Давид Фонкинос

Идиотизм наизнанку

Посвящается Мюриэль

* * *

Я ограничиваюсь лишь тем, что представляю события в точном виде, точно так, как они произошли, и не виноват, если они покажутся невероятными.

Федор Достоевский. Бесы

Пусть тот, кто встает и восклицает: «Это же полный идиотизм!» — хорошенько посмотрит на себя самого, если не хочет получить в ответ вежливое: «Ну разумеется! Но ведь это гениально, не правда ли?»

Франк Заппа

Отсюда я наблюдаю за поляками как бы через подзорную трубу и могу рассмотреть лишь расплывчатые очертания их существования.

Витольд Гомбрович. Дневник

Небольшой пролог, имеющий целью представить Конрада

Самая большая радость, которую испытал Конрад, восходит к тому благословенному дню, когда ему исполнилось четыре года и Милан Кундера подарил ему деревянную лошадку. Он стал тогда качаться на ней, сбиваясь с ритма, что позволило отдельным лицам несколько преждевременно окрестить его красавчиком с задержкой развития. Его дразнили (даже обзывали Шалтаем Болтаем, но, не имея привычки оспаривать мнение других, он никогда не огрызался в ответ. Он был покладистым ребенком. Ничто не доставляло ему большего счастья, чем это чувство постоянного головокружения, к тому же лошадку подарил его знаменитый и любимый дядюшка.

Однако в один прекрасный день Конраду все надоело. Он решил, как и дядюшка, уехать из Праги, правда, политические мотивы тут были ни при чем. Просто это первое, что взбрело ему в голову. Но что делать? Начать работать или же, например, попытаться получить политическое убежище? Одна милая девушка как то заметила, что он похож на беженца. Этот странный комплимент запал ему в душу, ознаменовав собой кульминацию его эмоциональной жизни. Он колебался, ходил вокруг да около и внезапно решил ничего не решать. Он поедет в Париж, будь что будет, а уже на месте позвонит дядюшке, от которого не имел вестей с того самого дня рождения, отмеченного деревянной лошадкой. В поезде его охватили сомнения. А впрямь ли Кундера приходится ему дядей? Они не виделись уже больше двадцати лет! В те времена он наверняка входил в число случайных знакомых его родителей, но, когда стал знаменитостью, его тут же охотно возвели в ранг дяди. Ну и что с того? Неужели, даже если он приходится ему псевдодядей, он не поможет ему выбиться в люди? Чуть позже, когда поезд останавливался среди немецких полей, Конрад вновь обрел ясность мысли. Он начал смеяться над собственной глупостью, ведь родители никогда его не обманывали! Такова участь знаменитых писателей — забывать о своих племянниках. Его веселила перспектива неожиданной встречи после долгой разлуки. Внезапно, вообразив себе эти родственные объятия, Конрад вспомнил, что не читал ни единой книги Милана Кундеры. Невозможно обратиться к писателю, не удосужившись прочесть его произведений, — это элементарное правило вежливости. Едва сойдя с поезда, он сразу же купил «Невыносимую легкость бытия» и начал читать. «Идея вечного возвращения загадочна, и Ницше поверг ею в замешательство прочих философов…» Конрад заколебался, а не вернуться ли ему в Прагу.

— Алло…

— Алло, дядя. Это Конрад, помнишь деревянную лошадку?

Кундера вздохнул. Уже в пятнадцатый раз за последние двенадцать лет незнакомый чех называет его дядей. На этот раз он нашелся с ответом куда скорее; он прекрасно знал, как легко внушить простодушным, что их дядя — прославленный Милан Кундера. Это была легенда или, скорее, своего рода лечебная тактика, чтобы пробудить воображение обленившегося ума. Поскольку Кундера был человеком добродушным, он свыкся с этой легендой и непрерывно оказывал гостеприимство этим лжеплемянникам. Он принял соответствующие меры и размещал племянников в красивой студии на последнем этаже дома, где жил сам. Проявляя высшую степень деликатности, он к тому же делал вид, что растроган, встретившись с ними впервые.

«Сколько лет… Я просто счастлив… Как родители?» Конрад прослезился. Никто еще не был с ним столь любезен. Он достал бутылку, которую стащил в вагоне ресторане, проявив известную ловкость рук. Кундера выпил, чтобы поддержать компанию, но, поскольку страдал печенью, у него случилась печеночная колика, приковавшая его к постели на пять дней и четыре ночи. К счастью, Конрад находился рядом. Он был за повара и почти подружился с аптекаршей, хозяйкой булочной и неким Сертосом, который там ошивался. По правде говоря, эта болезнь пришлась совершенно некстати и никому не была на руку, поскольку великому писателю пришлось отменить триумфальное турне по Швейцарии. Конрад чувствовал себя виноватым, он поклялся никогда и ни за что не брать в рот спиртного.

Тянулись месяцы, а также долгие вечера. Конрад был в восхищении: из своего окна он мог видеть Эйфелеву башню, и этого ему было достаточно для полного счастья. Он редко сталкивался с дядюшкой, который был загружен работой, что ж удивительного? А может быть, дядюшка просто избегал его после той злополучной печеночной колики? Во всяком случае, Конрад тоже был очень занят, поскольку работал кладовщиком в издательстве «Галлимар». Впрочем, кладовщик — это не все, он был еще и полотером. А также — правда, только в экстренных ситуациях — он прочищал трубы. Ему очень элегантно недоплачивали, поскольку пожаловаться он все равно не мог. Сразу же возникла соответствующая ситуации шутка, суть которой он не улавливал: «Ты работаешь по черному в Белой серии…»

Конрад смеялся за компанию. И все его обожали.

