сказала я с горечью, изумившей меня саму.

— Ами, девочка моя, о чём ты? — спросил вампир не столько удивлённым, сколько встревоженным тоном.

— Я спрашиваю, сколько мне ещё терпеть, — так же горько продолжила я. — Неделю? Месяц? Год? Десять лет? Всю жизнь? Конца-края этой работе не видно, и всегда сплошные треволнения. Вечная спешка. А не то ты пропадаешь, и я должна жить под чужой личиной и ждать. И терзаться: а вдруг меня разоблачат, а вдруг с тобой что-нибудь случилось, а вдруг тебе это надоело ещё раньше, чем мне, и ты бросил меня, а вдруг…

— Ш-ш-ш-ш, Ами, не так быстро, — остановил поток моих жалоб вампир и нежно поцеловал мои веки, заставляя тем самым закрыть глаза. Я глубоко вздохнула, останавливая подступающие к горлу слёзы. — Глупенькая, ну, чего тебе волноваться? Я никогда не брошу тебя, мы всегда будем вместе, девочка моя, всегда, всю твою жизнь и всю мою не-жизнь, слово вампира.

— Обманешь… — прошептала я, обвивая шею напарника руками. — Найдутся… соображения. Уйдёшь, даже попрощаться забудешь.

— Не забуду, глупенькая, — засмеялся вампир. — И не уйду. Ну, Ами, хорошая моя, что с тобой, что на тебя сегодня нашло? Неужели этот тип так тебя расстроил?

— Я устала, — прошептала я. — Не могу больше притворяться. Не могу вечно что-то из себя изображать, всегда на виду, всегда рядом чужие. И каждый хочет построить мою жизнь, как ему больше нравится, и всем наплевать, что по этому поводу чувствую я. Паршивая жизнь, Гари, паршивая. Не могу больше, не могу…

— Ш-ш-ш-ш, Ами, дорогая. Ты всё можешь, ты же сильная, девочка моя, ты со всем справишься. Возьми себя в руки, хорошая, успокойся.

— Не могу, — шептала я, не открывая глаза. — Не могу. Не хочу идти дальше, шагу больше не ступлю. Сил моих больше нет… Мне так хорошо здесь, с тобой, и совсем не хочется думать ни о доносах, ни о шифрах, ни об интригах, ни о контрабанде. Пожалуйста, ничего не говори, прошу тебя.

Вампир исполнил эту просьбу, и некоторое время мы действительно молчали, пока, наконец, я не открыла глаза. Напарник с тревогой вглядывался в моё лицо и, поймав мой взгляд, серьёзно произнёс:

— Да, ты в самом деле выглядишь неважно, дорогая. Загорела немного на солнце, но похудела и осунулась больше прежнего, да и тени под глазами тебя не красят. Так в самом деле не может дольше продолжаться. Что же, хорошая моя, давай заключим сделку.

— Моя кровь в обмен на твою свободу, — подсказала я. — Мы с тобой это уже проходили, не так ли? Ты забрал и мою кровь, и свободу, и меня самоё. Что ты ещё хочешь взять? У меня ничего больше не осталось.

— Нет, Ами, — засмеялся вампир. — Не так. Ты возьмёшь себя в руки, моя хорошая, будешь умницей и пойдёшь сейчас к этой почтенной даме, хозяйке Тадье, разыгрывать свою роль. А за это, когда ты сумеешь отвязаться от её забот (это будет нескоро, предупреждаю тебя), мы устроим небольшие каникулы, как у детей в дорогих пансионах. Хочешь, Ами?

— Каникулы? — недоверчиво спросила я, не знавшая ни каникул, ни выходных дней, ни отпуска с десяти лет.

— Именно, моя хорошая, — подтвердил вампир. — Поселимся в своём доме, запрём двери и не будем ни с кем разговаривать. Ну, Ами, соглашайся!

Я тяжело вздохнула.

— Не смешно, Гари. Я слишком хорошо тебя знаю, и будет намного лучше, если ты скажешь мне всю правду. Зачем нам надо ехать в этот проклятый дом, который навязал нам Мастер?

Напарник выглядел раздосадованным.

— Нельзя быть такой умненькой девочкой, — проворчал он. — Я-то надеялся тебя хоть немного порадовать.

— Странные у тебя представления о радости, — отметила я. — Итак, к делу! Чего ты от меня хочешь?

— Потом скажу. — Напарник сделал страшные глаза. — И, честное слово, от тебя ничего не требуется! Ты будешь отдыхать, никого не изображать, и наслаждаться жизнью.

— Надеюсь, ты не попытаешься приставить меня к прессу? — подозрительно уточнила я. — Честное слово, я совершенно не разобралась в его устройстве, и вряд ли когда-нибудь смогу освоить всю его механику. Или ты собираешься снова уехать, оставив меня одну в этом ужасном доме?

Вампир рассмеялся.

— Нет, Ами, вовсе нет. Ты будешь отдыхать и ровным счётом ничего не делать. И я всё время буду находиться рядом, а, кроме меня, ещё полный штат прислуги, которую нанял Мастер, и тот смешной юноша, инженер, ему выделили комнаты во флигеле. Но ты не будешь с ними встречаться, разве что сама захочешь. Честное слово, Ами, я понимаю, что это не совсем то, о чём ты мечтала, но ты будешь отдыхать, пока тебе самой не надоест. Соглашайся, девочка моя! Ну же!

— А у меня есть выбор? — уныло проворчала я. Напарник немедленно просиял, быстро и болезненно поцеловал меня в щеку и подтолкнул к дверям дома хозяйки Тадье, у которого мы непонятно когда и как успели очутиться.

«Старая Марта», как она сама себя называла, вступилась за меня со всем пылом своей страстной натуры. Про таких людей в старинных авантюрных романах писали, что у них «горячая кровь» — в противоположность холодной вялой крови людей равнодушных и себялюбивых. Кровь в жилах госпожи Тадье, казалось, кипела и бурлила, толкая её на самую широкую благотворительность. «Старая Марта» не была настолько богата, чтобы помогать деньгами, но в её доме мог найти приют и обиженный, и несчастный, и бездомный, словом, любой нуждающийся в помощи. Как это согласовывалось с вечной нехваткой у доброй женщины денег, оставалось загадкой для всех её многочисленных знакомых. Полагаю, она попросту не платила по счетам, а торговцы предпочитали оставаться в дружеских отношениях с любовницей синдика столичной гильдии городских стрелков (который, кроме того, управлял городскими стрелками по всему Остриху). Даже после того, как прежний синдик подал в отставку, Марта Тадье пользовалась огромным уважением в среде столичных служителей порядка — каждого из которых она знала и в лицо, и по имени, многих из которых поддерживала в неизбежные для каждого человека трудные минуты. Злые языки поговаривали, что хозяйка Тадье была любовницей всей столичной гильдии, но в это не верил никто, даже сами сплетники и их слушатели.

Ещё не закончился день, когда весь город узнал, что у порочного ревнителя серебра на этот раз «не прошёл номер». Его привели в чувство, но, даже пожелай он обвинить меня в том, что я его опоила, ему не удалось бы этого сделать. К Марте приезжала жена пожилого сластолюбца и, рыдая, чуть только не целовала мне руки: теперь она могла развестись с мужем и никто бы ей и слова не сказал поперёк: доказанная супружеская неверность являлась недостаточным основанием для окончательного разрыва, но разразившийся нынче скандал оправдал бы и убийство.

На следующий день — и на всю последующую неделю — только и разговоров было, что обо мне и моей удаче. Всё это время я находилась под бдительным присмотром почтенной женщины, которой моя воспитательница, госпожа Кик не подала бы руки, случись им быть знакомыми. «Старая Марта» оставила меня у себя ночевать, да так и не отпустила домой, сколько я ни убеждала её, что загородный дом нуждается в присмотре хозяйки. Утро начиналось — не в пример госпоже Дентье — не раньше, чем я проснусь сама, и Марта настояла, чтобы я, не вставая, дёргала за шнурок звонка, вызывая прислугу. Одна и та же — единственная — пожилая служанка, шаркая ногами, поднималась в мою комнату, вносила кувшин с водой для умывания, а после помогала одеться. В утреннем платье я спускалась вниз, выслушивала мнение хозяйки относительно моих ясных глазок и свежего личика, и приступала к завтраку. Готовила хозяйка Тадье сама, и весьма неохотно, поэтому мне частенько приходилось довольствоваться чаем и сваренным вкрутую яйцом, к которому добавлялись ломтик хлеба и листик салата. Глядя на моё вытянувшееся лицо, «старая Марта» весело смеялась, отправляла меня наверх одеваться, а после, взяв под руку, вела «наносить визиты». Она умела так тонко рассчитывать время нашего появления, что нас непременно приглашали к столу. Некоторые друзья, впрочем, относились к категории «особых», и у них в гостях мы не только не напрашивались в гости, но и категорически отказывались от угощения. Жизнь сделалась ленивой и, в целом, приятной, хотя частенько за обедом я гадала, удастся ли сегодня поужинать. К вечеру, впрочем, в двери обычно стучалась закутанная согбенная фигура, несущая завёрнутый в тёплый платок котелок, от которого исходил аппетитно пахнущий пар. Это «по жребию», как туманно объясняла хозяйка Тадье, заботились о своей благодетельнице простые люди.

Собственного выезда у «старой Марты» не было, как не было и денег, чтобы содержать карету, кучера и лошадей. В Дейстрии женщине её достатка и положения пришлось бы останавливать кэбы или вызывать их к своему дому каждый раз, когда она собралась бы куда-нибудь поехать. В Острихе же никто не видел причины наёмным экипажам колесить весь день по городу в ожидании, когда они кому-нибудь понадобятся. Желающие могли обратиться на биржу и получить коляску с утра до вечера или с вечера до утра, и она будет оставаться в их полном распоряжении весь день (или всю ночь). Услуга стоила не так уж дёшево, и кучерам было строго-настрого запрещено брать посреди улицы «попутчиков». Поэтому хозяйка Тадье с вечера решала, собирается ли она назавтра прогуляться пешком или с шиком проехаться в роскошной коляске (последнее желание чаще всего возникало в дождливую погоду).

Идиллия, разумеется, закончилась — как это всегда бывает — когда однажды утром госпожа Тадье, в кои-то веки приготовившая приличный завтрак, осторожно поинтересовалась:

— Ивона, милая моя девочка, не хочешь ли ты рассказать про кавалера, который навещает тебя по ночам?

Я испуганно отпрянула, попыталась что-то возразить, но поперхнулась, и была вынуждена покорно терпеть, как «старая Марта» хлопает меня по спине, помогая прокашляться. Едва ко мне вернулся дар речи, хозяйка Тадье приложила палец к губам и попросила:

— Нет, милая, не возражай и не спорь. Ты испугалась, бедняжка, но, поверь, я последняя женщина в столице, которую будет возмущать твой ухажёр, будь он хоть домушник, хоть вампир, хоть трубочист, хоть сумасшедший. Красть у меня нечего, а что касается остального — полагаю, и вампир, и трубочист, и сумасшедший не польстятся старыми костями, такими, как я и моя бедная Клара.

Кларой звали служанку.

— О, Марта, вы невероятно добры, — выдавила я из себя, — но, боюсь, вы напрасно…

— О, Ивона, — передразнила меня добрая женщина. — Мне не шестнадцать лет, как ты пытаешься меня уверить. Неужто ты думаешь, я не заметила, в какие дни ты торопишься поскорее удалиться в спальню вечером? И что именно после этих вечеров ты встаёшь очень поздно, бледная и уставшая, но со счастливой улыбкой на лице? А Клара в такие дни жалуется, что твои волосы спутываются в такой дикий колтун, что на приведение причёски в порядок уходит не меньше четверти часа, а иногда и больше.

— О, — только и сказала я. — Мы и в самом деле были непростительно беспечны.

— Не переживай, моя дорогая, — засмеялась хозяйка Тадье. — Я не выдам ни тебя, ни твоего ухажёра. Кстати, мы могли бы позвать его к вечернему чаю?..

— О, нет, Марта, вы так любезны, но я вынуждена… мне придётся… очень жаль, но…

— Ясно, — оборвала меня добрая женщина. — Кем бы ни был достойный юноша, он не собирается показываться мне на глаза. Я почему-то и не сомневалась.

— Мне, правда, очень жаль! — воскликнула я, чувствуя, что из моих глаз катятся слёзы. Хозяйка Тадье положила руку мне на плечо и протянула платок.

— Не переживай, девочка. Я уж как-нибудь потерплю, и любопытство меня не съест. Твой ухажёр мне нужен был для дела, но, может быть, ты сама ответишь на мой вопрос?

— Какого дела, милостивая хозяйка? — настороженно спросила я. Марта укоризненно погрозила мне пальцем.

— Ай-ай-ай, Ивона! Вот как ты относишься к своим друзьям! Неужели ты так обиделась на мою бесцеремонность? Право слово, если ты скрываешь своего ухажёра — хотя я, убей меня бог, не понимаю, зачем нужно таиться! — старая Марта не проронит ни словечка! Ивона, дорогая, ты могла бы убедиться в том, что я умею хранить тайны.

— Да, милостивая хозяйка, — безучастно ответила я, ничуть не убеждённая этими уговорами. — Но вы говорили о деле.

Марта в отчаянии всплеснула руками.

— Бесстыжая маленькая упрямица, вот ты кто! — упрекнула она меня, но без особого негодования. — У меня очень простое дело к твоему ухажёру, и ты, надеюсь, передашь ему мой вопрос.

— Непременно, милостивая хозяйка, — кивнула я, и Марта только в последнее мгновение удержалась от того, чтобы дать мне подзатыльник.

— Хорошо же, — проворчала она. — Итак, хозяюшка, не будете ли вы столь любезны спросить вашего кавалера, собирается ли он драться за вас на дуэли?

— Он?! — поразилась вопросу я. — Но, Марта, о чём вы говорите!

— О дуэли, — неодобрительно покачала головой добрая женщина. — Я не очень-то их одобряю, но тебе было нанесено оскорбление, и, дорогая, кто-нибудь из мужчин должен вступиться за твою честь.

— Но, Марта!.. — запротестовала совершенно шокированная я. — Вы ведь знаете, что я ничем…

— Я знаю, — прервала меня хозяйка Тадье. — И весь город знает. Однако дело есть дело, и дуэль есть дуэль. Мужчина оскорбил тебя — он должен быть наказан. Хочет ли этим заняться твой кавалер?

— О, Марта… — с сожалением пробормотала я, чувствуя себя определённо героиней старинного романа. Оскорбление, честь, поединок… Всё это было безумно странно, но, надо признать, красиво. Пока не касалось меня самое. — Он, может быть, и хотел бы, но…

— Я понимаю, дорогая, — улыбнулась добрая женщина. — Опекуны — это так неудобно! Послушайся моего совета, и убеди дядюшку передать тебе права на твоё состояние, иначе твой бедный друг так до конца ваших дней будет обречён лазить к тебе тайком в форточку, когда мог бы объявить тебя своей публично. Он ведь не женат, я надеюсь?

— Н-н-нет, — с трудом выдавила я, подавленная неожиданным вмешательством почтенной дамы, и её деловой хваткой, которою предугадать было просто невозможно. — Он… я… словом, всё очень сложно.

— Так я и думала, — суховато подытожила Марта. — Итак, если за тебя не может вступиться твой кавалер, мы предоставим мужчинам самим решать, кто пошлёт старому развратнику вызов.

— Но, Марта, право слово, это вовсе не обязательно… — запротестовала я.

— Это просто необходимо, — внушительно ответила хозяйка Тадье, всем своим видом показывая, что сопротивление бесполезно. — Разумеется, ты ничего не должна об этом знать, и, разумеется, всё время, пока идут переговоры, ты обязана находиться под присмотром. А потому — собирай вещи, девочка! Завтра мы выезжаем!

— Куда? — поразилась я до глубины души. Неужели у старой дамы есть своё загородное поместье?!

— На Туманный остров, — улыбнулась хозяйка Тадье. — Это неподалёку от столицы. Там премилая гостиница специально для таких, как мы, место тихое, и окружено рвом, так что можно гулять хоть до поздней ночи — вампиры нам будут нестрашны!

— Зато комары налетят, — проворчала я, прекрасно зная, что стоячая вода не может служить препятствием для не-мёртвых. Марта весело рассмеялась, будто я невесть как удачно пошутила, и ласково потрепала меня по плечу.

— Такой молоденькой девушке не к лицу дурное настроение, — наставительно сказала она. — Значит, завтра днём, после обеда, сложим вещи и отправимся на остров.

— Как скажете, Марта, — уныло согласилась я. Опять за меня решают, как мне лучше поступить…

— А, знаешь, она права. — Таковы были первые слова моего напарника этой ночью. Мне оставалось только скрипеть зубами от злости. Даже у него я не могу найти поддержки и сочувствия! — Нет, родная моя, если ты хочешь, чтобы я тебя пожалел — мне не трудно. Однако я совершенно не учёл этого их дурацкого обычая с дуэлями. Хотел бы я быть на месте того идиота… прости, моя хорошая, счастливчика, который прикончит…

— Перестань! — сердито перебила я. — Неужели ты думаешь, мне будет приятно думать, что из-за меня убьют человека?!

— Он знал, чем рискует, — пожал плечами вампир и уселся рядом. — А для нас с тобой невероятно удачно выбранное для дуэли время. Ты даже не представляешь, насколько удачно…

Он блаженно зажмурился, как кошка, перед которой поставили блюдце со сметаной.

— Что ещё? — грубо спросила я.

— Твоя «старая Марта» явно льстила, когда сказала, что по утрам ты встаёшь с блаженной улыбкой, — вместо ответа сухо прокомментировал моё настроение вампир. — Скорее ты просыпаешься с недовольной миной и тут же принимаешься ворчать на бедную Клару, которая, между прочим, ничуть не моложе своей хозяйки.

— Не увиливай от ответа! — потребовала я.

— Дорогая моя девочка, — задушевным тоном, от которого кровь стыла в жилах, ответил вампир. — Позволь напомнить, что я отнюдь не обязан давать тебе отчёт в своих действиях и планах и, коль скоро я несколько раз почтил тебя доверием…

— О! — вырвалось у меня. Напарник, право же, взялся довести меня до белого каления и, признаюсь, преуспел в своём начинании. Он мог бы вывести из терпения даже святого.

— Глупышка, — нежно произнёс вампир. — Хорошо, я намекну. В эту пору в столице Остриха частенько бывает погода, которую называют в нашу честь и, знаешь почему?

— Туман? — предположила я. Напарник кивнул и привлёк меня к себе.

— И-мен-но! Совершенно верно, моя хорошая девочка. Вампирские деньки, как их называют, когда туман укутывает столицу так, что любой не-мёртвый может разгуливать по улицам, совершенно незамеченный.

— И ты придумал для меня новое задание, — обречённо проговорила я, улавливая доказательство своей догадке в азартном блеске глаз своего напарника.

— Нельзя быть такой умненькой девочкой, — проворчал вампир, и я поняла, что угадала.

— Мне совершенно не нравится твоя затея, — возражала я несколько дней спустя. Мы действительно выехали с госпожой Тадье из столицы и поселились в бесконечно милой гостинице на Туманном острове — месте, богатом туманами настолько, что там воздух можно было зачерпывать руками. Кроме нас, там жило ещё несколько молоденьких девушек из хороших семей, которые сразу же признали «старую Марту» своей духовной наставницей, и которым она принялась уделять всё своё время не обременённой делами женщины. Я, таким образом, получила некоторую передышку в неусыпном внимании почтенной дамы и, пока она устраивала дневные занятия своих подопечных, могла свободно гулять по острову, не боясь, что моё уединение будет нарушено новоявленными подругами, «наставницей» или прислугой. Кто платил по счетам, оставалось загадкой, но, во всяком случае, с меня денег не требовали ни тогда, ни после.

— Тебе всё всегда не нравится, — огрызнулся мой напарник. Днём он всегда был не в духе, и особенно он сделался не в духе, когда я отказалась восхищаться его блестящим планом. Но, сказать по чести, мне его план казался довольно-таки тусклым. — И не дерзи, будь добра!

Мне, как и во всех других спорах, оставалось только пожать плечами, за что я тут же была шлёпнута по обнажённой коже — разговор происходил во время переодевания, причём вампир настоял на том, что переодевать меня будет сам, «для большей точности и соответствия образу». Он затянул на мне дешёвый корсет, какой носят служанки в «хороших», но обедневших домах, и оправил ужаснейшую юбку, едва достававшую мне до колен. От колен — уступка приличиям! — шли оборки из старого (но не старинного!) кружева, не скрывающие обнажённых ног. Для «полноты соответствия» мне было не позволено даже надеть чулки, и голые икры диковато смотрелись над деревянными башмаками, в которые мне пришлось обуться.

— Не куксись! — потребовал Беренгарий. — Ты выглядишь точь-в-точь как бедная служанка, которой дали расчёт. Уже не имеешь права скрывать свои ноги, но ещё не привыкла обнажать их полностью.

И он любовно поправил кружево.

— Хорошо тебе говорить… — проворчала я. Наш разговор проходил на берегу, у самого рва, который, естественно, не был никаким препятствием для вампиров. Напарник, злорадно посмеиваясь, рассказывал, что на самом деле гостиница принадлежит пожилой не-мёртвой, которая прячет свой гроб в подвале, и давно уже ни с кем не разговаривает. — Это же не тебе придётся…

— Мне много чего приходилось в жизни, Ами, — оборвал меня напарник, и принялся растрёпывать мои волосы. — И много такого, о чём ты и помыслить не можешь — и слава богу, моя дорогая, — но всё-таки придержи свой язычок, пока я тебя не укусил.

— Не посмеешь, — пробурчала я. Положительно, не только Беренгарий сегодня находился в дурном настроении.

— Укушу, когда вернёшься, — пригрозил напарник. Достав как будто из воздуха гребешок, он начал расчёсывать мои волосы, и на этом все споры прекратились, потому что совершенно невозможно возражать, когда вампир спешно сперва распутывает им же всклоченную шевелюру, а потом заплетает две косички — общепринятую причёску служанок в Острихе. И всё это с обычной для не-мёртвых скоростью и точностью, что, конечно же, даёт прекрасный результат, но весьма незавидные ощущения.

— Хоть целиком съешь, — устало вздохнула я, и напарник, прекрасно улавливающий перемены в моём настроении, оставил причёску в покое — чтобы развернуть меня к себе лицом и заглянуть в глаза.

— Милая ты моя, — проникновенно начал он. Я отвела взгляд.

— Не начинай. Я всё знаю.

— Глупышка! — Вампир поцеловал меня в лоб, а после развернул и снова занялся причёской. — Не переживай, пожалуйста. Всё будет хорошо, и пройдёт так, как надо. Ну, возьми себя в руки!

— Как скажешь, — уныло ответила я. — Но мне всё равно твоя затея не нравится!

— А тебя никто и не спрашивает, — огрызнулся вампир, недовольный таким откликом на его попытку утешить.

Он подвязал косички, так, чтобы они не болтались и «не мешали во время работы», накинул мне на плечи кружевную накидку — такую же старую, как и оборки на платье, и прижал к себе.

— Закрой глаза, хорошая моя, — прошептал он, прижавшись лицом к моей макушке. Я повиновалась, а, когда открыла глаза, уже стояла на улице острийской столицы, окружённая плотным туманом и — совершенно одна.

Оглядевшись — названия домов[49] подсвечивались тусклым в тумане светом фонарей — я увидела, что стою у самой цели своего «путешествия» и решительно взялась за дверной молоток.

— Нищим не подаём! — решительно заявила средних лет женщина, открывшая мне заднюю дверь.

— Я не нищая! — немедленно возмутилась я — для этого мне не приходилось ни капельки притворяться.

— О, конечно, — поддразнила женщина, бывшая, судя по заляпанному соусами и вареньем фартуку, в доме кухаркой. — Ты просто хотела узнать, который час, и не пора ли идти в церковь на молитву.

И хотела захлопнуть дверь, но я поспешно скользнула внутрь дома.

— Я уже была на молитве, почтенная хозяйка! — выпалила я. — И хотела бы узнать насчёт работы.

— Хозяюшка, — поправила меня кухарка. — А насчёт работы — это не ко мне. Сейчас позову экономку, но, знаешь, деточка, на твоём месте я бы ни на что особенно не рассчитывала. Хозяин Шерен человек приличный, и, конечно, не польстится на такого тощенького цыплёнка. А делать ты всё равно больше не умеешь…

— Неправда! — закричала я, покраснев от негодования, и чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Кто вам дал право меня оскорблять?!

— Что за шум? — раздался властный голос, и в крошечную «прихожую для низшего класса» — слуг и мелких торговцев — вошла немолодая женщина, с головы до ног одетая в чёрное. Судя по платью, она была из семьи священника. Я присела так низко, как этого требовало её положение. — Это кто такая?

— Почтенная хозяйка, я…

— Цыц! — прикрикнула женщина. — Придержи язык, малышка, когда я захочу услышать твой голос, я тебя спрошу сама. Эльза, ну-ка, отвечай, кого ты пустила в дом, и почему не за работой?

Пока кухарка оправдывалась, я украдкой огляделась. Прихожая была небольшая, как и положено, её назначение было единственно в том, чтобы слуги и прочий сброд снимали грязные башмаки, заходя в дом, а также, чтобы вести переговоры с торговцами в те дни, когда идёт дождь, и ни один человек не согласится добровольно мокнуть на мостовой. Кухни в острийских домах обычно располагались или на улице, или в доме, но никак не в подвале; более того, подвалов зачастую, как таковых, не было: не так-то легко выкопать достаточных размеров яму в скале, чтобы поставить на ней дом. Итак, дверь, из-за которой появилась одетая в чёрное женщина, скорее всего, вела в «заднюю часть» первого этажа, где проживали немногочисленные, по сравнению с дейстрийскими богатыми домами, слуги, где была кухня или выход в неё, и кладовая. На втором этаже, насколько я знала, разделения на «службы» и господские комнаты не было, и поэтому прислуге приходилось ютиться в страшной тесноте первого этажа. Иногда, впрочем, им отводилось отдельное строеньице во дворе, рядом с кухней и кладовой.

— Что косишь? — перенесла своё внимание на меня «почтенная хозяйка». Думаешь, как бы ограбить? И не надейся! Хозяин Шерен держит сторожевых псов, и на ночь спускает с поводка в доме и во дворе!

— Я не воровка! — наконец распрямилась после реверанса я и смело посмотрела в лицо своей обвинительнице. — Я пришла просить работы, но ваша кухарка…

— Цыц! — остановила меня властная дама. — Эльза, ты можешь идти; за пригоревшее мясо вычтут из твоего жалования. А ты, малышка, не дерзи старшим. Я экономка в этом доме, зови меня хозяйкой Лекен, и изволь опускать взгляд, когда я с тобой разговариваю, если не хочешь меня разозлить. Поняла?

— Да, хозяйка Лекен, — послушно опуская взгляд, пробормотала я.

— Так-то лучше, — удовлетворённо произнесла экономка. — Итак, ты пришла просить работы. Полагаю, у тебя найдутся рекомендации?

— Разумеется, почтенная хозяйка, — немедленно ответила я и достала из-за корсажа конверт.

— Разумеется! — фыркнула экономка, выхватывая у меня из рук письмо — подлинное письмо от одной милой дамы на юге Остриха, признающейся в весьма печальных обстоятельствах. — Милая, если бы ты видела столько попрошаек, сколько их вижу я, ты бы не была так уверена ни в чём! Хм… Хозяйка Р*** из В***ского лена! Слышала эту фамилию, да… да! Не её ли муж недавно разорился?

— Да, хозяйка Лекен, — пробормотала я, густо покраснев. В Острихе считается, что слуги должны оставаться преданными хозяевам и после расчёта — если, разумеется, они расстались без ссор и недоразумений.

— Надеюсь, не из-за тебя! — хохотнула экономка. — Ну, моя дорогая, тебе не повезло, признаю. Но с кем не бывает?.. Теперь вот решила искать счастья в столице? Почему не ближе, хотелось бы знать? Как добиралась? Небось по рукам пошла, а тут и любовник бросил, решила вернуться к прежним занятиям?

— Неправда! — выкрикнула я, в бессильной ярости сжимая кулаки.

— Ну-ну-ну, — посмеиваясь, протянула экономка. — Если неправда, то зачем так волноваться? Однако же отвечай, милочка, не увиливай!

— Хозяйка Р*** была очень добра к нам, — запинаясь, начала я. — Когда слуг пришлось рассчитать, она продала коляску и лошадей. Всё равно они с мужем не могла содержать два экипажа. Часть этих денег потратила на жалование для нас.

— Это я уже знаю! — отрубила экономка. — а вот что ты делаешь, милочка, так далеко от В***ского лена? Решила за лёгкой судьбой податься?

— Вовсе нет, почтенная хозяйка! — вспыхнув, ответила я. — Но в В***ском лене и без того не было работы… многие хозяева разорились. Слуги без места наполнили весь В***ский лен и два соседних… Денег, данных моей доброй хозяйкой, хватало…

— И ты отправилась на север, — закончила за меня экономка. — Так и надо было говорить, а то развела тут рассказ на неделю! Вот что, милочка, я дам тебе грош, и проваливай-ка по добру-поздорову.

— Но, хозяйка Лекен…

— И не спорь! Нет у нас места, милочка, и не предвидится. И так не знаю, чем своих дармоедов занять, а тут ты на мою голову!

В лицо мне полетела монетка, которую я едва успела поймать, и экономка открыла дверь. Отказываться от серебряных денег в Острихе неосмотрительно — вас могут счесть вампиром, поэтому я покорно приняла подачку и, ссутулившись, направилась к выходу.

— Да, кстати, моя милая, — остановила меня экономка. — Ты не ответила, чем ты занималась в доме доброй хозяйки Р***. Неужто и впрямь развлекала её мужа?..

— Как вы смеете! — Отказ придал мне смелости и я, выпрямившись, прямо посмотрела в глаза злой женщине. — Кто дал вам право так обо мне думать?!

— Тихо! — привычно прикрикнула экономка, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Что же ты прикажешь мне думать, милочка? Ты посмотри на свои руки. Разве они похожи на руки честной девушки?

Вздрогнув, я последовала совету. Да, по моим рукам было отлично видно, как давно меня берегли ото всякой ручной работы. Я даже иголку в руках не держала вот уже несколько лет!

— Хозяйка Р*** была богата и щедра, — тихо, с болью в голосе ответила я. — Она держала меня только затем, чтобы я читала ей вслух. Ей нравилось, как я читаю. Хозяйка Р*** говорила: если занимать слуг разной работой, они будут разрываться, и не сделают ничего.

— Прекрасно! — прервала мои трогательные воспоминания хозяйка Лекен. — И ты надеялась, что хозяину Шерену не спится по ночам, и он тоже мечтает о тощей красавице, которая прочтёт ему сказку ангельским голосочком?

— Неправда! — уже всерьёз разозлилась я. — Я умею работать, я знаю всё, что должна знать служанка в большом доме, и поблажек не просила. Отдайте мне письмо, вы его не читали!

— Держи, злючка! — фыркнула экономка, которая, конечно же, прочла в письме госпожи Р*** все подробности, относительно которых меня выспрашивала: так она проверяла мою искренность. — И позволь тебе доложить, ты выбрала не лучший способ искать друзей. А теперь кыш отсюда!

И я покорно вышла за дверь, на ходу пряча заветное письмо.

— Выкинь эту гадость, — на улице потребовал мой напарник, и я покорно, хотя и не без сожаления, рассталась с серебряным грошом — плодом моих актёрских усилий.

— Весьма слабых, надо отметить, — тут же отозвался вампир. — Хотя, конечно, для этой публики вполне достаточных. Закрой глазки, хорошая моя. Вот так. А теперь открой.

Способность вампиров растворяться в тумане, становиться туманом, а потом появляться из тумана в любом месте по своему усмотрению, казалась мне столь дикой и невообразимой, что я и не пыталась её осмыслить. Главное, что напарник мог очутиться где угодно за считанные мгновения, и, что не менее важно — мог взять меня с собой. Если, конечно, при мне не было ничего серебряного.

— От тебя дождёшься похвалы, — слабо улыбнулась я, увидев вокруг себя плотные стены тумана. — Всё ли прошло благополучно? Меня никто не хватился?

— Разумеется, нет, моя милая девочка, — посмеялся вампир. — Взгляни-ка туда.

Я обернулась, и окружавшая нас пелена поредела, открывая моему взгляду… меня самоё.

— Но… как?! — ахнула я. Вампир щёлкнул пальцами — не иначе как затем, чтобы произвести впечатление, ибо совершенно точно этот жест не мог никак поторопить события — и туман вновь сгустился, скрывая от меня пугающее видение.

— Не волнуйся ты так, дурочка. Просто одна бродячая актриса. Ей заплатили за то, чтобы она тут прогулялась. Завтра этой девушки тут не будет, и никто не узнает, зачем она была нам нужна.

— Прогулялась… — ошеломлённо повторила я, понимая теперь полностью замысел напарника. — Погоди, ты, что же, переодел её в моё платье?

— Вот ещё, — фыркнул вампир. — Делать мне больше нечего. Вполне достаточно, что я тут крутился, мешая всем здешним дамам подойти к прекрасному видению поближе, и узнать в ней постороннюю девушку! Оставалось только наняться в камеристки к бродячей актрисе, и будет совсем весело!

— Не увиливай от ответа! — потребовала я.

— Глупышка, — засмеялся напарник. — Нельзя быть такой невнимательной. Платье этой девушки похоже на твоё, но всё же отличается, и достаточно, чтобы при встрече вас не перепутали с ней. Будь на ней твоё платье — или в точности такое же — мне пришлось бы её прятать и после того, как маскарад закончится. И, кстати, нечего отвлекаться, скоро время обеда, и я предчувствую, что тебя начнут искать.

Я поёжилась, но всё же без спора позволила вампиру раздеть меня — пользуясь туманной завесой, которую он мог сгущать по своему желанию, напарник совершенно не стеснялся посторонних, а моё мнение по поводу сырости, открытой местности и прочего его никогда не интересовало. Раздев, он тщательно смыл грим с моего лица (меняющий внешность так, чтобы служанку сочли всего лишь похожей на меня, но не мной) — процедура необходимая, но болезненная, как всё, что вампиры делают быстро, потом так же споро и неприятно одел в утреннее платье и уложил волосы в замысловатую высокую причёску, для создания которой приехавшая вместе с нами Клара использовала фальшивые пряди.

— Теперь полный порядок! — бодро заявил напарник и подтолкнул меня по направлению к дому. — Запомни, дорогая: ты гуляла весь день в тумане, думала о своём и никого не видела. Если будут настаивать, можешь краснеть и опускать глазки, подумают, будто ты целовалась с любовником.

— Перестань! — запротестовала я.

— Да-да, именно так и надо отвечать, — засмеялся вампир. — В любом случае, у тебя не было бы времени переодеться, заплести косы, добежать до столицы и вернуться — даже если бы с тобой была бы армия служанок и самые быстрые в Острихе лошади. Поэтому нацепи мечтательную мину на свою мордашку — и вперёд.

— Как я устала, — пробормотала я, но напарник меня уже не слушал.

— Ивона, милая, — заговорила со мной госпожа Тадье после утреннего чая[50], когда, дружески взяв под руку, повела «дышать свежим воздухом» в укутанном туманом саду. — Я знаю, у вас в Дейстрии вести такие разговоры не принято, и я хочу, чтобы ты поняла: я никогда бы не стала вмешиваться в твои дела, если бы не острая необходимость.

— О чём вы, Марта? — удивлённо спросила я. Моё утреннее отсутствие никем не было замечено, и мне не пришлось протестовать и краснеть в ответ на нескромные намёки, потому что их, собственно, и не было. Однако вступление госпожи Тадье заставило меня насторожиться.

— Я сама была молода, — продолжала, словно и не услышав моего вопроса, почтенная дама. — И я-то уж знаю, какой занозой могут стать опекуны и родители. А уж если кавалер женат…

— Мой кавалер не женат! — возмущённо перебила Марту я. — Неужели вы думаете, что я согласилась бы принимать у себя чужого мужа?

— А почему бы и нет? — резонно возразила госпожа Тадье. — Женатые ничем не хуже неженатых, даже напротив — им есть с кем сравнить даму сердца, прежде чем назвать её самой прекрасной на свете.

— Марта! — шокировано воскликнула я.

— Привыкай, милочка, — подмигнула мне любовница бывшего синдика столичных стрелков. — Ты живёшь в Острихе.

— Хорошо, Марта, как скажете, — покорно согласилась я. — Но вернёмся к нашему разговору. Вы хотели мне что-то сказать?..

— И верно! — рассмеялась Марта. — Прости старуху, заболталась!

— Вы вовсе не старая! — привычно запротестовала я, но госпожа Тадье только покачала головой.

— Итак, Ивона, давай поговорим откровенно, — решительно начала она. — Что тебя связывает с Дроном Перте?

Если бы в этот момент разверзлись бы небеса, и громовой голос изобличил бы меня в самых страшных грехах, известных человечеству, если бы из тумана выскочили бы «кровники», чтобы обнаружить на моём теле свежие укусы, если бы городские стрелки арестовали бы меня как шпионку, если бы всё это случилось бы одновременно — я и тогда не была бы вполовину так удивлена, поражена, напугана, как сейчас. Туман словно прилип к глазам, или, быть может, у меня помутилось зрение, и, когда я пришла в себя, добрая Марта брызгала мне в лицо водой изо рва.

— Прости, деточка, — как мне показалось, довольно формально извинилась она. — Я не подумала, насколько для тебя важным окажется наш разговор. Итак, молодой Перте пополнил тобой свою коллекцию красавиц? Ничего не скажешь, достойный выбор. А тебе известно, что у молодого Перте есть невеста, на которой он намеревается жениться в самом скором времени?

— Да, — мрачно буркнула я, — на девушке, которая искренне считает себя моей подругой — если, конечно, «молодой Перте» не изменил своего решения за то время, которое я его не видела.

— Даже мужчина не может поменять решение за какие-нибудь три дня, — возразила хозяйка Тадье, — если, конечно, речь идёт о возможности поправить дела с помощью женитьбы. Кстати, а чем ему не подходишь ты, а, Ивона? Ты немногим беднее той бледненькой барышни.

— Вы её видели? — вскинулась я.

— Молва, — пожала плечами Марта и помогла мне подняться с травы, на которую перед тем усадила. — Но ты не ответила… или тебе неприятно отвечать?

Теперь пришла моя очередь пожимать плечами и улыбаться.

— Я не видела хозяина Дрона Перте гораздо дольше, чем три дня, дорогая моя Марта. Вы ошибаетесь, он вовсе не был моим любовником, и я никогда не собиралась выходить за него замуж.

— Однако его имя произвело на тебя впечатление, — немедленно возразила почтенная дама. — И довольно сильное, ты ведь не будешь отрицать?

— Мне пришлось приложить некоторые усилия, — сухо ответила я, — к тому, чтобы столь блестящий кавалер всё же не смог «пополнить мной» свою необычайно богатую коллекцию дам. Я полагала, что больше не услышу о нём.

— Так он тебя домогался? — заинтересованно спросила Марта. — Милая, что же ты не сказала сразу? Я бы нашла тебе другого защитника!

— Защитника? — резко переспросила я, начиная понимать, к чему клонит моя старшая подруга.

— Ну, да, — бесхитростно ответила госпожа Тадье. — Он приехал в столицу на днях, конь весь в мыле, едва не загнал бедное животное. Тут же прислал мне записку, а, как только узнал, что за тебя не будет вступаться любовник, бросился к бедному Дарьену. Тот, конечно, не очень-то стремился скрестить шпаги с молодым Перте, но юноша наговорил старику столько колкостей, что и мертвец бы оскорбился. Когда и это не помогло — подстерёг на улице и публично отвесил пощёчину. Теперь Дарьену уже ничего нельзя будет поделать, придётся драться. Не правда ли, очень мило со стороны молодого Перте?

— Мило?! — чрезвычайно удивлённая подобной формулировкой, воскликнула я.

— Разумеется, мило, — раздражённо откликнулась госпожа Тадье. — Если бы после всего произошедшего между тобой и этим старым хрычом никто бы не бросил ему вызов, ты бы оказалась отверженной. Кто бы захотел говорить с женщиной, за которую некому драться?!

— Но, Марта! — ахнула я. — Мне казалось, что вы…

— Я — другое дело, — отмахнулась почтенная дама. — Я старая калоша[51], и мне давным-давно нет дела до мнения света. Но вот ты, Ивона, ты ещё слишком молода, чтобы изведать его жестокость!

— Марта, не могу поверить, чтобы вы говорили серьёзно!

— И не верь, — улыбнулась госпожа Тадье. — Главное, я вовремя увезла тебя из столицы, и теперь ты не можешь предотвратить поединок в твою честь.

От этих слов мне снова сделалось дурно: меня будто затягивали в дурной роман позапрошлого века. Марта по-своему истолковала моё молчание.

— Конечно, деточка, я вовсе не думаю, будто ты способна броситься между мужчинами, как в плохой пьесе. Это правило общее для всех. Видишь ли, мы привыкли считать, что женщины существа слабые, робкие и миролюбивые, поэтому им положено всеми силами стремиться предотвратить кровопролитие… а мужчинам — сильным, смелым, отважным и жестоким — осуществить его, несмотря ни на какие препятствия. Вот мы и прячем девушек подальше, а ну как они и в самом деле вздумают вмешаться… а то, ещё хуже, начнут подстрекать противников, и опозорят свой пол на веки вечные.

И почтенная дама лукаво подмигнула.

— Никак не могу вас раскусить, — вздохнула я. — Чего вы от меня хотите, Марта?

— Правды, — последовал немедленный ответ. — Молодой Перте набросал немало намёков о твоём любовнике, и я, право же, начала сомневаться в его существовании. Подумала, мальчишка нарочно обманывает меня, чтобы скрыть правду о своих похождениях. Небывалое благородство для этого человека, ну, так все мы когда-нибудь взрослеем. Но ты, Ивона… Расскажи всё, как есть старухе. Кто же твой кавалер, если ты скрываешь его ото всех? Кто тот человек, который может затмить молодого Перте — ведь ты из-за него отвергла ухаживания этого достойного кавалера, не так ли? Кто он?

У меня не осталось сил сопротивляться. Если Марте так хочется сунуть нос не в свои дела, если ей так нужна правда — так пусть получает её сполна, и не говорит потом, что не просила! В конце концов, вряд ли она решит меня когда-либо выдать…

— Я жду, Ивона, — напомнила о себе госпожа Тадье. — Прошу тебя, открой мне, кто твой любовник.

— Вор, — просто ответила я.

Марта не ответила, и я взглянула на неё с вызовом.

— Вы сами говорили, что не закроете для него двери вашего дома! — обидчиво выкрикнула я. — Будь он хоть домушник, хоть вампир, хоть трубочист, хоть сумасшедший!

— Говорила, деточка, — неожиданно мирно признала Марта.

— Но вы так не думали, не правда ли?! Вы думали, ко мне «лазает в форточку» Дрон Перте, и поэтому закрывали на всё глаза, а на самом деле вы такая же, как и все, и… — я разрыдалась.

— Ну-ну-ну, милочка, — решительно прервала мои рыдания госпожа Тадье и протянула платок. — Не мели чуши. Никто не собирается нападать на твоего возлюбленного. Хочешь любить вора — пожалуйста, у меня ведь воровать нечего, а до остальных мне и дела нет. Только сама-то будь готова к несчастьям: а ну как твой милый попадётся, как это говорят, «на горячем»?

Невольно хихикнув от представившейся мне картины, я приняла платок и вытерла глаза.

— Не попадётся, — буркнула я. — Он ловкий и осторожный. И ему всегда везёт.

— Ему повезло с тобой, а это главное, — последовал обязательный комплимент. — Но, Ивона, милая моя, я не думаю, чтобы твои родные были в восторге от такого ухажёра.

— А они и не были в восторге, — пояснила я. — Поэтому мы и скрываемся: маменька навела справки о моём новом знакомом, и перед ним тотчас закрыли двери всех приличных домов. С тех пор…

— Н-да, — кашлянула старая Марта. — Должна признаться, ты меня огорошила. Не сочти за упрёк, но открой: как могла девушка из хорошей семьи хотя бы встретиться с вором, не то, чтобы быть с ним знакомой лично? Он по ошибке забрался в твою спальню вместо отцовского кабинета?

— Вы ещё могли бы предположить, что он пытался украсть мою сумочку в толпе на скачках, — улыбнулась я. — Нет, разумеется, ничего подобного не было.

— А, ясно, — поскучнела Марта. — Это порядочный человек, сын честных родителей, который ради тебя растратил деньги в той конторе, в которой был вынужден подвизаться, и, когда ты…

— Вовсе нет! — засмеялась я. — Ничего такого ужасного, и, потом, в Дейстрии не принято принимать подарки от кавалера, если он не ваш родственник или муж. Даже жених может подарить только обручальное кольцо.

— Так не томи же! — потребовала заинтригованная женщина. — Он не карманник, не домушник, не растратчик. Какой же тогда из твоего возлюбленного вор?

— Высшего класса! — с неуместной гордостью ответила я. — Во всяком случае, из высшего света.

— А… — непонимающе потянула госпожа Тадье. — Но что он тогда ворует?

— Что придётся, — пожала плечами я. — Драгоценные камни, важные документы, ценные бумаги… Главное — не что украсть, а как украсть, чтобы этого не заметили.

— И как же? — определённо заинтересовалась Марта.

Но я почувствовала, что шутка слишком уж затянулась, и, потом, вдохновлённая непривычным внимание и доверием своей маленькой аудитории, я начала выбалтывать лишнее. Надо как-то закруглить неожиданные откровения, целиком взятые из авантюрных романов начала века.

— А вот в этом — его секрет, дорогая Марта, — торжественно произнесла я.

— И он, как все мужчины, не открывает тебе своих профессиональных тайн, — разочарованно подытожила госпожа Тадье. — Одного я не могу понять. Если он так хорош, какие сведения о нём могла раздобыть твоя мать?

Ответа на этот вопрос я не знала: авантюрные романы ни о чём подобном не писали. По правде говоря, жестокие родители, которые наводят справки и разлучают влюблённых, были взяты мной из сентиментальных романов госпожи Кик, в которых не было ни словечка про обаятельных разбойниках. Но надо было как-то выкручиваться.

— Была одна тёмная история, — как можно более безразлично пояснила я. — Об одной девице, которая не то влюбилась в него, и сошла с ума, не то сошла с ума и влюбилась… Одним словом, он не был признан подходящим кавалером.

— А… — снова потянула госпожа Тадье. — И ты миришься с подобным положением дел?

— Я люблю его, — ответила я, и не стала больше ничего прибавлять. Марта пожала мне руку, молча выражая сочувствие и поддержку, и мы вернулись в гостиницу.

— И не стыдно? — смеялся напарник, узнавший о моём розыгрыше через несколько дней, когда соизволил вновь навестить меня на Туманном острове. Оставаться здесь долго ему мешала элементарная вежливость: настоящая хозяйка гостиницы, как это принято говорить, «никого не принимала», и поэтому посещать её владения было неприлично. Беренгарий, конечно, не нарушал местного этикета, у него с самого начала было рекомендательное письмо от Мастера, позволившее ему добиться свидания с немолодой не-мёртвой и, на свидании — права «присматривать за мной» и охотиться по необходимости в чужих угодьях. Но, всё же, беспокоить пожилую даму больше необходимого не стоило.

— Я понимаю, это было рискованно, — серьёзно возразила я, отводя руки вампира, желающего по привычке растрепать мою причёску. — Но чего мне стыдиться?

— Ничего, — ещё веселее засмеялся напарник. — Ровным счётом ничего, моя дорогая. Но, признаюсь, не подозревал в тебе такого коварства. Что на тебя нашло, девочка моя маленькая?

— Разве я плохо придумала? — засмеялась в ответ я. — И разве я сказала неправду? Или выдала тебя? Пусть думает, что хочет, раз уж втягивает меня в свои устричные «вопросы чести».

— Нельзя быть такой нетерпимой, — наставительно сказал вампир и, притянув меня к себе, поцеловал в основание шеи. — Но ты права, только «устрицы» могут устроить из небольшого скандала целое представление.

— Мне не нравится, что здесь находится Дрон Перте, — пожаловалась я, и поёжилась, как от сильного холода. Напарник прижал меня к себе и легонько поцеловал в лоб. — Почему мы ничего не знаем о нём?

— Как так «не знаем»? — возразил вампир. — Я знал, и давно, только не хотел тебя беспокоить, потому и не говорил. Не переживай, Ами, мы от него и не прятались, уехали открыто, ты имени не меняла. Даже хорошо, что он вмешался в это дело, как бы ты выглядела без защитника твоей чести? Не мог же я убивать Дарьена лично!

— С Дроном никогда не знаешь, какую плату он потребует за свою любезность, — возразила я.

— Ами… — вздохнул напарник. — Хорошая моя, ты никогда не думала, что ему просто нравится это дело?

— О каком деле ты говоришь? — не поняла я.

— Драться, — коротко ответил вампир и без предупреждения укусил меня в шею.

— Даже не спорь, — строго заявил мне напарник вечером следующего дня. — Слушать ничего не желаю! Просто пойди и сделай то, что я сказал!

— А если… — протянула я, неохотно подчиняясь вампиру, вновь переодевающему меня в «бедную уволенную служанку». Густой туман вокруг нас не стал более уютным за проведённые на острове дни. Господи, когда же закончится эта погода?!

— Без «если», Ами! Без «если»! Ты всё сделала, как я сказал?

— Всё, — недовольно проворчала я. — Будто ты сам не знаешь. Сказала госпоже Тадье, что устала, и хочу побыть одна. Насилу вырвалась от её поучений на тему мужчин и их коварства. Вот уж не думала, что она способна на подобную нотацию!

— Твоя шуточка выходит тебе боком, — наставительно заявил напарник, разворачивая меня к себе, чтобы нанести на лицо необходимый грим. — И не морщись, будь добра!

— Сам бы попробовал… — буркнула я. Напарник легонько стукнул меня по губам, вынуждая замолчать, и приступил к работе.

Напарник оказался прав: я действительно сделала доброе дело, постучавшись в этот день в дом господина Шерена — с заднего входа, разумеется. Дверь открыла сама экономка, и чуть ли не тот миг же, как я постучала. Вид у почтенной дамы был весьма и весьма загнанный.

— Чего надо? — неприветливо спросила она. — Нищим не подаём!

— Я не нищая! — тот час же возмутилась «бедная безработная служанка», и экономка сразу же меня узнала.

— Милочка! — ахнула она. — Да ты просто подарок судьбы, ангел во плоти, ответ на мои молитвы! Мы все с ног сбились! У Ады заболела мать, и она уехала к себе в деревню, а Римма только что подвернула ногу, когда бежала передавать Эльзе распоряжение хозяйке! Сколько раз говорила дурочке — не бегай по лестницам, ноги переломаешь — куда там! Теперь у меня только одна горничная, Инга, дурочка страшная, да ещё эта девчонка, Нора, у которой всё из рук валится. Говоришь, ты три года работала у хозяйки Р*** из В***ского лена?

— Три года горничной, хозяйка Лекон, — присела в реверансе я — куда менее низком, чем прошлый раз. — И ещё один год камеристкой, и год только читала вслух.

— Сокровище! — от души воскликнула экономка. — Останься, дорогая, я заплачу за этот вечер как за неделю, даже если придётся платить из собственного кармана!

— А что у вас случилось? — наивно спросила я, позволяя себя ввести-втянуть во внутренние комнаты дома.

— Как — что?! Милая, хозяин Шерен, наконец, женится!

Разумеется, в этот день господин Шерен ещё не праздновал свадьбу. Нет, сегодня он занимался гораздо более важными вещами: подписывал брачный контракт с отцом невесты. Собственно говоря, женщины на подобном мероприятии не требовались вовсе, и в старину мужчины прекрасно улаживали свои дела одни, безо всякой помпы. Обговаривали все самые важные пункты договора, старались втихомолку вписать выгодные для своей стороны условия так, чтобы другая сторона ничего не заметила и не возмутилась. К вечеру бутылка коньяка оказывалась распита, гость — обычно будущий тесть, но иногда шурин или вовсе дядя невесты — усаживался в роскошный экипаж и уезжал, хозяин уходил к себе в спальню, а прислуга убирала посуду. Однако времена идут, и теперь появилась мода на подобные встречи брать с собой женщин, хотя, добавляют консервативные острийцы, видит бог, их-то это никоим образом не касается. Хорошо, если жених живёт не совсем бобылем: тогда есть кому принять гостей, пока мужчины запрутся в кабинете наедине с коньяком и бумагами. Плохо, если никого нет: волей-неволей им придётся оставаться в гостиной с дамами и, попивая слабое вино, делать туманные намёки относительно желаемых условия контракта. Результат обычно бывает катастрофический для обеих сторон, и мудрые люди обзаводятся для такого случая дальними родственницами, которым можно хотя бы на один вечер поручить приём гостей. Увы, Гензериху Шерену не хватало не то родственниц, не то ума: обсуждение брачного контракта проходило в гостиной, и невеста, смазливая девица не первой свежести (успевшая, как мне шепнул напарник, где только не потаскаться) то и дело вставляла совершенно неуместные замечания в разговор отца и будущего мужа. Судя по кислой мине, то и дело появляющейся на лице счастливого жениха, спутницу жизни он выбирал себе, исходя из привлекательности её родителей, а не её самой. Впрочем, в Острихе приличия не требуют постоянного общения с супругой, достаточно того, что она получает фамилию мужа и статус почтенной замужней женщины.

Что касается меня, то, наспех переодевшись в платье Ады, которое было слишком длинным, к тому же велико в груди, я носилась вверх и вниз по лестнице. В гостиную меня не допускали, моей задачей было передать требуемое блюдо Инге, которая с торжественным видом вплывала к гостям, а потом забрать у неё стопку грязной посуды. На кухне меня ждала девочка Нора, моющая посуду с такой скоростью, что на неё было страшно смотреть (Эльза ворчала, что «паршивка» разбила уже три стакана) и госпожа Лекен, лично протирающая наиболее дорогие тарелки. Заглянуть в гостиную удавалось только мельком, но я и так могла совершенно точно сказать, что хозяин Гензерих Шерен мало изменился с тех пор, как я имела сомнительное удовольствие видеть его в последний раз. Разве только в глазах острийца уже не плескались страх и ненависть, которые так уродовали его в Дейстрии. Ничего удивительного: «устрицы» с поразительной наивностью верят, что уж у себя дома они защищены от не-мёртвых».

— Ужасно наивно с их стороны, — согласился напарник. Я впустила его в дом ночью, когда гости уже разошлись, хозяин уехал «развеяться» (надо полагать, в одно из тех респектабельных заведений, в которых торгуют женской красотой), а слуги легли спать. Меня оставили в доме: даже самым жестокосердным острийцам не пришло бы в голову вытолкать девушку за дверь среди ночи, особенно когда по столице разлился-растёкся похожий на разведённое молоко туман. Что касается госпожи Лекен, то она не была такой уж жестокосердной, и даже выплатила мне недельное жалование за один вечер работы — перед сном, специально для того, чтобы я могла ложиться со спокойной душой, не опасаясь наутро быть выкинутой без денег.

— Ты уверен, что я смогу уйти на рассвете? — спросила я, не желая отвлекаться на пустые беседы. — А если они не отпустят меня или попробуют удержать?

— Уверен, дурочка, — безапелляционно заявил напарник. — Сама подумай, зачем в доме холостяка столько служанок?

— А если?..

— Нет, дорогая, с женитьбой ему лишние не понадобятся, напротив, он постарается избавиться от кого-нибудь из них. От Ады, например, которой надул брюхо, и теперь она то и дело ездит в деревню «к матушке» — навещать своего бедного малютку. А говорит, будто мать болеет! До чего люди бывают забавны!

— Откуда ты знаешь? — ахнула я.

— Откуда надо, — отрезал вампир. — Словом, не тревожься. У невесты своих слуг полно и, по странному совпадению, они или страшные старухи или вовсе мужского пола… Вторая, категория, напротив, молода и красива…

— Прекрати! — разозлилась я. — Только мне и дело до развратных обычаев «устриц»!

— Ну, так и не задавай глупых вопросов. Скажи лучше главное — ты видела, где он?

— А то ты сам не знаешь, — вздохнула я. Разумеется, с задачей впустить вампира в дом справилась бы любая служанка — даже не подозревая о возложенной на неё миссии. Но высмотреть потайной сейф с документами и даже подсмотреть шифр новомодного замка — это служанке не поручишь. Даже если бы вампир мог бы сделать достаточно точное внушение, кто поручится, что бедняжку не застукают на месте преступления?

— Умница! — просиял напарник и, не тратя времени на разговоры, куснул меня за кончик пальца. Ничего общего с тем удовольствием, которое может доставить не-мёртвый своей жертве, когда он с ней играет, я не испытала. Острая боль, всплеск злости на привычную уже бесцеремонность, ощущение вопрошающего взгляда, просматривающего мои воспоминания так, как люди читают книгу, потом, ярко — вид спрятанного за картиной сейфа и пальцы Шерена, выставляющего нужную комбинацию цифр и букв. Всё это заняло времени меньше, чем нужно для произнесения слова «сейф». — Благодарю. Ты отлично потрудилась.

— Всегда к твоим услугам, — проворчала я, зная, что сегодня я напарнику уже не понадоблюсь. В этом доме я своё дело уже сделала.

— Ну, и брысь отсюда! Марш в кровать, и немедленно, а то утром опять еле встанешь, моя дорогая.

— Да когда я… — возмутилась было я, но напарник уже не слушал, исчез, будто растворился в тёмной тишине дома.

— Куда это ты собралась, дорогая? — неприятно удивилась хозяйка Лекен за завтраком. Шерен уже успел вернуться — под утро, пьяный до потери рассудка и беспомощно обвисающий на руках у своих верных слуг. Никого в доме не заинтересовала внезапная сонливость породистых собак, как обычно, спущенных с цепи после наступления темноты. В конце концов, если проклятых тварей натаскали лаять только при приближении не-мёртвых, а этой ночью они не лаяли, можно только с чистой душой утверждать, что не-мёртвые к дому не приближались, и причин для беспокойства нет. Псарь, возможно, сделал бы другое предположение, но, по странному совпадению, именно в эту ночь удостоил своим визитом заведение того же профиля, что и выбранное хозяином — правда, несколько менее респектабельное.

Однако все эти несомненные признаки успеха не отменяли огорчительных для меня интонаций экономки.

— Прошу прощения… почтенная хозяйка… мне казалось, вы нанимаете меня только на один вечер…

— И поэтому ты преспокойно положила в карман плату на неделю! — рассерженно фыркнула экономка, сейчас не такая щедрая, как накануне. — Хочешь уйти и бросить меня — сейчас, когда Ада у своей матери, а дурёха Римма стонет на своей кровати! Нет, милочка, уйдёшь, когда отработаешь неделю-другую. Сама же говорила — приткнуться некуда.

— Да, но… — нерешительно промямлила я. Причин мне стремиться убраться из богатого дома я не видела. Разве что понимание: через неделю меня всё равно выгонят и придётся искать себе новое место, а так — я могла бы за те же деньги ещё некоторое время ничего не делать, только не торопясь искать себе место.

— Милочка, в твоём возрасте рано предаваться праздности, — назидательно заметила экономка. — Не дури, дорогая, и оставайся у нас. Справим тебе новую форму, устроим на кровати Риммы — всё равно дурочку придётся к родным отправить, на что она здесь, у нас ведь не лазарет?.. Оставайся и не глупи.

— Вы очень любезны, — в отчаянии произнесла я, представляя в эту минуту, что будет, если меня хватятся на Туманном острове. Правда, нанятая Беренгарием девица в похожем на моё платье должна была мелькать в тумане до самой ночи, но ведь рано или поздно кто-нибудь постучится в мою комнату! — Вы очень любезны, но, право…

— Не очень-то она любезна, — раздался над моей головой знакомый голос с редкими для него холодными интонациями. На моё плечо легла худая рука, я подняла взгляд и столкнулась с тёмными голодными глазами. Ошеломлённая внезапным появлением экономка сидела напротив, затаив дыхание, не шевелясь и, кажется, даже не моргая. Такими же неподвижными и безжизненными были и Эльза, Инга и Нора — безмолвные свидетельницы нашего с экономкой разговора. Мужчин, по обычаю, на завтраки женской половины прислуги не допускали, да они и не проспались ещё после вчерашних развлечений. — Платье предлагает старое, а из жалования вычтет как за новое. И забрать не позволит, поскольку тебе всё равно нельзя будет носить закрытую одежду, раз ты не будешь жить в доме дворянина.

— Что ты тут делаешь? — больше для поддержания разговора, чем действительно из любопытства спросила я и, не удержавшись, потёрлась щекой о лежавшую на моём плече руку. Напарник рассмеялся и пригладил мои волосы — явно жалея, что не может их растрепать, как привык.

— За тобой зашёл, моя девочка. Как бы ты добиралась одна? Сбегай-ка переоденься и возвращайся сюда. Я всё устрою. И… знаешь что? Отдай этой сквалыге деньги. Пусть подавится.

Наследнице большого состояния не пристало вздыхать о недельном жаловании служанки, а потому я, хотя и с сожалением, поспешила исполнить приказ. Гроши, положенные простой служанке, увы, казались мне более доступным состоянием, нежели марки, положенные на моё — фальшивое — имя в банке.

Через несколько минут прислуга — уже вполне способная шевелиться и моргать глазами — испуганно замерла на стоявшей возле стола лавке, а хозяйка Лекен в ярости орала на дерзкую на язык белоручку, которая вообразила, будто невероятно нужна в таком почтенном доме, как дом хозяина Шерена, будто бы сюда принимают всяких побродяжек с улицы и даже — подумайте только! — готовы выплачивать им недельное жалование за несколько часов работы. Дерзкая белоручка втягивала голову в плечи и пятилась к двери, в которую и была вытолкана, сопровождаемая яростным напутствием.

— Через минуту-другую злючка успокоится, а через час забудет, из-за чего кричала, — невозмутимо пояснил режиссёр неприглядного спектакля. — Но деньги на столе убедят её, что игра стоила свеч. Всё-таки некоторые люди бывают отвратительно… Эй, Ами, девочка моя, ты чего? Ами, Ами, не плачь, всё ведь хорошо!

Увы, я так и не научилась спокойно переносить незаслуженную брань, и вампиру пришлось потратить немало нежных слов, пока он не вспомнил о своей власти надо мной и не успокоил более надёжным образом — наградив меня взамен тяжелейшей головной болью. Дальнейший разговор мы продолжали уже у меня в спальне, куда я, несомненно, незаметно пробралась ещё вчера вечером.

— Нет, Ами, — раздражённо ответил на промелькнувшую у меня в мыслях догадку. — Я вовсе не мог переодеть тебя здесь днём, хотя, согласен, так было бы гораздо удобнее. Но в дом не проникает туман, во всяком случае, здесь его гораздо меньше, чем на улице.

— Туман так много значит для тебя? — уточнила я, поворачиваясь, чтобы напарнику было удобнее расшнуровывать мой корсет. На этот раз мы не торопились, и избавление от стягивающего рёбра орудия пыток было скорее приятным — во всяком случае, я блаженно вздохнула, когда обрела свободу.

— Туман так много значит для любого вампира, — пояснил Беренгарий. — Мастер мог бы раствориться и в лунном свете, и даже слиться с закатными лучами, да и мой наставник тоже. Во всяком случае, насчёт луны я не сомневаюсь. Но для большинства остаётся только туман. Зато в такие дни солнце не насылает оцепенения. И не спрашивай, пожалуйста, почему — я всё равно не знаю, моя дорогая. А теперь снимай-ка юбку, тебе всё равно не слишком идёт.

Когда я переоделась в лёгкую кружевную сорочку, вполне подходящую к моему нынешнему общественному положению, напарник кивнул мне на кровать и сам уселся на край, по своей неприятной привычке скинув камзол и туфли.

— Каюсь, я был неправ, — тяжело произнёс он после долгого молчания. — Не подумал, что эта жадная старуха будет тебя задерживать. И перестарался с обратным внушением. Ты сильно расстроилась?

Послушно усевшись рядом с напарником, я нерешительно положила руку ему на плечо.

— Нет, что ты, — неубедительно солгала я. — Только в первую минуту… от неожиданности.

— Глупенькая, — тепло улыбнулся вампир. — Дурочка ты моя. Не волнуйся, скоро всё закончится, и мы сможем отдохнуть.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась я, но вампир легонько толкнул меня в грудь, заставляя откинуться на спину.

— Я велел тебе ложиться спать, — неумолимо заявил он, — а вовсе не сидеть, тратя последние отведённые для сна часы[52] на бесполезную болтовню.

— Но разве?..

— Спи, — внушительно заявил вампир, поднявшись, уложил мои ноги на кровать и укрыл меня одеялом. — Все разговоры потом. Спи, маленькая моя.

— Ивона, дорогая моя, — с некоторым сожалением обратилась ко мне хозяйка Тадье сразу же после завтрака. — Нам приходит время расстаться.

— Марта, о чём вы говорите? — немедля насторожилась я. — Что-то стряслось? Надеюсь, ничего серьёзного?..

— Как сказать, — с сомнением ответила добрая женщина. — Но тебе надо на время вернуться домой, моя милая.

— Но, Марта, почему?

— Старик Дарьен убит вчера утром, — коротко пояснила хозяйка Лекен. — А это значит, что тебе следует вернуться домой.

В этот момент мы как раз дошли (добрались ощупью, будет сказать вернее) до терявшейся в тумане беседке, и я поспешила зайти внутрь и сесть, чтобы переварить ожидаемое, но всё равно потрясшее меня известие. Вот ещё один человек убит из-за меня. Ради меня. Господи, неужели это никогда не закончится?

— Постойте, Марта, я не вполне вас понимаю. Вы говорили, что мне не следует находиться в столице, пока Дрон Перте бросает вызов бедному хозяину Дарьену и пока он дерётся с ним на дуэли. Но теперь-то мне зачем уезжать и почему именно домой? Ведь я могу оставаться вне столицы и сейчас…

— Не можешь! — решительно заявила любовница бывшего синдика столичных стрелков. — Ивона, милая моя, ты совершенно не знаешь наших привычек и правил. Девушка, за чью честь был убит человек, должна убраться к себе домой. Это что-то вроде ссылки, добровольной, если дуэль была честной, потому что тогда ни у кого не будет к тебе вопросов. И потом, такая «ссылка» покажет стрелкам, что ты не скрываешься от них, а находишься там, где тебе и положено быть, и в любую минуту готова дать показания. И, наконец, так ты полнее покажешь свою непричастность к совершившемуся: во время переговоров и дуэли не была в столице, а после, не зная ни о чём, вернулась домой. Понимаешь меня?

Я неуверенно кивнула. Свою речь Марта наверняка заготовила заранее, иначе не смогла бы найти столько объяснений обычаям своей родины: человек ведь не пытается искать причины тому, почему его соотечественники ведут себя как его соотечественники, а не как иностранцы, и не может вот так вот сходу это объяснить.

— Отлично! — просияла хозяйка Лекен. — Тогда иди к себе и собирайся. Я уже послала записку тебе домой, и к обеду они пришлют за тобой экипаж.

— О, Марта, вы так добры…

— Ничуть! — решительно отвергла благодарности почтенная дама. — Мне всё это ничуть не трудно, к тому же…

— Да, Марта? — предупредительно спросила я.

— Обожаю встревать в дела, которые меня не касаются, — обезоруживающе улыбнулась хозяйка Тадье. — Давно у меня не было столько хлопот, как сейчас. Знаешь, девочка, только так и стоит жить, уж поверь старухе.

Едва мы отъехали от рва, опоясывающего Туманный остров, как напарник остановил карету и помог мне перебраться на козлы. Нам слишком многое надо было обсудить, и тратить дорогу на разглядывание пейзажа не было никакого смысла. Тем более, что сквозь туман всё равно ничего нельзя разглядеть.

— Ты не права, — возразил вампир, обнимая меня за талию. — Во-первых, мы могли бы разговаривать мысленно, если бы в том возникла нужда, а во-вторых — я могу показать тебе в тумане любые пейзажи, какие только захочешь.

— Тогда зачем же? — зябко поёжилась я, прижатая к противоестественно холодному телу напарника.

— Вот зачем, — усмехнулся вампир, целуя меня в шею. Остановить его я не успела, да и не очень старалась. Туман вокруг нас окрасился алым, закружилась голова, во всём теле появилось уже знакомое ощущение лёгкости и блаженства.

«Хорошая моя, — раздался в голове непривычно нежный голос напарника. — Хорошая… И только моя. Наконец-то…»

— Ну, прости, Ами, я не удержался, — расстроенно извинялся напарник некоторое время спустя. Каким-то чудом ему удалось успокоить лошадей, едва не взбесившихся, пока вампир пил мою кровь («я же не знал, что это на них так действует!»), и даже, свернув с нужной дороги, отыскать придорожную таверну, хозяин которой за отдельную плату согласился напоить нежданных посетителей горячим шоколадом. — Я виноват, я дурак, я не должен был злоупотреблять твоей кровью, и, конечно, мне не следовало делать этого на дороге, и ты права, нам надо поговорить, а не отвлекаться… Ами! Ну, не смотри на меня так!

Отвечать на взволнованный монолог напарника не имело смысла, как не имело смысла ни упрекать его, ни обижаться. Я молча сидела перед ним в грязной таверне, слабая и бледная после очередного «злоупотребления». Обычно Беренгарий довольствовался самой возможностью ощутить на губах вкус моей крови, но теперь, по собственному признанию, «не удержался». Молча сидела, сжимая чашку с шоколадом, слишком тяжёлую для моих ослабевших рук, и даже, кажется, ни о чём не думала. И уж точно никак не смотрела на напарника — хотя бы потому, что мой взгляд упирался в стол и не поднимался на собеседника.

Сам вампир, удивительно огорчённый собственной небрежностью — а, может быть, её последствиями, судить трудно, — сидел передо мной, пользуясь тем, что в таверне, при её открытых окнах, было полно того же самого тумана, что и на улице. Хозяину заведения, как и немногим посетителям, были отведены глаза — на случай, если они заметят, что в нашей паре расплачивался не мужчина.

— И не только глаза, — машинально поправил напарник, прервав свои извинения. — Ещё и уши, чтобы не подслушивали.

Я невольно рассмеялась и поперхнулась шоколадом. Напарник поспешно хлопнул меня по спине, заставив поперхнуться во второй раз и, повернув к себе лицо за подбородок, заглянул в глаза.

— Мир?

— Мы не ссорились, — напомнила я. Вампир невесело улыбнулся.

— Да, дорогая, но лучше бы мы поругались, я бы не чувствовал себя такой свиньёй, как сейчас.

— Ты не свинья, — запротестовала я. — Ты просто…

— Вампир, — закончил вместо меня напарник. — Но чувствую себя настоящей свиньёй, а не приличным не-мёртвым. Мальчишкой, не разменявшим и первый десяток после превращения! До сих пор не понимаю, как я мог так забыться!

— Мы оба устали, — мягко ответила я, тронутая его расстроенным видом. Прежде Беренгарий никогда не задумывался, как отразится на мне его способ насыщаться — разве что боялся разоблачения. — И потом, ты ведь…

— Схожу по тебе с ума, — грубовато закончил вместо меня напарник. — Но, девочка моя дорогая, твоя кровь — это далеко не главное твоё достоинство. И люблю я тебя не за то, что ты такая вкусная.

Это признание поразило меня до глубины души, а Беренгария, казалось, смутило. Он густо покраснел, чего, я была уверена, вампиры не могут в силу самой своей природы, а после порывисто прижал меня к себе с такой силой, что я не задохнулась.

— Всегда удивлялся, как тебе удаётся так точно меня понимать, — пробормотал он. — Ты ведь не можешь прочесть мои мысли.

И, прежде, чем я успела найти слова для ответа или хотя бы обнять своего расчувствовавшегося напарника, он отпустил меня, сразу же придержал, не давая упасть от неожиданности и, отвернувшись, бросил через плечо:

— А теперь пойдём, до дома ещё далеко ехать.

— Что теперь? — с некоторой робостью спросила я, когда молчание сделалось непереносимым. Напарник крепче прижал меня к себе и зарылся лицом в мои волосы.

— Ничего, родная. Старый Дарьен убит, я наведался к нему ещё раз — и домой, и на службу, и окончательно замёл следы. Теперь наш долг перед общиной выполнен, и мы можем с чистой совестью наслаждаться заслуженным отдыхом.

— Это ты называешь «чистой совестью»?! — ужаснулась я, делая безнадёжную попытку отстраниться.

— А как же? — последовал холодный ответ. — Мерзавец доигрался. Если бы хоть одна из его жертв оказала бы серьёзное сопротивление или подняла бы шум после, с ним было бы покончено давным давно. Поэтому, пожалуйста, избавь меня от глупых мыслей, мол, мы его спровоцировали, а без нас он бы жил ещё да жил.

— Ты ещё будешь заявлять, будто мы сделали доброе дело, — хмыкнула я, несколько успокоенная привычным назидательным тоном напарника.

— Справедливое, — так же холодно поправил меня он. — Добрым дело было бы, если бы мы вмешались в разгар «соблазнения» другой наивной дурочки. И, запомни, Ами, Дарьен знал, что ждёт подобных ему мерзавцев. Вот увидишь, никто не будет поднимать шума из-за его смерти, только проверят, не заплатила ли вдова Дрону Перте за избавление от обузы.

— А она, разумеется, не заплатила, ведь Дрон Перте так любит подраться и так благороден, что ему не нужны взятки… — подхватила было я, но была перебита вампиром:

— Взятки от старухи, когда он надеется выйти на молодую? Именно, Ами, ты делаешь успехи!

— Хочешь сказать, он будет искать нас и дальше?

— Не хочу, — вздохнул Беренгарий. — Но будет, и от этого никуда не деться.

— Но, Гари, мы могли бы…

— Не могли! — резко оборвал меня вампир. — Если мы будем убегать и прятаться от твоего ухажёра, он решит, будто мы его боимся. И будет искать уже всерьёз. И найдёт в самый неподходящий момент. Ты этого хочешь?

— Тебе, конечно, виднее, — уныло пробормотала я.

— Вот именно, Ами! — решительно отрубил напарник и, для компенсации своей невежливости, прикоснулся губами к моему виску. Губы у него были мягкие, нежные и тёплые, совершенно такие же, как у человека. Помнится, Мастер однажды объяснял мне: тепло не-мёртвые возвращают себе вовсе не из-за того, что в их жилах течёт кровь, высосанная у людей. Нет, просто подпитка ускоряет движение их собственной и возвращает утраченное тепло. И ещё что-то совсем малопонятное о таинственной силе, гонящей кровь по сосудам, хотя сердце остановилось давным-давно. От всех этих подробностей становилось дурно.

— И не надо забивать ими голову, — посоветовал вампир. — Принимай нас такими, какими видишь, а детали оставь для Мастера и Греты, которая учится у него лечить вампиров.

— Как скажешь, Гари, — согласилась я, сама не желая углубляться в обсуждение жизнедеятельности не-мёртвых. — Тогда поговорим о чём-нибудь другом. Зачем тебе снова понадобился Шерен, ты ведь обыскал его ещё в Дейстрии?

— Во-первых, Ами, тебе ли не знать, что человек не берёт с собой все тайные записи в путешествие, — немедленно отозвался напарник, как будто довольный переменой темы. — А во-вторых, есть дела, о которых тебе лучше не знать.

Да… не очень-то довольный, скажем прямо.

— Я не прошу раскрывать мне государственные тайны, — слегка обиделась я. — Но в Дейстрии ты ведь уже проверял Шерена на связь с контрабандистами и теми мерзавцами, которые…

— Помню я, помню, — досадливо поморщился Беренгарий. — И как мы по-дурацки украли пистолет, помню тоже. Но, Ами, хорошая моя, я ведь о тебе беспокоюсь. Есть вещи, которые лучше не знать, так безопаснее. Ами, родная!

— Как будто бы, если я ничего не знаю, мне поверят на слово и не будут допрашивать и пытать, — раздражённо проворчала я, успев уже устать от вечных тайн и собственной неосведомлённости.

— Если ты предпочитаешь получить сведения, которые можно будет выплёвывать в пыточной вместе с зубами, моя дорогая… — холодно начал вампир и осёкся. — Проклятье! Ами, прости, я не хотел тебя пугать!

— Да? — сумела выдавить я и слабо улыбнулась. — А по виду и не скажешь… И, потом, ты уверял, будто я умру раньше, чем меня начнут допрашивать!

— Я солгал, — нарочито равнодушно заявил напарник. — Хотел тебя успокоить.

— Ты выбрал не лучший способ! — возмутилась я. — Я из-за твоей заботы несколько ночей не могла уснуть от страха!

— Наверное, — с той же прохладцей признал Беренгарий. — Тебе следовало попросить меня, я бы мгновенно устранил твои трудности.

— Вот ещё! — фыркнула я и отвернулась, более задетая тоном, нежели высказываниями напарника самими по себе.

— Будет, Ами, не дуйся! — взмолился вампир и поцеловал меня в макушку. — А что касается Шерена, то тут нет ничего загадочного. Твой галантный кавалер Дрон Перте, если помнишь, перед нашим отъездом сдал всех причастных к контрабанде лиц.

— И Шерен — один из них, да? — не оборачиваясь, предположила я.

— Именно, дорогая. Но только дела обстоят гораздо хуже. Ума не приложу, как же нам с тобой лучше всего поступить…

— О чём ты говоришь? — испугалась я явственной тревоги, звучавшей в голосе напарника.

— У нас дома готовится переворот, — пояснил Беренгарий. — Таспы и им подобные собираются свергнуть правительство, а контрабандисты подготавливают для этого почву. Поставляют оружие на случай народных протестов, переводят деньги и всё в таком роде. Гензерих Шерен — одно из самых главных лиц в этой грязной истории.

— И ты искал доказательства в его бумагах? — уточнила я.

— Нет, я искал конкретные детали, — поправил напарник. — В доказательствах я уже давно не нуждаюсь. Но нам надо знать, кто во всём этом замешан, какими путями передаются деньги и оружие и когда именно планируется начать активные действия. И с чего, кстати говоря.

— И ты уже всё знаешь? — жадно спросила я. Подумать только, в моих руках оказалась тайна государственного масштаба, я знаю вещи, касающиеся судьбы моей родной страны. Я — бедная девчонка-сирота из шляпной лавки!

— Ты — сотрудница бюро безопасности, — строго поправил меня напарник. — Какая разница, кем ты была раньше? Нет, дорогая, всего я не знаю, скоро буду знать. Тут переживать не из-за чего, только вот успеем ли мы вовремя доставить сведения домой?..

— Тогда, может, тебе стоит вернуться? — предложила я, в глубине души содрогаясь от перспективы вновь остаться в одиночестве и ждать, ждать, ждать… — Ведь ты можешь добраться до бюро быстрее почтового голубя, не говоря уже о курьерах!

— Ты мне льстишь, — засмеялся напарник, но смех вышел каким-то невесёлым. — Нет, Ами, я тебя не оставлю. Мне, видишь ли, тоже не нравится Дрон Перте и то, что он снова появился на нашем горизонте.

— Тогда возьми меня с собой! — страстно выкрикнула я. — Беренгарий, прошу тебя, давай уедем вместе, ведь мы нужнее дома, а тут только тратим время!