Часть первая

I

Шел мерзостный дождь, и очень некстати. Я никогда не признавал зонтики, считая, что от них лишь отскакивают в сторону все неприятности водной стихии. Архетипический первобытный эгоизм: все вокруг мокро, но главное, чтобы ты сам и твое собственное грешное тело оставались сухими. Я не дурак, но отдался сомнительным мыслишкам, стараясь заглушить подкравшуюся вплотную сильную тревогу. У нас с Терезой ничего не клеилось. А я знал свою способность зацепиться за это «ничего» и выстроить на нем фундамент жалкого существования. Мокрый до нитки, я добежал до магазина, где в теплом уголке бережно хранился подарок к тридцатилетию Терезы. Я знал, что подарок этот есть воплощение нашей любви. Ссоры возникают из за мелочей, злоба копится и в какой то момент неожиданно прорывается наружу. Разворачивание подарка и стало такой мелочью, таким моментом. Не первый год уже ничего не клеилось, но нельзя же расстаться из за какой то ерунды. Дождь шел некстати, а ход моих мыслей напоминал рассуждения участников собраний анонимных алкоголиков. Я лавировал, мужчины всегда лавируют. Тереза надеялась на непонятно на что, женщины всегда надеются на непонятно на что. Почему мы должны двигаться вперед? Время движется вперед и подталкивает нас к стартовой площадке. Мне нравились наши отношения такими, какими они были, я часто завидовал любовной жизни моллюсков. Тереза давила на меня, требуя качественных изменений. Одним словом, классика. Я знал, что она не удовольствуется эрзацем. Наверняка так, ведь невозможно бесконечно оставаться во власти обмана наших встреч. Она не говорила о ребенке. За нее говорили жесты. Мне это не слишком понятно. Достаточно глупого пустяка, чтобы женщина расстроилась. Руководить, принимать решения должен был я. Я не знал, как к этому подступиться. Тереза ускользала от меня только потому, что не существует ни единой стоящей теории любви. Я чувствовал себя сентиментальным идиотом. Другой бы что то сообразил, успокоил Терезу, любил бы ее, прибегая к хитрости.

Она все туже затягивала оранжевую ленточку на пакетике. В нем было заключено наше будущее. Боже, что будет, если подарок ее разочарует. Она пыталась скрыть волнение, опустошая бокал за бокалом красное вино. Чем больше она пила, тем меньше смеялась. Оно было грустно красного цвета, тусклое, почти розовое. Моя нервозность выражалась визуально, принимала форму эстетики позерства; капли пота постыдно выступили на моем мокром, скорее, влажном лбу. Наконец я откупорил бутылку шампанского, и пробка без колебаний полетела прямо в направлении золоченой рамки, заключавшей образ нашего безмятежного прошлого и напоминавшей взволнованным визитерам, что мы тоже сумели прекрасно провести время в Марракеше. Стеклянная рамка разбилась. В этом было нечто патетическое. Мы молчали, не зная, что сказать. Пузырьки шампанского постепенно выдыхались, взывая к состраданию. И мы вернулись к подарку. Ничего не оставалось, кроме этого подарка. Если это ее не рассмешит, все кончено. Я подбадривал свое войско, прибегнув к крайнему средству — оживленности с энергией отчаяния, как говорится.

— Ну а если открыть подарок?

— Да да, — заторопилась Тереза.

— Надеюсь, тебе понравится.

— Я тоже очень очень надеюсь…

— Правда?

— Да да. Увидишь.

Мы растягивали разговор. Так осужденный на смертную казнь старается продлить секунды в надежде, что вот вот явится гонец и возвестит о его помиловании. Я мог бы ждать этого нашего гонца, этого негодяя, вечно. Ленточка, не выдержав напряжения, внезапно лопнула. Подарок притаился в оберточной бумаге. Наконец Тереза приступила к действию с горячностью и отчаянием. Она засмеялась, но не тем смехом, который я обожал.

— Это что?

— Сардины… в масле.

— Ты что, спятил?

— Нет, нет… Они особого года изготовления, это прекрасный подарок, оригинальный, я полагал…

— На мое тридцатилетие… Сардины!

— Вот именно, отборные, тридцать штук, тысяча девятьсот девяносто четвертого года!

Тереза уже не смеялась. Она спрятала лицо в шарф, который накинула так быстро, словно уже готовилась к бегству, словно мой подарок совершенно ей не понравился; она пробормотала, что ей нужно идти. Но, покидая меня, любовь моя не удержалась и швырнула мне в лицо мой подарок. (Само собой разумеется, что перед этим она открыла банку, потянув за язычок, — очень они удобные, эти язычки.) Она только чуть чуть промахнулась, масло пролилось на пиджак, но бросок был рассчитан верно…

— Ты ничего не понимаешь.

Эта фраза часто бывает последней, во всяком случае мне она говорила о многом.