— Глупенькая, — уже искренно засмеялся напарник. — Милая моя, что ты себе вообразила? Неужели ты думаешь, будто судьба целой страны может зависеть от одной маленькой глупой девочки и старого кровососа? Или мы с тобой единственный оплот Дейстрии, или некому, кроме нас, собирать сведения для правительства?

— Но, Гари…

— Не дури, Ами, — мягко, но решительно потребовал вампир. — Время личного героизма давно прошло — если вообще когда-то существовало. Это воздух Остриха ударил тебе в голову, с их вечными поединками чести, похищениями женщин и тому подобной ерундой. Но это только игра, наносное. В жизни, Ами, — даже в Острихе — в делах всё решает ежедневный труд, а вовсе не бессмысленное геройство.

— Но, Гари, послушай… — смущённо пробормотала я, не зная сама, как собираюсь возражать. — Не может же быть, чтобы…

— Может! — отрезал напарник. — Сказки про героев рассказывают затем, чтобы поднимать рядовых в безнадёжные атаки. Но мы с тобой не солдаты, и здесь не поле боя, поэтому, будь добра, не глупи и не рвись на подвиги.

— Но ведь я вовсе не…

— Ты всего лишь мечтаешь отделаться от нелюбимой работы любой ценой, — безжалостно заявил напарник. — Извини, но пока придётся потерпеть. Ты нужнее здесь. Просто поверь мне на слово, дорогая. А собранные сведения я перешлю в посольство, пусть уходит в Дейстрию по дипломатическим каналам — так будет и быстро, и надёжно, и мне не придётся бегать, как ошпаренному, туда-сюда через границу. Поняла?

— Поняла, — обиженно подтвердила я, весьма задетая преподанным уроком.

— Вот и умница, — тепло улыбнулся вампир. — И прекрати, наконец, дуться!

«Домой» мы попали за два часа до ужина, и в моём распоряжении было достаточно времени, чтобы прийти в себя, помыться и переодеться с дороги. Дом был полон тумана так же, как и сад, и дорога, и улицы столицы и вся местность в радиусе двадцати миль. Поэтому передвигаться приходилось так же на ощупь, как мы делали это возле гостиницы на Туманном острове — зато дом был наполнен мужскими голосами, обсуждавшими судьбу несчастного ревнителя серебра, и один из них был голосом моего напарника.

Когда я спустилась к ужину, из вампиров в столовой не было никого, зато возле стола в ряд выстроились слуги, приветствуя новую хозяйку. Тут была Жани, девушка, чуть не убившая кровника, желающего «произвести осмотр» на предмет вампирских укусов, Анита, сестра священника (потому до сих пор ходившая в чёрном от горла до пят), сбежавшая в ранней юности из дома с одним из не-мёртвых и проклятая за то своей семьёй. И старик Тивен, официально служащий «защитником дома», что позволяло повесить над дверью шпагу, а на самом деле мирно доживающий свой век в тепле и уюте. И двое детей, девочка Юна, пятнадцати лет, чьи родители были казнены кровниками за связь с вампирами, и Клод, мальчишка лет тринадцати, с такой же печальной судьбой, как и у всего штата прислуги в принадлежавшем мне доме. Мастер, вручая свой подарок, отдельно поставил условием, что я не прогоню никого из служащих у него людей и не попытаюсь без его разрешения нанять новых. Впрочем, им об этом никто ничего не говорил, что было разумно.

Кроме прислуги в столовой присутствовал молодой хозяин Лирье, подающий надежды инженер-гидравлик. Пока меня не было дома, еду ему приносили слуги во флигель, но теперь было решено соблюсти форму и устроить парадный обед.

— Приветствую прекрасную хозяюшку этого дома, — галантно проговорил инженер и поклонился. Целовать даме руку он не стал, оглядел меня с головы до ног с хмурым видом, противоречащим тону его приветствия, и уселся, не дожидаясь, пока я сяду первая. Мальчишка-слуга, густо покраснев, выдвинул во главе стола стул для меня, бормоча нечто невнятное насчёт того, что я могу чувствовать себя как дома.

— Благодарю, — как можно более приветливо ответила я и заняла своё место. В острийских загородных домах принято, чтобы на парадные обеды слуги приглашались наравне с хозяевами — при условии, что в доме нет никого постороннего. Поэтому я тепло улыбнулась собравшимся, заверила всех в несказанной радости от встречи и предложила приступать к ужину. Слуги с поклонами расселись — оставив несколько стульев между нами свободными.

В прошлый свой приезд я не успела рассмотреть всю компанию, а инженер и вовсе ко мне не пожелал выходить, поэтому теперь я могла наверстать упущенное.

Инженер-гидравлик был ещё молод. Рыжеволосый, что в Острихе редкость, весь усыпанный веснушками: и лоб, и щёки, и нос, и руки, и не удивлюсь, если всё остальное тело также ими покрыто. Когда он говорил, видны были торчащие вперёд зубы, причём один находил на другой, и это придавало юноше несколько забавное выражение. Самого хозяина Лирье собственная забавность, похоже, только расстраивала, так как он держался весьма холодно, любой вопрос высокомерно игнорировал, а в ответ на обычную застольную просьбу передать масло или, скажем, повидло, сначала окидывал презрительным взглядом бледно-карих глаз, потом бурчал что-то невнятное и только тогда выполнял. Неприятным человеком был этот инженер-гидравлик, которого вампиры наняли для поддержания нормальной работы своего пресса, взамен предоставляя кров, полный пансион и возможность сколько угодно изобретать гидравлические машины. Два живущих в доме вампира, Герман и Карен, помогали Лирье строить свои изобретения — как и выполняли починку пресса по его указаниям, когда в том возникала нужда. К столу вампиры, естественно, не являлись: не-мёртвым не доставляет никакого удовольствия наблюдать, как люди поглощают пищу, которую сами не-мёртвые уже есть не способны.

Старик Тивен, по обязанности снимающий перевязь со шпагой только перед тем, как сесть к столу, был давно уже не способен причинить кому-либо вред с помощью оружия: у бедолаги тряслись руки. Наблюдать, как несчастный ест, половину роняя мимо рта, было невероятно тягостно и, наверное, было бы совершенно невыносимо, если бы справа от него не сидела Юна, то и дело вытирающая «защитнику дома» подбородок, а слева — Клод, возвращающий рассыпанную по скатерти еду обратно в тарелку. Полное отсутствие брезгливости на лицах обоих детей, а также привычная ловкость, с которой они помогали Тивену, не забывая при этом есть самим, указывали на немалый опыт.

Мальчишка был темноволосый, с конопатым носом и широко расставленными голубыми глазами. Глядя на его чистую, свежеумытую физиономию, сложно поверить, что до десяти лет Клод побирался на улице, ни в одном месте не ночуя дважды, пока ребёнком не заинтересовались «кровники», убеждённые, что жизнь без крыши над головой есть несомненное доказательство контактов с вампирами.

Что касается Юны, то ей недолго оставалось считаться ребёнком: девочка уже почти превратилась в девушку, о чём недвусмысленно свидетельствовали и рост, и фигура, и взгляды, которые она кидала на всех встреченных ею мужчин. Светловолосая, среднего роста, ещё тоненькая, но уже округлившаяся там, где это положено природой, Юна производила впечатление не самой удачной служанки в доме, в котором живут представители сильного пола. Будь моя воля, я бы отправила её к матери с советом поскорее подыскать надежного жениха, но, к сожалению, так далеко моя власть не распространялась, да и некуда было девочку отсылать.

Анита прятала волосы под чёрный чепец, как это было положено сестре священника. Бледная как смерть из-за частого «общения» с вампирами, она сверкала глазами, такими же чёрными, как и её одежда, следя, чтобы за столом всё происходило «как полагается». Когда тарелки пустели, Аните хватало одного взгляда, брошенного на Жани, чтобы с её помощью убрать грязную посуду на кухню и принести новые блюда.

Жани из всех была самой незаметной личностью. По-острийски полненькая, румяная, с копной светлых волос, она прятала глаза за ресницами и на каждое слово отвечала поклоном и согласием — вне зависимости от того, что ей говорили.

— Благодарю за гостеприимство, хозяюшка, — прервал Лирье мои наблюдения. — Не могли бы вы уделить мне ваше бесценное внимание и обсудить вопросы арендной платы, коль скоро вы вступили во владение этим домом?

Говоря это, инженер издевательски улыбался. Я опешила.

— Но, хозяин Лирье, дорогой мой, я не собираюсь пересматривать договор! Всё остаётся в силе, как и было при прежнем хозяине…

— Я собираюсь, — оборвал меня инженер. — Прежний хозяин здесь не жил и не тревожил нас своими визитами. Вы же собираетесь поселиться тут постоянно, что делает предлагаемый по условиям аренды флигель менее привлекательным.

— Хозяин Лирье, помилуйте!.. — пробормотала я, не зная, чем ответить на подобные инсинуации. Инженер вносил арендную плату только на бумаге, на самом деле это община платила ему за согласие жить здесь и участвовать в производстве фальшивого серебра. Также ему предоставлялась возможность заниматься своими опытами, созданием и испытанием машин, которые были настоящей страстью Лирье. Как же я могу теперь снизить арендную плату? Вероятней всего, наглый инженер намекал на то, что моё присутствие его стесняет, однако я была лишена возможности избавить острийца от упомянутого неудобства.

— Прошу прощения, хозяюшка, — настаивал Лирье, нагло улыбаясь, — но я хотел бы обсудить этот вопрос немедленно — чтобы впоследствии никакие недоразумения не омрачали наше знакомство.

— Обсуждай, — предложил раздражённый голос моего напарника, и Беренгарий, казалось, соткался перед нами прямо из воздуха, приковав к себе взгляды всех собравшихся. — Обсуждай, если уж так приспичило. Только не с женщиной, а с мужчиной, как мужчине и полагается. Ты полагаешь, мы тебе мало платим?

— Не имел чести быть представленным, — процедил Лирье, отводя взгляд.

— Зато я был весьма наслышан, — парировал мой напарник. — Моё имя Беренгарий, и я в той же мере воспитанник Мастера, что и эта девушка. Все свои дела она ведёт через меня, и вопросы аренды тоже поручает мне. Не так ли, Ивона?

— Д-да, но… — пробормотала я, обиженная тоном напарника не меньше, чем перед тем наглостью инженера.

— Вот и отлично, — прервал меня вампир. — Анита, я думаю, ты и твои друзья могут нас оставить. Ивона, дорогая, иди к себе, я скоро подойду. Лирье, я весь внимание. Итак?

— Опять дуешься, — вздыхал напарник часом позже в моей комнате. — Ами, глупенькая, я могу считать тебя мудрейшей женщиной на земле, но ты не переломишь этим острийского презрения к твоему полу! Неужели тебе так хотелось доказывать свой ум и деловую хватку — которой, кстати говоря, у тебя нет и в помине?

— Разумеется, не хотелось, — раздражённо отозвалась я. — Но ты бы мог не отсылать меня вон, будто я маленький ребёнок или твоя рабыня.

— Для меня ты и то и другое, — холодно отозвался вампир. — Ами, девочка моя, не пытайся настаивать на человечном обращении. Я с первых же минут знакомства тебе объяснил, что вовсе не человек. Помнишь?

— Такое забудешь! — поёжилась я, в который раз вспоминая подвал, в котором состоялось наше знакомство. Холодная жестокость похитителей, цепи, темнота и голодный обожающий взгляд вампира.

— Я ничем не лучше этих подонков, — шепнул напарник в наступившей тишине. — Только я люблю тебя, а они никого не любят.

— Любишь… — удивлённо повторила я, отводя взгляд. — Ты никогда прежде не говорил о любви. О наследстве, о голоде, об ответственности, о праве собственности — но не о любви.

— Ну, так говорю сейчас, — буркнул вампир и отвернулся. Я робко коснулась его плеча.

— Ты сердишься на меня?

— Нет, — безразлично ответил Беренгарий, не глядя на меня. Шевельнул плечом, сбрасывая руку.

— Тогда в чём же дело?..

— Ни в чём.

— Но, Гари…

— Ни в чём, — с нажимом повторил вампир.

— Но…

— Не спорь со мной, глупышка! — потребовал напарник, поворачиваясь ко мне. — Ложись лучше спать: время позднее, а ты и так устала с дороги. Обсудим всё завтра.

— Но, Гари, послушай, я ничуть не устала… — запротестовала было я.

— И, будь добра, прекрати возражать на каждом шагу!

Следующая неделя пролетела, как сказочный сон. Туман был повсюду, и Анита только вздыхала, глядя, во что превращается мебель в доме под разрушительным влиянием растворённой в воздухе влаге. Мне вздыхать было некогда: вместе с туманом я получила общество своего напарника, как он и обещал, когда уговаривал набраться сил для работы. Пока и днём, и ночью царил туман, вампир, казалось, не нуждался ни в еде, ни в отдыхе. Засыпая, я видела его в своей комнате и, просыпаясь, находила его там же. Солнце, едва пробивавшееся сквозь туман, не нагоняло больше на моего напарника обычного дневного оцепенения, и теперь он, если и спал, то как все люди, не холодея и не замирая, ничуть не похожий на мертвеца. Мы гуляли по саду, держась за руки, и Беренгарий, как хвастался по дороге сюда, показывал мне диковинные картины, слепленные прямо из тумана. Дальние страны — дикие пейзажи и города, где дома лепятся один на другой, а улиц почти нет, и поля, вспаханные по какому-то непонятному мне принципу, и дикие звери, подобных которым не встретишь в наших краях: огромные кошки и неправдоподобно мелкие собаки, и жуткие создания с противоестественно толстой кожей, и восхитительно яркие птицы, и смешные юркие ящерицы… А после — люди, одетые в невообразимо длинные куски ткани, в которые они закутывались со странным изяществом, и другие, в чьих странах так жарко, что хватает всего пары листьев — огромных листьев южных деревьев — чтобы сохранять приличия — как они их понимают. И битвы прошлого, и подвиги языческого царя, в честь которого Гари получил своё пышное имя, взлёты и падения держав, о которых я и не знала ничего до сих пор. Я спрашивала, откуда столько сведений у моего напарника, но он только улыбался и коротко объяснял, что за полсотни лет можно выучиться чему угодно, особенно когда впереди вечность.

Мы были счастливы — теперь я не боюсь этого слова — счастливы как дети, хотя ни он, ни я не знали подобной беспечности в первые годы своей жизни, счастливы бесстыдно и не задумывались не только о будущем, но и о том близком моменте, когда туман уйдёт, разведя, разлучив нас на принадлежащую вампирам ночь и оставленный людям день.

Нам не докучал никто — слуги старались не попадаться на глаза хозяевам, не докучал и инженер, поставленный Беренгарием на место (оказалось, Лирье всего лишь просил внести за него взнос в патентный суд[53], когда он «отладит» очередное изобретение). Что касается живущих в доме не-мёртвых, то это были в высшей степени деловые создания, занятые исключительно производством фальшивого серебра и его чеканкой, на чьей работе никак не отразилось появление пары бездельников: им было не до нас.

И так, предоставленные самим себе, мы наслаждались безоблачным счастьем, и я почти не замечала, что мой напарник с каждым днём становится всё более и более нервным и напряжённым, будто его тяготит некое ожидание, о котором он не может ничего рассказать. Пытаясь задавать вопросы, я вызывала лишь улыбку и ласковое ворчание, касающееся моей — очевидно излишней — подозрительности. Напарника не тяготили дела. Каждое утро он отсылал мальчишку с поручениями в столицу и перед обедом внимательно выслушивал его доклад, предварительно выставив меня из комнаты. От этих разговоров он то мрачнел, то веселел — Клод каждый раз сиял от справедливой гордости незаменимого работника — и сквозь зубы предвещал заговорщикам скорую погибель.

— Всё хорошо, Ами, — отвечал вампир на мои расспросы. — Всё хорошо, а мерзавцы у нас поплатятся, дай только моим рапортам добраться до начальства!

После обеда Клод исчезал снова, и появлялся только поздно вечером, пропустив ужин — такой же счастливый и сияющий от гордости, как и утром. Когда я пыталась расспрашивать его, маленький паршивец обычно говорил: «Ух ты, хозяюшка, интересного сколько творится! И всё жутко тайное, вы прямо не поверите! Вот хоть режьте — могила навсегда!». Не резать же было его в самом деле!

Но, несмотря на все загадки (разгадывать которые я не слишком рвалась), мы были счастливы, оба, и об этом я теперь могу говорить с совершенной уверенностью.

К концу этой блаженной недели, к моему невероятному огорчению, туман, заливший всю округу, начал редеть, и напарник днём предпочитал уже оставаться вне дома или, во всяком случае, на первом этаже. На восьмой день Гари был нервен и холоден — в самом буквальном смысле — а на девятый и вовсе убрался в подвал, где стоял специально привезённый для дневного сна гроб. Туман рассеялся, и на десятый день о нём осталось только мучительно-сладкое воспоминание. «Вампирские деньки» подошли к своему естественному концу, и мне оставалось только утешать себя мыслью о том, что по ночам мы можем видеться по-прежнему, и что счастье не ушло вместе с погодой. Интуиция, однако, подсказывала обратное, и уже во время утреннего чая мне пришлось убедиться в своей проницательности. В столовую, где я сидела за одним столом с прислугой, как в Острихе и положено, вбежал Клод — в шапке и не сняв на пороге дома грязные башмаки.

— Бегите отсюда, хозяюшка! — выпалил он, срывая шапку и швыряя её об пол. — Бегите, а то худо вам придётся!

— У тебя отвратительные манеры, — отметила я довольно-таки хладнокровно. — Какую пакость ты ещё выдумал?

— Это не пакость, хозяюшка! — обиженно взвыл мальчишка. — Сюда идут люди!

— И? — настороженно спросила я. — Мы, кажется, не враги рода человеческого, к чему нам бояться людей?

— Глупая! — истинно по-острийски отозвался Клод. — Они идут, чтобы побить нас! Вот наберутся как следует — и заявятся толпой, с дубинами.

От этих слов мне сделалось не по себе, но я ещё не теряла надежды в то, что мальчишка нас разыгрывает. Однако Анита изменилась в лице, а Юна закрыла лицо руками.

— Чего наберутся, позволь спросить? — уточнила я больше для того, чтобы собраться с мыслями.

— Вина, чего ещё-то, хозяюшка? — удивился мальчишка. — Напьются для решительности — и заявятся. Вы бы хоть убрались подальше, мало ли чего с вами сделают.

— А с вами? — резко спросила я, мысленно окликая напарника — как всегда, тщетно.

— Так мы привычные, — простодушно ответил Клод. — Ну, пошумят, стёкла побьют, синяков наставят, девок за юбки подёргают — и уберутся, глядишь.

— За себя говори, щенок, — ответила болтуну подзатыльник Анита. — Хозяюшка, коли паршивец не врёт, уходить вам нужно в самом деле.

— А вы? А пресс? А Лирье?

— За хозяина инженера не беспокойтесь, — рассудительно отвечала служанка. — Он человек отчаянный, ни себя, ни свои машины в обиду не даст. Даже пресс отстоит, когда до дела дойдёт. А мы пойдём в погреб спрячемся, глядишь, и пройдёт стороной.

— Тогда не понимаю, почему я не могу спрятаться в погребе, — резко ответила я, чувствуя дурноту при мысли о том, что весь дом будет обыскан и перевёрнут чужими, злыми руками, которые будут брать в руки мои вещи, ломать их, рвать и всячески глумиться над всем, что ещё сегодня утром составляло уют.

— Так вы же благородная, — удивился Клод и поспешно увернулся от карающей руки Аниты. — Что, неправ я, скажете?

— Он прав, — пробормотала до того безгласная Жани. — Мы люди простые, что они нам сделают? А вы благородная, красивая, над вами будут издеваться, мучить вас, унижать…

— У вас так в стране принято? — зло спросила я, но никто из слуг не принял вызова.

— Если женщина благородная — её должен охранять мужчина со шпагой, — убеждённо ответила Жани, и все закивали. — А не то любой может её обидеть.

— Будь оно проклято, ваше благородство! И ваши дикие убеждения! И ваша безумная покорность! Почему вы не ищете у властей защиты? Или в Острихе уже каждый сам за себя?

— Нет, но… — начала было говорить Юна, и тут же, смутившись, закрыла рот обеими руками.

— Но?.. — безжалостно подтолкнула я. — Продолжай, девочка!

— Мы же тут все вне закона, — пробормотала Жани.

— И прячем ночных охотников[54] в подвале, — добавила Юна.

— И чеканим фальшивое серебро, — дополнила Анита таким тоном, словно она лично занималась этим делом. — Как мы можем обратиться к властям?

— Вы как хотите, дорогие мои, — ответила порядком разозлённая я, — но за мной не тянется никаких тёмных историй, в глазах закона я чиста, а пресс и вампиров проще обнаружить во время разгрома, нежели вместо него. И мы…

— Не успеем! — перебил меня Клод. — Вы и шагу не успеете ступить от дома, как они будут здесь.

— Отлично! — процедила я сквозь зубы.

— Бегите, хозяюшка, прячьтесь! — категорично потребовал Клод.

— Вздор! — безапелляционно отозвалась я. Мысль, пришедшая мне в голову, была, без сомнения, безумная, но я не так уж много теряла: подарок Мастера позволил бы мне скрыться от толпы посреди площади ясным солнечным днём. А вот вампиры, чьи гробы стояли внизу в подвале, могут потерять свои жизни, если я убегу, не попытавшись ничего сделать. — Клод, вот что. Ты немедленно пойдёшь и позовёшь сюда хозяина Лирье. Пусть явится как можно скорее и возьмёт с собой ружьё или пистолеты. У него же есть оружие?

— Так я к нему первому и пошёл! — отмахнулся мальчишка. — Он сказал, что не позволит, чтобы всякая шваль дотрагивалась до его изобретений, и заперся во флигеле.

— Прекрасно! — иронически усмехаясь, ответила я. Ну, конечно, к кому мог первым делом кинуться острийский мальчик, неужели к девушке, даже если она и считается владелицей дома? — Но мне, видишь ли, хочется, чтобы Лирье не запирался у себя, а поднялся наверх, на ту декоративную башенку, которую ты нам показывал на прошлой неделе. Оттуда прекрасно виден сад, и можно подстрелить каждого, кто попытается выломать калитку.

— Пфе! — фыркнул мальчишка. — Думаете, Лирье станет защищать вас? Да гори вы огнём, он даже не ахнет!

— Отлично! Ты скверный мальчишка, но я заставлю тебя прилично себя вести. Немедленно дуй к этому типу и передай, что все «устрицы» — слабаки и трусы, вынуждающие женщин вставать на свою защиту.

— Хозяюшка! — взвыл мальчишка, сжимая кулаки в бессильной ярости. Остальные слуги вскочили на ноги и смотрели на меня с откровенной неприязнью.

— Нет, Клод, я так не думаю, — смягчилась я. — Но ты передай всё это всерьёз, и добавь что-нибудь от себя. Например, что ни один настоящий мужчина не будет прятаться, когда женщинам угрожает опасность. Понял меня?

— Ещё как, хозяюшка! — просиял мальчишка, которому, смею надеяться, и самому не улыбалось сделаться жертвой местного хулиганья.

— Тогда быстро к Лирье, и не возвращайся, пока не приведёшь его сюда. С оружием!

Клод умчался, и я обратила внимание на остальных участников нашей беседы.

— Я приношу вам свои извинения за резкие слова, сказанные относительно ваших соотечественников, — твёрдо выговорила я. — Никогда я не думала ничего подобного и, будьте уверены, считай я, что господина Лирье можно вызвать сюда другим способом, я бы к нему прибегла.

— Вы бросаетесь слишком резкими словами, дитя моё, — дрожащим от старости голосом ответил Тивен, надевая перевязь со шпагой. — Они не помогут вам приобрести друзей.

— Я ещё раз прошу вас простить меня, — церемонно поклонилась я, зная, что «устрицы» не могут обойтись без спектакля в защиту своей чести.

— Я не сержусь на тебя, деточка, — прошамкал Тивен. — И пока я жив, моя шпага к твоим услугам.

Юна невежливо фыркнула, Жани отвернулась, и только Анита сохранила непоколебимое спокойствие.

— Я невероятно ценю вашу помощь, дорогой мой хозяин Тивен, — серьёзно ответила я, ещё раз поклонившись. Старик ответил глубоким поклоном, который сделал бы честь и молодому, и я знаком приказала Юне увести пожилого защитника в его комнату.

Едва они удалились, в столовую вбежал Клод и спрятался за меня, а следом за ним вошёл Лирье — кипящий от негодования и с ружьём наперевес.

— Что означает этот фарс? — закричал изобретатель с порога. — Вы! Как вы осмелились?!

— Я захлопнул дверь во флигель, когда он вышел, — выкрикнул Клод из-за моей спины. — И запер на ключ. Теперь обратно ему не спрятаться, останется с вами.

— Молодец, мальчишка, — засмеялась я и потрепала Клода по голове.

— Так, значит, это была ваша идея? — презрительно спросил Лирье. — Вы надеетесь, теперь я буду вас защищать? Вы, верно, сошли с ума!

— Ни в коей мере! — живо ответила я. — Напротив, это вы сошли с ума, если надеялись отсидеться во флигеле с его ненадёжными стенами и дверями. Одного свидетеля вашего способа зарабатывать хватит для костра, а вы так хладнокровно собираетесь ждать расправы! Право, хозяин Лирье, я вам удивляюсь!

— И что же вы предлагаете, хозяюшка? — по-прежнему презрительно спросил инженер, однако в его глазах я увидела искорку истинного интереса.

— Предлагать план спасения — не женское дело, — ответила я. — Я всего лишь прошу применить ваш мужской ум и вашу изобретательность на благо всем нам. Ну же, хозяин Лирье, неужели вы будете спокойно смотреть, как толпа пьяных мерзавцев издевается над женщинами и детьми?

— А что мне ещё остаётся? — неожиданно горько возразил инженер. — В нашей стране если ты хотя бы ранишь человека, тебя потащат в суд, а там попробуй-ка докажи, что он пришёл в твой дом не цветочки нюхать!

— Но, позвольте-ка… — оторопела я. — Мне неоднократно приходилось видеть…

— Это всё для благородных! — отмахнулся инженер. — Они хоть на кусочки друг друга будут резать — никто и слова не скажет, а для простых людей разговор короткий. Хотите — вот вам ружьё, сами защищайтесь от кого можете. Ну, берите, хозяюшка, вы ведь у нас дворянка, вам всё с рук сойдёт!

— Я не дворянка, — медленно проговорила я. — Я так назвалась, но я не дворянка и никогда ею не была.

— А по вас и не скажешь, — хмыкнул Лирье и опустил протянутое было ружьё. Из его глаз ушло выражение враждебности, которое так раздражало меня с первой же встречи, и я увидела перед собой того человека, которым изобретатель, без сомнения, был: молоденького парнишку без будущего — кроме того, которое он мог бы построить своими руками. Я улыбнулась, и он улыбнулся мне в ответ. — Ведёте себя не хуже тех расфуфыренных дур, которые в каретах туда-сюда катаются.

— Я стараюсь, — мягко сказала я. — Это моя работа.

Лирье положил ружьё на ближайший стул и, хлопнув себя по коленям, засмеялся. Лица служанок озарилось неуверенными улыбками.

— Но если вы не из благородных, хозяюшка, то тоже не можете защищаться? — с беспокойством спросила Анита.

— Предоставьте это дело мне, — заявила я с уверенностью, которую не чувствовала. — Защищать нас будет Лирье, он мужчина и, уверена, прекрасный стрелок.

— А как вы догадались? — уточнил инженер, вновь беря в руки ружьё. Я улыбнулась и покачала головой: никаких догадок я не делала, всего лишь решила польстить мужчине — на всякий случай. — Хорошо… Ивона. Ваша взяла. Я полезу на башню и буду стрелять во всякого, кто попробует сунуться в наш сад! А потом, надеюсь, вы придёте смотреть, как меня повесят.

— Очень надеюсь, что вам не придётся никого убивать, дорогой мой Лирье, — внушительно ответила я. — Я надеюсь только на одно: вы сможете достаточно запугать этих негодяев и выиграть время.

— Надеетесь на подмогу? — невесело усмехнулся инженер. — Разве только до ночи продержимся. Кому мы, кроме кровососов, нужны?

— В этой стране, смею надеяться, есть власти, — с достоинством ответила я. — И их прямая обязанность — защитить нас от подобных посягательств.

— Это всё чудесно, хозяюшка, — снова вмешалась Анита. — Но ближайший стрелок от нас в трех часах пути, а…

— Я схожу за ними, — спокойно ответила я. Слуги переглянулись, инженер отложил ружьё и криво усмехнулся.

— Решили всё же сбежать, а? Мудро. Но не надейтесь уйти хотя бы на фарлонг отсюда! Вас перехватят по дороге и так отделают, что вы собственное имя забудете!

— Я знаю, — кивнула я, и Лирье смутился. — В мои намерения не входило бежать и бросать вас в трудную минуту. Как и не входит и встреча с теми мерзавцами, которые собираются нас навестить. Но я единственный человек из вас, который может оставаться незамеченным, поэтому мне идти будет безопаснее всего. К тому же я могу потребовать отряда стрелков — как женщина благородного происхождения, я имею на это право, и за мной не тянется ничего такого, что помешало бы мне это сделать.

— Не так уж и глупо придумано, — кивнул Лирье. — Беру свои слова назад, Ивона.

— Но это же обман! — пылко воскликнул Клод и поспешил увернуться от подзатыльника.

— Запомни, мой мальчик, — назидательно произнесла я. — Только нелепая случайность приводит к рождению человека в богатой или бедной, знатной или простой семье. Перед лицом опасности вся эта мишура не стоит ничего.

— Но вы же не сможете… — робко начала Жани и, смутившись, опустила голову.

— Я всё смогу! — решительно произнесла я. Пока в подвале отсыпался после долгих дней без сна мой напарник, я была готова ко всему, даже вызвать на дуэль всех столичных стрелков по очереди. — Поверь мне, милочка, я найду, что сказать, когда это понадобится. Подмога подойдёт так быстро, как только это возможно. А сейчас, пожалуйста, займитесь все делом. Заприте двери и окна на ставни и решётки, закройте подвал и флигель и спрячьте ключи. Сами идите куда-нибудь… ну, где можете спрятаться, мне ли вас учить. А вы, Лирье, прошу вас…

— Я всё сделаю, — по-мальчишески улыбнулся инженер. — Клод, иди в мою комнату и принеси второе ружьё и патроны. Жани, когда выполнишь приказ Ивоны, поднимайся ко мне в башню. Я слышал, ты и сама неплохо стреляешь.

— А я?! — возмущённо крикнул мальчишка. — Я же мужчина!

— Ты будешь заряжать ружья, — невозмутимо ответил изобретатель. — Это очень ответственная задача. Выстрелить может и женщина, а вот зарядить!.. О, нет, зарядить ружьё женщина не сможет. Ну, что стоишь?

— Как прикажете, хозяин! — просиял мальчишка и умчался обратно во флигель.

— Удачи вам всем, — мягко улыбнулась я и повернулась к другому выходу из столовой — тому, который через комнаты ведёт ко входной двери. Откровенно говоря, я никогда в жизни столько не ходила, сколько мне предстояло пройти, но больше всего меня мучил страх не успеть. К сожалению, в доме не держали ни лошадей, ни экипажа: при необходимости за ними заранее посылали на ближайшую биржу, которая находилась рядом с отделением столичных стрелков.

— Постойте, Ивона! — окликнул меня изобретатель. — Пешком вы дойдёте только к ночи, когда спасать будет поздно.

— Знаю! — огрызнулась я, но тут же, смягчившись, добавила: — Но надо ведь хотя бы попытаться, верно?

— Разумеется, — невозмутимо ответил Лирье. — Но почему бы вам не испытать мой самоходный аппарат, коль скоро вы торопитесь? Он доставит вас в несколько раз быстрее, чем вы дошли бы пешком.

— Да, но… — смешалась я. Изобретениям я не доверяла.

— Никаких «но»! — решительно возразил инженер и подтолкнул меня к флигелю. — Идёмте, я вам всё объясню.

Самоходный аппарат Лирье отдавал мне не только из желания помочь поскорее получить помощь: изобретатель ещё и надеялся вывести своё детище из-под удара. Не знаю, с чего он взял, что пьяное отребье кинется непременно разламывать аппарат, по мне, так они бы пробежали мимо него, не заметив. Диковинное сооружение стояло на четырёх колесах, каждое диаметром чуть больше половины ярда. Над колёсами возвышалось креслице, к которому инженер лично пристегнул меня ремнями, а посередине были нагромождены непонятные мне детали «двигателя». Слава богу, инженеру хватило ума поставить сидение на рессоры, поэтому на каждой кочке я только подпрыгивала, а не лязгала зубами с риском прикусить язык. Лирье что-то объяснял насчёт экспериментального варианта и будущей коробки, которая скроет «потроха», но тут я попросила его не выражаться в моём присутствии.

Машина приводилась в движение педалями, в которые упирались мои ноги, и которые было необходимо крутить. Не прошло и четверти часа, как мои щиколотки разболелись так, словно их проткнули раскалёнными спицами, но до отделения стрелков было ещё далеко, а в подвале мёртвым сном спал мой напарник. Болели и руки: мне приходилось постоянно натягивать вожжи, которые поворачивали колёса (Лирье почему-то называл вожжи тяжами): правую, если я хотела свернуть вправо, левую, если влево и обе вместе, если хотела ехать прямо. Дорога имела очень мало поворотов, однако колёса норовили развернуться от малейшей выбоинки или бугорка, поэтому мне приходилось каждое мгновение быть начеку. Одному богу известно, как я не убилась, когда скатилась с горы вниз (и убилась бы, если бы не сумела в последний момент расстегнуть ремень), и как я потом толкала проклятую машину обратно наверх, не решаясь бросить в канаве.

Вообще говоря, мне сказочно повезло, что местное хулиганьё не встретилось мне на пути; мы, видно, разминулись в дороге. Столкнись они со мной, никакой подарок Мастера не помог бы мне скрыть мою скрипящую и булькающую самоходную телегу. Чем могло обернуться подобное везение для оставленных в доме товарищей, я старалась не думать.

Однако, несмотря на боль, усталость и неудобства, мы вместе с последним словом в современной технике уверенно продвигались вперёд, и наслаждением было видеть проносящиеся мимо нас деревья и дома острийской деревни. Как бы ни было неудобно ехать на этом аппарате, свою задачу — доставить меня как можно скорее — он выполнял, особенно когда я приноровилась к педалям, приводящим механизм в движение и перестала промахиваться, попадая на находящуюся посередине педаль, замедляющую движение.

До отделения стрелков я добралась почти без сил, с дрожащими руками и ногами, с негнущимися пальцами и с трудом смогла слезть с самоходного аппарата. На всякий случая затолкала его в кусты, оправила домашнее платье, которое позабыла сменить перед выходом из дома и решительно взялась за ручку двери.

Нельзя сказать, чтобы меня приняли ласково. Капитан стрелков, седой, с торчащими в стороны рыжими усами, представительный мужчина, едва впустив меня, заговорил о чрезмерно нервных дамочках, которые отнимают время у порядочных людей своими выдумками и намекнул, что мне бы лучше возвращаться к себе домой по добру-поздорову.

— Я не уйду, пока вы не обещаете мне помочь, — упрямо проговорила я. — Право слово, вы могли бы состязаться не в карточной игре, а в храбрости.

Стрелки расхохотались.

— Кто вам сказал такую глупость, хозяюшка? — спросил капитан, когда общий смех поутих. — Неужто вы думаете, будто кто-то станет нас уважать, если мы сорвёмся с места по первому же слову взбалмошной девчонки?

— Я думаю, что вас перестанут уважать, если вы бросите женщину на произвол судьбы, — ответила я. Стрелки снова расхохотались.

— Иди отсюда, девочка, — сердечно посоветовал мне капитан. — Мы детские драки не разнимаем.

— Хорошо, — хладнокровно произнесла я, чувствуя при этом, как сердце бьётся у самого горла. — Вы не будете так добры, не подскажете ли мне, хозяйка Марта Тадье уже вернулась домой или всё ещё отдыхает на Туманном острове?

— Это зачем тебе понадобилась старая Марта? — подозрительно спросил капитан стрелков.

— Думаю попроситься к ней жить, раз мой собственный дом сейчас подвергается разграблению, — равнодушно ответила я. — Полагаю, в отличие от вас, она не откажет мне в помощи. Всего хорошего, любезные хозяева!

С этими словами я присела в самом неглубоком реверансе, который оскорбил бы и дейстрийцев, и, развернувшись, двинулась к выходу. Капитан перехватил меня за руку и силой заставил повернуться лицом к нему.

— Чем обязана, любезнейший хозяин? — холодно спросила я, с отвращением глядя на чужие пальцы на своём запястье.

— Так ты знаешь Марту Тадье? — спросил стрелок, поспешно разжимая руку.

— Разумеется, знаю, — отвечала я, стараясь казаться безразличной. — Она была так добра, что давала мне приют до самой прошлой недели.

— Так вы друзья с Мартой! — воскликнул капитан стрелков. — Что же ты сразу не сказала, девочка? А, ну, марш, ребята, все по коням! Я не допущу, чтобы в нашей стране всякая мразь нападала на добропорядочных граждан, особенно пока среди них попадаются такие красотки, как эта малютка!

— Вы очень добры, капитан… — пробормотала я уже в спину бравому начальнику отделения стрелков: он выскочил во главе подчинённых так стремительно, как будто за ними гнался разъярённый зверь из южных стран — тот, у которого толстая кожа, маленькие злые глазки и большой рог на носу. — Марта, я у вас в неоплатном долгу.

Домой я возвращалась с трудом и невероятной болью в ногах и руках, которые, казалось, специально ждали момента, когда я снова сяду в кресло самоходного аппарата, чтобы разболеться с новой силой. Однако совесть не позволила бросить на дороге гениальное изобретение нашего инженера, и я, чувствуя себя невероятно глупо, проехала весь путь до дома, к своему удивлению, не встретив по дороге ни одной живой души. Или вся округа сбежалась смотреть, как будут громить наш дом?

Дом наш, однако же, не громили. Когда я вернулась, стрелки уже сбили в кучу хулиганов, и капитан лично связывал их толстым канатом, взятым из нашего сарая. На башенке, венчающей здание, стоял, опустив ружьё, Лирье, а за его спину пряталась вечно смущающаяся Жани. Спуститься они отчего-то не осмелились (позже Лирье будет объяснять, что хотел высмотреть меня на дороге, но так и не увидел никого, пока я, подъехав, не заговорила со стрелками), и теперь с явной опаской поглядывали на спасителей. Как я узнала позднее, наши бравые защитники (я имею в виду инженера и служанку) не успели сделать ни одного выстрела, потому что всё то время, которое я добиралась до города, а потом стрелки скакали к нашему дому, местная пьянь потратила на подкрепление своей решимости соответствующей дозой горячительных напитков, и «на дело» они вышли, пошатываясь, держась друг за друга и за все вертикальные предметы, до которых могли дотянуться. Стрелков это прискорбное обстоятельство, между тем, нисколько не удручило, и негодяи были окружены по всем правилам боевого искусства, по всем правилам биты и взяты в плен.

— Принимайте работу! — отрапортовался капитан стрелков, приветливо мне улыбаясь. — Этот сброд больше вас не побеспокоит!

— Вы и представить не можете, как я вам признательна, капитан, — проникновенно ответила я. — Я буду благословлять вас всю свою жизнь, как своего спасителя!

Жани на башенке как-то странно хрюкнула и, покосившись туда, я увидела, что Лирье зажимает девушке рот, сам с трудом сдерживая улыбку. Однако капитан лесть проглотил безо всякой задней мысли.

— Не стоит, хозяюшка! — небрежно ответил он. — Это моя обязанность.

— Может быть, вы окажете мне честь и пообедаете со мной? — спросила я, приседая в глубоком острийском реверансе.

— Нет-нет, хозяюшка, не стоит! — отмахнулся капитан. — У меня тут сорванцов много, а вы, небось, не готовились к такому количеству гостей. Да и эту мразь доставить на место надобно.

— А что с ними сделают? — спросила я. Побитые и связанные хулиганы громко стонали, охали и сыпали невнятными угрозами в мой адрес.

— Подержим в холодке пару деньков, — усмехнулся капитан и многозначительно посмотрел на сжатые в кулаки руки. — Потом созовут суд и отпустят после штрафа. Не бойтесь, больше они вас не тронут!

— Пока меня защищаете вы, я не думаю ни о каких опасностях, — снова поклонилась я.

Капитан довольно усмехнулся, махнул своим и ускакал, а следом увели стреноженных хулиганов.

— Невероятнейший бред, — пробормотала я и махнула, в свою очередь, Лирье и Жани, чтобы спускались. — Не жизнь, а театральная постановка! Весьма дурного качества притом.

— Совершенно верно, — произнёс рядом со мной мужской голос. Я резко обернулась. В ту же минуту мужская ладонь закрыла мне рот и у своей шеи я почувствовала холод металла. — Попробуйте только пикнуть, дорогая Ивона, и вам не поздоровится.

Против подобной логики возразить трудно, и я, крепко прижатая к мужской груди, покорно двинулась туда, куда меня столь невежливо тащили. Пройдя несколько ярдов, похититель освободил мой рот и ухватил меня за руки.

— Право же, это становится утомительным, сударь, — раздражённо прокомментировала я по-дейстрийски. — Могу я узнать, господин Перте, что вам потребовалась от меня на этот раз?

— То же, что и всегда, — хмыкнул этот мерзавец. — Надеюсь, я не причинил вам неудобства.

— Ещё как причинили, сударь, и вы это прекрасно знаете, — прежним тоном ответила я. — Но, коль скоро вы не намерены приносить извинения, я бы попросила вас позволить мне занять более удобное положение. Вам и самому наверняка неудобно передвигаться спиной вперёд.

Нож у моего горла дрогнул, заставляя запрокинуть голову назад и прижаться к своему похитителю.

— Браво, Ивона! — засмеялся Дрон Перте. — Вы всё так же восхитительны, как и раньше. Извольте, если вы завяжете глаза и поклянётесь мне не кричать, мы можем кое-что изменить в вашем положении.

— К вашим услугам! — зло ответила я, выхватывая протянутую мне тряпку. — И, позвольте отметить, что некоторое время назад один обходительный кавалер клялся мне, что не унизился бы до насильного похищения женщины.

— Времена меняются! — хохотнул Дрон Перте и поправил повязку на моих глазах.

— Да, и как мерзавец вы сделались законченным, — отозвалась я. Странно, но я не чувствовала страха: не то не боялась Дрона Перте, не то целиком полагалась на обещание Мастера вытаскивать меня из любых передряг. В самом деле, если вспомнить, как закончили люди Греты, сыну синдика можно только посочувствовать. Сейчас звать напарника бесполезно, но он наверняка сумеет принять необходимые меры по моему спасению, когда проснётся. Или позовёт Мастера, хотя старого вампира, собственно говоря, нет необходимости звать, когда он нужен. Во всяком случае, одно я знала наверняка: авантюрист не причинит мне никакого вреда до тех пор, пока у него будет выбор. Другое дело, что, быть может, у него уже сейчас нет выбора, но тут уж я мало что могла сделать. — Могу я узнать, чем обязана нежданному визиту?

— Всё теми же делами, милая Ивона, — без тени раскаяния отвечал сын синдика. — Вы, видите ли, слишком соблазнительная добыча, чтобы о вас можно было так легко забыть. Идёмте, прошу вас.

— Вы об этом пожалеете, предупреждаю! — предостерегла я авантюриста, но он, как и следовало ожидать, не обратил на мои слова никакого внимания.

— Меня не мучает совесть. Вот сюда, пожалуйста!

— Я вижу, вы приготовили для меня карету, — отозвалась я, опускаясь на сидение. — Как мило с вашей стороны! А я уж боялась, что придётся идти пешком всю дорогу до… куда, вы сказали, вы меня везёте?..

— Я не так глуп, — засмеялся Дрон Перте, весьма романтично прижимая меня к себе так, чтобы я не могла пошевелиться и снова приставляя нож к моему горлу. Карета медленно тронулась. — И вот что, Ивона, я вежлив с вами, но, прошу вас, выкиньте из головы все мысли насчёт «внезапно выскочить из кареты». Я зарежу вас при первом же неловком движении с вашей стороны.

— Это будет очень печально, — раздражённо ответила я. — Послушайте, сударь, вы не могли бы обойтись без мелодраматических угроз и внятно объяснить, чего вы от меня хотите? В конце концов, я могу и намеренно спровоцировать вас на моё убийство, вы об этом не подумали?

— О, нет, Ивона! — уже менее легкомысленным тоном отозвался авантюрист. — Прошу вас, обещайте, что вы этого не сделаете!

— И не подумаю, — отозвалась я, довольная своей идеей. — Уверена, всякая женщина предпочтёт смерть той участи, которую вы для меня готовите.

— Как вы могли обо мне так подумать! — воскликнул Дрон Перте, и в его голосе я уловила нотки искреннего возмущения. — Ивона, прошу вас, неужели что-либо в наших прежних отношениях давало повод вам считать меня способным на подобную низость?!

— Времена меняются, — напомнила я, и Дрон Перте не нашёл, что ответить. А, может, был слишком занят, одной рукой связывая мои запястья. — А теперь назовите, пожалуйста, цену моей свободы.

— Цену, сударыня? — переспросил авантюрист, затянув петлю так сильно, что я невольно вскрикнула от боли. — О, простите, я не хотел сделать вам больно.

— Неужели? — скептически отозвалась я. — Перестаньте хитрить со мной, Дрон Перте, вы выводите меня из себя.

— Ивона, глупышка, — отозвался авантюрист с неожиданной нежностью в голосе. — Неужели вы ничуть не боитесь за себя, если продолжаете вести разговор подобным тоном?

С этими словами он убрал нож от моего горла и, взяв меня за подбородок, поцеловал прямо в губы. От неожиданности у меня перехватило дыхание, и всё время, пока длился поцелуй, сердце стучало так оглушительно, как будто целый полк дейстрийских барабанщиков (мне приходилось видеть их в детстве) играл утреннюю побудку. Наконец, я смогла найти в себе достаточно сил, чтобы упереться связанными руками в грудь авантюриста и оттолкнуть его от себя.

— Что вы себе позволяете? — еле выговорила я срывающимся голосом.

— Прошу прощения, — хладнокровно ответил Дрон Перте. — Но, боюсь, в ближайшем будущем — которым вы так интересовались, дорогая, — вас будут ожидать менее приятные ощущения.

— Так, значит, вы намерены пытать меня? — спокойно уточнила я, чувствуя, как холодею от страха. Да, ты в самом деле изменился, молодой хозяин Перте!

— Только если у нас не останется другого выхода! — твёрдо ответил авантюрист.

— Деньги? — коротко уточнила я.

— Боюсь, что нет, дорогая Ивона. Но к чему гадать? Скоро мы доедем, и вы всё узнаете.

— Вы негодяй, — отчеканила я, поднося руки к закрывающей глаза повязке. Дрон удержал меня.

— Ивона, я умоляю вас быть благоразумной.

— Вздор! — отрезала я, отталкивая авантюриста и срывая повязку с глаз. Увы, всё, что я могла разглядеть, так это полумрак, царивший в карете: окошки были занавешены плотными чёрными шторками. В следующее мгновение я толкнула дверцу, полагая, что разрезать стягивающую запястья верёвку можно и на свободе, а бежать она всё равно не помешает. Карету озарил солнечный свет, заставивший нас обоих зажмуриться.

— Куда, дура! Разобьёшься! — вскрикнул Дрон, но те секунды, которые нужны были ему, чтобы удержать меня, он потерял, закрывая глаза от света. — Останови карету, Мак, останови немедленно!

Безо всякого сомнения, я бы выпала из кареты и жестоко бы ударилась о землю, если бы холодные руки не легли бы мне на плечи, заталкивая внутрь. Почти одновременно с этим Дрон схватил меня за запястья, притягивая к себе.

— Мерзавец! — от души воскликнула я, имея в виду отнюдь не своего похитителя. — Подлец, подонок!

— Я спас вас, — возмущённо отозвался Дрон Перте, приняв мои слова на свой счёт. — Ивона, вы вовсе лишились ума, собираясь выпрыгивать из кареты на такой скорости? Проклятье, вы могли покалечиться!

— Вы предлагаете дожидаться, пока меня покалечат ваши люди? — отозвалась я, чувствуя мучительную дурноту от ожидающей меня перспективы — и от той, от которой я избавилась стараниями своего напарника.

— Вам ничего не угрожает! — вновь возмутился Дрон Перте, но на сей раз как-то неискренне. Я не ответила: под наплывом чувств меня покинуло самообладание, и я самым позорным образом разрыдалась.

— Ну, что же вы? — ласково произнёс сын синдика, прижимая меня к себе и гладя по волосам… потом по шее, плечам и спине, заставляя затихнуть в его объятиях. — Маленькая моя, ну, не плачьте. Всё хорошо, Ивона, я с вами. Всё хорошо…

Нежный шёпот становился всё более интимным, и губы Дрона уже скользили по моей щеке, когда я, неловко заслонившись связанными руками, холодно сказала:

— Господин Перте, до меня дошли слухи о вашей помолвке.

— Это имеет для вас значение? — как-то даже удивился сын синдика.

— И вы собираетесь жениться на девушке, которая искренне верит в нашу с ней дружбу, — продолжила я.

— Да, но что это меняет? — всё тем же мнимо удивлённым тоном отозвался авантюрист, прижимая меня к себе так, чтобы я не могла пошевелить даже пальцем.

— Дрон, честное слово, я требую, чтобы вы немедленно избавили меня от своего общества!

— Вот видите, вы уже называете меня по имени, — отозвался авантюрист, не снисходя до объяснений, насколько нелепо моё требование. — Ивона, дорогая, жизнь так коротка, а вы ещё так молоды. Почему бы вам не доставить себе законное удовольствие — вместе со мной? Кому вы причините этим вред?

— Пустите меня! — простонала я, изнемогая от тщетных попыток вырваться. Ну, почему, бога ради, почему авантюрист напал на меня именно тогда, когда у меня нет при себе ни стилета, ни яда, ни даже отмычек! Хотя, конечно, отмычки мне бы пригодились меньше всего.

— Ни за что, — засмеялся авантюрист. — Я бы вёл себя совершенно иначе, если бы внушал вам отвращение, но мы-то с вами знаем, насколько вас тянет ко мне.

— Дрон, будьте же благоразумны! Нас могут услышать!

— Хотите, мы остановим карету, и я отпущу кучера? — оживился авантюрист, целуя моё плечо.

— О, Господи, прекратите! — взмолилась я, чувствуя, что теряю силы.

«Не соглашайся, — прозвучало у меня в голове, и я мысленно разразилась проклятиями. — Ами, девочка моя, прости, но всё развивается точно по плану».

«И тебя устраивает то, что Дрон Перте обнимает меня у тебя на глазах?!» — мысленно взвыла я.

«Это неизбежное зло, моя дорогая, но постарайся избежать остановки».

«Ненавижу!» — выдохнула я, но напарник больше не отвечал. Дрон Перте, когда я обратила на него внимание, был явно встревожен, и хлопал меня по щекам. По всей видимости, я потеряла сознание, потому что авантюрист уговаривал меня очнуться и сокрушался относительно своей грубости и неосторожности.

— Сударь?.. — с трудом выговорила я, понимая, что накатившая под влиянием вампирских чар слабость даёт мне определённые преимущества.

— Вам лучше? — облегчённо выдохнул сын синдика, устраивая меня поудобнее. — Ивона, простите меня! Я осёл, болван, глупец! Посадить вас в душную карету, заставить волноваться, да ещё сдавить так, что вы не могли дышать!.. Ну, скажите мне, что вы меня прощаете!

— Если не считать, что вы похитили меня из моего собственного сада, угрожали ножом, связали руки и теперь везёте на пытку — о, сударь, у меня нет к вам ни малейших претензий! — слабо улыбнулась я. — В самом деле, какие могут быть счёты между старыми друзьями?

— Вас никто не будет пытать, — серьёзно возразил сын синдика. — Клянусь честью, пока вы со мной — вы в полной безопасности. Я всего лишь собираюсь доставить вас в уютное место, вдали от людей, и там дождаться появления вашего приятеля.

— Так я и предполагала! — воскликнула я, гадая, что бы сказал Дрон Перте, если бы знал, что вожделенный вампир сидит на крыше его кареты. — Разумеется, не может быть иной причины, по которой вы бы добивались встречи со мной, кроме как намерение через меня выйти на моего напарника!

— Таковы мужчины, — сочувственно произнёс авантюрист. — Мы вечно отвлекаемся на свои игрушки, забывая самое главное.

— Под самым главным, я полагаю, вы разумеете своё бесстыдство? — уточнила я, и Дрон Перте весело рассмеялся.

— Когда мы решим свои маленькие проблемы, дорогая Ивона, я уделю вам столько времени, сколько вы захотите, и заставлю изменить своё мнение относительно «бесстыдства». Дайте только срок!

«Мерзавец!» — так явственно прошипел на крыше вампир, что я удивилась, как его никто не услышал. Отвечать на этот возглас я сочла несвоевременным.

— Вашу руку, Ивона! — потребовал Дрон Перте, выходя из кареты и открывая передо мной дверцу.

— Тогда уже говорите «руки», — сударь, — ворчливо ответила я, опираясь на протянутую ладонь авантюриста. Сейчас, когда путешествие подошло к концу, я начала понимать, что лежать в объятиях сына синдика было не так уж плохо, особенно если бы карета остановилась, и мы бы не поехали туда, где Дрон намеревается шантажировать вампира с моей помощью. Что касается верности, то существо, толкнувшее меня обратно в плен ради своих махинаций, не заслуживает подобного обращения.

«Ты ко мне несправедлива, — расстроенно отозвался напарник. — Немного терпения, и я всё тебе объясню. А сейчас заставь его отвернуться».

— Куда вы меня ведёте? — спросила я, хотя ответ был очевиден: мы подъехали к одноэтажному дому, больше всего напоминающему сарай из-за своей запущенности, и теперь сын синдика вёл меня по дорожке к двери, вежливо придерживая под локоть.

— К вашим старым знакомым, — улыбнулся Дрон. — Правда, я не уверен, что вас обрадует встреча.

— Более чем убеждена, что не обрадует, — заверила я и принялась озираться. — Послушайте, сударь, моя вопрос покажется вам нелепым, особенно в подобной ситуации, но не будете ли вы так добры, не скажете ли вы мне, что за птица сидит на том дереве с раздвоенной верхушкой? Я никогда прежде не видела подобных созданий.

— Где птица? — удивился Дрон Перте и покорно посмотрел туда же, куда и я. В этот момент моей руки коснулись ледяные пальцы, больно дёрнули, снимая одно кольцо и надевая взамен другое. Я удовлетворённо кивнула. — Так это же дрозд! Неужели вы не узнали?

— Дрозд? — искренне удивилась я. — Право же, никогда бы не подумала! У нас в Дейстрии дрозды совершенно другие.

— И всё же это дрозд, — серьёзно ответил сын синдика, ни на мгновение не сомневающийся в уместности подобной темы.

— Даже птицы в Острихе склонны украшать себя больше необходимости, — пробормотала я, поскольку увиденная мной птица была ярче, нежели дрозды нашей родины. Вероятно, обиженный моим нелестным мнением, предмет обсуждения улетел, а сын синдика, спохватившись, подтолкнул меня к дому.

«Умница».

В доме меня в самом деле ожидала встреча со старыми знакомыми, хотя, как Дрон и предсказывал, я легко могла бы обойтись и без неё. Тот мнимый «муж» несчастной проститутки, который похитил меня, казалось, сто лет назад в столице Дейстрии, и его начальник, высокий полный мужчина с брезгливым голосом. Он так и не сбрил свои бакенбарды, а его подчинённому сильнее, чем прежде, необходима была женская забота: выглядел «муж» ещё более жалко, чем в Дейстрии.

— Товаль, я полагаю? — холодно повернулась я к главному. — Не могу сказать, что меня радует наше знакомство.

В ответ мерзавец разразился ругательствами.

— Вы нарушаете наш уговор, — обратился он к Дрону. — Почему эта девка не связана, почему вы не заткнули ей рот?!

— Выбирайте выражения, когда говорите о женщинах, друг мой, — невозмутимо проговорил Дрон и подвёл меня к стоящему перед низеньким столиком креслу. Всей мебели в тесной комнатке, кроме кресла и столика, было ещё два кривых табурета и добротный старый буфет, идущий через всю стену. На столике стояла бутылка с вином и три стакана, из которых всего один был чистым.

Невозможно привести дословно ответ Товаля, однако смысл его сводился к тому, чем, по его мнению, мы занимались с Дроном Перте по дороге сюда, и как это повлияло на его умственные способности. От стыда я закрыла лицо руками, хотя, право слово, мне было не в чём себя упрекнуть.

— Полегче, друг мой, — обманчиво кротким голосом попросил авантюрист. — Вам не стоит ни ссориться со мной, ни обижать эту прекрасную девушку. Поверьте, есть и более простые способы расстаться с жизнью.

— Это не прекрасная девушка, вы, болван! Мы заперли её наедине с вампиром, прикованную цепью к стене, а она открыла все замки и смылась вместе с нашей добычей! А вы хотите, чтобы мы гладили её по головке и умилялись?!

— Я хочу, чтобы вы вежливо обращались с дамой, — твёрдо ответил сын синдика. — А если желаете обидеть её, подумайте о моей шпаге.

— А ты подумай о моём пистолете, щенок! — прорычал вконец разъярённый Товаль и наставил на сына синдика оружие.

— Вздор! — спокойно и бесстрашно ответил авантюрист. — Дешёвая игра — пытаться угрожать человеку незаряженным оружием.

— Блеф! — крикнул Товаль, но Дрон Перте улыбался, и негодяй, не удержавшись, опустил руку, чтобы взглянуть на пистолет. В тот же миг Дрон, выхватив шпагу, метнулся в сторону, уходя с линии прицела, подскочил к Товалю и ударил его по руке, заставляя выронить оружие. Пистолет упал на пол и выстрелил; пуля просвистела у самых моих ног. Сын синдика, всё так же спокойно улыбаясь, приставил к груди Товаля шпагу и произнёс всего два слова:

— Легковерный дурак!

После чего обыскал негодяя свободной рукой и отбросил в сторону ещё один пистолет и нож, спрятанный за пазухой. Коротко взглянул на «мужа», и тот, расстегнув камзол и вывернув карманы, покачал головой.

— Так-то лучше, милостивые хозяева, — любезно произнёс Дрон Перте, отходя в сторону, вкладывая шпагу в ножны и оборачиваясь ко мне. Я сидела в кресле, поджав ноги и схватившись за голову, насколько это позволяли связанные руки. Размолвка между негодяями, внезапность угрозы и быстрота расправы привели меня в совершеннейший ужас, и от страха я едва могла пошевелиться. Нет, право слово, я совершенно не гожусь для подобных приключений!

— Вот видите, — ласково улыбнулся мне сын синдика. — Ивона совершенно не опасна, она мила и кротка, как и подобает женщине её положения.

— Её положение! — вступил в разговор «муж», не скрывая своего презрения. — Она всего-навсего прислужница в шляпной лавке, вот кто она такая!

— Она была прислужницей в шляпной лавке, — мягко проговорил Дрон, но глаза его опасно сверкнули. — Жизнь сделала — с вашей помощью, милостивые хозяева! — из неё нечто совершенно иное, и было бы глупо полагать…

— Прекратите разглагольствовать! — раздражённо перебил авантюриста Товаль. — Хотите, мы будем вежливы с этой девкой, воля ваша. Вы лучше скажите, что собираетесь делать дальше?

— Ждать темноты, — твёрдо ответил сын синдика и иронично добавил: — Наслаждаясь вашим наиприятнейшим обществом, как и обществом этой милой барышни.

— Разве она не должна сидеть на цепи в подвале? — неприятным голосом осведомился «муж», и я поёжилась от страха.

— До темноты ещё очень много времени, милостивые хозяева, и я не вижу смысла мучить Ивону больше, нежели это необходимо.

— Премного вам благодарна, сударь, — по-дейстрийски заявила я, меряя Дрона Перте хмурым взглядом.

Товаль брезгливо на меня покосился, явно задетый тем, что женщина в моём положении ещё и разговаривает, однако вслух возмущаться не стал.

— Спасибо, моя дорогая, — отвесил мне шутливый поклон сын синдика. — Итак, друзья мои, коль скоро мы пришли к согласию, почему бы нам не отметить зарождающуюся дружбу?

«Муж» оживился и с вожделением уставился на наполовину пустую бутылку.

— Какой смысл заниматься делами, если перед этим напиваться? — недовольно проворчал Товаль.

— Вы полагаете, такой бутылки на четверых будет достаточно, чтобы напиться? — удивился сын синдика.

— А вы собираетесь поить свою девку нашим вином?! — шокировано отозвался Товаль.

— Полегче, друг мой, — нахмурился Дрон. — Почему бы мне не угостить Ивону, коль скоро вы отказываетесь составить мне компанию?

— Благодарю вас, но я… — начала было я, однако на меня никто не обратил внимания.

«Тш-ш-ш! Тихо, милая моя, не спорь, когда не спрашивают!» — потребовал напарник.

— У нас всё равно нет четвёртого стакана, — проворчал Товаль, шагнув поближе к столику.

— Прекрасно! — засмеялся сын синдика. — Я разолью вино по стаканам, и один из нас будет пить из бутылки, согласны? Ивона, ты ведь не откажешься выпить со мной за успех нашего общего дела?

— Общим делом вы называете гнусный шантаж, к которому собираетесь прибегнуть? — уточнила я, стараясь, чтобы ничего в моём лице или позе не выдало охватившего меня волнения.

— Я бы не стал прибегать к таким формулировкам, — мягко заметил сын синдика и разлил вино по трём стаканам. Товаль презрительно фыркнул, не собираясь признавать за мной права человеческого существа.

— Нет-нет, друг мой, — обратился Дрон к протянувшему руку за бутылкой «мужу». — Возьмите свой стакан, вы из него уже пили, а мне оставьте бутылку. Хотите, я долью вам, но бутылка останется у меня.

— Брезгуете? — усмехнулся Товаль и взял со столика стакан. «Муж» последовал его примеру.

— Итак, за наши успехи! — патетично воскликнул сын синдика и поднёс бутылку к губам. То же сделали Товаль и его подручный со своими стаканами, а я сидела, обхватив двумя руками свой (одной его было держать неудобно) и боялась вздохнуть. Всё должно произойти очень быстро, если только снадобье успело раствориться в вине. Должно было успеть. Господи боже, помоги мне!

— А вы почему не пьёте, моя дорогая? — мягко спросил сын синдика, не то не замечая моего волнения, не то находя его вполне естественным.

— Из ваших рук? — хмыкнула я. — Увольте!

— Вы полагаете, я хочу вас отравить? — удивился сын синдика, шагнул ко мне… и замертво упал к моим ногам.

— Проклятье! — вскричал Товаль, шагнул в сторону отброшенного Дроном пистолета — и повторил судьбу своего подельника. Я перевела взгляд на мнимого «мужа», но тот каким-то чудом умудрился мягко опуститься на пол и теперь вовсю храпел.

— Силы небесные! — еле выговорила я, чувствуя, что от накатившей слабости не смогу подняться на ноги.

— Ты умница, — уже вслух заявил мой напарник, оставаясь где-то снаружи дома. — Отлично справилась. Теперь соберись, осталось совсем немного.

— Ты подлец, — ответила я, нисколько не собираясь щадить чувства не-мёртвого. — Ты мог бы всё сказать мне заранее!

— Тогда ты бы не сыграла так хорошо роль беззащитной маленькой девочки, — хмыкнул напарник. — Ну же, Ами, не время рассиживаться!

Охая, я встала на ноги, подняла валяющийся на полу нож и перерезала им стягивающую запястья верёвку. Потом подошла и на всякий случай проверила каждого из одурманенных зельем врагов. Ни один из них не притворялся, да и не мудрено! Вся шутка была невероятно проста и целиком строилась на пристрастии «устриц» к театральным эффектам, подарке Мастера и ловкости — моей и напарника. Пока я отвлекала сына синдика дроздом, вампир снял с моего пальца кольцо, которое я носила обычно, снимая только в экстренных случаях — и заменил другим, развёрнутым к ладони. Под старинной геммой в кольце скрывалось отделение, которое можно было по своему желанию наполнить ядом — или любым другим снадобьем, весьма нужным для одинокой девушке в этом беспокойном и страшном мире. Пока мужчины выясняли отношения, я успела всыпать всё содержимое кольца в вино и даже слегка взболтать бутылку, после чего притворилась смертельно напуганной. Впрочем, мне не пришлось притворяться в этом вопросе, я действительно сходила с ума при мысли, что кто-то из троих негодяев обернётся и поймает меня на месте… не скажу «преступления», но уж точно не такого дела, которое они могли бы одобрить!

— Это действительно просто, моя дорогая, — отозвался напарник. — Совершенно очевидно, что такие люди только вином могут скрашивать ожидание, равно как и то, что они сами найдут повод отвлечься от своей пленницы. И я тобой горжусь, ты молодец и достойна всяческой похвалы. А сейчас, пожалуйста, не медли!

Тяжело вздыхая, я открыла дверь и увидела у порога напарника в сопровождении нашего мальчишки на побегушках, Клода.

— Я не могу войти в дом, — быстро произнёс вампир, — Они везде прибили рябиновые кресты. Позаботься об этом, и поскорее.

— Я всё сделаю, хозяин! — вызвался Клод, которому, по всей видимости, приключение доставило больше удовольствия, чем мне. Проскользнул мимо меня в дом и схватил один из табуретов, после чего умчался наружу.

— Он знает, где расположены все кресты, — пояснил напарник и поманил меня к себе. — Я показал, чтобы не терять времени даром.

Я шагнула навстречу вампиру, потирая натёртые верёвкой запястья и молча заглянула в глаза.

— Я виноват, маленькая, — тихо произнёс Беренгарий, раскрывая мне свои объятия. — Но ты поймёшь. Ты всё поймёшь, даю слово!

— Ты не спал! — всхлипнула я, с облегчением прижимаясь к его сухому костистому телу. — Ты не спал, пока я сходила с ума от беспокойства, мчалась в город, потом обратно… я звала тебя, просила помочь, а ты!

— Ну-ну-ну, дорогая, — шепнул вампир, ласково оттирая слёзы с моих глаз. — Ты была так уверена, что мне нужно отоспаться, и окликнула меня всего раз или два, не больше. Зато я, обманув тебя, обманул и нашего друга Перте, и заставил его привести меня к самому их логову.

— Но ты же мог освободить меня раньше, до того, как я зайду внутрь! Не оставлять меня в руках этих негодяев!

— А как бы я сам попал в дом? — несколько раздражённо отозвался напарник. — Они бы заперлись изнутри и только бы смеялись над угрозами покалечить Перте, который бы остался нам с тобой в утешение.

— И ты отдал меня этому типу! — выдвинула последнее обвинение я, с содроганием вспоминая объятия Дрона Перте, его поцелуи и совершенно безнравственные речи. Напарник опустил голову.

— Я должен был захватить Товаля, — глухо произнёс он. — Любой ценой. Но, девочка моя, я сделал для твоей защиты всё, что было в моих силах!

— А на моё волнение тебе наплевать, — проворчала я и легонько оттолкнула напарника. Тот хмыкнул и прижал меня крепче к себе. В наступившей тишине мы явственно слышали, как орудует «лапкой» Клод, отдирая кресты от оконных рам.

Преступники очнулись не раньше, чем наступила ночь, и нам пришлось зажечь свечи. Все они были связаны и усажены на пол на некотором расстоянии друг от друга. Что касается кресла и табуретов, то напарник справедливо решил оставить их за победителями. Сам он, впрочем, уселся на столик, воспользовавшись одним из табуретов как скамеечкой для ног.

— Итак, господа мои, вы хотели меня видеть, — усмехнулся мой напарник, наставляя пистолет, подобранный им с пола, поочерёдно на каждого из авантюристов. — Некоторые желания в самом деле сбываются.

Товаль разразился бранью, Дрон горько улыбнулся, а «муж» пришибленно молчал, переводя взгляд с меня на вампира и с вампира на остальных участников представления. Что касается Клода, то он сидел на табурете и сжимал второй пистолет Товаля. Вид у мальчишки был довольно-таки бессмысленный: он не знал дейстрийского, на котором сейчас говорил не-мёртвый.

— Да, теперь пришла ваша очередь бесполезно ругаться, — вежливо улыбнулся напарник. — Итак, господа, не буду отнимать ваше время: вам предстоит отправиться в ад ещё до исхода ночи. Вы можете сделать это быстро, а можете медленно и мучительно. Заметьте, я не собираюсь лгать, что отпущу людей, так настаивающих на встрече со мной, но даю вам честное слово, что в случае отказа к утру вы сами будете умолять о смерти.

— Это ты во всём виноват, щенок! — прошипел Товаль, ворочаясь в стягивающих его путах и обращаясь к Дрону Перте. — Почему ты не связал девчонку как полагается?

— Теперь уже поздно выяснять отношения, — вмешался мой напарник. — Вы проиграли — умейте это принять. И, пожалуйста, поменьше посторонних разговоров.

— Чего вы хотите? — спросил Дрон Перте, укоризненно глядя на меня.

— От вас — чтобы вы помолчали, сударь, — ответил вампир. — Мой вопрос будет адресован вашим коллегам, за которыми я охочусь не первый год.

— Будь я проклят, если ты что-то узнаешь от нас! — выкрикнул Товаль.

— Жаль, — равнодушно ответил не-мёртвый и перешёл на острийский. — Клод, малыш, возьми, пожалуйста, вон тот нож и подойди ближе к этому господину. Думаю, для начала ты мог бы выколоть ему глаз.

— Опомнитесь, сударь! — вскричал Дрон Перте, предпринимая безуспешную попытку вскочить. — Как вы можете… ребёнку!.. при женщине!

— Вы не оставляете мне другого выбора, — равнодушно отозвался вампир. — И сядьте, сударь, иначе мне придётся начать именно с вас. Ну-с, Товаль, вы готовы?

Клод с видимым удовольствием подобрал нож, подкинул его на руке и послушно подошёл к Товалю.

— Левый или правый, хозяин? — уточнил мальчишка, явно не смущаясь предстоящим.

— Опомнитесь! — простонал Дрон, и Клод немедленно повернулся к нему с тем же вопросительным выражением.

— Право же, это чересчур, — пробормотала я, но напарник пригрозил мне кулаком, и я замолчала. Товаль напрасно извивался, пытаясь отползти от ребёнка: его посадили у самой стены, и назад отступать было попросту некуда.

— На твоё усмотрение, малыш, — предложил напарник, и Клод снова поворотился к Товалю, примериваясь ножом к его правому глазу. Вид у мальчишки был такой весёлый и беспечный, что сомневаться в серьёзности его намерений не приходилось. — Итак, сударь, вы готовы?

— Будьте вы прокляты! — ответствовал охотник на вампиров. — Уберите своего мальца, я сдаюсь!

— Давно бы так, — пробормотал напарник. — Клод, отойди от него, будем разговаривать.

— Как прикажете, — разочарованно отозвался мальчишка и вернулся на свой табурет.

— Итак, Товаль, слушайте внимательно, — на дейстрийском заговорил мой напарник, — я второй раз повторять не буду. За три дня до моего побега из вашего подвала к вам приходил старый вампир, мой наставник. Вы убили его, и я хочу знать, как вы это сделали. Скажете честно — умрёте быстро. Соврёте или откажетесь говорить — ваша смерть будет мучительна. Вы всё поняли, Товаль?

— Его убили ваши же, сынок, — с тяжеловесным сочувствием ответил негодяй, и я в ужасе взглянула на напарника, ожидая взрыва ярости. — Пошли следом и ударили в спину. Расстреляли в упор. Уж не знаю зачем им это понадобилось, видно, хотели на тебя сами влиять, без посредников.

— Забавная выдумка, — хладнокровно улыбнулся вампир. — Если не знать, что ни один не-мёртвый не подпустит к себе человека, и не будет ждать, пока ему в спину прилетит пуля. А уж Карлийль в отношении людей отличался даже излишней подозрительностью.

— Не хочешь — не верь, — пожал плечами Товаль. — Я не лгу. Вот и Грен тебе подтвердит.

«Муж» немедленно закивал, как будто надеялся энтузиазмом заменить недостаток искренности.

— Ложь, — уже по-острийски произнёс мой напарник. — Клод, малыш, я думаю, лучше выколоть Товалю правый глаз, а Грену — левый. Приступай.

— Нет! — завопил Товаль так отчаянно, что Клод, уже вскочивший с табурета, остановился, вопросительно глядя на вампира. — Уберите его, уберите!

— И не подумаю, — отозвался напарник. — Клод, ты можешь…

— Не надо! — закричал Грен, резво отползая в самый угол. — Не трогайте меня, я всё скажу, всё скажу, только не трогайте! Сжальтесь!

— Когда вы бросили на съедение вампиру ни в чём не повинную девушку, вы не больно-то думали о жалости, — холодно заметил мой напарник. — И когда убивали проститутку, которую хотели скормить мне вместо Ивоны, вам тоже не было дело до жалости.

— Я её не убивал! — затрясся «муж». — Мы сбежали наутро, и не задерживались ни одной лишней минуты в том проклятом городе! Я никого не убивал, клянусь вам, клянусь!

— Идиот, — сплюнул Товаль. Вампир кивнул Клоду, тот подскочил и стукнул мужчину по зубам рукоятью ножа. Голова несчастного преступника мотнулась назад, а губы окрасились кровью.

— Тот из вас, кто захочет рассказать правду, умрёт первым и быстро, — внёс предложение Беренгарий. — Второму останется только завидовать… до самого утра. Ну, господа, что скажете?

— Перестаньте, сударь, это бесчеловечно! — выкрикнул Дрон, успевший, пока длился разговор, отползти в противоположный от Грена угол и теперь пытающийся там встать на ноги. Клод вопросительно взглянул на вампира, но тот покачал головой.

— Сядьте, сударь, пока вас не уронили, — спокойно произнёс он. — С вами разговор будет отдельный, позднее. И запомните, пожалуйста, я не человек. И очень давно притом. Ну, вы сядете или вас усадить?

Дрон покачал головой и опустился на пол.

— Так-то лучше, — заметил вампир. — Впредь потрудитесь не отнимать моё время, у нас его не так уж много осталось, а мне ещё пытать ваших друзей.

— Сжальтесь, — простонал Грен в своём углу. Напарник покачал головой и подмигнул мальчишке. Клод понятливо кивнул и подскочил уже к «мужу», чтобы стукнуть по зубам и его. Увернуться несчастный, понятно, не сумел.

— Сударь, опомнитесь! — снова воззвал из своего угла Дрон Перте. — Как вы можете допускать подобное в женском присутствии?

— Если бы эти господа её пытали, она бы получила гораздо больше острых ощущений, — равнодушно ответил мой напарник. — К тому же ей пора учиться.

— Негодяй, — тихонько пробормотала я, в глубине души совершенно солидарная с сыном синдика.

«Не волнуйся, убивать я их при тебе не стану» — отозвался вампир и повернулся к своим пленникам.

— Шутки кончились, господа. Я считаю до трёх. Итак, раз…

— Я всё скажу, — взмолился Грен. — Смилуйтесь, сударь, я всё скажу!

— Заткнись, глупец! — гаркнул Товаль. — Слушай меня, щенок, если тебе приспичило выяснить правду.

— Приспичило, — кивнул вампир и сделал знак Клоду. Тот ударил Товаля рукоятью ножа уже не в зубы, а в грудь, да так, что бедняга, задохнувшись, сложился попалам. — И будьте повежливее… сударь.

— Убери своего мальца, — прохрипел Товаль, когда к нему вернулся дар речи. — Я всё скажу, но дай же мне отдышаться.

— Отойди, малыш, — подмигнул вампир, и мальчишка, поклонившись, вернулся на своё место — но не раньше, чем, по собственному почину зашёл в угол и отвесил Грену такой же удар, как и его начальнику.

— Мы… знали, что он придёт… — тяжело произнёс Товаль на дейстрийском, опасливо косясь на мальчишку. — И… успели… подготовиться… к встрече…

— Откуда знали? — перебил напарник. — Откуда вы вообще узнавали все наши планы? Живо!

Клод с готовностью вскочил на ноги, Дрон сделал протестующее движение, Товаль замялся, явно не желая сдавать нам своей источник сведений, и Грен перехватил инициативу:

— Мы подкупили прислужницу в бюро, она добыла нам ключ от задней двери, и вечерами, прибираясь, приносила документы со стола господина Марлья.

Я вздрогнула: Марльем звали начальника отдела борьбы с контрабандой, единственного человека, которому подчинялся вампир.

— Мы читали их и относили обратно, а иногда проглядывали бумаги из сейфа, — угодливо продолжал Грен. — Когда мы уехали, мы передали Лорену письмо для служанки, и она продолжала поставлять для нас сведения.

На лицо моего напарника было страшно смотреть.

— Кто такой Лорен? — спросила я, пока вампир переваривал полученные новости. Грен презрительно на меня покосился, на острийском пробормотал ругательство насчёт баб, вмешивающихся не в своё дело, и Клод, стрелой пронёсшийся к нему, с размаху стукнул негодяя по носу. — Клод, паршивец, это было не обязательно!

— Вы не знаете эту публику! — наставительно произнёс мальчишка, гордо вскидывая голову. — Если их по зубам не бить, они вам такого наговорят!..

— Но, послушай…

— Он прав, — раздражённо отозвался мой напарник. — Клод, малыш, ты всё правильно сделал, только впредь будь осторожнее. Ты мог совсем разбить нос этому господину, и разговор бы оборвался бы сам собой. А вы, сударь, извольте отвечать, когда вас спрашивают. Кто такой Лорен?

— Курьер Хозяина, — буркнул Товаль. — Как раз для таких делишек годится. Подкупить там, выкрасть, подкинуть кому чего надо, потом Хозяину переслать. Он там так и сидит, в столице вашей, и бюро доит.

— Идиоты, — прошептал вампир, уронив голову на сложенные руки. — Идиоты… Прислуга, уборщица — вот тот предатель, которого мы не смогли отыскать в наших рядах.

— Может быть, они и насчёт прислуги лгут? — попыталась утешить вампира я, но он покачал головой.

— Можно, я им ещё раз врежу? — попросил Клод таким тоном, каким приличные мальчики его возраста добиваются права намазать на хлеб и джем, и сливочное масло. — Вы только не огорчайтесь, хозяин!

— Врежь, — равнодушно приказал мой напарник. — И пусть рассказывают дальше.

Оба охотника на вампиров сложились пополам от ударов мальчишки и, отдышавшись, Товаль продолжил:

— Мы тогда ещё держали тебя в гробу, под веточкой рябины, и ты лежал труп-трупом, и никого не мог предупредить или позвать на помощь.

— Я помню, — холодно произнёс напарник, взбешённый упоминанием о пережитом унижении. Клод взглядом попросил разрешения снова ударить пленников, но вампир покачал головой. — Говори дальше!