А я ведь вложил душу в этот подарок. Мне казалось, нет ничего оригинальнее, чем сардины в масле определенного года изготовления. Я недолго сетовал по поводу своей неудачи, наверное, следовало купить духи «Шанель № 5» — в них секрет неразлучных пар. Я встал перед зеркалом, рука, как сознательное существо, сама потянулась ко рту. Я был из тех взрослых, которые любят прикидываться детьми, когда совершают какую то супероплошность.

— Черт, сделал глупость…

Гораздо позже, перед долгожданным восходом солнца, я снова вспомнил это слово. Глупость. Женщина, которую я люблю, больше меня не понимает, а поскольку она меня не понимает, я в свою очередь не понимаю ее. Или наоборот. Мы не совпадаем по фазе. Я скоро произнесу слово, которое рвется наружу. Глупость. А любая глупость после констатации факта заканчивается разрывом. Вот, наконец слово произнесено. Мы расстались. Ее нет рядом в постели, значит, мы расстались. Все закончилось сардинами в масле. Масло — как последняя капля. Мне кажется, она до конца не поняла смысл выражения «определенного года изготовления». Я, правда, считаю, что нет необходимости изо всех сил стараться разъяснить ей этот смысл. Мне кажется, даже если бы я выбрал более престижный год изготовления, мы все равно бы в данный момент были далеки от объятий дантовского толка. Слово «объятия» заставило меня перейти к поискам. Я искал. Может быть, плутовка спряталась в перине? Я искал ее среди перьев наших натруженных подушек. Пусто. Нужно было купить в подарок новые подушки или лучше валик на кровать. Это был бы отменный подарок, эдакий совместный валик. О, любовь моя. Я плакал, не теряя достоинства. Всю ночь я сдерживал свои чувства. Покрасневшие глаза дали выход глубоко затаившемуся водопаду. Я нюхал белье как грязнуля. Меня притягивал запах простыней, запах Терезы, несмотря на то что запах брошенных в меня сардин пристал к коже, как Лолита. Высморкавшись в наши простыни и созерцая полученную уникальную картину, я увидел перед собой материализовавшийся конец нашей идиллии. Я думал не о Моцарте, который, как говорится, создавал божественные гармонии, а о Дали, который по утрам созерцал собственные фекалии в чаше унитаза.

II

В дверь поскреблись. Я бросился туда. Она попятилась. Ей нужно было поговорить со мной.

Чтобы стало понятно, лет десять назад я выиграл на скачках. С тех пор я очень богат. Вы застали меня в жалком состоянии, но были у меня и звездные часы. Все произошло благодаря некой Аманде, которая влепила мне унизительную пощечину, когда я попытался слегка потискать ее на уроке прикладной биологии. Все заржали, нормально. После этого первого публичного позора я решил напиться в одиночку, чтобы зализать раны. В тот вечер я по очереди обошел все бары, один сомнительнее другого, и в результате оказался в тесной комнатке тотализатора. Там я изучил всех лошадей и сразу проникся к ним любовью. Они казались мне достойнее, преданнее, чем люди. Сердце наполнилось такой пламенной любовью, что, наверное, стало излучать божественные волны, направленные на новоприобретенных друзей. Да так интенсивно, что они вернули ее сторицей. Наблюдая за их флангом, чудом избежав летального исхода в результате алкогольного опьянения, я взял чистый бланк, чтобы вписать туда завтрашних победителей. По порядку. Выигрывает только один. Номер три, Конрад, обошел фаворитов на несколько сантиметров. Это была первая победа моего Конрада. Даже фотофиниш не смог это опровергнуть.

Мы тогда бурно отметили это событие. Пришли все, кроме неприкасаемой Аманды, наверное, она была оскорблена чеком на сумму в один франк, который доставили ей с посыльным. Тогда у меня было гораздо больше друзей, чем сейчас. Что стало со всеми этими Бернарами и Стефанами, которые без зазрения совести глушили мое шампанское? Не знаю. Бесспорно, мое богатство отделило нас друг от друга. Разница в жизненном уровне. Стоит перевалить за миллион, больше нет доступа к карманам прошлого. Так, одним словом. Из за этих денег я совсем съехал с катушек, они свалились с неба — эдакий ливень из американских дядюшек. Первые полгода мне хотелось разбазарить эти денежки, но у банкиров есть мерзкое свойство приумножать то, что попало им в руки. В наши дни ни к чему нет уважения. Я со своими деньгами оказался в полной изоляции. Только Эдуар, верный друг Эдуар, остался рядом. И именно в его присутствии, во время одной рискованной прогулки, я встретил женщину своей жизни. Терезу. И если бы папаша Флобера не обрюхатил мамашу Флобера, и если бы этому Флоберу не пришла в голову зловредная мысль стать писателем, тогда я первым написал бы то, что сочли откровением.