— Мы спрятали тебя в дальней комнате, и обвесили там всё рябиной, — торопливо продолжил Товаль. — И ведущие во двор окна обвесили тоже, не тронули только ведущих на улицу, чтобы не привлекать к дому внимание. Но двери из выходящих на улицу комнат во внутренние помещения защитили тоже. Так мы могли быть спокойными, и не бояться, что твои приятели проберутся внутрь.

— Я помню, — всё так же холодно ответил напарник. — А дальше?

— Мы оставили открытым только один путь и, когда к нам подошёл старый вампир в красной куртке, и потребовал тебя, предложили войти и взять самому. Если сможет. Мы боялись, если его не раздразнить, он так и останется снаружи. Сделали вид, будто случайно проговорились про тебя. И он клюнул!

— Мерзавцы! — процедил мой напарник. — Карлийль был умнейшим не-мёртвым, он наверняка раскусил вашу глупейшую шутку, но всё-таки рискнул — ради меня. Но чем же вы его всё же убили? Прицелься вы в него из пистолета, он успел бы увернуться и свернуть ваши глупые шеи.

— Вот поэтому мы и не стали в него стрелять, милостивый хозяин, — угодливо заговорил Грен, но под взглядом Беренгария сник и перешёл на дейстрийский. — Мы заранее сняли доски с пола и спрятали там бомбочку, набитую серебряным хламом.

— И что? — перебил негодяя мой напарник. — Карлийль никогда бы не прошёл рядом с серебром так, чтобы оно могло его ранить!

— Но путь-то был один, добрый господин, — забормотал Грен. — А бомбочка пряталась в стороне, вот ваш учитель и шагнул в комнату, куда ему было деваться, если он хотел вас заполучить?..

— Мы закрепили доски так, чтобы получился рычаг, — вмешался Товаль, не собираясь отдавать подельнику возможность одному выслужиться перед вампиром. — Один шаг на них — и в углу гвоздь пробивал капсюль, взрывая бомбу. Старика просто нашпиговало серебром, некуда было уворачиваться. Он и пикнуть не успел, как концы отдал, а утром от него только пепел остался.

В следующий момент прогремел выстрел, за ним, чуть помедлив, другой, но я не увидела, в кого они попали, потому что глаза мои заволокло красным туманом, и я потеряла сознание. Очнулась я от того, что меня окликал по имени Дрон Перте.

— Ивона, очнитесь! Ивона! Ивона, любовь моя, откройте глазки!

— Выбирайте выражения, сударь, — попросила я, с трудом размыкая веки. Комната осталась прежней, только исчезли Товаль с Греном, да вампира с мальчиком нигде не было видно. — А где… все?

— Их убили, — ответил авантюрист и сжал зубы. — Мальчишка выстрелил сразу за вашим хозяином. Прямо в сердце, оба выстрела. Где вы взяли такого талантливого бесёнка?

— Да нет же! — досадливо воскликнула я. — Куда делись вампир и мальчик? И куда они унесли трупы?

— Трупы?! — негодующе переспросил сын синдика. — Ивона, на ваших глазах чудовище убило двоих человек — и вы так спокойно об этом говорите?!

— Перестаньте молоть чепуху, — разозлилась я, оглядываясь в поисках хоть какого-нибудь оружия: в обществе Дрона Перте, пусть и связанного мне было не по себе. К счастью, напарник оставил на столике заряженный пистолет, маленький, так называемой «дамской» модели. Взяв оружие в руки, я навела его на авантюриста и раздражённо продолжила:

— Неужели эти типы должны быть для меня важнее собственной свободы и жизни? От ваших людей я не видела ничего хорошего, только угрозы и ругань, и не их вина, что меня не пришлось пытать.

— Но, Ивона, это же люди…

— Вздор! Перестаньте, Дрон, иначе я совершенно в вас разочаруюсь. Лучше скажите мне, наконец, почему все ушли, и оставили нас вдвоём?

— Ваш приятель сказал, что уберёт «дохлятину», как он выразился, подальше, и мальчишка ушёл ему помогать, — пожал плечами сын синдика. — Но, послушайте, Ивона, вы ведь не думаете, что я позволил бы хоть одному волосу упасть с вашей головы?

— Это вы теперь так говорите, — отозвалась я, не опуская пистолета. По правде сказать, я стреляла всего один раз в жизни, под руководством напарника, и теперь была не уверена, что сумею повторить подобный подвиг.

— Вы правы, что не верите мне, — горько усмехнулся авантюрист. — Но вспомните, именно из-за моего хорошего отношения к вам вы и сумели взять верх.

— Не нужно лести, — пробормотала я. — Замолчите!

— Вы боитесь меня? — улыбнулся Дрон Перте. — Ивона, дорогая, смешно бояться беспомощного и связанного человека!

— Я думаю, что вас стоит бояться даже мёртвого, сударь, — отозвалась я. — И прошу вас, перестаньте со мной разговаривать!

— Вам плохо? — с искренним, как мне показалось, беспокойством спросил авантюрист. — Я ведь говорил — не стоило вам оставаться в комнате и смотреть на весь этот ужас!

— Замолчите! — из последних сил закричала я и была вынуждена отложить пистолет, чтобы не выстрелить из него случайно, так дрожали мои руки. С каждым мгновением меня охватывал всё больший и больший ужас при мысли, что этого человека, сейчас такого полного жизни, красивого, весёлого и улыбающегося, несмотря на угрожающую ему опасность, изобьют, изрежут и застрелят, и от него останется только мёртвое тело, не способное уже ни говорить, ни чувствовать. Мне нисколько не было жаль Товаля и Грена, не жаль было бы, даже если бы их пытали у меня на глазах — но при мысли о скорой смерти сына синдика меня начало трясти. — Замолчите немедленно, не смейте со мной разговаривать!

— Ивона… — мягко позвал Дрон Перте. — Любовь моя, я бы с радостью избавил вас от своего общества, но что я могу сделать?..

— Хватит! Довольно!

— Я не хочу умирать, моя дорогая, — неумолимо продолжал сын синдика, и я разрыдалась. — Ивона, послушайте, сейчас мы одни. Умоляю вас, помогите, сжальтесь! Неужели ваше сердце уже ожесточилось?!

— Замолчите! — тщетно молила я.

— Ивона, прошу вас… отпустите меня… сжальтесь!

— Вы с ума сошли! — выдохнула я, не в силах взглянуть в глаза обречённому человеку.

— Клянусь, вам ничто не угрожает! — с жаром заверил меня сын синдика. — Ивона, послушайте, так нельзя жить, как вы живёте! Бежим со мной!

От двери послышались аплодисменты, а после спокойный голос моего напарника произнёс:

— Это было великолепное представление, но так вы, чего доброго, и в самом деле сбежите! — Он вошёл в дом вместе с мальчишкой. — Учись, Клод, не доверять женщинам, они способны свести на нет даже самые тщательно продуманные планы.

От возмущения я задохнулась, а Клод поспешил восстановить справедливость:

— Но ведь хозяюшка не согласилась бежать с ним!

— А разве я говорил про свои планы? — удивился вампир и обернулся к Дрону Перте. — Сударь, мне бы не хотелось, чтобы между нами оставались какие бы то ни было недоразумения. Вы негодяй и подлец, и сейчас умрёте, однако вы давали Ивоне приют в своём доме, были с ней добры… насколько умели. Я не хочу показаться неблагодарным. За вами остаётся последнее желание и, если его выполнение в моих силах, будьте уверены, я этим займусь.

Дрон Перте гордо отвернулся.

— Не хотите? — осведомился напарник совершенно хладнокровно. — Подумайте, быть может, вы хотите передать кому-то последний привет… распоряжение… или, быть может, предпочли бы, чтобы я позаботился о ваших близких?

При этих словах мне стало дурно, и я откинулась на спинку кресла. Мысль о скорой смерти человека, от которого я видела столько добра и столько зла, казалась мне невыносимой. И, если он умрёт, кто позаботится об Аманде?!

— Делайте своё дело, — презрительно отозвался сын синдика. — Я сумею вам показать, как умирают люди.

— Нисколько не сомневаюсь, — отозвался вампир и прикинул на руке невесть откуда взявшийся нож. Я всхлипнула, и закрыла лицо руками. — Я могу могу усыпить вас, и вы не почувствуете боли. Хотите, сударь?

— Нет, — процедил сын синдика. Я взглянула на него: он был смертельно бледен и плотно сжал губы в ожидании удара. — Хотите убивать — убивайте, и будьте прокляты!

— Благодарю за любезное разрешение, — поклонился напарник, приведя меня тем самым в отчаяние. — Ами, нет! Перестань его так картинно жалеть, этот человек умрёт!

Я не ответила, только с грустью посмотрела в глаза напарника, который ответил мне долгим взглядом. Смерть — законный финал для убийц и мерзавцев вроде Товаля, но можно ли убить человека, пока есть хоть одна женщина, которая будет по нему плакать? А по Дрону есть кому убиваться — хотя бы его матушке и несчастной Аманде, которой так не везёт с женихами.

— Прекрати, Ами! — раздражённо отозвался на мои мысли вампир и опустил нож. — Если я сказал, что убью его…

Дрон Перте мог бы избить меня, связать, мог издеваться надо мной — я была в его власти, но он, пусть и подлец, сохранял остатки порядочности и, похитив, старался защитить от того зла, которое ждало меня по его милости. По-своему он всегда был честен со мной. Безнравственен, но честен.

— Ами, я же сказал… — в комическом отчаянии простонал напарник. — Перестань, прекрати немедленно! Он должен… Ами, я же сказал!

Из угла донеслось шебуршание, как будто пленник устраивался там поудобнее, но ни я, ни вампир не повернулись в его сторону. Просто стояли и смотрели друг на друга. Глаза в глаза, без мыслей, уговоров и возражений. Просто стояли. Милосердие против необходимости. Необходимой жестокости.

— Никогда не связывайтесь с женщинами, — раздался в углу весёлый голос Дрона Перте, и, повернувшись, мы увидели, как выпутавшийся из верёвок авантюрист встаёт на ноги и отбрасывает кинувшегося его остановить мальчишку. — Я правильно вас понимаю, сударь, что казнь отменяется?

— Вы торопитесь с выводами, — поморщился вампир, не выказывая, впрочем, ни малейшего негодования по поводу самоуправства пленника.

— Если бы я ошибался, я был бы сейчас мёртв, — резонно возразил авантюрист. — Извольте же вернуть мне мою шпагу.

Напарник махнул Клоду, и тот, насупившись, выбежал из комнаты, чтобы вернуться со шпагой авантюриста наперевес, однако в руки передавать не стал, кинул в голову и отскочил, спрятавшись за спину моего напарника. Дрон поймал шпагу в воздухе и поклонился.

— Благодарю, мой юный друг. Вот что, когда тебе будет лет пятнадцать — семнадцать, разыщи меня, если тебе надоест общество вампиров. Думаю, я найду применение твоим дарованиям.

— Или убьёте на месте, — хмуро дополнил мой напарник. — Проваливайте-ка сударь, пока я не передумал!

Дрон Перте отвесил шутливый поклон и повернулся к двери, а я замерла, озарённая внезапной мыслью. Сын синдика не мог развязать затянутые моим напарником верёвки, потому что вампиры всегда и всё делают безупречно. Кто угодно мог бы ошибиться, но ни один не-мёртвый не допустил бы подобной ошибки. А это значит…

«Молчи!» — быстро приказал напарник.

Авантюрист остановился на пороге.

— Мне жаль вас, — внезапно произнёс он, не поворачиваясь к нам. — Столько усилий — и всё напрасно.

— Я ещё могу убить вас, сударь, — любезным тоном напомнил мой напарник.

— Не убьёте, — отмахнулся авантюрист. — Если не убили, когда я поднялся на ноги… Вот что, милейший, не ради вас, но ради той девушки, которая спасла мне жизнь… послушайте-ка моего совета, бросьте ваше ремесло, пока не поздно.

— Что за чушь вы мелете? — рассердился напарник, но я видела по его глазам, что он совершенно спокоен.

— Не чушь, милейший, — засмеялся сын синдика. — Вы интересовались переворотом в Дейстрии, не так ли?

Вампир сжал мою руку с такой силой, что наверняка оставил на ней синяки, и жестом приказал мне и Клоду молчать.

— Ну, так вот, все ваши усилия напрасны. Переворот уже начался, и завтра об этом будет написано в утренних газетах.

— Вздор! — вырвалось у вампира, и он отбросил мою руку. — Клевета!

— Разумеется, клевета, милейший, — засмеялся Дрон Перте. — Вы, конечно, думаете о своих донесениях, которые пересылали через вашего посла, не так ли? Но, видите ли… ваш посол — наш человек, и мы давно уже разобрались в шифре, который вы используете. Ваше правительство пало, ещё позавчера не подозревая о грозящей напасти. Честь имею кланяться, господин кровосос!

С этими словами авантюрист шагнул за порог и скрылся в предрассветной мгле.

— Скотина! — с выражением произнёс напарник и с силой швырнул нож в стену. Клод бросился его выдирать.

— Зачем ты устроил этот спектакль? — укоризненно произнесла я. — Неужели нельзя было просто спросить?

— Нет, дорогая моя, — грустно усмехнулся Беренгарий. — Этот подлец не сказал бы нам ни одного слова под принуждением, не сказал бы и если бы мы стали спрашивать, уже отпустив. А так он ушёл победителем, и, конечно, не смог удержаться от очередного театрального жеста.

— А зачем ты оставил его развязанным? — полюбопытствовала я. — Неужели не проще было его развязать потом?

— Каюсь, сглупил, — покаянно признался напарник. — Признаться, я надеялся, что он сумеет развязаться, пока мы за домом инсценировали сцену ссоры тех негодяев и двойное убийство — для тех, кто завтра наткнётся на трупы, — но, с другой стороны, меня мучил страх, что он освободится прежде, чем ты проснёшься.

— И зачем же? — сердито спросила я, поняв, что вампир, как всегда, говорит больше, чем нужно, но объясняет меньше, чем необходимо.

— Не хотелось его убивать, — равнодушно пояснил напарник. — Я надеялся, что он расскажет всё тебе, пытаясь склонить на свою сторону, но не повезло. Ты слишком волновалась, чтобы продолжать спектакль, а я не выдержал: противно, знаешь ли, стоять и слушать, как этот субъект с тобой заигрывает. Но какая теперь разница? Он всё равно раскололся.

Вампир присел на ручку кресла, и я прижалась к его плечу.

— Что теперь?

— Ничего, — произнёс напарник бесцветным голосом и машинально взъерошил мне волосы. — Дождёмся утренних газет.

Вернувшись домой, напарник снова ушёл в подвал и там проспал весь день. Газеты, разумеется, молчали: новости ещё не добрались из Дейстрии в Острих. В доме уже все знали о произошедшем, и все — даже Лирье — старались выразить мне своё сочувствие. Правда, у инженера оно выразилось скорее в том, что он пришёл ко мне после обеда и битый час расспрашивал о своём бесценном изобретении: каково оно в управлении, какие я выявила достоинства и какие заметила недостатки, а также когда успела погнуть переднее левое колесо. Ночью напарник велел мне уснуть, куда-то пропал и вернулся только под утро. Тотчас же лёг спать, перед тем отдав некие распоряжения Клоду, который выполнил их только к обеду, съездив в столицу (бог знает, где мальчишка добыл лошадь и куда её девал по возвращении!) и вернувшись с газетой, публикующей перепечатки главных новостей Дейстрии: Острих нуждался в свежей информации о своём главном противнике.

Я взяла газету в руки, развернула, но тотчас же отложила в сторону и сделала знак подошедшей Аните, чтобы она не пыталась читать. Узнавать новости было страшно. Я вопросительно взглянула на мальчишку, но он энергично затряс головой:

— Не-не-не, хозяюшка! Я бы и рад прочесть, да не умею!

— Не умеешь читать?! — поразилась я.

— Ага! — кивнул Клод. — Сами подумайте — ну, кто бы меня научил, а?

— Ужасно, — ответила я, не обращая внимания на дерзость ребёнка. — В твои годы, с твоими способностями — и не уметь читать! Анита, ты сегодня же займёшься обучением парнишки.

— Ещё чего! — выкрикнул Клод, но быстро сник под моим строгим взглядом.

— Уметь читать и писать — это всегда и везде быть в курсе произошедшего, мальчик, — менторским тоном произнесла я. — Это общение на расстоянии и…

— То-то вы сами читать боитесь! — выкрикнул Клод и поскорее юркнул за дверь.

— Он не будет учиться, — сочувственно произнесла Анита и покосилась на газету. — Прикажите прочитать, хозяюшка?

— Нет… спасибо, я сама. Потом. А что до Клода, то надо попросить Лирье или не-мёртвых, у них это получится лучше, чем у нас с тобой.

Анита молча присела, не желая ни спорить, ни соглашаться, и вышла из столовой. Я осталась одна наедине с новостями, которые желала и страшилась узнать.

— Перестань, Ами, это глупо, — раздражённо произнёс голос напарника где-то за моей спиной. Я обернулась, и увидела, что он стоит за моим стулом.

— Только сейчас спустился? — уточнила я, стараясь делать вид, что меня не удивляет внезапность появления напарника.

— Поднялся, моя дорогая, — поправил вампир. — Ну-с, что у нас пишут в газете?

— Не трогай! — воскликнула я, увидев в разворачиваемой газете заголовок «переворот в Дейстрии».

— Ты глупая девочка, Ами, — раздражённо отозвался напарник, но газету отложил. — Пойдём в твою комнату, и там поговорим… и почитаем.

— Спрашивай! — предложил вампир, швыряя газету на столик у зеркала и с маху усаживаясь на застеленную кровать. — И садись, в ногах правды нет.

— Твои манеры… — протянула я, но всё же подошла к кровати и позволила за руку себя не то что усадить, а скорее уронить рядом с напарником. Он усмехнулся и поцеловал меня в шею под самым ухом. — Тебе хорошо известно, о чём я хотела с тобой поговорить. И когда именно у меня возникло такое желание.

Некоторое время напарник не отвечал — он целовал меня в шею, чуть царапая кончиками клыков, от чего по спине пробегали мурашки, а кожу под ухом щипало от противоестественно быстрого заживления царапинок.

— Всё это прекрасно! — буркнула я, толкая вампира локтем в бок, — Но ты не ответил на мой вопрос.

— А кто сказал, глупенькая ты моя девочка, что я буду отвечать на твои вопросы? — прошептал вампир и куснул посильнее. Мои глаза в который раз заволокло алым туманом, и я начала понимать, что разговора у нас на сей раз не выйдет. — Я только предложил спросить, но ничего не обещал.

— Скотина… — прошептала я, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. — Когда Дрон Перте меня обнимал в карете — ты помнишь? — ты вовсе не…

— Глупая! — раздражённо заявил напарник и с силой оттолкнул меня, заставив потерять равновесие и упасть на кровать. — Ну, хорошо, я заранее знал, что готовится налёт. И заранее знал, что его организует твой несравненный Дрон Перте. И сразу понял ловушку. Тебе стало легче от этого?

Я попыталась сесть, но вампир лёгким толчком опрокинул меня обратно.

— Ами, ты скажи — легче или нет?!

— Не легче, — ответила я, ощущая некоторое беспокойство при виде своего разъярённого напарника. — Ты очень сильно рисковал и не мог быть уверен в успехе подобной авантюры.

— Мог, — пожал плечами вампир и протянул мне руку, помогая подняться. — «Устрицы» все позёры. Я точно знал, что Товаль с Греном ищут нас, желая всё-таки взять под свой контроль, и понимал, что ловить их надёжнее всего на тебя, потому что ты самостоятельно не можешь защититься, а я могу.

— И всё это время!.. — вне себя от злости простонала я. — Всё это время, когда ты обещал мне отдых, свободу от всех дел и обязательств — ты просто ждал, когда сработает твоя идея!

— Ну и что? — холодно отозвался напарник.

— Ты обманул меня!

— Вздор! — отрезал вампир. — Я обещал тебе отдых — я его предоставил. Разве я требовал от тебя работу? Заставлял лгать, носить чужие личины, притворяться? Ты хотела отдохнуть — ты отдыхала и, позволь заметить, туман пошёл на пользу твоему лицу, оно как будто посвежело и помолодело.

— Но ты мог бы мне сказать… — прошептала я.

— Нет, — решительно заявил напарник. — Не мог. Ами, девочка моя ненаглядная, ну, скажи мне, какой был бы смысл портить тебе отпуск предвкушением опасности? Особенно такой, которая может и не нагрянуть?

— Но она нагрянула, — нахмурилась я. Вампир обнял меня и прижал к себе.

— Как бы то ни было, — серьёзно произнёс он, — мы отомстили за моего наставника и избавились от преследований.

— И сохранили жизнь Дрону Перте, — хмуро добавила я. Теперь, при свете дня, моя жалость к прожжённому негодяю уже не казалась мне настолько уместной и естественной, как тогда ночью.

— Жалеешь? — спросил вампир, привычно трепля мою причёску.

— А толку? — нахмурилась я. — Меня только тревожат его слова…

— И не тебя одну, — отозвался напарник, протягивая руку за газетой. — Вот чёрт! Проклятье, проклятье, проклятье! Как это его угораздило?!

Я похолодела и робко положила ладонь на плечо напарника, заглядывая в газету. Вампир ткнул в правую колонку на второй странице.

«Пожар в дейстрийском бюро безопасности. Наутро после перестановок в правительстве, благодаря которым к власти пришла прогрессивная партия землевладельцев, в окнах здания дейстрийского бюро безопасности были замечены клубы дыма. Прибывшая на место происшествия пожарная бригада погасила пламя прежде, чем оно успело охватить соседние здания, но, как сообщает нынешний руководитель бюро, сгорели все архивы, относящиеся к отделу борьбы с контрабандой, ныне распущенному. Бывший руководитель отдела, господин Марль, накануне отправленный в отставку, был найден в своём кабинете мёртвым. Как сообщают эксперты, смерть наступила в результате выстрела в упор, дейстрийская полиция предполагает самоубийство…»

— Гады, сволочи, мерзавцы! — выкрикнул вампир и отшвырнул газету. — Дьявол, дайте мне только добраться до этого выродка!

— До кого? — спросила было я, но осеклась под угрюмым взглядом напарника. — Ты думаешь, его убили?

— А то нет? — огрызнулся вампир. — Марль был честным человеком, но не героем. И не верил во всю эту патетику вроде капитанов, которые последними покидают тонущий корабль.

Сравнение показалось мне совершенно непонятным, но я промолчала. Вампир дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и сел, сильно наклонившись вперёд, нахохлившийся как необыкновенно худой и сердитый воробей.

— Проклятье! Я помню его ещё зелёным юнцом. Он был третьим начальником отдела на моей памяти: первый — тот, который спас в своё время Карлийля, потом был его заместитель, а потом Марль. Даже тогда он относился ко мне свысока… поначалу-то просто не знал, сколько мне лет, и даже пытался уговорить тогдашнего начальника меня выгнать, мол, не место детям… Потом узнал, испугался. Извиняться приходил. А через неделю всё вернулось обратно. Я, видишь ли, никогда не считал нужным строить из себя важную персону и казаться старше, чем я есть. Сколько мне было тогда? Сорок пять? Пятьдесят лет от роду? А вампиром я был и того меньше, сущий мальчишка! Марль даже пытался выгнать меня — уже потом, когда стал входить в дела как начальник отдела. И ненадёжный я, и опасный, и пристало ли людям прибегать к помощи монстра против других людей? Карлийль тогда ничего не сказал, только увёл меня из столицы, и мы пошли на границу, и выследили там — вдвоём, он тогда не отпускал меня одного на задания — крупную партию контрабанды, и всех, кто с ней шёл, и сдали всех таможенникам, и указали, что работаем от бюро безопасности. Понятно, мы не стали представляться и говорить, кто мы такие на самом деле. И таможенники написали, мол, молодцы у вас работают, надо представить к награде, всё такое… Ух, Марль и разозлился тогда! Ох, он и ругался на нас! Но делать-то нечего, начальство требует наградить героев, и как им объяснишь, что в бюро долгие годы работает монстр, да ещё несовершеннолетний? В конце концов, если на фабриках детей пускают работать, лишь бы платить поменьше, почему нельзя мне работать на правительство? Марль, конечно, мог бы открыть, кто я такой, но справедливо полагал, что руководитель отправит его в лечебницу… тот был человек простой и в сказки не верил. Только в героев, которых надо представить к награде… Так и помирились.

Вампир горестно посмотрел на свои руки, потом покосился на меня.

— Карлийля нет, его убили контрабандисты. Марля нет, его тоже убили. Архивы… Бог знает, что могли в них найти, прежде чем сожгли остальное! Одни мы остались с тобой, Ами. Совершенно одни на всём белом свете.

— Есть ещё Мастер… — робко напомнила я.

— Мастер… — потянул напарник. — Мастер. Мастер отличный учитель и добрый опекун, но Ами, девочка моя, я не принадлежу ему, как принадлежал Карлийлю и бюро!

Он повернулся ко мне и схватил меня за плечи.

— Наш отдел распущен, наш начальник убит! Присяга, честь, долг — всё пошло к чёрту! Ами, ты понимаешь?! Я никто, никто! Всё, для чего я жил, для чего я был сделан таким, какой я есть, для чего я учился — всё уничтожено! Ради чего, Ами, скажи?!

Он отшвырнул меня так, что я снова упала на кровать и на этот раз больно стукнулась, а сам навис надо мной с исказившимся от волнения лицом.

— Мне не для чего больше жить, Ами! Стреляя в Марля, распуская отдел — они меня попросту уничтожили! Кто я, скажи мне, кто?! Ну, не молчи же, Ами, скажи мне что-нибудь!

— Я люблю тебя, — вырвалось у меня. Вампир грустно улыбнулся и упал на кровать рядом со мной.

— Ты — единственное, что у меня осталось, — нежно прошептал он и погладил меня по голове. — Самое дорогое… и самое последнее. Если ты когда-нибудь уйдёшь от меня, я умру.

Не прошло и трёх дней, как я поселилась в чайной лавке на окраине посольского городка в качестве любимой племянницы хозяйки. Хозяйку звали Амина ден Рору, и происходила она из семьи острийских колонистов на каких-то южных островах, заселённых ещё в позапрошлом веке. Приехавшие туда «устрицы» несколько ошалели от солнца, ещё более яркого, чем у них на родине, зелени и плодородной почвы, способной давать несколько урожаев в год, перемешались с местным населением, усвоили новые обычаи, но всё же по традиции считались острийскими подданными. Сейчас население островов отличается смуглой кожей и самыми неожиданными сочетаниями цвета глаз и волос: от жгучих брюнетов с чёрными глазами до рыжеватых блондинов с голубыми, так что загримироваться для новой роли было несложно.

В Острихе островные колонисты встречаются практически везде, кроме граничащих с Дейстрией ленов. Кто ради денег, кто ради приключений, в полном убеждении, что в метрополии им улыбнётся удача, они стекаются в Острих и теряются среди коренных жителей. Смуглые, улыбающиеся, одевающиеся совершенно иным образом, нежели принято в Острихе, островные колонисты пользуются известной свободой по сравнению со всеми остальными «устрицами», поскольку молва предписывает им крайнюю вспыльчивость и ненормальную даже для этой страны готовность схватиться за оружие, причём характерную и для мужчин, и для женщин.

Посольский городок — тесное нагромождение домов в гористой местности — живёт по своим законам, отличным от законов всего остального Остриха. Да здесь, по сути, большинство населения не является местными уроженцами: это послы разных стран со своими помощниками и слугами. Самих «устриц» в городе мало, это немногочисленные портные, лавочники, ремесленники и тому подобный люд. Каждый, кто желает поселиться рядом с послами, проходит таможню внутри страны, и нелегальных «гостей» наказывают так жестоко, что второй раз подобную ошибку уже никто не допускает. Островные колонисты туда допускаются только по приглашениям от уже живущих в городке лиц, и подвергаются такому же строгому досмотру, как и все остальные, поэтому обилие мнимых племянников и племянниц, кузенов и кузин, дядюшек и тётушек давно никого не удивляет, равно как и пристрастие колонистов к найму исключительно родственников. Говоря строго, все, кому было до этого дело, легко догадывались, что я не имею ни малейшего отношения к почтенной хозяйке, однако это не имело ни малейшего значения. Смуглая девушка в коротенькой юбке и сорочке, больше напоминающей верх от купального костюма, украшенная деревянными браслетами (причём как на руках, так и на ногах) привлекала не больше внимания, чем в Дейстрии спешащая по своим делам служанка в чепце. Теперь каждое утро я, умывшись, одевшись и уложив остриженные вампиром чёрные волосы (покрасить их меня заставили буквально насильно), спускалась из задней комнаты в лавку[55] и продавала чай слугам послов десяти союзных Остриху держав. Работу невероятно затрудняло хождение по городу валюты всех стран, поддерживающих дипломатические отношения с «устрицами», и мне частенько приходилось звать на помощь хозяйку, чтобы разобраться в курсе какого-нибудь риала или песо к марке.

Напарник, пробравшийся в лавку после наступления темноты, спрятал гроб в подвале и практически не спал, поддерживая свои силы кровью проституток из дома терпимости, по странному совпадению располагавшемуся неподалёку от чайной лавки. Впрочем, в посольском городке практически все здания располагались неподалёку, хотя прямой путь частенько вёл вертикально вверх или вниз, и людям приходилось искать обходной. Вампира все эти сложности не трогали, как не трогали и мои упрёки в безнравственности: меня, естественно, возмущало регулярное посещение падших женщин.

— Вздор, Ами, — отмахивался от меня Беренгарий. — Кровь есть кровь, а как эти женщины добывают деньги — не наше с тобой дело.

— У нас вообще нет больше дел, — парировала я, но вампир не желал отвечать на подобные выпады. Всё это время он ждал подходящего случая, чтобы нанести визит в посольство Дейстрии — и визит, разумеется, не самый вежливый. Впрочем, подходящий момент был назначен за нас: через неделю после опубликования в острийской прессе сведений о перевороте в посольстве планировался открытый приём — а дейстрийские дома, как известно, не защищаются от не-мёртвых ни рябиной, ни серебром.

— Это не месть, — пояснял мне напарник и отводил в сторону глаза, в которых буквально светилось именно то намерение, которое он пытался отрицать. — Мы должны разобраться с предателем, если хотим вернуться к нормальной жизни. Поймать одного и выпытать, куда они дели добытые из архивов сведения. Когда мы уничтожим все бумаги и людей, знающих слишком много, мы сможем вздохнуть свободно — только тогда!

— Право слово, ты сошёл с ума, — вздыхала я, прекрасно понимая, насколько бесполезны мои возражения. — Почему бы нам не уехать куда-нибудь в другую страну, коль скоро эти две для нас закрыты? Мы могли бы притвориться погибшими и скрыться под новыми именами.

— Чтобы нас отыскали уже через неделю? — скептически хмыкал вампир.

— В тот раз нас выдавали наши же отчёты, Гари. Теперь мы будем принадлежать самим себе и ни от кого не зависеть, никуда не посылать ни отчёты, ни письма, ни даже открытки. Никто нас не найдёт, Гари! Ну, неужели тебе для спокойствия необходимо завалить свою дорогу убитыми врагами?

— Ами, ты дурочка! — взрывался напарник. — Сколько времени мы вместо своей работы скрываемся от врагов — и они снова и снова находят к нам дорогу! Мы должны выполоть их всех, сразу, к чёрту, и только тогда сможем вздохнуть свободно!

На этом месте я вздыхала отнюдь не свободно, и вампир отворачивался от меня с самым что ни на есть угрюмым видом.

В ночь посольского приёма он ещё до наступления темноты унёс гроб из лавки и велел мне быть в любую минуту готовой бежать, т.е. одеться и взять с собой все личные вещи. Тут напарник, конечно, погорячился, так как всё, чем я сколько-нибудь дорожила, мы оставили в загородном доме под присмотром Аниты, и мне нечего было собирать, кроме пары колец с ядами, стилета и похожего на Беатин дамского пистолетика (по дороге вампир научил меня заряжать и стрелять). Всё это было надето и спрятано в одежде, на плечи накинута лёгкая шаль, и я послушно дожидалась, когда под окнами раздастся условный свист, и моим тревогам придёт конец. Разумеется, ожидание не было для меня ни чересчур спокойным, ни приятным: намерение вампира ворваться в жилой дом ради убийства оставалось для мне непонятным и пугающим, а причастность посла к нашим врагам заставляла беспокоиться за успех кровавого предприятия. Но напарник ещё менее, чем когда либо, интересовался моим мнением, и мне оставалось только ожидание, тем более тоскливое, что я не могла молиться ни об одном возможном исходе.

Время тянулось бесконечно, и мне красочно представлялись самые жуткие картины провала, как вдруг в дверь лавки постучались. Моё сердце замерло, а после оглушительно забилось с удвоенной силой — как мне казалось, у самого горла. После всех событий, произошедших со мной в Острихе, я не считала внезапный стук в дверь рядовым явлением, и уж конечно не ждала с той стороны своего напарника. Задув свечу, я шагнула к окну, стараясь подойти незаметно для возможного наблюдателя. Старалась я зря: под окном никого не было, вот только прыгать в него стоило только в том случае, если бы мне угрожала участь худшая, чем смерть: стена дома переходила в отвесную скалу, жутковато освещённую едва начавшей стареть луной. Как глупо, что я могла забыть! Стук в дверь повторился, уже настойчивее, и за тонкой перегородкой послышались шаркающие шаги лавочницы.

— Постойте! — бросилась я к ней и ухватила за рукав полупрозрачного пеньюара. — Не ходите туда, не открывайте!

«Тётушка» укоризненно взглянула на меня поверх очков в массивной оправе, выдернула руку и принялась спускаться по лестнице, высоко держа над собой свечу.

— Никогда не стоит прятаться от своих страхов, дорогуша, — назидательно ответила она. — Особенно если у дома тонкие стены.

В дверь ударили ещё раз, уже сапогом, и я поняла, что нежданные визитёры ворвутся силой, если им немедленно не откроют. Понимала это и почтенная ден Рору, которая к тому же не хуже меня знала, что в Острихе по ночам никто и никогда не прибегает на зов о помощи — в посольском городке так же, как и везде.

— Не надо… — прошептала я, медленно нашаривая спрятанный пистолет. Увы, у меня вряд ли хватило бы решимости выстрелить в живого человека. По странности утешала мысль, что я, во всяком случае, зарядила своё оружие, и пострадаю исключительно по слабости характера, а не из-за непредусмотрительности. Тем временем Амина ден Рору, не слушая моих возражений, спустилась в лавку, поставила свечу на прилавок и подошла до двери. Помедлила, а после отодвинула засов. Свечное пламя испуганно метнулось в сторону от распахнутой двери, когда внутрь ворвались четверо мужчин, все, как один, одетые в чёрное. Впереди — светловолосый, только благодаря своей ловкости не упавший, когда Амина отодвинула засов, за ним невысокий, с нескладной фигурой, кутающийся в плащ и скрывающий своё лицо, а за ними ещё двое, явно сопровождающие второго. Едва увидев, кто почтил нас своим визитом, я оставила всякие мысли о пистолете и, прислонившись к стене, истерически захохотала.

Дрон Перте, как всегда, исполненный театральности, склонился в самом низком поклоне и даже помахал передо мной шляпой, что, сколько я знаю, вышло из моды ещё в позапрошлом веке.

— Кати! — пронзительно вскрикнул низенький нескладный человечек за спиной авантюриста, и переодетая в мужское платье Аманда Тасп-Рофан, оттолкнув Дрона Перте, бросилась ко мне.

— А, так это твои гости, Элина? — спокойно уточнила ничем не смущающаяся хозяйка лавки. — Ну, так я вас оставлю, не шумите только.

И, забрав свечу с прилавка, Амина ден Рору удалилась в свою спальню, ничуть не возмущаясь нежданным ночным визитом. Я осталась одна наедине с теми, кому могла доверять не больше, чем стае голодных волков.

— Кати! — между тем восклицала добежавшая до меня Аманда (ей пришлось посторониться, пропуская хозяйку лавки: о вежливости моя барышня не забывала никогда). — Кати, дорогая, я так волновалась!

— О, Господи!.. — простонала я, покорно позволяя своей барышне обнять меня и свести вниз по лестнице в лавку, в которой уже хозяйничали подручные авантюриста, зажигая принесённые с собой свечи. — Аманда, вы-то тут как оказались?!

Барышня распахнула глаза.

— Но, Кати, тебе нельзя тут оставаться!

Только сейчас я вспомнила, что меня зовут Элина ден Рору, что я уроженка островов, и что я не знаю никакой Аманды, никакого Дрона и они не могут знать меня. И ещё — что я в гриме и переодета. Но настаивать на этом уже поздно.

— Видимо, вы режиссёр этого спектакля, — повернулась я к сыну синдика. — Извольте объясниться, чего добивались на этот раз.

— Вам же всё объяснили, — укоризненно ответил Дрон и сделал знак своим спутникам, чтобы подали нам с Амандой стулья. — Здесь нельзя оставаться.

— А могу я поинтересоваться, сударь, — раздражённо произнесла я, — по какому праву вы принимаете за меня решения?

— Кати! — с упрёком воскликнула Аманда и потянула меня за руку, вынуждая сесть на предложенный стул.

— По праву вашего друга, — как ни в чём ни бывало объяснил авантюрист.

— Вы?! — поражённо воскликнула я. — Дрон Перте, или вы или я сошли с ума! С какой стати вы врываетесь в дом, где я живу, и…

— Кати! — перебила меня Аманда. — Как ты можешь так говорить! Дрон спас тебя, и не один раз, и он был так добр к тебе!..

— Это он вам сказал? — перебила я.

— Ивона, — мягко произнёс Дрон. — Я готов принести вам самые глубокие извинения за те недоразумения, которые произошли во время нашей последней встречи…

— Недоразумения, сударь?! — не выдержала я.

— … и, конечно же, всей моей жизни не хватит, чтобы отблагодарить вас за то добро, которое вы сами принесли мне, — невозмутимо продолжал авантюрист. — Но сейчас, прошу вас, поверьте мне на слово — вам не следует оставаться в этом доме, здесь опасно, и чем скорее мы покинем его, тем лучше.

— Вы негодяй, лжец и мерзавец! — категорично заявила я, ничуть не смущаясь присутствием Аманды. — Немедленно убирайтесь отсюда! Скорее мир перевернётся, чем я поверю хоть одному вашему слову. Вон отсюда!

— О, Кати! — залилась слезами Аманда. — Как ты можешь быть такой жестокой! Он ведь извинился, Кати, дорогая, он искренне раскаивается, и…

— Уберите её от меня! — истерически закричала я, чувствуя, что не могу больше вынести этого спектакля. — Уберите её, иначе я сойду с ума!

— О, Кати!.. — опешила Аманда, но Дрон Перте, к счастью, понимающе кивнул, подошёл к невесте и, шепнув несколько успокаивающих слов на ухо, передал своим подручным, которые вывели рыдающую в платочек барышню на улицу. В лавке мы остались одни.

— Зачем вы так жестоки с этим ребёнком? — упрекнул меня Дрон Перте и уселся на покинутый барышней стул.

— Которого вы собираетесь ограбить, — зло ответила я.

— Вовсе нет, — спокойно возразил Дрон, ничуть не задетый моим обвинением. — Жена мне нужна не меньше, чем деньги, а из Аманды выйдет прекрасная жена.

— Не то, что из меня, — дополнила я.

Дрон рассмеялся.

— Нет, из вас бы жена не вышла, вы уж не обижайтесь. Возможно, когда-то, когда вы ещё жили в той шляпной лавочке, вы и могли бы выйти замуж и сделать своего мужа счастливым. Кто знает — и стать самой. Но сейчас… Сейчас нет, Ивона, вы слишком беспокойное создание.

Сказав это, Дрон потянулся ко мне, и я отпрянула так, что едва не упала со стула.

— Оставим это, — потребовала я, вернув себе равновесие — увы, только телесное. — Говорите, зачем вы сюда пожаловали, и какой чёрт надоумил притащить сюда вашу невесту.

— Вы несправедливы ко мне, — ответил Дрон, и у меня дух захватило от его наглости. — Вы говорили сейчас, что для вашего доверия необходимо, чтобы мир перевернулся — пожалуйста. Мир — ваш мир, дорогая — уже перевернулся, и вы можете мне доверять. Я, разумеется, о событиях в Дейстрии, о которых сейчас пишут газеты по всему миру.

— И к которым вы не преминули приложить свою руку, — добавила я.

— Вы мне льстите, Ивона, — улыбнулся авантюрист. — Я слишком мелкая сошка для таких масштабных событий. Всё, чего я хотел — это возможность жить мирно и счастливо со своей семьёй в этом меняющемся мире.

— Вы заболели, сударь? — поразилась я. — Вы — мирно и счастливо?! И это говорит второй клинок после Бломеля в Острихе! А теперь, я полагаю, первый!

— У каждого свои представления о счастье, Ивона, — не смутился сын синдика. — Моё — несколько обременительно, и, быть может, не вполне законно. Однако не будем отвлекаться на обсуждение моей персоны. Поговорим лучше о вас. Вы в опасности, дорогая.

— В страшной опасности, — подтвердила я. — Рядом со мной сидит мерзавец и похититель женщин, не гнушающийся тем, чтобы угрожать им оружием, убивать своих подельников для достоверности спектакля и передавать похищенное негодяям, пытающим свои жертвы…

— Стойте-стойте! — поднял руку Дрон Перте. — Ивона, будьте же справедливы! От моих, как вы их называете, спектаклей вы ни разу не пострадали сколько-нибудь серьёзно! Согласен, всё это было не слишком приятно для вас, но вы остались целы и невредимы! И, поверьте, я никогда не позволил бы себе причинить женщине вреда!

— Учту на будущее, — впервые с начала нашего разговора улыбнулась я. — И, полагаю, после этого признания вы исчерпали все аргументы, которыми можете заставить меня куда-то уйти, поскольку вашим пляскам с ножами я уже не поверю. Убирайтесь немедленно, и покончим с этим!

— Вы забываете, Ивона, — улыбнулся в ответ авантюрист, — что я гораздо сильнее вас. Поэтому моя забота не исчерпывается угрозами, и мне придётся прибегнуть к своему преимуществу, если вы заупрямитесь. А пока позвольте мне попробовать уговорить вас.

— Вы посмеете увести меня отсюда силой?! — удивилась я. — А как же Аманда, неужто она одобрит ваше поведение. Или вы не намерены считаться с её мнением?

— Целиком и полностью одобрит, моя дорогая, — засмеялся сын синдика. — Видите ли, я сказал ей, что ваше упрямство может помешать вам внять голосу разума, и она согласилась — жизнь дороже некоторых правил приличий. А теперь, быть может, вы всё-таки дадите мне возможность кое-что объяснить и вам?

— Если я скажу «нет», вы наверняка не отстанете, — отметила я. — Говорите, и будьте прокляты!

— Хорошо, — нахмурился авантюрист, явно задетый моим нежеланием радоваться его заботе. — Вы знаете, что сейчас делает ваш… м-м-м…

— Напарник, — зло подсказала я.

— Да-да, конечно, — подхватил Дрон Перте, как мне показалось, весьма глумливым тоном. — Что сейчас делает ваш напарник и где он сейчас находится?

— Это не ваше дело, — отрезала я, чувствуя, как сердце сжимается от нахлынувшей тревоги.

— Тогда я подскажу, — как ни в чём ни бывало продолжил авантюрист. — Ваш напарник сейчас благополучно вляпывается в расставленную ловушку. Или вы не думали, что у посла его могут ждать?

Я вскочила на ноги, но Дрон Перте удержал меня и заставил сесть обратно на стул.

— Я ещё не закончил, моя дорогая, — хладнокровно заявил он. — Меня совершенно не интересует судьба вашего чудовища, зато горячо интересует ваша.

— Мне ничего не угрожало, пока вы сюда не заявились, — процедила я. Мысль о заряженном пистолете всё настойчивей приходила мне в голову, но, увы, я слишком хорошо знала, что Дрон Перте не даст мне возможности выстрелить. Быть может, стоит усыпить его внимание и дождаться, пока он отвернётся? Да, но ведь он пришёл не один и наверняка на улице ждут другие его подручные, помнится, их у него было гораздо больше двух.

— Ошибаетесь, — хладнокровно ответил авантюрист. — Мне, к сожалению, неизвестны все подробности, однако, как я понял, существуют два молодых вампира, которые, фигурально выражаясь, имеют на вас с вашим… э-э-э… другом зуб. Вы знаете о них?

— Возможно, — осторожно ответила я. Разумеется, я хорошо помнила учеников Мирона, которые возненавидели нас с напарником после перво же встречи! И я хорошо помнила, что они примкнули к нашим врагам…

— Ну-с, так вот, пока вашего друга отвлекает в посольстве один из этих господ, второму поручено выследить вас и захватить.

— Вы сошли с ума!

— Ничуть. Ивона, дорогая, признаюсь, мы ждали вашего приезда. Совершенно несложно было узнать на таможне список приехавших в город девушек… и, если вы можете изменить цвет волос, нанести грим, изменить походку и повадки, вы не можете изменить ни свой рост, ни цвет глаз. Вы выбрали удачное время для визита, а господа кровососы, как ни странно, не смогли вспомнить точно, как вы выглядите. Поэтому у нас есть немного времени — пока они будут осматривать город, разыскивая вас. Прошу обратить внимание, что я никому не указал, кого именно им следует проверить в первую очередь. Итак, Ивона, что вы скажете теперь?

— Я не верю ни единому вашему слову! — заявила я.

— Прекрасно, — поощрительно кивнул сын синдика. — А дальше?

— И никуда с вами не пойду!

— А вот в этом вы ошибаетесь, — покачал головой Дрон Перте и поднялся на ноги, чем заставил меня вскочить со стула и метнуться в противоположный угол лавки. — Ивона, дорогая. Позвольте объяснить ещё раз. Вас разыскивают не люди, вас разыскивает вампир, который жаждет вашей крови. Ему поручено только найти вас, но, как я успел понять, он не удовольствуется простым указанием на ваше местонахождение. Вы же — из-за своего друга — не носите на себе ни серебра, ни рябины, и фактически беззащитны перед вампирами. Как только он увидит вас… думаю, вы сами понимаете, чем это для вас закончится.

— Я вам не верю, — повторила я, но, у своему стыду, уже без прежней решительности в голосе.

— Верите, — резко возразил авантюрист. — Послушайте меня. Вы правы, я негодяй, подлец, мерзавец и похититель женщин. Однако в те игры, которые начинаются сейчас, я не играю. Со мной мои люди, мы встали лагерем за городом, и у нас достаточно рябины, чтобы отпугнуть не-мёртвых, и достаточно оружия, чтобы отбиться от живых. Вы видели — я привёл с собой невесту — мы приехали сюда ради совершения некоторых формальностей, связанных с заключением брака между уроженцами разных стран — и даже уговорил её переодеться в мужское платье, чтобы не привлекать к себе внимание тех, кто может нам встретиться.

— Или, вернее, чтобы мои враги не приняли её за меня, увидев с вами женщину, — перебила я, но Дрон, не возражая мне, просто кивнул головой.

— И поэтому тоже. Я предложил бы переодеться и вам, но на это нет времени. Собираетесь и идёмте скорее, моя дорогая, промедление может оказаться смертельным.

— Я… — начала я, но замолчала, поражённая тем, как дрожит мой голос. В словах авантюриста был определённый резон — не говоря уже о его нежелании считаться с моим мнением и готовности в любой момент применить силу. Но довериться такому человеку?! Нет, нет, и нет! Взяв себя в руки, я продолжила более спокойно. — Мне нужно подумать.

— Разумеется, сударыня, — поклонился мне Дрон Перте и отошёл к двери.

Что касается меня, то я отвернулась, чтобы авантюрист не тревожился из-за выражения моего лица и, сжав руками виски в ожидании раскалывающей голову боли, принялась мысленно звать напарника. Он откликнулся почти мгновенно — и, помимо его присутствия, в моё сознание ворвался железный лязг, каким обычно сопровождаются драки на шпагах.

«Проклятие, Ами! — мысленно прорычал напарник. — Тут действительно только один из этих щенков, а второй куда-то скрылся. И посла я не чувствую, исчез в тот момент, когда на меня выскочил мальчишка со шпагой! И, чтоб он сдох, он явно натренировался с нашей последней встречи!»

«Тебе угрожает опасность?!»

«Нет, глупенькая, я всё равно сильнее и быстрее, чем этот щенок. Но я никак не могу от него отделаться и прийти к тебе. Передай Дрону Перте, что он поплатится за свою подлость!»

«Да, но…»

«Не зови Мастера, он отказался нам помогать. Бормотал что-то о мести, о живых и мёртвых. Старый дурак! Сказал, чтобы этой ночью мы на него не рассчитывали».

«Так он здесь?! В городе?!»

«Да. Путешествует вместе с Гретой, я так понял, у них роман намечается. Кто бы мог подумать! С другой стороны, такие старые вампиры редко занимаются благотворительностью. Мне следовало понять: не просто так он отнёс девчонку Поликсене, когда выпил почти всю её кровь. Нет, чем-то она его зацепила».

«Прекрати! — мысленно выкрикнула я. — Какое мне дело до Греты и её отношений с Мастером?»

«Прости, моя девочка, — с явным раскаянием отозвался вампир. — Иди с Дроном Перте и постарайся показаться неопасной. Завтра за тобой придёт Мастер, если со мной что-то случится, а нет — я вытащу тебя ещё до рассвета!»

«Случится?! Гари!»

Но вампир уже не отвечал. Какое-то время я слышала железный лязг, а потом всё отдалилось и стихло. Очнулась я от того, что Дрон Перте тряс меня за плечо.

— Как вы нервны, Ивона! — укоризненно произнёс он. — Любая трудность доводит вас буквально до обморока. Принести вам воды?

— Нет, благодарю вас, не стоит утруждать себя.

— Право же, дорогая, мне совсем не трудно… — запротестовал сын синдика.

— Не стоит, уверяю вас. Мне уже лучше.

— Прекрасно! — Голос авантюриста сделался резким и решительным. — В таком случае прошу немедленно дать ответ. Пойдёте ли вы со мной или вас придётся вести силой?

— При таком выборе вы можете не сомневаться в ответе, — проговорила я как можно более хладнокровно и подала авантюристу руку. Тот принял её, повёл меня к двери, но неожиданно остановился и уточнил:

— Разве вам не надо собраться, дорогая? Я знаю женщин, они никогда не выходят из дома быстрее, чем через час после согласия куда-либо отправиться.

— Мне не нужно собираться, Дрон Перте, — отрезала я. — Идёмте же, если вы так нуждаетесь в моём обществе.

На улице ко мне снова подскочила уже переставшая рыдать Аманда Тасп-Рофан, которую, похоже, нисколько не встревожило, что я вышла из дома под руку с её женихом. Мне пришла в голову жестокая мысль рассказать девушке о том, как этот человек приставал ко мне в своём доме и в карете по дороге к Товалю, но я здраво рассудила, что сейчас такие откровения могут оказаться небезопасными.

— Кати, дорогая моя, вы помирились! — воскликнула барышня.

— Да, любимая, — отозвался Дрон Перте. — Но, умоляю, говори тише, нас могут услышать.

— О, прости, — смутилась Аманда.

— Всё хорошо, милая, только пойдём отсюда.

Дрон Перте громко свистнул, из темноты под свет освещающих улицу фонарей выступило несколько тёмных фигур. Двое взяли под руки Аманду, ещё один встал возле меня, и протянул мне деревянный крестик на бечёвке.

— Возьмите, Ивона, — посоветовал мне Дрон. — Это рябина, и мы имели возможность проверить, насколько хорошо она отпугивает вампиров.

— Я и без вас знаю, — проворчала я, осторожности ради взяв предложенное. — К такому маленькому кусочку рябины ни один не-мёртвый не подойдёт ближе, чем на пол-ярда. Но этого, видите ли, достаточно, чтобы заколоть шпагой или застрелить.

— Будем надеяться, им это в голову не придёт, — встревоженно ответил Дрон Перте.

— Для вас было бы надёжнее освободить правую руку, — подсказала я. — В случае внезапного нападения я буду сковывать ваши движения.

Дрон Перте хмыкнул.

— Ивона, я давно заметил: стоит вам сделать шаг в сторону, как вы будто теряетесь из виду. Однако против вампиров это не поможет, а, когда ваше местонахождение будет достоверно известно людям, схватить вас не составит труда. Поэтому извольте идти со мной и не планировать побега. Постарайтесь поверить, что я действую ради вашей же безопасности.

Мне ничего не оставалось, как пожать плечами и позволить присоединить себя к безумной процессии, в настороженном молчании шествующей через замерший в тревожном ожидании город. Впереди шли подручные Дрона, внимательные, чуткие, со шпагами наголо (кто-то, правда, нёс с собой явно взятые у стрелков мушкеты). Их было не меньше семи, как я смогла разглядеть при неверном свете фонарей и луны, и ещё шестеро шли по обе стороны от нас: Дрона, меня, Аманды и троих сопровождающих. Сзади тоже раздавались шаги, но, сколько я ни оглядывалась, я не могла никого разглядеть.

Дрон Перте, ничуть не смущаясь присутствием невесты, крепко держал мою руку в своей и вёл меня по улице, не оглядываясь на Аманду, которую его подручные вели за нами. Любая попытка что-либо сказать немедленно пресекалась укоризненным шипением, и время от времени впереди или позади нас слышался то тихий, то громкий свист, на который Дрон немедля отвечал уханьем ночной птицы.

Из-за домов уже стала виднеться городская стена — наследие седой старины, когда от врагов спасали земляные и каменные ограждения, и люди стремились урезать себя во всём самом необходимом, лишь бы выжить. Другие города давно шагнули из тесных оков, подчиняясь неумолимым законам развития, и только посольский городок остался в своей колыбели: ненужный никому, кроме дипломатов, он не рос, навсегда застывший пережиток прошлого.

В том месте, куда вёл меня сын синдика, я помнила, в стене был пролом, который никто не чинил, потому что дипломаты так и не договорились, на счёт какого государства должна быть отнесена реставрация. Это место мне показывал напарник ещё до того, как мы официально въехали в город, и он же заставил меня запомнить всю карту. Если ничего не поменялось, то здесь единственный выход из города, не считая охраняемых ворот. А это значит, что именно здесь не миновать ловушки…

Спереди засвистели — переливчато, грустно, как свистят певчие птицы ночью в саду — я узнала об этом только недавно, во время устроенного вампиром «отпуска». Дрон ответил, ухнув три раза и, после паузы, в четвёртый, и, как мне показалось, несколько расслабился.

— Всё в порядке, моя дорогая, — прошептал он еле слышно. — Нас там ждут.

Шедшие впереди и по бокам люди вытянулись в цепочки, явно намереваясь охранять наши несколько шагов до пролома в стене. Наверняка, такие же цепочки ждали нас и по ту сторону, но выяснить это мне было не суждено.

Откуда-то не то сбоку, не то сверху послышался свист, и на освещённый луной пустырь выпрыгнула смутно знакомая мальчишеская фигура. Дрон Перте немедленно толкнул меня к себе за спину, вокруг сгрудились люди, но подросток не собирался нападать. Он ткнул в нашу сторону пальцем и пронзительно закричал:

— Она здесь! Я её чувствую, она здесь! Вот она, ловите её!

Разумеется, я узнала его, это был ученик Мирона, младший, тот, который был поуже в плечах и повыше ростом. Старший, как видно, остался отвлекать моего напарника, а этот… Ответ на его крик был неожиданным и страшным. Позади подростка, из темноты грянул выстрел. Вампирёныш метнулся в сторону, но в него стреляли не пулей, а дробью, и серебро разлетелось слишком широко, а ученик Мирона был слишком молод, и не ожидал от своих союзников такой подлости. Даже не вскрикнув, он упал на землю, а потом, как в страшном сне, над ним появилась тёмная фигура, и росчерком шпаги отрубила ему голову. Что-то ослепительно вспыхнуло, и от подростка осталась лишь горсточка пепла.

«Негодяи! — раздался в моём сознании голос напарника. — Какими же мерзавцами надо быть, чтобы отправить на смерть одного ребёнка и предательски убить второго!»

«Ты… справился? — робко спросила я. — Ты убил его?»

«Убил, — устало ответил напарник. — Будь прокляты люди, которые вынуждают нас воевать друг с другом! Бедный ребёнок!»

«Ты жалеешь его?!» — поразилась я.

«Немного, — горько засмеялся напарник. — Я мог бы вырасти таким же, если бы мой наставник был бы менее внимателен ко мне. Впрочем, вздор! Не думай об этом. Несчастные мальчишки мертвы, убиты своей же глупостью и доверчивостью, а ты была права. Месть ничего не решает. Подожди, и я приду за тобой».

«Будь осторожен!» — испуганно вскрикнула я.

«Не бойся. Я не подпущу людей за спину, моя девочка», — усмехнулся Беренгарий.

Мне удалось не привлечь к себе внимания во время разговора — просто потому, что мои спутники были заняты другими делами. За спиной напряжённо сопела Аманда, и очень близко стояли подручные Дрона, явно готовые в любую минуту сыграть роль наших телохранителей. Сам же авантюрист выступил вперёд и сейчас разговаривал со среднего роста полноватым мужчиной, который стоял примерно на том же месте, где только что лежал оставшийся от вампира пепел. Странно, но насколько я могла уловить при лунном свете, одет собеседник Дрона был по дейстрийской моде. Однако его острийский был безупречен.

— Вы слишком жестоки со своим союзником, милостивый хозяин, — произнёс сын синдика как раз в тот момент, когда я прекратила говорить с напарником.

— Эта парочка была слишком буйной и неуправляемой, — совершенно равнодушно ответил незнакомец. — Беспризорники, за которыми не смотрит полиция.

Слово «полиция» он произнёс на дейстрийском.

— И этого достаточно, хозяин? — уточнил Дрон Перте.

— Достаточно, господин Перте, — ответил, перейдя на дейстрийский, незнакомец. — Мне нужен другой, которым можно управлять. И у тебя есть то, что для этого необходимо.

Он шагнул вперёд, ближе, и я смогла разглядеть его лицо. Перед нами стоял сам дейстрийский посол, тот человек, убивать и допрашивать которого сегодня шёл мой напарник.

— Вы привыкли получать то, чего желаете, хозяин? — по-дейстрийски ответил Дрон, и я поняла, с кем он разговаривает: только одного человека эти люди звали «хозяином», с неизменной почтительностью и страхом. Одного, которого боялись они все, и который мешал перегрызться обособленным бандам. Господин посол и был таинственным «хозяином» острийских преступников. Однако в голосе молодого авантюриста не было никакого почтения перед старшим. — Но достаточно ли у вас сил для этого? Грета мертва, мёртв и Бломель, и Товаль с Греном, которые клялись, что придумали способ укрощать не-мёртвых. Они все мертвы, хотя вы и свергли дейстрийское правительство, но сами остались без слуг. Зачем вам вампир? Граница больше не закрыта.

— Существо, более быстрое и сильное, чем десяток мужчин, пригодится всегда, — ответил дейстрийский посол. — И не корчи передо мной стратега, сынок, ты ещё не родился, а я уже занимался этим делом много лет. Кровосос придёт ко мне сам — когда ты отдашь мне девчонку, которую прячешь за своей спиной. Собственно, мальчишка-вампир был не так уж и нужен, я мог бы попросту устроить здесь засаду, но надо было отвлечь его… развлечь ребёнка перед смертью.

Он криво усмехнулся и взмахнул рукой. Десятка два тёмных фигур, мало чем отличимых от подручных Дрона, появились из темноты и встали за спиной посла.

— Теперь ты отдашь мне девочку, сынок? — мягко спросил посол. — Я всё ещё прошу по-хорошему.

— Попробуй забрать её, ты, грязный выродок! — воскликнул Дрон Перте, что-то стягивая с руки и кидая в посла. Разумеется, сын синдика использовал куда более сильные выражения, чем я привела, однако для точного перевода мне не хватает знаний острийского. Брошенный Дроном предмет оказался перчаткой, которая перелетела разделяющее юношу и посла расстояние и ударила последнего по лицу. Тот не дрогнул, хотя левая рука его и сжалась в кулак.

— Как это по-острийски, — наконец, произнёс посол после продолжительного молчания. Я заметила, что его люди отступили на шаг назад и как будто утратили готовность немедленно кинуться на противника. — Поединок в честь прекрасной дамы? Не выйдет, Дрон, я уже вышел из этого возраста. Тобой займутся те, кому это полагается, а я поговорю с твоим трупом, если уж тебе так хочется быть убитым.

— Так слушайте все! — закричал Дрон Перте, выступая вперёд и обнажая шпагу. — Я обвиняю этого человека в нарушении законов чести, в трусости и предательстве и вызываю на поединок до смерти! Да падёт позор на его голову, если он откажется! Да падёт позор на голову всякого, кто осмелится помешать вершению справедливости! Я, Дрон Перте, будут драться с Эрастом Сеханом, послом Дейстрии в Острихе, хозяином контрабандистов — здесь и сейчас, пока смерть не рассудит нас!

— Вздор, — ответил посол и шагнул назад, но один из его людей уже нёс хозяину обнажённую шпагу. — Вздор, бессмысленность, позёрство! Я не собираюсь драться с тобой, щенок!

— Взгляните на своих людей, господин посол, — посоветовал Дрон Перте. — Вам не стоило приближать к себе острийцев, если вы не собираетесь следовать нашим обычаям. Ни один из них не последует за человеком, покрывшим себя и их позором. А теперь — возьмите шпагу и защищайтесь, чёрт возьми, иначе я готов убить безоружного!

Он был прав. Тёмные безликие фигуры перемешались, замкнув обоих противников в круг. Рядом с нами — со мной и Амандой — осталось всего шестеро человек, вставших так, чтобы не заслонять ни нам, ни себе поединок.

— Господи милосердный! — выдохнула моя барышня. — Неужели он это всерьёз? Неужели они сейчас будут драться?

— Будут, — ответила я, украдкой оглядываясь по сторонам. Сын синдика прекрасно тянул время, и теперь мне осталось только дождаться напарника, чтобы исчезнуть. Словно прочитав эти мысли, Дрон Перте обернулся назад и махнул кому-то рукой. Один из его подручных подошёл поближе и крепко взял меня за руку.

— Ничего, хозяюшки, — развязно произнёс он, — и нам придётся вмешаться, если хозяева не столкуются.

— Не столкуются — это если Дрон не убьёт посла в первые же минуты? — скептически уточнила я, но подручный замялся и не ответил.

— Кати, как ты можешь быть столь циничной! — возмутилась барышня.

— Как-то, знаете ли, Аманда, получается, — грубо ответила я, успев устать от высоких принципов своей бывшей нанимательницы.

— Но он же живой человек! — не отставала девушка.

— Я тоже, — отрезала я. — И этот, с позволения сказать, живой человек, сделал много такого, из-за чего я с огромным удовольствием увидела бы его мёртвым!

— Увидите, хозяюшка, — заверил человек, удерживающий меня за руку. — Скоро увидите.

— Лучше скажите, любезный… не знаю, как мне вас называть…

— Лебен, хозяюшка, — поклонился подручный Дрона Перте, явно польщённый моим интересом.

— Любезный хозяин Лебен, — подхватила я, — как в вашей стране решаются такие дела? Неужто все эти люди уступят, если хозяин Дрон победит хозяина Сехана?

— Что вы, хозяюшка! — Лебен даже засмеялся от высказанной мной нелепости. — Разумеется, нет. Как увидят, что хозяин Сехан отступать не собирается — ему не стоило отказываться от поединка, да ещё так громко, — так и сами ринутся в драку.

— И нападут на Дрона? — ужаснулась Аманда.

— Да как можно! — оскорбился за соотечественником Лебен. — Кто ж будет в чужой поединок вмешиваться? Нет, хозяюшки дорогие, так дела не делаются. Они кинуться на наших, у кого оружие в руках, а, если вдруг победят, явятся сюда за вами.

— А вы на что? — резко уточнила я.

— Да как на что, милостивая хозяюшка? И за вами проследить надобно, молодой хозяин Перте предупреждал, что вы испугаться и убежать можете. А потом, вдруг какая собака, не дожидаясь исхода боя, к вам сунется? Тут-то мы себя и покажем!

— То есть, как я вас понимаю, любезнейший хозяин Лебен, пока идёт бой, нам ничего не угрожает? — нетерпеливо уточнила я, весьма раздосадованная решимостью бандитов не отпустить меня к моему напарнику.

— Да как же не угрожает, милостивая хозяюшка?! — обиженно воскликнул Лебен. — Мало ли дураков на свете, а уж кровососы-то по ночам так и шастают! Увидят вас — и прости-прощай, молодая жизнь!

— О! — воскликнула Аманда, неизвестно что желая этим сказать. Лебен круто повернулся к ней, не выпуская, впрочем, мою руку.

— Хозяюшка, вы, небось, до сих пор не верите в вампиров? Хоть и видели парнишку того, клыкастого, и как он в пыль рассыпался — небось, человек бы не так помер!

Я запоздало подумала, что моя бедная барышня должна быть поражена всем случившимся, и её рассудок должен изнемогать под тяжестью обрушившихся потрясений. Однако голос Аманды был так же твёрд, как и всегда.

— Благодарю вас, Лебен, вы правы, гибель этого несчастного не может быть названа естественной, и, возможно, он действительно считает себя вампиром и таковым её считают окружающие. Однако не будете ли вы так добры, чтобы объяснить, что нужно господину послу от моей подруги?

— Почему бы вам не спросить у неё самой? — хитро прищурился Лебен, которому, кажется, не польстил холодный тон барышни и её сдержанное презрение к человеку его круга.

— Я полагаю, вам ответ на мой вопрос должен быть известен лучше, нежели ей, — холодно ответила Аманда. — Вы ведь наверняка в курсе тех дел, которые мой жених имеет — или имел — с этим господином.

— Э, нет, хозяюшка, не надо так круто! Я человек маленький, семья у меня большая, какое мне дело, чего там хозяева делят? Мне сказали — приди-ка ты, Лебен, будет нужда в тебе и твоей шпаге, я и пришёл, а дальше моё дело маленькое. Вы лучше у подружки своей поспрашивайте, а ещё того лучше — у жениха всё узнайте, он вам лучше расскажет, а я ведь так, пустое место…

— Да отвечайте же, любезнейший хозяин, — разозлилась я увёрткам бандита. — Или я сама скажу, мне, в конце концов, терять нечего!

— Да как прикажете, милостивая хозяюшка, — бросил на меня Лебен сочувствующий взгляд. — Слыхал я краем уха, будто бы ходит за вами кровосос один, и только через вас его поймать можно, потому как больше никого он к себе не подпускает, а за вас так хоть в огонь бросится. Но кто ж будет таким сплетням верить, особенно про такую хорошенькую да приличную девушку!

— Ходит?! — резко переспросила Аманда. — Кати, что это всё значит? Лебен, ответьте, что значит — «ходит»?!

— Да будто вы сами не знаете, — буркнул бандит, явно не одобряющий выбора хозяина. — Вот как ваш жених за вами ходит, так и другие мужчины ходят, только одни из женщин кровь пьют, а из других женщины, да с деньгами в придачу!

И он захохотал, весьма довольный своим чувством юмора.

— Кати, ответь мне, — схватила меня барышня за свободную руку. — Должна ли я понимать, что у тебя есть жених, и его все считают вампиром? И он навещает тебя по ночам? И он… пьёт твою кровь?

— И не только все, хозяюшка, — вмешался Лебен, — но и он сам как будто от вампирства не отказывается!

— Молчите! — резко приказала барышня. — Кати, я жду!

— Ну, так ждать вы можете сколько угодно! — зло ответила я, вырывая у Аманды свою руку. — Я, слава богу, вам давно не служанка, и отчётом не обязана!

— Но, Кати… — удивилась моему отпору Аманда.

— И зовут меня давно не «Кати», к вашему сведению! Хотите знать правду — прекрасно! Нет, у меня нет никакого жениха, которого бы все считали вампиром.

Аманда вздохнула с облегчением, но я безжалостно продолжала:

— У меня есть любовник. — Аманда охнула. — И — да, к чему скрывать, здесь все уже знают — он вампир. Кому не нравится — могут разыскать его и сразиться на шпагах, коли приспичит! Он будет убит так быстро, что даже не увидит, как это случится. Довольны вы моим ответом?

— Вот это отбрила так отбрила, — одобрительно усмехнулся Лебен, и остальные пять бандитов, до того не вмешивающиеся в разговор, разразились сочувственными замечаниями.

— Но, Кати… — жалобно пролепетала Аманда. — Вам нельзя так жить… Это неприлично…

— Плевала я на приличия! — грубо воскликнула я.

— Вы должны немедленно, тотчас же пожениться! — закончила свою мысль Аманда, не обращая внимания на мой ответ. Да, барышня буквально помешана на приличиях, если может предлагать такое!

— Эк вы сказанули-то, хозяюшка, — вмешался Лебен. — Кто ж его, кровососа-то обвенчает? Испокон веку так заведено, чтобы люди женились или не женились на тех, кто нравится, а вампиры жили по своим законам и людей не беспокоили.

— И каковы же их законы? — немедленно спросила Аманда. Я тяжело вздохнула, этот разговор начал меня утомлять, и пока прояснил только одно: бандиты не спустят с меня глаз и не дадут мне и шага сделать в сторону. Проклятый Дрон их тщательно подготовил! Однако же лучше мне обратить своё внимание на поединок. Кто знает, может, я тем самым подам пример остальным, и Лебен, наконец, отпустит мою руку?

— Например, они съедают женщину умершего собрата, — бросила я через плечо. — Выпивают всю её кровь на «поминках», если, конечно, она человек, а не такой же вампир, как и они. Очень удобно — никакой скорби, никакого траура, и наследства тоже с ней делить не надо.

— Ты шутишь, Кати! — ахнула Аманда.

— Поверьте, мне сейчас не до шуток, — буркнула я.

Тем временем поединок продолжался — явно не так удачно для Дрона, как он самонадеянно полагал, затевая его. Посол, хоть был и немолод и не часто обнажал шпагу, оказался достойным противником и удерживал молодого авантюриста на расстоянии, не давая подойти и нанести удар.

— Это он перед вами рисуется, — решил внести пояснения Лебен. — Думал, вы смотрите.

— Рисуется? — резко переспросила Аманда. — Вы хотите сказать, Дрон затеял всё это не всерьёз?

— Ещё как всерьёз, хозяюшка, — мрачновато ответил бандит. — Только он молодой ещё, вот и лестно умение своё показать перед девушками. Вы уж поверьте, без вас он бы Хозяина первым выпадом бы положил, потому как тот и шпагу держать не умеет, и открывается при каждом ударе.

— «Устрицы»! — прошипела я себе под нос, но меня, кажется, никто не услышал.

«Ш-ш-ш, девочка моя, не раздражай этих людей», — предупредил меня напарник.

«Гари! Ты где?»

«Рядом. Близко. Я вижу вас, и ты отсюда могла бы меня видеть, но не стоит. Не оглядывайся по сторонам, ты меня выдашь».

«Ты можешь забрать меня отсюда?»

«Нет. Извини, моя девочка, — раздражённо ответил вампир. — Слишком много рябины, мне не подойти ближе. Я, конечно, мог бы перестрелять их всех, но хотел бы обойтись без этого. Сегодня я убил ребёнка, и мне противно».

«Как ты можешь жалеть этого типа!» — упрекнула напарника я.

«Как-то получается, моя хорошая, — усмехнулся вампир. — Подожди. Когда победят, они расслабятся и рано или поздно потеряют бдительность. Немного терпения, и мы вытащим тебя отсюда без лишних трупов».

«Хорошо» — согласилась я, и сама не питавшая слишком большой радости при мысли о смерти людей, с которыми я только что вполне дружески разговаривала.

«Я знал, что ты согласишься, родная, — засмеялся напарник. — Кстати, можешь обратить внимание на их драку: как-никак, это в твою честь!»

«Смеёшься, — упрекнула я. — Как будто мне приятно, когда мужчины делают из-за меня глупости!»

«Это всякой женщине приятно, моя девочка, — не согласился вампир. — К тому же господин посол делает это вовсе не ради тебя… Возможно, Дрон Перте тоже».

«А мне и дела нет!»

«Зато мне есть, — серьёзно ответил вампир. — Лучше тебе всё же смотреть, а потом сказать Дрону Перте что полагается в таких случаях — глядишь, он веселее станет, а там и расслабится».

Совет был хорош, хоть и не умею я улещивать мужчин, как тому учат барышень на выданье в хороших домах. Однако я перенесла внимание на бой как раз вовремя. Не то выгадав подходящий момент, не то устав от острийского варианта игры в «кошки-мышки», Дрон Перте перешёл к более решительным действиям, и сейчас вовсю теснил своего противника, который, как я могла судить, перестал нападать, и теперь только защищался. Окружающие их бандиты расступились, чтобы не мешать дерущимся, но, вместо того, чтобы перейти на новое место и продолжить наблюдение за дракой, обнажили шпаги и ринулись друг на друга. Аманда горестно ахнула при этом свидетельстве мужского неразумия, а наши охранники одобрительно засвистели.

Вскоре пустырь заполнился размахивающими шпагами людьми, и в неверном свете луны нельзя было понять, кто к нам ближе: люди Дрона или люди посла, и где же, кстати, сами главари: они перемешались с другими дерущимися. Воздух наполнился металлическим лязгом оружия, стонами, проклятиями и предсмертными криками. Боль, смерть и страдания, казалось, были повсюду. Каждую минуту могла решиться наша судьба, и нам пришлось бы или спасаться бегством или сдаваться на весьма и весьма сомнительную милость победителя, причём у меня создавалось впечатление, что бандиты, сообразуясь с законами местной чести, скорее умрут, чем позволят нам сделаться призом в этой ужасной игре. Одним словом, мне приходилось рассчитывать только на мастерство Дрона Перте как фехтовальщика и как полководца и, если в первом я не сомневалась, то о втором не могла судить сколько-нибудь ясно.

Аманда за моей спиной тихонько шептала молитву, наши охранники одобрительными возгласами подбадривали товарищей, а Лебен, всё ещё державший меня за руку, сдавил её так, что она онемела до самого локтя. Однако я и сама не замечала этого, пока наполненный ужасным шумом сражения воздух не пронзился особенно громким и мучительным криком, заставившим меня очнуться. Ждать окончания боя мне казалось бессмысленным, коль скоро нашёлся такой прекрасный повод освободиться, а нет — так хоть спасу свою руку от незаслуженных кровоподтёков!

— Послушайте, любезнейший хозяин, — с понятным раздражением произнесла я. — Мне ясно ваше рвение и старание, с которыми вы стараетесь меня защитить. Однако, будьте любезны, не сжимайте так сильно мою руку, вы её, того и гляди, раздавите.

— Слышите, Лебен? — немедленно подхватила Аманда. — Извольте слушаться даму и отпустите её немедля! Что же, вы думаете, она сбежит среди ночи — одна! — от своих друзей и защитников?

— Прикажете отпустить? — глуповато отозвался охранник.

— Да, приказываю! — разгорячилась Аманда. — Отпустите немедленно!

— Прикажете отпустить, милостивая хозяюшка? — уже громче спросил Лебен, словно никак не мог разобраться в простейшей просьбе.

— Да, любезнейший хозяин, прошу и приказываю меня отпустить! Что толку остаться в живых, если вы мне изуродуете руку!

— Так я ж могу полегче держать! — запротестовал бандит.

— Уж позвольте, любезнейший хозяин Лебен, с вами не согласиться! Когда вы видите, как дерутся ваши товарищи, вы сами себя не помните, и кулаки у вас сжимаются без всякого желания с вашей стороны. Если вы продолжите меня держать, вы снова сдавите мне руку, и уж точно искалечите на всю жизнь. Нет, я не спорю, коли хозяин Дрон Перте отдал вам такой приказ, так вы не стесняйтесь! Можете сразу отрубить мне руку для надёжности!

— Да побойтесь бога, милостивая хозяюшка! — ещё громче заговорил Лебен, буквально срываясь на крик. — Да чтобы я хоть волосок на вашей голове тронул, как у вас язык-то поворачивается! Уж я отпущу, так вы потом только на меня не пеняйте, коли что не так, и перед хозяином заступитесь.

— Да отпустите же её, вы, болван! — закричала Аманда, взбешённая этим потоком слов, которые, будто назло, расходились с делом.

— Отпускаю, милостивая хозяюшка, отпускаю! — громче прежнего произнёс Лебен, разжал, наконец, свою руку и с обиженным видом отвернулся от нас обеих. Я вздохнула с облегчением и украдкой потёрла болящее запястье. Хватка у разбойника железная, врагу не пожелаю оказаться у него в руках. Впрочем, это не моя забота. Ученики Мирона убиты, а, кроме них, мне некого опасаться — если, конечно, я останусь одна хотя бы на минутку. Продолжающаяся драка, до которой мне больше не было никакого дела, играла мне на руку — отвлечёт бандитов от меня и даст мне долгожданную возможность скрыться. Так. Теперь только не торопиться. Не оглядываться, не волноваться, смотреть на поединок вместе со всеми и медленно, шаг за шагом продвигаться в сторону. Не волноваться. Ни в коем случае не волноваться. Шаг. Другой. Третий. Все смотрят на поединок, не могут не смотреть, а меня тут нет и никогда не было. Четвёртый. Пятый. Ещё бы шагов пять для верности, а там можно и бегом. Шестой. Седь…

За спиной, непонятно откуда, раздался пронзительный свист, громкостью превосходивший всё, до сих пор мной слышанное этой ночью. Забывшись, я обернулась, и в этот самый момент грянул выстрел. Откуда стреляли, я не могла понять, только мелькнула в воздухе чёрная тень, и что-то толкнуло меня в грудь, заставляя закричать и пошатнуться, теряя сознание.

Чьи-то руки — слишком слабые, чтобы удержать — немедля подхватили меня, и над ухом раздался надоевший уже возглас:

— Кати! О, Кати, боже мой, что же с тобой происходит?!

Потом, кажется, барышню оттеснили в сторону, потому что я не коснулась земли, а руки, удерживающие меня, стали другими — сильными и уверенными.

— Не толпитесь вокруг, — приказал знакомый до оскомины голос.

— Дрон, о, Дрон! — воскликнула Аманда. — Кати… что с ней?! Как она здесь оказалась?

— Всего лишь обморок, — категорично отозвался авантюрист.

— Хозяин… — как будто нерешительно и виновато проговорил Лебен.

— Всё в порядке, я не сержусь на вас, — быстро отозвался сын синдика. — Мы победили и все, кажется, живы. Ивона, дорогая, как вы себя чувствуете?

— Серебро… — выдавила я по-дейстрийски. — Жжётся!

— Она бредит! — в ужасе воскликнула Аманда.

— Не думаю, — возразил Дрон, и в этот момент сознание полностью вернулось ко мне. Я оттолкнула поддерживающие меня руки — конечно же, это был Дрон Перте! — и огляделась по сторонам.

— Как долго я была без сознания?

— Не больше пары минут, сколько я могу судить, — отозвался Дрон, пристально меня рассматривающий. Грудь разрывала чудовищная боль и я невольно держалась за сердце, как будто этим могла остановить смерть… Смерть?! — Вы не ранены, сударыня? Позвольте, я посмотрю.

С этими словами авантюрист отвёл мои руки и ощупал больное место. Странно, но от прикосновения мне как будто стало легче, словно живое тепло его рук отогнало смертельный холод. Смертельный?!