Тереза была находкой. Увидев ее впервые, я сравнил себя с Колумбом, открывающим Америку. Я дошел тогда до той степени опустошенности, когда больше уже ничего не ждешь. Этой идиотке взбрело в голову улыбнуться мне. Я же не мог улыбаться. В ее присутствии я чувствовал себя серьезным. Я отвергал любую эйфорию. Любовь холодно овладела мной. Любовь, что сродни преступлению. Если сегодня на меня нахлынули воспоминания, это не значит, что я превращаю нашу историю в пошлый роман. Самые прекрасные моменты любой жизни — это всегда литература. Прекрасные встречи, любовь с первого взгляда — чудеса стиля. Рассматривая Терезу, я ощущал, как перо Провидения почесывает у меня за ухом. В этой встрече было что то неслучайное, предопределенное. Можно ли воспринять это иначе? Мы больше не расставались. Я расслабился только несколько недель спустя.

Ей нравилась моя мягкость. В то время она усматривала в ней элегантность сибарита. В моей непринужденности было что то сладострастное, эдакий художник, лишенный тщеславия. Я был таким параноиком, что в начале нашего романа встречался с ней в убогой мансарде. Опасения богачей, что их любят только из за их денег, и все такое. Но этот страх ничто по сравнению со страхом нуворишей, которых до того никто по настоящему не любил. В конце концов я успокоился. Я открыл ей правду в тот день, когда нам пришлось отправиться в больницу по поводу начавшегося у нее воспаления легких, которое она заработала из за скверного, купленного по дешевке обогревателя. Полдня мы провели делая рентген и глухо кашляя, потом я привез ее в настоящий буржуазный квартал. Она стала волноваться, что мы делаем крюк, ведь ей нездоровилось. Я прижал палец к ее губам, требуя молчания. Я покраснел от неловкости: сможет ли она оценить мое внезапное обогащение?

Тереза к нему привыкла. Видимо, это волшебное изменение придало дополнительное очарование началу наших отношений. Видимо, в дальнейшем она постоянно ждала, что я снова чем то ее удивлю. Не знаю. Теперь она бросает меня из за не существующей ерунды. Но не стоит снова об этом. Наша жизнь была сплошной идиллией, одна только любовь. Любовь, которую можно было растянуть на двести квадратных метров. Три больших спальни, обрамленные полукруглыми окнами, столовая, кухня почти овальной формы, раздельные туалеты; эта последняя деталь напоминала ей «Прекрасную даму».[1] «Прекрасную что?» — спрашивал я. Целыми месяцами мы обустраивали свое жилье, удовлетворяя мельчайшие прихоти. Покупали ткани и восточные ковры, не мелочились. Потом настал момент нанять служанку. В гостиной перед нами продефилировало множество женщин, пока мы не остановили свой выбор на приятной сухой седовласой Эглантине. Она по сей день работает у нас и, наверное, прольет немало слез, узнав, что мы расстались. Она действительно обожает нас.

Вернемся к итогам нашей встречи. Тереза напомнила мне о синкретичном характере наших отношений, по крайней мере в их начальной стадии. Так она выражала мысль о том, что мы жили очень замкнуто. У нее не осталось друзей, я свел их круг к собственной персоне. Впрочем, когда мы встретились, их у нее тоже не было. Я тогда даже удивился ее независимости и только потом стал восхищаться своим неожиданным приобретением. Вдобавок она оказалась сиротой. Странно, слушая ее рассказы, я вспоминал Козетту. Внезапно пришло озарение. Она хочет меня обчистить или же, что еще хуже, оставить за собой мою квартиру. Я посмотрел слишком много фильмов и был наслышан о разводах звезд, чтобы не разгадать ее уловку. А я слишком люблю ее, чтобы отдать ей даже самую малость. Она продолжала свои маневры, внезапно ей вдруг взбрело в голову бросить работу, достаток позволяет быть импульсивным, не говоря о многом другом. Ну и что с того? У нее есть дипломы, она вполне может найти новое место. Честно говоря, сейчас ни к чему обсуждать эти темы. Я то страдал! Она всегда была такой — не желала, чтобы все оставалось по старому, не уступала в спорах. Она бросила меня, солнце вставало с левой ноги, и нужно было внести ясность в происходящее. Но разве не бывает периодов простоя, когда невозможно внести ясность в происходящее? Разве мне сейчас хочется высказаться, разве мне хочется внести ясность в происходящее? Разве ко мне прислушиваются? Когда меня бросают вот так, швырнув в лицо подаренные сардины, мне хочется сделать все, что угодно, но только не вносить ясность в происходящее. Наплевать мне на эту ясность. Разве не ясно? Я одинок, хочу умереть, не хочу вносить ясность, Тереза, мне хочется обнять тебя, прижать к себе, задушить, но только не вносить ясность. От твоей ясности меня мутит, это напоминает омовение покойника. А мне не хочется, чтобы наша любовь умерла. Я не хочу, чтобы она умерла, потому что это единственный смысл моего существования. Наша любовь. Я слушал ее молча. У меня не вырвалось ни единого звука. Как она была хороша, Тереза! Даже со всей своей ясностью хороша. Я слушал, как она говорит, что бросает меня, но в настоящее время не может уйти. Ей некуда. Поэтому она будет по прежнему жить в моей квартире. Женщина моей жизни скоро превратится в соседку по квартире, приготовив про запас большое количество самоклеящихся бумажек — для общения.

III

Те, кого бросили, как преступники, возвращаются, чтобы спрятаться там, где они жили в детстве. И этим местом был дом моих родителей. Только эта убогая мысль и пришла мне в голову как возможный выход. В этом поступке был некоторый перебор; если я вернусь, мне станет еще хуже. Моя мать попала прямо в точку, увидев, что я нагрянул к ним с поникшей головой и налегке (у родителей хранилось то, что осталось от моей пижамы, — на всякий пожарный случай).

— Ты не в духе или что то случилось?

Я знаю, о чем вы подумаете: все матери торжествуют, если их сыновья не в духе. Когда они возвращаются, достойные жалости, это такое событие, как будто снова появляется группа «Битлз». Но со мной все было иначе. Моя мать торжествовала при любой неприятности, ведь в этом случае она вызывала к себе жалость. Я был здесь, переживая разрыв, собственную драму чувств, полную пустоту своего тридцатилетия, а она мариновала меня на площадке как последнего коммивояжера. Моя мамочка поглядывала по сторонам в надежде, что кто нибудь из соседок, постоянно дежуривших у себя под дверью, сможет оценить визуальную значимость семейной драмы. Мое «не в духе» заслуживало честного «но что об этом будут говорить?».

— Андрэээээээ… Это Виктор! Твой сын! Он не в духе.

Я не сошел с ума, в ее тоне звучала скрытая радость, почти смех. Мать могла бы с таким же успехом произнести: «Он женится!» — с той же интонацией. Она снова крикнула: «Андрээээ!» Она не выносила, когда Андрэ сразу же не прибегал на ее зов. Мой папаша, восстав после дневного сна (разумеется, он много спал, чтобы жизнь шла побыстрее), протирал глаза. Он увидел меня сквозь призму мелких разноцветных точек, которые сопровождают пробуждение. Господи, как он постарел! Настоящая развалина! Он кинулся на меня, явно превышая собственные представления о скорости. Сутулая спина, слюна в уголках потрескавшихся губ — то, что осталось от снов, подумал я. И забытая щетина. Я обнимал его, сожалея о том, что пришел. Почему, когда мы не в духе, мы стремимся к тому, что удручает нас еще сильнее? Тех, кто не в духе, тянет друг к другу, как девушек, которые впервые разговорились между собой. Мы застыли, обнявшись, вообще то это отец вцепился в меня. Ноги сами привели меня в этот дом в поисках утешения, но, главное, я понимал, что вернулся туда, где меня ждало все, что угодно, кроме утешения.

— Ты не в духе, сынок?

Я признал это, почти воздев руки к небу. Мой отец сочувствовал, в его взгляде читалось все сострадание, на которое он еще был способен. Он бы прослезился, но это ему строго запрещалось. Мать застыла рядом с ним, все тот же стереотип родителей: Лорел и Харди[2] за вычетом юмора. Толстуха мать, худосочный отец. Потом моя мамаша стала медленно превращаться в Мать. Не так то она проста. Она пообещала заняться мною, чтобы это больше не повторилось, сказала, что мне нужно вернуться домой, где меня будут лелеять, и что она подыщет мне милую соседскую девушку — девственницу без претензий. Моя мать желала мне счастья. Но главным все таки были ее собственные страдания. Чем больше я смотрел на нее, тем больше мне казалось, что пришел из школы домой на полдник. Прежде всего я был их постояльцем, выздоравливающим после болезни. Меня ожидало чистое постельное белье и расписание приемов пищи, которому требовалось следовать с пунктуальностью рыжих муравьев. И войлочные шлепанцы у изножья кровати, чтобы не шуметь, если я, не дай бог, хоть мне это решительно возбранялось, встану среди ночи для удовлетворения нежелательных потребностей. Необходимость пописать, как, впрочем, и любое действие в этом доме, планировалась заранее.

Нужно сразу же признаться. Первая ночь была удачей с обратным знаком. Я сдерживал желание позвонить Терезе. Интересно, она то хоть думает обо мне? Мне не хотелось плакать, по крайней мере в этой кровати, большие мальчики не плачут. Передо мной постоянно маячила цифра, мой возраст. Тридцать лет. Вернуться к родителям, когда тебе тридцать, это почти математически точное выражение социального успеха со знаком минус. Пусть простыни, безупречные с точки зрения обоняния, создавали ощущение благоухающего и тем самым внушающего успокоение кокона, гордиться было нечем. К тому же я ничего не узнавал, чувствовал себя посторонним в собственном прошлом. Я позволил процессу накопления эмоций протекать по полной программе, смешивая разные периоды жизни. Я вовсе не упрямился; почти не сопротивляясь, я быстро создал собственного Пруста. Такое медленное, капля за каплей, вытекание крови. Вспоминается все, хотя раньше я бы не поставил и гроша ломаного на свою память. Я снова удивился себе. А почему бы и нет? Очень скоро поток образов ограничился моим основным ночным занятием (я не имею в виду мастурбацию втихаря). Я откинул одеяло, сунул ноги в теплые шлепанцы, стоявшие на коврике, приглушающем шум, и натянул отцовский стеганый халат. Опустился на колени, чтобы заглянуть под кровать. Фраза вырвалась, рассекая время: «Игра в мертвецов». Ребенком я любил спать под кроватью. Так мне легче было представить себе жизнь трупов.

— Андрэээ!!!

Он прибежал. Этот Андрэ, перепуганный с утра пораньше.

— Виктора нет!

— Неужели?