— Боже мой! — воскликнула я, поражённая внезапной догадкой. — Боже милосердный, где он?!

— Кто «он», Кати?

— Где он?! — закричала я, отталкивая от себя барышню, потянувшуюся было обнять меня и утешить.

— Кто?.. — начала было она, но тут невесту перебил Дрон Перте.

— Там, за вашей спиной, — произнёс он сочувственным тоном. — В нескольких шагах лежит… бедняга…

— Что с ним?! — закричала я, в ужасе от того, что означали слова авантюриста и внезапная боль в сердце, и ужас так сковал меня, что я никак не решалась повернуться и узнать… увидеть своими глазами неизбежное.

— В вас стреляли, — тихо произнёс сын синдика. — Раздался выстрел, а после что-то сорвалось вон с того дома. Я видел своими глазами, он только коснулся земли, как тут же получил пулю в грудь и упал, и сразу же за ним вы упали.

— Боже мой, нет!

— Это правда, — тем же тихим сочувственным голосом проговорил авантюрист. Мгновение я вглядывалась в его лицо, пытаясь отыскать в нём признаки фальши, а после сорвала с себя рябиновый крестик и швырнула Дрону в лицо. Это из-за него погиб мой напарник! Это из-за моей глупости он погиб! Если бы я сняла рябину сразу же, как решила отойти от приставленных Дроном телохранителей, ничего бы не случилось — вампир мог бы оттащить меня в сторону, а так!.. Рябина не подпускала его ближе, и он принял пулю в грудь. О, если бы я умерла!

Авантюрист поймал крестик в воздухе — этого следовало ожидать — и не стал удерживать меня, когда я бросилась туда, где на земле лежал вампир. Мой друг, возлюбленный, мой напарник. Тело его не рассыпалось в прах, и я никак не могла поверить, что рана, даже в самое сердце, может его убить. Но… серебро…

— Дрон, прошу вас, выслушайте меня, — по-дейстрийски проговорила Аманда за моей спиной.

— К вашим услугам, сударыня, — почтительно ответил Дрон Перте.

Пробежав разделяющие меня и вампира несколько шагов, я упала на колени возле его неподвижного тела. Он лежал на спине, раскинув руки и глядя в ночное небо, как лежал когда-то в К***, когда только учился не засыпать при наступлении дня и переоценил свои силы.

— Беренгарий! Гари! Гари, ты слышишь меня?! — позвала я, не чувствуя, впрочем, никакой надежды. Боль в сердце ясно показывала, где засела пуля в вампире.

— Что за странный вопрос, сударыня! — отвечал Аманде Дрон Перте. — Вы спрашиваете, в самом деле ли я собираюсь на вас жениться! Как вам не стыдно — после всего, что мы пережили вместе!

— Гари… — отчаянно звала я, но мне никто не откликался. Рот вампира был приоткрыт, как бывало, если он днём засыпал, а не замирал в привычном оцепенении не-мёртвых, и широко открытые глаза смотрели вверх, но не видели ни ночного неба, ни звёзд, ни стареющей луны. Ни меня.

— Ещё того лучше! — возмущался где-то позади Дрон Перте, и слова его доносились меня как будто издалека, словно нас разделяла не одна миля. — Хорошенький выбор вы мне предлагаете! Не ожидал от вас! Аманда, вы мне всегда казались воспитанной девушкой!

Аманда что-то ответила, и Дрон Перте взорвался возмущением:

— Отлично! Значит, в вашей стране принято, чтобы невесты спрашивали, хотят ли женихи жениться на девушке или на её деньгах! Отлично! Хорошенькую же вы даёте аттестацию вашей родине! Хорошенькое же вы выбрали место для подобных разговоров!

Тем временем мне удалось, наконец, унять дрожь в руках и достать из потайного кармашка стилет. Как бы смеялась Беата, если бы знала, при каких обстоятельствах мне приходится к нему прибегать! Зажмурившись, я не глядя полоснула себя по руке и немедля приставила рану к губам вампира.

— Гари! — звала я его и голосом и мыслями. — Гари! Беренгарий! Гари! Любимый мой… не умирай…

— Час от часу не легче! — доносились негодующие возгласы авантюриста. — Аманда, дорогая, что вам только в голову пришло! Да если она не захочет! Да если сбежит! Заболеет и умрёт, в конце концов!

— Гари, не умирай… — просила я, чувствуя, как внутри поселяется пустота и холод. Он умер… умер… — Пожалуйста…

Холодный как лёд язык коснулся моей руки, прижатой к губам вампира. Лизнул — и я почувствовала, как затягивается нанесённая самой себе рана.

— Так-то вы считаетесь с чужими чувствами, сударыня! — продолжал чему-то возмущаться Дрон. Тёплая волна надежды затопила моё сердце, как я увидела, как вампир облизывает окровавленные губы и как его взгляд сосредотачивается на мне.

— А… — с явным трудом произнёс мой напарник. — Ами… рад… не хотел… уходить… не попрощавшись… с тобой.

— Нет! — снова холодея, простонала я. — Ты не умрёшь! Гари, любимый, ты будешь жить!

— Напрасно… — еле слышно прошептал вампир. — Прости… глупая… девочка… люблю…

Его рука чуть шевельнулась — слабая, не способная уже подняться и прикоснуться ко мне. С плачем я бросилась на землю рядом с ним, прижала его руку к своим волосам. Пальцы на миг сжались.

— Тебя!.. — выдохнул вампир, и его рука разжалась.

— Нет! — взмолилась я, заглядывая в лицо напарника. Глаза его померкли и помутнели, а рот странно перекосился, обнажая длинные клыки и превращая лицо в жуткую и трагическую маску. Но что пугало ещё сильнее — на последних словах вампира боль в сердце пронзила меня с новой силой, а после отступила, оставив по себе только слабое воспоминание.

— Я всегда к вашим услугам! — раздался над самой моей головой раздражённый голос Дрона Перте. — Как вы скажете, так и будет, Аманда, но, право же, вам не следует быть столь категоричной. Ивона, дорогая, вставайте! Нельзя сидеть на холодной земле.

— Он умер! — закричала я вместо ответа. — Он умер, а я жива!

— Но, Кати, дорогая моя, — ласково заговорила Аманда, — он ведь и так был мёртв. Это же вампир, не более чем странный каприз природы, мешающий мёртвым успокоиться в своих могилах… Он был мёртв уже много лет назад…

— Замолчите! — потребовала я. — Какое вам дело? Он любил меня! Он собой пожертвовал ради меня…

— Но, Кати, ты должна понимать!

— Уберите её, Дрон Перте! — вне себя завопила я, обращаясь к аванюристу, как к более разумному. — Уберите её, и сами уберитесь подальше, а не то я за себя не ручаюсь! Ненавижу вас! Всех вас ненавижу! Какое вам до меня дело, если он умер! Вам ведь нужен был он, а не я! Лучше бы я умерла! Это я должна была здесь лежать, и он бы нашёл способ меня спасти, я, а не он!

— Кати, милая, ты не… — начала было Аманда, но Дрон Перте, к счастью, догадался отвести невесту в сторону.

Однако, от крика и слёз ко мне вернулась ясность мысли. Аманда права: Беренгарий уже однажды умирал от очень похожей раны, но на сей раз её нанесли серебряным оружием… И ведь я видела, как Мастер лечит такие раны! Гари не рассыпался в прах, кто знает, может, его ещё можно спасти!

С трудом я прорезала прекрасную крепкую ткань камзола и рубашки в том месте, где её порвала пуля. И сразу же, разумеется, догадалась, что в сто крат проще было бы расстегнуть — а ведь драгоценное время всё уходило. Кто знает, может, у меня и вовсе его уже не было! Мастер, я помню, говорил, что серебро вредно для не-мёртвых и отравляет их. И что первым делом необходимо удалить всё, чего коснулся проклятый металл. А это значит — выковырять пулю и соскоблить внутреннюю поверхность раны. Господи всемилостивейший, неужели тут не найдётся никого, кто мог бы взять на себя этот труд?! Но вампиры отступились от нас, а людей просить бесполезно. Хотелось бы мне знать только, смогу ли я сделать всё необходимое… или уже поздно?

Изо всех сил стараясь не жмуриться и не отворачиваться, я занесла руку со стилетом над раной, от которой почему-то пахло застарелой кровью, хотя вампира убили меньше четверти часа назад. Господи боже мой, сжалься над ним и надо мной!

Исполнить своё намерение мне не было суждено — протянутую было руку в воздухе остановила другая рука — тонкая, изящная и неожиданно сильная, а вслед за рукой из темноты появилась и её обладательница.

— Не оскверняй тела, живым это не к лицу, — попросила меня молодая вампирша. В следующее мгновение к моей руке прижалось что-то острое, потом холодное и гладкое, потом мягкое, а потом вампирша выпустила меня, и на запястье я увидела аккуратную повязку.

— Грета! — вырвалось у меня прежде, чем я успела испугаться или обрадоваться. — Грета, что ты тут делаешь?!

— И я тебя рада видеть, сестрица Тирса, — насмешливо отозвалась бывшая авантюристка. — Приехала повеселиться… с Мастером… ты знаешь?

— Знаю… — пробормотала я и снова взглянула на лежавшее между нами тело. — Смотри! Это всё из-за вас! Почему вы отказали ему в помощи? Почему не захотели спасти?!

— Мёртвые не имеют дела с живыми, — равнодушно отозвалась вампирша.

— Но до сих пор ему позволялось заниматься своим делом! И Мастер даже помогал ему? А где сейчас Мастер?! Почему он не пришёл?

— И мёртвые не мстят, — со странной смесью жалости и насмешки проговорила Грета. — Особенно живым. Твой друг хотел мстить, хотя Мастер и запрещал ему. Мастер предоставил его собственной участи. Это справедливо, сестрица.

— Он погиб, защищая меня! — не слушала я вампиршу. — Погиб, хотя Мастер клялся мне, что будет защищать нас обоих! Где был Мастер в этот момент?! Где он?!

— Каждый сам пьёт до дна свою месть, — прежним тоном произнесла Грета, и мне послышалось в её тоне скрытое злорадство, как если бы ребёнок исподтишка показывал мне язык.

— А я? Ведь я же не…

— Ты — часть его платы, — ответила Грета и всё-таки показала язык, что совсем не вязалось с её обликом обольстительницы. — Он хотел рискнуть — Мастер предупреждал его. Он мог поплатиться тобой, а поплатился собой… что же, будет урок другим.

— Ты… — Я грубо выругалась, но вампирша никак не отреагировала на это. — Грета… ты можешь его спасти?

— Нет, — просто ответила бывшая авантюристка, не унижая ни себя ни меня ненужными издёвками. — Он мёртв, мёртв окончательно. Тут уж ничего не сделаешь. Мы с Мастером пришли позаботиться о теле собрата.

— Вы… — В горле встал противный холодный комок, а сердце, казалось, перестало биться. — Вы заберёте его?

— Как только уйдут люди, — пояснила Грета. — Мастер, видишь ли, предпочитает не показываться тем, кого не собирается убирать или обращать.

— А… — Говорить было с каждым мгновением всё труднее и труднее. — А… я?

— Мастер просил передать, что, коль скоро твой друг никогда не станет взрослым, ты никогда не станешь вампиром, — сообщила мне Грета ничего не выражающим тоном. — Ты свободна.

— Но как же… — пролепетала я, невесть что желая возразить. Мне хотелось умереть здесь же, сейчас же, немедленно! Что стоило Мастеру или Грете оборвать мои страдания?

— Разумеется, дом тебе придётся продать, но твои доходы останутся за тобой, сестрица Тирса. Мастер особенно подчёркивал, что выполнит со своей стороны все взятые на себя обязательства.

— На что мне теперь доходы? — не поняла я.

— Жить, — коротко ответила вампирша и оглянулась.

— Жить?! — горько переспросила я. — Зачем? Я умерла. Я лежу здесь. На что мне жизнь?

— Дрон, — позвала Грета неожиданно певучим голосом. — Вот так встреча! Дрон Перте, пожалуйте сюда!

— Грета! — словно в трансе воскликнул авантюрист. Я взглянула в лицо вампирши — оно светилось злорадным торжеством, словно у девочки, обыгравшей свою ровестницу. Торжеством — и чем-то ещё, что с полным правом можно было бы назвать похотью, голодом и желанием. — Сестрица Грета! Но ты же умерла!

— Умерла! — расхохоталась вампирша жутковатым серебряным смехом, в котором не было веселья, а была одна только безупречная мелодичность. — Разумеется, я умерла, милостивый хозяин Перте! Меня убила вот эта девочка, вы знали об этом?

— Грета! — возмутилась я, догадываясь, что вампирша применяет к несчастному сыну синдика своё колдовство, свои чары ожившей покойницы. — Грета, как тебе не стыдно! Немедленно прекрати!

— Ах, так тебе дорог этот мальчик! — всё с тем же бесчеловечным торжеством отозвалась не-мёртвая. — Так бы и сказала, а то всё «Гари» да «Гари»!

— Прекрати! — закричала я. — Злая, бесчувственная кукла! Мне никто не дорог, да только ты ведёшь себя безобразно! Прекрати немедленно!

— Для твоей же пользы стараюсь, — надулась Грета, и Дрон Перте как будто стряхнул гибельные чары.

— Грета?! — переспросил он. — Так ты не умерла! Стала вампиром, как вот этот вот!

И указал кончиком вложенной в ножны шпаги на тело Беренгария.

— Как вот этот, — улыбнулась вампирша, снова становясь недосягаемо прекрасной и обольстительной. Дрон Перте шумно выдохнул воздух и судорожно вздохнул, а в моём сердце на миг поселилась безумная тоска — мне хотелось вот так вот, как эта женщина, одним взглядом, одним словом вселять желание в мужчин и никогда ни о чём не жалеть. Но странное чувство быстро пропало, сменившись настоящей тоской — по тому, кого больше уже не вернуть. — Послушайся-ка меня, милый мой Дрон Перте. — Ты победил, и заслужил по праву и славу, и невесту, и приданное. Вот перед тобой эта девочка, у которой больше нет никого. Уведи её отсюда, будь уж добр.

— Да вы никак сговорились! — рассердился Дрон Перте. — Сперва Аманда, потом ты! Неужели я вам всем кажусь таким подлецом, что не в состоянии сам догадаться, когда мне следует позаботиться о даме?!

— Позаботиться?! — в негодовании поднялась на ноги я. — Так вот о чём вы шептались! Не выйдет у вас, ни у вас, Дрон Перте, ни у тебя, сестрица Грета! Никто — слышите, никто! — никогда больше не будет обо мне заботиться! Мне никто не нужен, и…

— Если я о вас не позабочусь, — мрачно перебил меня авантюрист, — я останусь без жены и приданного, а я твёрдо решил остепениться.

— Да как вы смеете?!

— Уведи её, Дрон, — приказала Грета. — И все уходите. У вас в распоряжении полчаса, а после сестрица Тирса должна быть под присмотром и лучше, если связанная, не то погибнет.

— Погибнет?! — воскликнула подошедшая Аманда, и я застонала от бессильной злости. — Так, значит, это правда, сударыня, что вы выпиваете кровь женщин, чьи возлюбленные умирают?! Вы ведь одна из них, не-мёртвая, верно?

— Кто вам сказал такую чушь?! — спросила не на шутку удивлённая Грета, но после, будто что-то сообразив, поспешно кивнула. — Именно, милая моя, именно выпиваем и именно кровь женщин. Да ещё мы можем так позвать за собой, что хочет — не хочет, а пойдёт.

— Грета, опомнись! — вскричал Дрон Перте. — Что ты такое говоришь!

— Правду говорю! — заупрямилась вампирша. — Каждый раз так делаем, и это уж моё дело, почему я советую вам спасти эту малютку.

— Уж конечно, сестринская любовь взыграла, — язвительно предположила я, злясь от нагромождения лжи и безумия.

— Она самая, — кивнула Грета. — Забирайте девочку, ты, Дрон, и вы, дейстрийская барышня. Да поторапливайтесь, пока я не передумала.

— Идёмте, Ивона, дорогая, — приобнял меня за плечи Дрон.

— Кати, нам пора, — ласково позвала Аманда.

— Вы все с ума сошли! — закричала я. — Какое вам всем дело! Я хочу умереть, если меня не съедят вампиры, я брошусь со скалы, утоплюсь в реке, повешусь, наконец! Кто дал вам право распоряжаться моей судьбой?! Как вы не понимаете — он умер, умер из-за меня, а я жива!

На этом, собственно, историю можно и заканчивать. Дрон Перте свистнул своим людям, как охотники свистят собакам, и мы все убрались с горестного пустыря перед городской стеной, оставив за собой только трупы людей да безжизненное тело моего напарника. Меня силой затолкали в карету, где Дрон и Аманда провели не самые простые полчаса в своей жизни, пытаясь сдерживать мои метания и попытки вырваться, но настоящий ад начался, когда мы добрались до какой-то деревни, где остановились на ночь. Стоило моим добровольным тюремщикам отвернуться, как я выскочила из дома в одной ночной сорочке (Аманда заставила меня переодеться ко сну) и побежала по улице — Дрон Перте насилу сумел поймать меня уже на самом краю села. Позже рассказывали, что я кусалась и брыкалась как бешеная, кричала не своим голосом, проклинала весь мир и всё рвалась на волю, при этом так и не придя в себя до самого утра. С утра на меня накатила совершеннейшая апатия, но сознание всё же вернулось, и я смутно помню последующие дни — без малого месяц, которые Дрон Перте потратил на заметание следов, а Аманда на приготовления к свадьбе. Ночи они оба, не доверяя никому, тратили на то, чтобы стеречь меня, и заботе этой пары мог бы позавидовать всякий, кто хоть капельку больше цеплялся бы за жизнь. Лишь через месяц ночное буйство покинуло меня, и дни я перестала проводить в полном бездействии, вялая и неспособная ни к какому труду.

Аманда и Дрон поженились, как только уверились в моём выздоравливании, и поселились неподалёку от того города, где и я, и моя барышня встретились со своим кавалером. Меня они заставили жить вместе с собой, не слушая никаких возражений, и Дрон Перте был столь радушен и красноречив, что сложно было не вспомнить несколько слов, оброненных им той страшной ночью.

Кровники не только не трогали мою барышню, но даже принесли ей извинения за незаконный арест, и Аманда продолжала одеваться, как привыкла, по дейстрийской моде. Впрочем, после переворота и открывшихся границ Острих стал менее консервативен, и канцелярия крови утратила прежнее влияние на судьбы людей.

Вампиры, как и обещали, отступились от меня. Мне пришла по почте бумага, которую я подписала и отправила по указанному на конверте адресу, после чего в банке пополнился мой счёт, и я, в сущности, могла бы зажить своим домом — но молодые супруги Перте и слышать о том не хотели. Не хотели они отпустить меня и тогда, когда у них появились дети.

Родители Дрона, как мне казалось, не слишком одобряли сложившееся положение, но Аманда наплела им, будто бы я дальняя родственница её отца, несчастная сирота, у которой не осталось более близких, чем Аманда, родных, и которая, конечно же, пропадёт одна в большом и страшном мире. Это весьма импонировала взглядам синдика и его жены, и они успокоились.

О своём напарнике я с тех пор ничего не слышала, хотя целый год втайне надеялась, что Грета обманула меня, и они с Мастером всё же наши способ вернуть Беренгария к жизни. Я звала его каждую ночь, взывала к Мастеру и умоляла ответить мне правду, но ни тот, ни другой мне не откликались. Надежды никакой не было, и всё-таки я продолжала жить — больше по привычке, чем по какой-либо ещё причине. Счастья своего я так и не встретила, и продолжала жить в доме Дрона Перте — со времени ставшего синдиком — на правах кузины его жены и любимой тётушки его детей, типичная старая дева, каких, увы, так много в этом мире.

Послесловие, не вошедшее в дейстрийское издание

Господь, к тебе взывают кости мертвеца:

Повергни в прах пройдоху и льстеца.

Превыше ада я страшусь прослыть святым,

Ведь только грешник может быть любим!

Господь, я всех даров превозмогаю тлен,

Даруй мне право с нею быть взамен.

И злобе ханжеской и лести вопреки

Двух смертных друг для друга сбереги!

Господь, Твоею волей буду воскрешён

Не для суда, хоть мне не страшен он,

Не для услады чопорной толпы,

Но для неё одной и для любви![56]

М. Орпе,

модный столичный писатель и стихотворец

Перед похоронами в доме было тихо. Да и кому шуметь? Дети давно выросли, разъехались. У дочери, правда, уже свои есть, но дочь, вертихвостка, всё никак не приедет, задерживая погребальную процессию. И ведь затянуть с началом неприлично, и идти без дочери неприлично. Куда ни кинь…

Слуги давно уже не молоды сами, и к их сочувствию примешивается гнетущий страх: кто следующий, за кем приедет чёрная повозка? Остаются сами хозяева, но они разошлись каждый в свою комнату и молчат, словно со смертью одной из них в доме прекратилась всякая жизнь.

— Хозяин, вас хочет видеть хозяйка, — окликнул синдика мажордом. Синдик Перте вздрогнул.

— Она же умерла, — пробормотал он себе под нос, но слуга услышал.

— Я говорю о хозяйке Ивоне, — поклонился он.

— Так бы и говорил, болван! — вспылил синдик, но его гнев не произвёл на мажордома никакого впечатления.

— По уму её бы хозяюшкой звать, — проворчал он. — Не вышла ведь хозяйка Ивона замуж.

— Так и звал бы хозяюшкой, — отмахнулся синдик.

— Так мы ж и звали, милостивый хозяин! — запротестовал мажордом. — Да как стала хозяюшка Клара подрастать, путаница пошла, кто-то у нас и назови Ивону старой хозяюшкой, ох, она и разозлилась! А ведь хороший слуга был, не чета нынешним!

— Не убила же она его, — невольно усмехнулся синдик, очень смутно помнивший ту старую историю.

— Куда там! — махнул рукой мажордом. — Уволила, да ещё рекомендацию такую написала, что бедолага год ни в одно место устроиться не мог!

— Это мне неинтересно, — отмахнулся синдик. — Проси Ивону сюда.

— Хозяюшка велела передать — никак не можно ей к вам идти, — поклонился слуга. — Просит принять её в малой гостиной.

— Женские глупости! — буркнул синдик. — Поди, передай: я приду.

Мажордом поклонился и вышел, оставив синдика одного в его кабинете.

Двадцать лет! А кажется, вчера это было!

Поспешная свадьба с Амандой, скандал, когда её семейство проведало, кому юная наследница доверила распоряжаться своим состоянием… ему даже предлагали отступного, чтобы он оставил её, грозились… Глупцы! Аманда тогда проявила свой характер, заставила всех уважать свой выбор и заткнула любые рты в Дейстрии и в Острихе, болтавшие всякий вздор насчёт искателей приключений и богатых наследниц…

С его стороны тоже было не всё гладко. Нет, он-то был счастлив, как ребёнок, сбежавший с уроков, но родители, конечно, были недовольны и поспешностью венчания, и постоянным присутствием в доме Ивоны, которая вдруг оказалась кузиной его жены. Они подозревали, что дейстрийская шпионка спит с ним (конечно, про шпионаж они не подозревали), и были здорово шокированы его откровенностью, наглостью, с которой их сын поселил любовницу у себя дома. Жалели Аманду. Тайком уговаривали отселить «дорогую кузину» в уютную квартиру в городе. Пытались даже Ивону подкупить, и она даже взяла деньги, и чуть было взаправду не сбежала. Ей не хотелось жить с ними, и меньше всего хотелось спать с мужем своей новоявленной родственницы.

И всегда — этот взгляд. Пустой, мёртвый, ненавидящий. Словно верны были крики девушки в первый месяц после той ночной стычки в посольском городке, словно и правда она представляла с вампиром единое целое. Вздор какой! Он нашёл средство оживить её взгляд, не все бы его, правда, одобрили, но — нашёл.

Дрон Перте, ныне синдик гильдии городских стрелков спохватился, что его ждут, и вышел из кабинета.

Теперь Аманда умерла. В этих словах — пустота, отчаяние, ненужность. Она была его женой все эти двадцать лет, родила ему двоих детей, была верна, вела его дом… Ивона часто спрашивала, неужели мужчине нужно что-то ещё?

Нужно. И даже сейчас, перед памятью покойной — слово это никак не хотело приходить на память, словно разум противился осознанию трагедии — супруги, синдик всё же признавал правду. Нужно. Он пытался погуливать — первое время, едва остыли восторги женитьбы, но этому быстро был положен конец. С момента его свадьбы ни одна женщина не могла бы сказать, что принимала Дрона Перте в своей спальне. Верный муж и заботливый отец. Наводящая тоску респектабельность.

Отец…

Синдик был недоволен своими детьми. Сын, чудовищный зануда, правильный и послушный до отвращения, получил лучшее образование благодаря деньгам матери, но всё же вернулся в родной город с тем, чтобы готовиться со временем занять место отца, как это и положено. Чёрт возьми, у него нет даже любовницы! Аманда радовалась ровному характеру сына, а Ивона смеялась и говорила, что это Дрону наказание за грехи молодости. И прибавляла, мол, в тихом омуте кто только не заводится. Пока же, однако, с Бруно всё было спокойно.

Дочь тоже была головной болью. Не унаследовавшая ни хитрость отца, ни благоразумия матери, она с самого детства причиняла неприятности, но все они поблекли, когда девчонка выросла и стала, как говорили раньше, выезжать в свет! В первый же год она спуталась с каким-то проходимцем — ещё одно воздаяние за грехи отца, не иначе! — вообразила себя влюблённой и даже вознамерилась бежать с ним.

Предотвратила скандал Ивона, которая, не вмешиваясь ни в какие дела (у дома есть хозяйка, не так ли?) была в курсе всего происходящего, всех мелких семейных тайн и сплетен. Девчонка была самым наглым образом опоена и проспала свой побег, а к соблазнителю вышел разгневанный отец, весьма раздосадованный требованием «дражайшей кузины» не убивать подлеца. Но так и впрямь вышло лучше: собственноручно написанное признание в самых гнусных намерениях (с шпагой у горла не поспоришь), приправленное кое-какими доказательствами, бог весть откуда добытыми Ивоной, сделали своё дело. Девчонка забыла своего «жениха» раз и навсегда, но вот родителям долго не могла простить покушение на свою свободу.

Прошёл ещё год, и положение снова спасла вездесущая тётушка. Девочке тогда было, наверное, семнадцать или восемнадцать лет… нет, наверное всё же семнадцать. Ивона заставила Аманду пригласить к себе в гости нескольких своих племянников из дейстрийской родни. Все очень приличные, очень правильные юноши, они нагоняли на Клару закономерную тоску. Однако с ними приехал ещё один юноша, не очень богатый и совсем уж невзрачный паренёк, вокруг которого Ивона построила такую интригу, что политикам впору у неё учиться.

Начала она, помнится, с того, что заставила Дрона обратить внимание на паренька. Мальчик как мальчик, синдик не очень-то понимал современную молодёжь. Только и знает, что все дни напролёт сидеть возле его дочери, да вздыхать! Клара смеялась над ним, и правильно делала, но Ивона почему-то вбила себе в голову, что это подходящая партия для Клары и подговорила Дрона устроить скандал.

Синдик усмехнулся. Скандал тогда вышел замечательный, мальчишка думал, сейчас дикий остриец его прирежет как курицу, а Клара была вне себя. Как! Опять отец осмеливается вмешиваться в её судьбу!

Потом были тайные переговоры с мальчишкой, и вот Клара, чей темперамент превосходил всё, что можно было бы ожидать от дочери её родителей, приняла — гордо, напоказ — приглашение на какую-то там дурацкую прогулку по окрестностям. Мальчишка возил её весь день, а после привёл домой и вежливо откланялся, зайдя себе в комнату за какой-то палкой.

Хитрый ход, ничего не скажешь, ведь Клара была уверена, что он провздыхает возле неё весь вечер до самой ночи. Мальчишка, как потом выяснил Дрон, не пошёл к любовнице — её у него попросту не было, не заглянул в ближайший бордель, не стал бродить по городу в надежде наткнуться на достойного противника и скрестить с ним шпаги, как сделал бы сам синдик в его возрасте. Он не стал снимать заранее квартиру или комнату в гостинице, как советовала ему Ивона. Он только взял палку, альбом, карандаш и тёплый плащ, и ушёл в ночь. И так продолжалось несколько дней подряд, пока Клара не заинтересовалась, куда он ходит.

Оказалось, мальчишка астроном, и ради Клары оставил было наблюдения за ночным небом. Сейчас, когда ему посоветовали напустить на себя независимость пополам с таинственностью, он не нашёл ничего лучше, чем вернуться к любимому делу! А самое отвратительное — что эта проклятая девчонка пришла в восторг и повадилась по ночам лазить в окошко, чтобы вместе с ухажёром в чистом поле предаваться — выговорить противно! — астрономическим наблюдениям. И, самое противное, именно этим они и занимались! Ночь за ночью, малолетние безумцы!

Это продолжалось весь сезон, пока не стало так холодно, что Аманда, посвящённая в суть дела, не отказалась наотрез отпускать свою дочь, одетую кое-как, на ночные наблюдения.

— Пока дело касалось приличий, я была спокойна, — говорила синдику жена. — Я знаю родителей Эмиля, знаю его самого — он хороший мальчик, и, я уверена, не способен на глупости. Но сейчас речь идёт о здоровье детей, и я не могу допустить подобного неразумия.

Аманда настояла на том, чтобы поговорить с приличным мальчиком Эмилем наедине. Ивона, как всегда, подсматривающая и подслушивающая за всем, что происходит в доме, рассказала, что «кузина», как образцовая мать, спросила юношу относительно его намерений. Не то он не так понял, не то Клара, когда ей передали этот разговор, совсем ополоумела, да только «дети» этой же ночью сбежали в Дейстрию, к родителям Эмиля, где поженились с такой поспешностью, что у всех четырёх родителей не нашлось слов.

Вот тебе и приличный мальчик из приличной семьи! Родила Клара, правда, через девять месяцев после свадьбы, зато сразу двойню. Ивона посмеивалась, мол, дети старят, а двойня старит вдвойне, а Аманда сияла от счастья. Её радовала роль бабушки и огорчала только невозможность видеть малышей каждый день: полгода они проводили на родине отца, подальше от злых морских ветров, дующих в Острихе.

Перед дверью Дрон снова усмехнулся. Странно, при воспоминаниях о прожитых с Амандой годах на ум постоянно приходит Ивона. И, однако же, он был женат не на ней и не от неё были его дети. А ведь она любила их, и только с ними бывала иногда весёлой, ласковой, искренней…

Словно в доме жили не две женщины, а одна, почему-то разделённая на две ипостаси. Вздор, чепуха, нелепица!

Войдя в малую гостиную, Дрон Перте вздрогнул. Он уже успел отвыкнуть от мертвящего взгляда «кузины». Такой она была первый год их совместной — с ним и Амандой — жизни. Не человек, а только оболочка, и одно лишь чувство прорывается иногда — ненависть. Тогда она говорила, мол, ненавидит их за то, что не дали ей умереть, как хотела.

— Спасибо, что нашёл для меня время, Дрон, — ровным голосом начала Ивона. — Мне надо с тобой поговорить.

— Прямо сейчас? — недовольно спросил синдик, доставая из жилетного кармана часы. — С минуту на минуту приедет Клара с мужем, и…

— Это неважно, — перебила его Ивона. — Моё дело не займёт много времени, а решить его надо срочно.

— Ну, говори, что у тебя там, — проворчал Дрон.

Да, именно такой она была первый год или чуть меньше того. Спокойная, беспристрастная, полная ненависти. Казалось, Ивона только и ждала случая нанести удар. И случай представился — когда Дрон, тогда ещё только сын и наследник синдика городских стрелков, решил разнообразить весьма бесцветную супружескую жизнь визитом кое к кому из своих давних знакомых. Разумеется, он предупредил жену, что дела задержат его вне дома, и чтобы она не беспокоилась, а ужинала и ложилась спать без него. Аманда была хорошей женой — она кивнула, не думая возражать или задавать вопросы. Но он-то заметил и навсегда запомнил взгляд Ивоны, её вспыхнувшие торжеством глаза.

Разумеется, никуда он не пошёл. После обеда Аманде внезапно сделалось плохо, и весь вечер и всю ночь ему пришлось провести у её постели. Ни о каком визите к знакомым дамам не могло быть и речи, как не могло быть и речи о том, чтобы поделиться с женой своими подозрениями. Как же! Ивона, которая её так любит! Дорогая «Кати» — и вдруг будет подсыпать ей в суп отраву! Нет, Дрону оставалось только молчать и ждать, когда представится более удобный случай вывести отравительницу на чистую воду.

Случай мог бы представиться вскоре, потому что не прошло и недели, как Дрон возобновил свою попытку — с тем же результатом. Но и тогда ему не удалось поймать мерзавку на месте преступления. Как он ни пытался выследить «кузину», как ни предостерегал её от подобной подлости — ничего не помогало. Ивона была одержима одной только мыслью, и ждала, постоянно ждала, когда он удалится из дома, чтобы отравить его жену!

Год, кажется, был на исходе, когда дела заставили Дрона поехать в столицу. Сейчас уже сложно вспомнить, что это были за дела, но совершенно точно, что ничего законного в них не было. И, конечно, сын синдика намеревался повеселиться на славу… если бы не заметил торжествующий, ненавидящий взгляд дорогой «кузины». Нет, невозможно оставить эту безумную рядом с Амандой, чтобы, вернувшись, не застать в живых ни той, ни другой! Убедить Ивону, что ей стоит поехать с ним, было не так-то сложно, как казалось. Некие дела, связанные с её наследством, а, может, она надеялась найти в столице кого-то из прежних друзей — это теперь вспоминалось смутно. Аманда протестовала больше, и не из ревности, как протестовала бы на её месте любая другая жена, нет, она боялась, что дорогой муженёк вернётся без её любимой «Кати»! Уж он и клялся, божился, и ругался, и уговаривал… Хотел было взять и Аманду с собой, но она была тогда уже на сносях, и ей не позволили врачи.

Ивона отнеслась к поездке совершенно спокойно и как будто бы даже ненависть, пылающая в её глазах, поутихла…

Пока на постоялом дворе, где она остановилась, не раздался шум: Ивона хотела сбежать, и его люди задержали девушку и привели к нанимателю, пусть, мол, хозяева сами между собой разбираются. Тогда она встала перед ним точно так же, как и сейчас, и точно так же произнесла:

— Я хочу уехать.

Синдик вздрогнул, вырванный из воспоминаний резким голосом своей «кузины».

— Что? Повтори, я не расслышал.

— Оглох на старости лет? — недобро усмехнулась Ивона. — Дрон, я хочу уехать, уйти от тебя.

— Ты с ума сошла! Оставить меня сейчас, в такой момент!

— Да, в такой момент. Нам нельзя оставаться вместе.

— Это ещё почему? — возмутился синдик.

— Пока была жива Аманда, всё было ещё прилично, а теперь люди скажут, что я заняла ещё не остывшую постель твоей жены. Ты знаешь это.

— Люди! — фыркнул синдик. — Какое нам с тобой дело до того, что скажут люди?

— Тебе нет, твоим детям есть, — всё так же без выражения отвечала Ивона.

— Плевать! — отмахнулся синдик. — Ты сошла с ума. Подумай сама, куда я тебя отпущу, зачем?

…точно так же он спрашивал её и тогда, почти двадцать лет назад. И точно так же, как тогда, она не слушала никаких возражений…

— Никуда ты не пойдёшь! — закричал тогда молодой ещё Дрон Перте и, шагнув к девушке, схватил её за обнажённые по тогдашней моде плечи. Она не вздрогнула, не попыталась отстраниться — Аманда и после года супружества вздрагивала, когда он касался её кожи. Только стояла и смотрела пустыми глазами, в которых остались только ненависть да отчаяние. И выражение её взгляда не изменилось ни тогда, когда он встряхнул её — как котёнка, пытаясь привести в чувство, — ни тогда, когда его руки скользнули, словно бы не подчиняясь сознанию, за спину и потянули за концы шнуровки, распуская, освобождая тело девушки от тесного корсета.

И потом, когда они уже были вместе, её глаза не стали теплее, добрее… только вспыхнули злорадным торжеством, как будто ей удалось отомстить, и отомстить страшно. Что ж, по-своему, она, может, и была права. Но ни в этот раз, ни после Ивона уже не заговаривала об уходе.

— Прекрати меня трясти, — холодно произнесла Ивона. — Ты этим ничего не добьёшься.

— Ты никуда не пойдёшь! — грозно произнёс синдик, но любовница только рассмеялась ему в лицо.

— Посмотрим, сможешь ли ты меня удержать! И, пожалуйста, убери руки, в любой момент сюда могут зайти люди.

— Плевать, — отозвался синдик, крепче стискивая плечи стоявшей перед ним женщины.

Они спали в одной постели каждую ночь, пока были в отъезде, и, вернувшись домой, недолго пытались сохранить свои отношения в рамках приличий и благодарности. Дрон уже не пытался искать приключений на стороне, он выжидал какое-то время, а после попросту заявился ночью в спальню Ивоны. Она пыталась строить из себя оскорблённую невинность, но он-то видел, как она скучает по тому, что было между ними в дороге. Так и устроились. Аманда бесконечно доверяла им обоим, и это могло бы вызвать стыд, но вызывало одно лишь чувство признательности — у него. О чём думала сама Ивона, всегда оставалось загадкой, но, во всяком случае, она не протестовала против сложившихся отношений. Богатый дом, верная и добрая жена, любящие дети — даже паршивка Клара, несмотря на свой дьявольский характер! — опять же, любовница под боком, да ещё такая, которую не нужно учить заметать следы… Дрон был вполне доволен своим жребием и считал, что ему можно позавидовать.

— Может, тебе и плевать, — усмехнулась Ивона, — а мне так нет. Я не собираюсь осквернять её память, да ещё так скоро после смерти.

— Её память! — не выдержав, возмутился Дрон. — Как будто я не знаю, сколько раз ты покушалась на её жизнь, чудовище! И теперь ты говоришь мне об уважении к мёртвым!

— Поздновато спохватился, дорогой мой, — как-то бесчувственно засмеялась Ивона. — Теперь уже можно, и я открою тебе один секрет.

— Какой секрет? — грубо спросил синдик, всё ещё продолжая обнимать женщину за плечи.

— Да простой секрет, — цинично улыбнулась Ивона. — Твоей жене ничего не угрожало, мой милый. Я травила её только для того, чтобы ты не бегал за юбками.

— Тварь! — вырвалось у Дрона, и он встряхнул любовницу в тщетной попытке стереть наглую усмешку с её губ. Странно, но годы отразились на ней гораздо меньше, чем на Аманде, и со временем она, старшая, стала выглядеть более молодо, чем его жена… Может быть, это от того, что у Ивоны не было детей? — Зачем тебе это было надо? Ревность?

— Вовсе нет, Дрон. К чему мне тебя ревновать? Но меня убивала мысль, что ты будешь шляться по борделям и развратным девкам, пока Аманда хранит тебе верность и вздыхает о важных делах, удерживающих муженька вне дома. Нет, дорогой, ты должен был быть достоин такой жены!

— И это говоришь мне ты?! — возмутился синдик. — После всего…

— Да-да-да, дорогой, после всего, — остановила его любовница. — Ты не хотел меня отпускать, видишь ли, всё твердил об Аманде, которая будто бы жить без меня не может, и я решила — пускай. Она сама заварила эту кашу, так пусть сама и расхлёбывает, мне только не хватило духу довести обо всём до её сведения.

— Вот уж не знал, какая ты подлая, циничная тварь! — воскликнул Дрон Перте и швырнул женщину в кресло.

— Ты сам сделал меня такой, — засмеялась она. Синдик помедлил, стоя над любовницей, а после присел на ручку кресла.