— Это все, что ты можешь сказать, — «неужели»? Твой депрессивный сынок исчезает среди ночи, а тебя это даже не волнует… А вдруг он совершил непоправимое?

— Непоправимое… Как канализационные трубы в подвале?

— Именно как канализационные трубы!

Я прервал их утренние волнения, отозвавшись оттуда, где заснул, из своей детской игры. Их реакция — округлившиеся от удивления глаза, и мой мощнейший зевок в виде ответа. Мать хотела было забросать меня вопросами, но в ее арсенале нашлось лишь молчание, я же был озадачен сравнением с канализационными трубами.

Мать оповестила весь земной шар, весь квартал, все, даже малознакомые, семьи. Весь мир должен был сочувствовать ей, потому что у нее депрессивный сын. А в иерархии ценностей настоящая депрессия стоит выше, чем свадьба или уличный телеопрос. Внезапно я стал популярным. Я начал играть в эту игру и покорно принимал всех посетителей. Я соблюдал постельный режим, облаченный в свою кургузую полосатую пижаму. Иногда появлялись анонимные гости, старушки, и занимали места вокруг кровати. Этот визит был для них главным событием дня. Я напоминал временную экспозицию. Старушки усаживались рядом в радостном расположении духа и болтали обо всем, вернее, ни о чем. Уточню: болтали они друг? дружкой. В конечном итоге я не представлял для них никакого интереса. Они оказались здесь, потому что сюда полагалось заглянуть, я стал местом паломничества снобов. Я старался быть любезным, угощал их печеньем, чтобы было с чем выпить чаю с молоком. Они едва отвечали мне, а потом безмолвно уходили. Нужно заметить, что визиты такого рода досаждали мне меньше, чем появление посетителей одиночек, жаждущих найти объект для нескромных признаний. От них я узнавал совершенно невероятные истории о дальних знакомых своего детства. Леопольдина Левасер страдала хронической депрессией, поэтому все время оставалась в центре внимания. Оказывается, что Жак Стэнер никогда не был ветеринаром, как он поведал мне, когда мы однажды с ним столкнулись, он всего навсего служил помощником рентгенолога в пригороде, а его сексуальная жизнь вдохновила создателей фильма Плот Медузы. Что же касается Жозефа Робера, ох… Мне стало лучше. В конце концов, я ничем не отличался от этих посетителей, несчастья других придавали мне силы, поднимали настроение. Весь этот треп о бедах других был для меня лучшим лекарством. Но по вине моей семейки состояние снова ухудшилось. Боже мой, какой стыд! И мамаша не постеснялась поступить со мной таким образом! Со мной, депрессивным членом их семьи! Ведь теперь у меня была особая функция, особое звание! По крайней мере, когда ее спрашивали, как мои дела, ей было что ответить! Семья! Все эти люди, которых полагалось обнимать, ну до чего противно! Все какие то невзрачные и безмозглые! Господи! Не успели мои дядя с тетей войти в комнату, как я почувствовал себя вегетарианцем среди хищников. Я никому не интересен, в моем арсенале слова типа «невзрачный». Да, дядя с тетей теперь довольны! Семейная драма — вновь завязываются узы, затягиваются узлом — на шее. Как унизительно! Мы не виделись лет пятнадцать, а то и больше! Они уже старые и поэтому радуются визиту. А кто эта корова? Господи, моя кузина. Тетушка пододвигается ко мне, и я, словно девственник, позволяю ущипнуть себя.

— Ну что, как твои делааа?

Да, удивительный вопрос. Что можно на него ответить? Если их послать подальше, то в их глазах я стану почти преступником, ну как будто стянул клубнику в магазине… меня бросили, я едва жив, держусь из последних сил. Какое присутствие духа!

— Ну что, как твои делааа?

— Дела? Как сажа бела.

Тетка вскочила. Тетка считает, что я забавный. Только этого не хватало, быть смешным. В конце концов я мог бы ей сказать что угодно («нет нет, как только вы уйдете, я вскрою себе вены, вырезав на руке свастику»), чтобы тетка сочла меня забавным. Я ребенок, а если у ребенка депрессия, значит, он просто хочет привлечь к себе внимание. Он весь в этом, не может не придуриваться. И моя тетка продолжает ломать комедию. Тянет свою дочь за рукав и восклицает, брызгая слюной:

— Ты узнаешь свою кузину? А? Не помнишь, как вы играли в доктора?

Я смотрю на нее, и все проясняется. Если сексуальное воспитание я получал в такой компании, то ничего удивительного, что в тридцать я оказался в родительском доме.

— Ну, что нужно сказать кузине, которую ты не видел уже десять лет? Ну?

Если она еще раз ущипнет меня за щеку, я прекращу всякое сотрудничество.

— Ну, что ей нужно сказать?

— Ну ты и растолстела!!! Ужас!

Я ребенок, говорю что приходит в голову. Слезы бесконтрольно текут по ее лицу, во всех направлениях, слезы образца мая 68 го. И она исчезает. Это правда, она стала необъятной, я же ее помнил, когда она была кожа да кости. Наверное, это расцвет, от счастья толстеют. Но я не вредный. Меня не волнует, что она толстая; если бы у меня хватило сил подняться, я бы пошел ее успокоить, посоветовал бы уйти от родителей, уйти от мамаши, это подействует лучше любой диеты. Ее мать застыла, от удивления она превратилась в знак многоточия… Но потом обрела дар речи, ее так просто не заткнешь, повернулась к мужу, моему дяде, чтобы он прочел укор в ее взгляде. Л глаза ее говорили следующее: «И вот так ты реагируешь? Он оскорбляет твою дочь, а ты молчишь как истукан. Браво, настоящий мужчина! Господи, как я могла так низко пасть и выйти замуж за такое ничтожество?!»