— Раз уж мы выясняем отношения, ты могла бы мне объяснить, что же тебя удержало от разоблачения, — предложил он и взял любовницу за руку — таким привычным жестом, что в нём уже не осталось ничего от ласки и душевного тепла.

— Совесть, — пожала плечами Ивона. — Не знаю. Я просто не смогла разбить её сердце, как было разбито моё. И, потом, она же ждала ребёнка.

— А я уж было подумал, что у тебя нет совести, — медленно проговорил синдик.

— Есть, — коротко ответила Ивона. — Но тебя это не касается. Так что, ты отпустишь меня?

— И не подумаю, — ответил Дрон Перте и медленно поднёс к губам руку своей давней любовницы. Если считать обеих его женщин за единое целое, то можно тогда счесть и самого синдика за образец супружеской верности.

***

На похороны подруги я пошла совершенно опустошённая и отчаявшаяся. Все эти годы — двадцать лет! — именно она заставляла меня жить, то требовательно, а то мягко напоминала, что я живая, и что мой возлюбленный (Аманда упорно называла его моим женихом) отдал жизнь именно за то, чтобы я осталась, позволив ему уйти. В этом был определённый резон, и я держалась. На ненависти, на отчаянии, на презрении ко всем — начиная с себя — но держалась. Судьба не оставила мне иного утешения, чем нелепая, грязная месть женщине, давшей мне приют в самые страшные дни моей жизни — и мужчине, вынужденному терпеть возле себя ненавидящее его существо. Странно, но я не раскаивалась ни в чём. Мне было отчасти противно, но ничуть не жаль ничего из совершённого после смерти напарника. Дрон, помнится, не хотел, чтобы я вмешивалась в его дела, но мало-помалу я сумела убедить его, что без дела умру от скуки, и, занятая работой, никому не буду в тягость. Он согласился. Бог ты мой! Каких только глупостей я ни делала! На какие только безумства не решалась! Меня спасал подарок Мастера, очень редко — помощь Поликсены или кого-нибудь другого из общины не-мёртвых (они все жалели меня и никогда не напоминали мне об утраченном), — и, чаще всего, удача, сопутствующая всем людям, отказывающимся признавать осторожность. Конечно, это давно в прошлом. Став синдиком, Дрон мало-помалу отошёл от прежнего ремесла, его официальная должность отнимала у него слишком много времени и сил, и он свернул все свои незаконные делишки. Наверное, это было к лучшему. Хотя в свои годы я выглядела помоложе многих даже более молодых женщин, всё же я была старовата для ночных прогулок, когда с места преступления приходилось иной раз убегать и по крышам. Конечно, мы промышляли не в своём городе, во всяком случае, не только в нём! Эх, вот было время — пустое, безумное, но забитое самыми жуткими приключениями. Но что мне в них теперь?

Аманда мертва.

Странно, я видела её смерть, я ходила прощаться с телом, но до сих пор не могу поверить! А ведь все говорили — она слабенькая, она не переживёт первых родов, она умрёт во время вторых… Дураки! Она прожила бы и дольше, но только вот простудилась в недобрый час — и умерла, едва дожив до сорока лет. Какая нелепица! Как мне хотелось бы быть на её месте!

Но что теперь сетовать на судьбу?

Теперь, во всяком случае, меня ничто не удерживает. Я позаботилась обо всех делах, оставила завещание и доверенность. Неприлично было бы бросить гостей, Аманда этого не позволила бы, но настанет ночь — и я уйду. Не знаю ещё, куда. Начну новую жизнь (у меня кое-что приготовлено на этот случай), брошусь в море или разыщу Мастера, неважно, главное, больше не буду Ивоной Рудшанг, дорогой кузиной некой Аманды Перте, в девичестве Тасп-Рофан. Какое счастье будет закончить эту комедию!

А Аманда мертва…

Её дочь, Клара, эта наглая девчонка, всегда пренебрегала приличиями. Вот и теперь, опоздала так, что панихида началась неприлично поздно, а похороны (угораздило же Аманду умереть именно зимой!) пройдут в темноте, при свете одних лишь факелов и фонарей. Могильщикам придётся доплатить за это, и всем раздать рябиновые кресты, в последнее время они уже вышли из моды. Но я этой дряни не надену, нет! Благодарю покорно, хватило одного раза, да на всю жизнь! Если бы я тогда догадалась его снять…

Похороны в полумраке — зрелище настолько жуткое, что не каждый сможет его выдержать. Нам стоило подумать заранее и перенести церемонию, но дурацкие острийские обычаи этого не допускают. Право слово, «устрицы» готовы подвергаться опасности встречи с разбойниками или вампирами, лишь бы сохранить то, что им кажется приличиями, а по-моему — совершеннейшая глупость! Правда, после того, как Дрон занял свою должность, ночные нападения первых сократились, а вторые никогда не были настолько глупы, чтобы нападать на такое скопление народа, но… Можно было бы хотя бы подумать, какое впечатление будет производить наша процессия.

Смотреть на разверстую могилу мне ничуть не хотелось. Сказав, по обычаю, несколько слов, кинув ком не то оледенелой земли, не то грязного снега (в темноте не различишь) и букетик цветов, я отошла в сторону.

Аманда мертва, и с жизнью меня уже ничего не связывает. По сути, можно уйти и сейчас, но приличнее, наверное, будет дождаться поминок. Хотя кому какое дело до приличий, когда главной их поборницы с нами больше нет?

— Скучаете, хозяюшка? — произнёс над моим ухом мужской голос, и холодные руки, леденящие даже через теплый плащ и шаль под ним, легли мне на плечи.

— Прошу прощения, любезнейший хозяин, — намеренно унизительно обратилась я к неожиданному собеседнику[57], — но мне кажется, мы с вами незнакомы.

— Возможно, хозяюшка, — прошептал незнакомец мне на ухо, — но это не повод для хорошенькой женщины скучать в одиночестве.

— Вы пьяны, — резко сказала я и дёрнула плечом, пытаясь стряхнуть руки наглеца. — Кто дал вам право приставать к женщинам на похоронах? Оставьте меня, иначе я позову на помощь.

Плечо, которым я дёрнула, действительно освободилось: незнакомцу понадобилась рука, чтобы зажать мне рот. Ситуация становилась угрожающей, и, я бы сказала, неприятной, если бы меня не возбуждала так мысль о грозящей мне опасности.

— Не думаю, чтобы кто-то мог бы помочь тебе, моя хорошая девочка, — прошептал мне на ухо незнакомец, и я, наконец, узнала голос. Только тогда он был выше и то и дело срывался на дискант, в очень редкие минуты становясь таким тягучим и звучным, как сейчас. В те минуты, когда его обладатель был особенно ласков… или издевался. Но он умер — двадцать лет назад.

— Что вам от меня надо? — холодно произнесла я, весьма раздражённая непрошеным напоминанием прошлого. Очевидно, за моей спиной стоит один из не-мёртвых, хотя до сих пор они никогда не приходили издеваться.

— От тебя, моя девочка? — удивлённо переспросил незнакомец. — Или не узнала?

Я вздрогнула, боясь поверить в то, что снилось мне чуть ли не каждую ночь. Наверное, я и сейчас сплю. Можно было бы догадаться. Неужели наяву возможны такие дикие похороны? И то нелепое объяснение с Дроном — как будто мы могли так забыться!

— Он умер, — глухо выговорила я, когда молчание сделалось невыносимым. — Он умер, а я брежу.

— Кто умер, моя хорошая? — вкрадчиво произнёс проклятый вампир.

— Он. Оставьте меня, я вас не знаю. Подите прочь. Он умер, говорю я вам, а вы убирайтесь!

— Ни за что, — засмеялся вампир, и от его голоса по спине пробежали мурашки. Он коснулся губами моей шеи — я не носила шарфа, простуды обходили меня стороной, — лизнул языком, вызывая такую знакомую дрожь. Алого тумана на этот раз не было, но не было и боли от укуса, только моё сознание как будто поделилось надвое… нет, натрое. Я осталась здесь, на ночном кладбище, в отдалении от собравшихся скорбящих, прижатая спиной к незнакомому мне вампиру, решившему посмеяться над моим горем. И — словно перенеслась туда, на пустырь, где оборвалась моя жизнь и жизнь напарника. Боль в груди, подбирающийся смертельный холод, ночное небо прямо над головой, моё собственное лицо, склонённое… над моим же лицом? И всё это будто со стороны с другой точки зрения. Как я не сошла с ума, я не знаю. Я хотела кричать, но крик застрял у меня в горле. Хотела молиться, но не было слов. Я билась в стальных объятьях — здесь, на кладбище, — но воля вампира заставляла меня вспомнить прошлое, и грудь разрывалась безумной болью, и меркло в глазах, и свой собственный плач доносился со стороны.

Последние слова, кажущиеся такими глупыми сейчас, по прошествии стольких лет. Всё меркло, и собственное лицо виделось сквозь пелену, а после разжалась рука, и над своим телом я была уже не властна. Не властен? Одна душа в двух телах — театральная банальность, оказавшаяся реальностью! — вот только тело, лежащее на земле, перестало двигаться. Тогда была только смутная догадка, потом пришло знание — если не отрубить голову убитому вампиру, сознание его остаётся в уже умершем теле, и боль смертельной раны будет тянуться целую вечность — до самого утра, пока солнце не сожжёт мёртвое тело. А если похоронить его под землёй, то агония растянется на вечность… не-мёртвые отрубают головы своим погибшим, чтобы не длить смертную муку. Грета, небось, пришла за телом… кто-то ведь должен отдать ему последний, самый мерзкий из всех долгов!

Уже не способное сообщаться с миром сознание всё же улавливало происходящее в нём получше живущих. И теперь я ясно увидела, как вампирша ножом вскрыла затянувшуюся было рану на руке, как приставила к ней пробирку, и как моя собственная кровь, вызывающая у меня же столько желаний, стекает в подставленную бутылочку. Это длилось дольше, чем мне казалось тогда, но вот прекратилось, и у меня же, только лежащей на земле, вспыхивает возмущение и… надежда? Для чего Грета собирает эту кровь? Хочет выпить сама? Вздор, тогда бы она укусила, кого ей бояться? Угостить Мастера? Но что тому мешало сделать тоже самое? Или…

Время тянулось бесконечно долго, и боль в груди можно было бы счесть нестерпимой, если бы её не приходилось терпеть несмотря ни на что. Вот сказаны последние слова, предупреждения, смысла которых не понимает ни одно из моих тогдашних «я». И вот — меня уводят силой… от меня же, и в сердце на двоих одна боль, и одна мука, и жизнь теряет смысл, и кажется, что небо рушится на землю.

А потом я далеко, и уезжаю всё дальше, и кричу, и проклинаю непрошеных благодетелей, и весь мир, а в это время к моему лежащему на земле телу снова подходит молодая вампирша, и начинается настоящий ад, пытка, от которой нельзя даже кричать, потому что мертвец, которым я стала… стал?.. не может уже издать ни звука. Вампирша с пугающим хладнокровием разложила вокруг на платке инструменты, и принялась за своё лечение: вынула пулю и соскребла все поражённые серебром ткани. Это длилось века, тысячи лет, вечность, и, казалось, никогда муке не будет конца. Но вот всё закончилось, и тело уже не разрывала боль, но жизнь не возвращалась в искалеченное пулей и лечением тело. А после Грета взяла бутылочку с кровью и плеснула, и словно бы расплавленный металл пролился в рану.

Человеческая кровь, самая желанная на свете, в которой была и капля моей собственной, казалась раскалённой по сравнению с моим уже успевшим остыть телом. Но она сделала своё дело, и с моих уст сорвался крик, и рана затянулась, не так быстро, как случилось бы, если бы в меня стреляли свинцовой пулей, но всё же… всё же затянулось, и я открыла… открыл глаза. Из всех чувств у меня остался только голод и… что-то ещё, мешавшее мне отдаться единственному желанию.

— Грета… — вырвался у меня слабый стон.

— Лежи уж, — усмехнулась молодая вампирша. — Не стоишь ты того, дуралей, но Мастер хотел проверить, чего стоит его идея.

— Где?.. — спросила… спросил я, и поискал глазами что-то очень ценное. Вампирша поняла меня с полу слова.

— Забудь о ней, — приказала она. — Твоя игрушка далеко, она в безопасности, о ней позаботятся. Забудь о ней. Отпусти её.

— Отпустить?.. Её?.. Нет… не могу… Как?..

— Отпусти, — настойчиво повторила Грета. — Пусть уйдёт. Ты убьёшь её, если попробуешь ею лечиться. Отпусти, слышишь?

— Не могу…

Но уже никуда не деться от понимания, что только так и придётся сделать, иначе я — та часть меня, за которую я без колебания отдал свою жизнь, — поплатится за моё же упрямство.

— Отпустил? — усмехнулась над ухом Грета. — А теперь зови, зови изо всех сил, вампир. Тебе понадобится много крови, чтобы подняться на ноги. Зови всех, до кого только сможешь дотянуться!

«Мастер, конечно, не допустил, чтобы я кого-нибудь убил или искалечил, — раздался у меня над ухом — сейчас, двадцать лет спустя — голос моего бывшего напарника. — Но от тебя бы меня не смог оттащить даже он».

Вампир ослабил хватку и развернул меня к себе лицом. Фонари и факелы в отдалении давали слишком мало света, но я видела ясно, как днём, его по-прежнему стройную фигуру и такое знакомое лицо. Двадцать лет… двадцать лет прошли и сделали меня старухой, а он остался таким же молодым, как и прежде. Нет, не таким же. Вглядевшись внимательнее, я увидела, как изменился мой бедный напарник. Когда мы расстались, он был тощим, ещё не повзрослевшим юношей, почти подростком, одновременно и изящным и неуклюжим, готовым каждую минуту доказывать своё превосходство. Сейчас же я видела худощавого подтянутого мужчину. Молодого — да, — но взрослого, неизбежно и непреложно взрослого, уже не нуждающегося в детских способах самоутверждения. Тёмные глаза смотрели на меня… нет, не с голодным обожанием, которое не уходило из взгляда Беренгария всё время нашей с ним совместной работы. Нет, в них была нежность, очень грустная какая-то нежность, словно стоящий передо мной мужчина знает нечто такое, что может меня огорчить. Знает, и всё равно скажет, хотя предпочёл бы промолчать.

— Ты совсем не изменилась, девочка моя, — выговорил он наконец. — Словно только вчера виделись.

На этих словах я не выдержала. С приглушённым всхлипом ударила, что было сил, его кулаками в грудь — прежний напарник никогда не позволил бы этого сделать — и разрыдалась, прижавшись к его совсем уже не костлявому телу. Двадцать лет жизни одновременно и словно бы слетели с меня, заставляя чувствовать себя совсем ещё молоденькой девушкой, не испытавшей ещё самого страшного горя в своей жизни. И вместе с тем как будто навалились с новой силой. Он молод, красив… а мне уже даже не сорок лет.

— Глупенькая, — нежно произнёс вампир и таким знакомым движением сорвал с меня чепец — я уже начала носить чепцы, как полагается в моём возрасте — и растрепал волосы. — Глупенькая моя. Ты выглядишь даже лучше, чем тогда. Я оставлял молоденькую девочку, а встречаю зрелую женщину.

— Не надо лести, — попросила я, отстраняясь и вытирая глаза носовым платком. Господи боже, подумать страшно, на кого я сейчас стала похожа, после столь позорного плача! Случалось мне видеть заплаканных женщин, им хотелось запретить появляться в обществе, пока не спадёт покраснение и припухлость на лице!

— Забавно… — потянул Беренгарий, внимательно за мной наблюдавший. — Прежде ты никогда так не поступала. Тебя ничуть не заботило, как ты выглядишь.

— Разве? — рассеянно спросила я.

— Да, дорогая, ты определённо повзрослела, — вынес вердикт вампир и его внимательный взгляд сделался из нежного изучающим, даже оценивающим.

— Ты тоже, — выговорила я, чувствуя, как от тоски сжимается сердце. Двадцать лет! Где он был все эти двадцать лет, как позволил себе повзрослеть без меня, как позволил мне состариться?!

— Разве? — в том мне ответил Беренгарий. — Возможно. Видишь ли, дорогая, я уже два года как совершеннолетний.

— Два года?! — невольно вырвалось у меня. — Погоди, но ведь ты когда-то говорил о десяти…

— Говорил, — с усмешкой подтвердил вампир. — Но мне понадобилось слишком много времени на то, чтобы восстановиться после раны. Ты ведь не думаешь, будто я вскочил сразу же, как она затянулась?

— Я не знаю, — просто ответила я.

— Нет, — медленно проговорил Беренгарий и протянул руку, чтобы потрепать меня по голове. Протянул — и опустил, словно не решившись коснуться. — Я очень долго лежал, Ами, забыв обо всём, кроме голода. Лежал и звал, звал, звал… Их много приходило в тот подвал, где меня спрятали, и Мастер с Гретой хорошо морочили людям головы. А я только и делал, что ел и спал, потому что ни на что другое не был способен. Но о тебе я не забывал никогда, и это было всего сложнее, потому что я не мог пить твою кровь, я бы выпил тебя досуха, так страшно мне хотелось припасть губами именно к твоему горлу!

— Прекрати! — возмутилась я и отметила про себя, что признание напарника шокирует меня куда меньше, чем шокировало бы двадцать лет назад. Тогда мне очень не нравилось, что он смотрит на меня, как на еду. А теперь… теперь мне было всё равно.

— Извини, — вежливо, но без тени раскаяния отозвался вампир. — Я просто объясняю, почему не давал о себе знать.

— Все двадцать лет? — уточнила я, в душе содрогаясь от мрачной картины. Двадцать лет полурастительного-полуживотного существования — это могло ужаснуть кого угодно!

— Не совсем, — как будто слегка смутился Беренгарий и на миг отвёл взгляд, но тут же твёрдо посмотрел мне в глаза. — Только первый год, если быть точным.

Год. Сердце снова сжалось от томительной тоски. Я слишком хорошо помнила, что случилось на исходе первого года после смерти напарника.

— А… потом? — тихо спросила я.

— Потом я уехал, — словно не понимая сути заданного вопроса, отозвался вампир. — На юг, на острова. Оттуда родом мой наставник — помнишь? От того у него такая смуглая кожа, ты ведь его видела.

— На юг?! — поразилась я. — Но что ты там делал?!

— Жил, — коротко ответил Беренгарий, но потом как будто почувствовал необходимость смягчить резкий ответ. — Думал, путешествовал, поддерживал отношения между общинами не-мёртвых.

Он помолчал и тихонько добавил:

— Пытался забыть тебя.

Эти слова произвели на меня ошеломляющее действие. Так бывает, когда принимаешь ванну, а служанка по ошибке обливает тебя из ковшика с холодной водой, забыв добавить туда кипятка. И, между тем, первые мгновения тебе кажется, что на тебя выплеснули именно кипяток. Не зная, что ответить, я издала смешок, коротенький и глупый донельзя. Хихикнула — и сразу пожалела об этом, потому что в спокойных глазах стоящего передо мной мужчины зажёгся гнев, и он встряхнул меня за плечи, как давеча тряс совершенно другой человек.

— Тебя, тебя! — прорычал вампир сквозь сомкнутые зубы. — Маленькая ведьма, ты отлично знаешь, о чём я говорю, и сейчас смеёшься надо мной!

— Но, Гари… — пролепетала я, успевшая отвыкнуть от внезапных приступов гнева своего напарника. Все эти годы мужчины смирялись передо мной по одному только мановению руки, и перед разозлённым вампиром я была так же беспомощна, как и двадцать лет назад. Даже хуже, если он всё знает. Если он всё знает — и не простил. На моих глазах выступили слёзы.

— Не называй меня так! — прошипел не-мёртвый и оттолкнул меня, да так, что я едва не упала. Однако вовремя оказался за моей спиной и бережно поддержал — движением, которого я, казалось, не заслуживала.

— Прости… — выдавила я и всё-таки разрыдалась, на этот раз не пытаясь ни прибегнуть к напарнику в поисках утешения, ни вытирать льющиеся из глаз слёзы.

— Я очень много хотел сказать тебе тогда, — безжизненным голосом начал вампир — и остановился. — Очень многое, но это было давно. Тогда я собирался забрать тебя, но Мастер был против. Он говорил — такая жизнь не для девушки. Он говорил — мы не сможем прятаться двадцать лет от людей, желающих нас разлучить. Он говорил — живые должны жить, а не существовать рядом с не-мёртвыми. Он говорил — с молодым Перте ты в безопасности. Мы поспорили, и он привёз меня туда, в гостиницу, где вы остановились с этим человеком. Я видел всё.

— Всё… — выдохнула я и спрятала лицо в ладонях. Оно горело от стыда и обиды. Быть так близко — и ничего не сказать мне! Быть так близко — и позволить, допустить, чтобы я…

— Я тогда не чувствовал твоих мыслей, — пояснил не-мёртвый. — Нарочно оборвал связь, чтобы обезопасить тебя. И знать не знал, о чём ты думаешь, когда увидел тебя в объятиях моего убийцы. Но потом я заглянул тебе в глаза… И, знаешь, Ами, мне расхотелось его убивать. Не знаю, почему, но расхотелось.

— Убийцы… — медленно проговорила я, наконец-то прозревая. Теперь многое сделалось понятным. Вот почему Дрон так быстро подошёл ко мне тогда, и вот откуда он знал, как всё произошло. Его люди, верно, подали свистом сигнал, а заодно и отвлекли меня, чтобы я не видела, кто… а дальше был верный расчёт, ведь ни один не-мёртвый не подпустит к себе человека с заряженным серебром пистолетом. Боже мой, какая я была дура, если не догадалась сразу! Ведь только у Дрона Перте была причина убить моего напарника — чтобы получить меня и выйти из игры или чтобы отомстить за перенесённое унижение или чтобы обезопасить себя от возможных преследований вампира — неважно. Но только он, Дрон, мог хотеть уничтожить Беренгария. Остальные участники игры ещё мечтали захватить его в плен. Только он.

— Ну да, — совершенно хладнокровно кивнул вампир. — Ловко подстроено. Когда я услышал выстрел и увидел, куда летит пуля, я сразу понял, к чему всё идёт. Видишь ли, твой распрекрасный Дрон Перте не спускал с тебя глаз, и поэтому не потерял из виду, когда ты пыталась скрыться. Он прострелил бы тебе горло, и моей скорости едва хватило, чтобы прыгнуть между тобой и пулей. Господин Перте отличный стрелок, он всё рассчитал.

— Ты восхищаешься им? — не поверила я своим ушам.

— Ну да, — подтвердил Беренгарий. — Чистая работа. Будешь прощаться, передашь ему моё восхищение.

— Прощаться… — глуповато повторила я.

— Прощаться, — твёрдо произнёс вампир и, взяв меня за подбородок, заглянул мне в глаза. — Я пришёл за тобой, Ами. Двадцать лет назад ты поклялась Мастеру стать одной из нас, когда я достигну совершеннолетия. Теперь время пришло.

— Время пришло… — повторила я с внезапно нахлынувшей горечью, словно это кто-то другой все дни перед похоронами заканчивал свои дела, чтобы после поминок незаметно уйти. — Время… А ты подумал — вы с Мастером подумали, каково мне было все эти двадцать лет?! Каково жить и чувствовать себя мёртвой! Я каждую ночь видела тебя во сне! Я никого больше не любила! Меня заставили жить — насильно, не спрашивая моего желания, но все эти двадцать лет я была хуже трупа! Каково мне было греться рядом с чужим очагом? Любоваться на чужое счастье, ласкать чужих детей? Каково мне было чувствовать себя последней дрянью?! Каково, по-твоему, а? И вот теперь, когда я уже успела забыть, ты приходишь ко мне и хочешь увести? Так просто? Или по-прежнему считаешь своей собственностью? Игрушкой, которая не имеет своего мнения и существует лишь для твоего развлечения? Что ты молчишь, Гари, скажи!

— Тебя никто не заставлял чувствовать себя последней дрянью, — прохладно и как-то презрительно отвечал бывший напарник. Если ещё в начале разговора на душе у меня было холодно и пусто, то теперь это ощущение усилилось во сто крат. Боже ты мой! И ведь я его любила! Он был для меня всем! Неужели Аманда была права, и это было не более чем нездоровая привязанность жертвы к своему мучителю, о каких она успела вычитать в новейших книжках? — Тебя никто не заставлял спать с мужем твоей подруги и ласкать чужих детей. Никто не запрещал полюбить хорошего человека и выйти за него замуж. Вот только детей бы у тебя не было, ты уж прости. У тех, кто пробовал кровь не-мёртвых, не может быть потомства, мне об этом рассказал Мастер… тогда, когда ты отдалась Дрону Перте в гостинице.

— Какое это имеет значение, — прошептала я. Первое время, я пожалуй, боялась родить Дрону ребёнка, мы были слишком неосторожны. Потом как-то привыкла, что бесплодна. Но какая теперь разница, ведь дело не в этом!..

— Никакого, — равнодушно подтвердил вампир. — Мне просто хотелось, чтобы ты поняла: свою жизнь ты построила сама. Не вини меня за неудачи.

— Но я была как мёртвая тогда… — выговорила я. — Ненавидела весь свет, и Дрона и Аманду первыми… Мне хотелось сквитаться…

— И как? Удалось?

Я расплакалась сильнее прежнего. Вампир стоял передо мной, скрестив руки на груди, и терпеливо ждал, пока я успокоюсь, не делая никаких попыток меня утешить. От этого разбивалось едва только ожившее сердце.

— Ты больше не любишь меня? — спросила я и сама поразилась своему вопросу.

— Не знаю, — сухо ответил Беренгарий. — Тогда, конечно, мне хотелось убить вас обоих. Но Мастер буквально оттащил меня… и потом, я видел твои глаза. Уехал на юг… я говорил тебе, что много думал. Живое должно жить — Мастер, пожалуй, прав. Нет, у меня нет причин на тебя сердиться.

— Ты больше не любишь меня?! — спросила я снова, уже громче и настойчивее.

— Видишь ли… — потянул вампир. Я так и впилась в него глазами, надеясь прочитать на лице не-мёртвого хотя бы проблеск чувства… и не видела ничего.

Всё было кончено. Лучше бы я умерла тогда. Лучше бы я умерла.

— Конечно, люблю тебя, глупенькая, — выговорил напарник и прижал меня к себе. На его лице заиграла — такая знакомая! — насмешливая улыбка.

— Ненавижу! — выдохнула я и ударила вампира в грудь. Он только засмеялся. — Ненавижу!

— Это всё равно, — прошептал мне на ухо Беренгарий и поцеловал в шею. — Любишь или ненавидишь, неважно. Главное — мы снова вместе, не так ли?

Двадцать лет бездарно потраченной жизни слетели с меня, подхваченные холодным зимним ветром, и я замерла, не помня себя от счастья, в объятиях своего повзрослевшего напарника. А вокруг доносились чужие голоса, меня искали и звали многочисленные родственники, друзья, знакомые и слуги покойной. Искали, но не могли увидеть, словно я уже сейчас не принадлежала к оставленному мной миру.

— Может быть, всё же дождёшься поминок? — улыбнулся напарник.

Примечания: основные термины

— Банковские билеты — бумаги, выпускаемые банками Остриха взамен серебряных марок, которые, вследствие их веса (227 гр. каждая) неудобно носить с собой, особенно если предстоят крупные денежные расчёты. В отличие от дейстрийских ассигнаций не принимаются в лавках, мастерских и для т. п. расчётов, только в банке. Используются для крупных сделок, иногда — для личных расчётов. Имеют хождение по всему континенту. На каждом банковском билете стоит личная печать главного острийского казначея, который подтверждает его обеспеченность серебром и чистоту самого серебра, хранящегося в выдавшем билет банке.

— Гилл — мера объёма, равная примерно 0,142 литра.

— Грош — мелкая серебряная монета в Острихе, составляет около одной восьмой марки, то есть примерно пять дейстрийских филлеров. См. также «марка», «гульден», «талер», «филлер».

— Гульден — острийская серебряная монета, равная двенадцати грошам. См. также «грош».

— Крона — дейстрийская золотая монета, равная ста филлерам. Хождение имеют как металлические деньги, так и бумажные ассигнации, однако консервативная часть общества предпочитает не принимать «какие-то бумажки» и в качестве оплаты требует «настоящие деньги». См. также «филлер».

— Лен — административная и территориальная единица в Острихе.

— Линия — мера длины. Дейстрийская линия составляет около двух миллиметров (чуть больше).

— Марка — международная единица веса серебра, одна марка по среднему курсу приблизительно равна четырём десятых кроны.

— Миля — мера длины. Дейстрийская миля равна восьми фарлонгам, что составляет немногим больше тысячи шестисот метров. См. также «фарлонг».

— Патентный суд — коллегиальный орган в Острихе, рассматривающий каждое новое изобретение с точки зрения его новизны и полезности. Для того, чтобы собрать патентный суд, необходимо внести немалый взнос, что закрывает дорогу небогатым талантам. Власти при этом заявляют, что изобретатель мог бы сначала доказать жизнеспособность своего творения, добившись у состоятельных людей ссуды.

— Пфенниг — самая мелкая монета в Острихе; только её чеканят из меди. Двенадцать пфеннигов составляют один грош, самую мелкую из серебряных монет, имеющих хождение в Острихе.

— Ревнитель серебра — официальное название должности лица в казначейской палате, чья обязанность расследовать дела, связанные с подделкой денег.

— Род — мера длины. Дейстрийский род равен пяти с половиной ярдам, что составляет немногим больше пяти метров. См. также «ярд».

— Стоун — дейстрийская мера массы. Один стоун весит около 6 кг.

— Талер — самая крупная серебряная монета в Острихе, равная двум гульденам или двум дюжинам грошей и составляющая около трёх марок. См. также «гульден», «грош», «марка».

— Утренний чай — приём пищи между завтраком и обедом, часто опускается людьми, слишком занятыми или слишком бедными, чтобы его пить. Обычно к собственно чаю подают поджаренный хлеб, сваренные «в мешочек» яйца, которые обильно посыпаются специями. Также можно часто увидеть тонкие ломтики сыра и заварные пирожные. Утренний чай больше принят в столице Остриха, нежели в провинциях или в Дейстрии.

— Фарлонг — мера длины. Дейстрийский фарлонг равен десяти чейнам, что составляет немногим больше двухсот одного метра. См. также «чейн».

— Филлер — мелкая медная монета в Дейстрии.

— Хэнд — мера длины. Дейстрийский хэнд составляет немногим больше десяти сантиметров.

— Хэнд квадратный — дейстрийская мера площади. Один квадратный хэнд составляет немногим больше, чем сто квадратных сантиметров

— Чейн — мера длины. Дейстрийский чейн равен четырём родам, что составляет немногим больше двадцати метров. См. также «род».

— Ярд — мера длины. Дейстрийский ярд составляет в длину немногим больше 0,9 метров.

Примечания

1

Перевод с дейстрийского сделал А. Садовников.

2

Чтобы не вводить читателей в недоумение, поясним, что в прошлом веке существовал обычай класть камни даже на могилы самых бедных людей, за чьи похороны некому заплатить. В таких случаях могли подойти любые камни весом от одного стоуна, и к надгробьям обычно прикрепляли деревянные или медные таблички с указанием имени. Прим. дейстрийского издательства.

3

«Двум могилам», стихи А. Садовникова.

4

«Прощание с былым», стихи А. Садовникова.

5

Филлер — мелкая медная монета в Дейстрии.

6

Крона — дейстрийская золотая монета, равная ста филлерам. Хождение имеют как металлические деньги, так и бумажные ассигнации, однако консервативная часть общества предпочитает не принимать «какие-то бумажки» и в качестве оплаты требует «настоящие деньги».

7

«Жажда мести», стихи А. Садовникова.

8

Марка — международная единица веса серебра, одна марка по среднему курсу приблизительно равна четырём десятых кроны, таким образом, Аманда получит десять тысяч крон, из них четыре на содержание, шесть пойдут в дело.

9

К*** — ближайший городок, населённый двумя с половиной тысячами жителей.

10

«Сестра», стихи А. Садовникова.

11

Мера длины. Дейстрийский ярд составляет немногим больше 0,9 метров.

12

Мера длины. Дейстрийский род равен пяти с половиной ярдам, что составляет немногим больше пяти метров.

13

Мера длины. Дейстрийский чейн равен четырём родам, что составляет немногим больше двадцати метров.

14

Мера длины. Дейстрийский фарлонг равен десяти чейнам, что составляет немногим больше двухсот одного метра.

15

Мера длины. Дейстрийская миля равна восьми фарлонгам, что составляет немногим больше тысячи шестисот метров.

16

В Дейстрии, как, впрочем, и в Острихе, и в других странах, не продавалось готовых конвертов, их сворачивали самостоятельно из листка почтовой бумаги; иногда письмо продолжалось на внутренней стороне конверта. Однако готовые конверты всё же производились, пусть и в малом количестве: для нужд правительственных организаций.

17

…в готовом конверте — т.е. под видом правительственной почты.

18

«Карнавал», стихи А. Садовникова.

19

Мелкая серебряная монета в Острихе, составляет около одной восьмой марки, то есть примерно пять дейстрийских филлеров. Путешественнику предлагается расстаться с суммой, равной приблизительно четверти кроны.

20

Мера длины. Дейстрийский хэнд составляет немногим больше десяти сантиметров.

21

Острийская серебряная монета, равная 12 грошам. Соответственно, в переводе на дейстрийские деньги, за квартиру приходится платить около шестидесяти филлеров в неделю.

22

Административная и территориальная единица в Острихе.

23

Мера длины. Дейстрийская линия составляет немногим больше двух миллиметров, это одна сорок восьмая хэнда.

24

Самая крупная серебряная монета в Острихе, равная двум гульденам или двум дюжинам грошей и составляющая около трёх марок.

25

«Сделка», стихи А. Садовникова.

26

Самая мелкая монета в Острихе; только её чеканят из меди. Двенадцать пфеннигов составляют один грош, самую мелкую из серебряных монет, имеющих хождение в Острихе.

27

Банковские билеты — бумаги, выпускаемые банками Остриха взамен серебряных марок, которые, вследствие их веса (227 гр. каждая) неудобно носить с собой, особенно если предстоят крупные денежные расчёты. В отличие от дейстрийских бумажных ассигнаций не принимаются в лавках, мастерских и для т. п. расчётов, только в банке или используются при крупных сделках, иногда — для личных расчётов, причём не только в Острихе, но и в других странах. На каждом банковском билете обязательно стоит личная печать главного острийского казначея, который подтверждает его обеспеченность серебром и чистоту самого серебра, хранящегося в выдавшем билет банке.

28

«Колода», стихи А. Садовникова.

29

Так в Дейстрии, в Острихе требуется не возраст, но подтверждение зрелости со стороны лечащего врача и священника.

30

Запись сделана в течение полугода после описанных событий, однако была впоследствии отредактирована автором, и первое «до сих пор» датировано двадцатью годами позже, чем второе.

31

Коровяк — лекарственное растение с маленькими жёлтыми цветами, применяемое, помимо прочего, для лечения синяков. Способ применения — во влажном состоянии наложить на место ушиба, менять по мере высыхания. Цветки смачивают водой (в крайнем случае их можно облизать) и кладут внутренней стороной на ушиб. Высохшие цветки заменяют свежими. Помогает при лечении кровоподтёков: при раннем применении синяк может не появиться. Коровяк хранится в сухом темном месте; правильно высушенные цветы не теряют своей желтой окраски, запах имеют нежный, медовый.

32

В отличие от Дейстрии, в Острихе послы чужих стран живут не в столице, а в соседнем, специально построенном для них городке, где царят свои собственные законы, отличные от законов остальной страны.

33

Острийский эвфемизм, обозначающий вампира.

34

Несмотря на видимую мизерность цены, девушка вполне могла бы более или менее сносно прожить на эти деньги — при условии, что у неё будет как минимум по одному клиенту каждую ночь, так что оскорбительность подобного заявления в первую очередь именно нравственная.

35

Имеется в виду гвоздодёр.

36

«Прерванный бал», стихи А. Садовникова.

37

Неточность. Разумеется, в Дейстрии нет морских пляжей, однако в сельской местности распространены речные и озёрные. Вместе с тем необходимость в описании купального костюма всё же имеется, так как дейстрийские пляжи, как правило, разделены на мужские и женские зоны, и женщины купаются в тщательно огороженных местах полностью обнажёнными. Злые языки уверяют, что именно из-за этого в Дейстрии так развита оптика и производятся лучшие в мире подзорные трубы.

38

См. четвёртый рассказ. Дом без шпаги — вернее, без вывески со шпагой — дом, жители которого не находятся под защитой какого-либо дворянина и потому обязаны носить более открытую одежду, чем привилегированные члены общества.

39

Имеется в виду дата венчания.

40

Приписка относительно Остриха сделана двадцатью годами позже, чем основной текст.

41

Мера массы. Один стоун весит около 6 кг.

42

Гилл — мера объёма, равная примерно 0,142 литра. Таким образом, Дрон Перте пил из кружки объёмом в 0,71 литра.

43

Мера площади. Один квадратный хэнд составляет немногим больше, чем сто квадратных сантиметров, таким образом, восьмая часть составляет квадрат приблизительно три с половиной на три с половиной сантиметра.

44

«Исповедь», стихи А. Садовникова.

45

Лен — административная и территориальная единица в Острихе.

46

При всей комичности для дейстрийского слуха, «ревнитель серебра» является официальным названием должности в казначейской палате: так называется человек, чья обязанность расследовать дела, связанные с подделкой денег.

47

Мера длины. Дейстрийский род составляет приблизительно 5 метров (немного больше), так что на плане не учтённым является расстояние между двумя с половиной и тремя метрами.

48

Мера длины. Дейстрийская линия составляет около двух миллиметров (чуть больше).

49

В Острихе дома, принадлежавшие богатым людям, имели не номера, а названия, поэтому на респектабельных улицах иностранцу требовалась помощь местного жителя: иначе он никогда бы не смог бы найти «Зелёные ясени» между «Старыми яблонями» и «Цветущими липами».

50

Утренний чай — приём пищи между завтраком и обедом, часто опускается людьми, слишком занятыми или слишком бедными, чтобы его пить. Обычно к собственно чаю подают поджаренный хлеб, сваренные «в мешочек» яйца, которые обильно посыпаются специями. Также можно часто увидеть тонкие ломтики сыра и заварные пирожные. Утренний чай больше принят в столице Остриха, нежели в провинциях или в Дейстрии.

51

Это словосочетание госпожа Тадье произносит по-дейстрийски, так как острийцы не носят калош и не используют данный оборот речи.

52

Очевидно, что господа ещё спят в то время, как слуги давно на ногах.

53

Патентный суд в Острихе — коллегиальный орган, рассматривающий каждое новое изобретение с точки зрения его новизны и полезности. Для того, чтобы собрать патентный суд, необходимо внести немалый взнос, что закрывает дорогу небогатым талантам. Власти при этом заявляют, что изобретатель мог бы сначала доказать жизнеспособность своего творения, добившись у состоятельных людей ссуды.

54

Эвфемизм, обозначающий вампиров.

55

Дома в посольском городке лепятся на склоны, так, что соседние комнаты находятся на разном уровне, и из внутренних помещений в парадные приходится, в зависимости от ситуации, либо спускаться, либо подниматься.

56

Перевод с острийского сделал А. Садовников.

57

Обращение «любезнейший» в Острихе приберегается для людей, стоящих ниже на общественной лестнице, нежели говорящий.

Content

Напарница вампира
Наталья Авербух

Предисловие к дейстрийскому изданию

Предыстория

Рассказ первый. Приманка

Рассказ второй. Полный провал

Рассказ третий. Сестрица Грета

Рассказ пятый. Двойная жизнь

Рассказ шестой. Вампиры Остриха

Рассказ седьмой. Благотворительный концерт

Рассказ восьмой. Разорванный договор

Примечания: основные термины

Примечания