Тот робко:

— Но у него депрессия… Он сам не знает, что говорит!

— Это не оправдание, чтобы оскорблять светоч моих очей!

— …Это не оскорбление (боже, какая храбрость!)… наша дочь действительно полная…

— О, какой позор! Ты сам то соображаешь, что говоришь, или нет?

(Дядя искоса поглядывает на меня, я знаком показываю, чтобы он продолжал… Значит, он в полном порядке, если попытается что то сделать…)

— …А ты бы могла перестать говорить ему гадости!

Тут тетка уходит в слезах. Точно как ее дочь. Дядя подходит и просто благодарит меня.

У меня создалось впечатление, что головы моих родителей, что сами мои родители, их дом, весь квартал настолько пусты, что любой мелочи достаточно, чтобы привести их в возбуждение. Энергия, потраченная на пересказ этих незамысловатых историй, была лишним доказательством того, что вырос я в теплице, где был дефицит кислорода. У всех этих людей не было своей жизни, поэтому они довольствовались крупицами моей. Я появился из этого прекрасного небытия! Я мог бы этим гордиться, но теперь, когда незнакомые щупали меня за коленку, высовывая при этом язык, я начал в этом сильно сомневаться. Я скорее был подопытным кроликом, которого без подготовки, почти ради смеха выпустили из клетки, и теперь он вернулся пятнадцать лет спустя с разбитой вдребезги личной жизнью. Подумать только, и я в это поверил. Подумать только, я выиграл на скачках. Подумать только, я встретил Терезу. Почти все объяснялось. Человек скован собственным происхождением. Но то, в чем меня обвиняла Тереза, вообще не имело места, и не нужно было далеко ходить, чтобы понять, откуда ветер дует.

Я оттолкнул ощупывавшего меня визитера. Я поднялся, чтобы уйти. Мать хотела удержать меня:

— Ты что? Сейчас не время.

— Не время чего?

— Не время уходить… скоро ужин…

— Сейчас всего четыре…

— Да, но у нас посетители!

Мать впала в панику, программа нарушалась. Наши пустые жизни должны были быть унесены одним ветром. Я выторговал перерыв у себя в комнате. Когда я уже был в середине коридора, до меня долетел странный шум. Шум шел из спальни родителей. Я продвигался миллиметр за миллиметром. Я приоткрыл дверь и увидел мечтательное лицо отца. Это было время дневного сна, единственный момент передышки, единственный момент, отвоеванный у тирании. Да, у него был усталый вид, эдакий тщедушный старикашка. Его лицо, испещренное морщинами, наводило на мысль о подъездных путях к большим вокзалам, о растениях микадо, упавших на землю. Я наклонился над отцом, на этот привлекший меня звук. Нет, это было не дыхание, он произносил какую то фразу. А ведь он говорил только под страхом наказания. Я перехватил его сообщение, сделанное во сне. Неужели страх преследовал его даже во время сиесты? Мой отец повторял такую фразу: «Я требую, чтобы все вставали, когда входит моя жена».

В этот момент мне нужно было ухватиться за эту фразу, извлечь ее, увеличить. Позвать на помощь. Пытаться, чтобы меня поняли. Мой отец произносит эту фразу во сне. Я должен был подвергнуть пытке эту фразу, любой ценой заставить ее заговорить. Это была ночная фраза, опасный шпион. Абсурдная фраза, потому что отец не может никого заставить это сделать. Потребовать сверхуважения к моей матери. Нет, в его ночи затаились ложь, страх, что его признают виновным, мой папочка перенес туда свое чувство вины, он боится, что могут обнаружить всю его скопившуюся ненависть к моей матери, к самому себе. Слабые грезят о силе других, иначе им не спится.

Я только что провел такой день, который не мог бы себе вообразить даже в страшном сне. Я, безумный, представлял себе, что когда вернусь, Тереза будет дома и встретит меня, с улыбкой распахнув объятия. Я щурился за едой. Я придумывал достойные отговорки, изображал сумасшедшую радость, которую доставляли мне эти ободряющие визиты. Я был очень милым, отвечал на вопросы, стараясь быть любезным, но мать не оценила мой глупый обман. Правда, вечером она пребывала в хорошем настроении, поскольку количество полных сочувствия поцелуев превзошло все ее ожидания. Мы ели суп, в котором плавали гренки воспоминаний, и в смертельной скучище этой трапезы, воскрешавшей тишину прошлого, я опять погружался в отчаяние, несмотря на тщетные попытки зацепиться за пустоту. Мать возражала против того, чтобы мы обедали в гостиной перед телевизором, только буржуа имеют право безнаказанно сидеть в гостиных. Однако, перебрав все сплетни о жителях нашего квартала, мы замолкли, нам было совсем неинтересно говорить о себе. В громком прихлебывании супа мне снова слышалось молчание наших обедов. Потом мне предложили выпить травяной отвар, потому что это полезно в моем состоянии, но я предпочел лечь в постель (я уже был в пижаме, и этим нужно было воспользоваться).

Моя вторая, и последняя, ночь прошла спокойнее. Положительным результатом всех этих визитов было то, что я полностью вымотался. Проснувшись, я увидел радужные блики на лице отца. Он был при деле. Мать посылала его на рынок. Он делал вид, что недоволен, но это была лишь поза. Я так легко просчитывал его маневры, он явно не мог скрыть радость от возможности пойти пройтись. Он крутил хвостом, как полные достоинства собаки, которые проводят всю свою собачью жизнь воздерживаясь, чтобы ненароком не пописать. Отец тоже был в своем роде моей собакой. Я предложил пойти с ним, но отец, похоже, это не оценил, но все равно, как бы то ни было, я отправился на прогулку с отцом.

Было свежо. Я только что проглотил кофе, кстати, я не имел права пожаловаться, что в нем слишком много молока. Мать, несмотря на все мои просьбы, запрещала мне пить черный кофе. Я был ее сыном, а ее сын, и ей это было известно лучше, чем мне, пил кофе с куда большим количеством молока и двумя кусочками сахара. Короче говоря, я зашел в бистро, чтобы удостовериться в неизменности своих привычек (настойчивость и сила убеждения моей матери заставили меня в них усомниться). Отец остался на улице, несмотря на холод. Я подозревал, что он боится дышать дымом, боится, что проявит себя ничтожеством или, еще хуже, игроком. Одним махом я заглотнул кофе, лишив себя всякого удовольствия. Мне не хотелось добавить к собственному неминуемому падению еще и смерть отца прямо посреди улицы. По дороге на рынок я заставлял его делать глубокие вдохи, чтобы вентилировать легкие. Он, как говорится, перебрал свежего воздуха, ведь у него было кислородное голодание, до этого он бывал на воздухе лишь изредка, от случая к случаю. Я должен был об этом подумать заранее, теперь ему стало нехорошо. Переизбыток кислорода. Мы присели на одну из свежевыкрашенных городских скамеек. И тут же стали полосатыми (снова мотив пижамы). Я дал ему отдышаться. Свежий воздух взбодрил его, теперь отца уже нельзя было отнести к категории доходяг. И когда он окончательно пришел в себя, произошло нечто странное. Наверное, у него отпустило какой то нерв, развязался узел, не знаю, что именно, но он заговорил. Вот так ни с того ни с сего он начал вспоминать женщину, которую знал и любил сорок лет назад. Он встретил ее еще до знакомства с моей матерью. Он встал и принялся расхаживать по кругу, заложив руки за спину. Он выглядел безумным, походил на чревовещателя, слова вылетали непонятно откуда. Они бросали тень на славные часы полной анархии. Кто была эта женщина? Он говорил о ней с почтением, он не сумел ее удержать, он всегда будет ощущать ее присутствие. Рассказ выглядел связным, скользил как по маслу. И при этом развивался скачками, как по живому, совсем еще по живому. Мне стало страшно, как при битве не на жизнь, а на смерть; он дойдет до ручки, если не перестанет проклинать себя. Воспоминания об этой женщине были сродни кислородной эйфории.

Внезапно он замолчал. Мне потребовалось какое то время, чтобы отреагировать на это. Сначала он едва уцелел от передозировки свежего воздуха, потом заговорил, как никогда не говорил до этого. И какая тема — женщина! Целый отрезок жизни! Я начал задавать ему вопросы, его исповедь выглядела совсем нелепо. Отец резво качал головой, но при этом сжимал губы, как ребенок, не желающий сознаваться в обмане. Тем не менее я поверил ему. Только что отец предстал предо мной таким, каким был на самом деле, он потерял женщину своей юности. Я же думал только о Терезе. Может быть, он пытался показать мне, какой жалкой бывает жизнь, когда постоянно испытываешь сожаление? Он сжимал кулаки, а я видел в этом жесте собственное безумное желание вновь завоевать Терезу. Я извлекал уроки из его внезапно прерывающегося от волнения голоса. Как же мне раньше удавалось ничего не замечать? Мой отец был мудрецом; маленький, лысый, ушки на макушке. Он передавал мне свой жизненный опыт, разумеется неумело, но все таки передавал! Эдакий Йода[3], персонаж второго плана. Ну и что? Я все равно мог хвастаться, распускать хвост, как павлин, не у всех детей была такая возможность. Он был закрытым как улитка, мой Йода, а теперь, после того что он поведал мне, я не сомневался, что его участь — вечное молчание. Однако он приблизился ко мне, привстав на цыпочки, — действительно, до чего крошечный у меня папаша! Он обнял меня своими короткими ручками и вздохнул:

— Желаю тебе всегда быть сильным.

Поскольку моркови не было, мать приготовила мясо, тушенное с овощами, но без оной.

IV

От переезда к родителям легче мне не стало. Их нестандартность предопределила изнурительный крестный путь. Все казалось мне трудным, непреодолимым. Войдя в подъезд, я долго не мог решиться — подняться пешком или на лифте. Сама мысль о том, что я должен принять решение, казалась мне невыносимой. В поездке на лифте были свои прелести, отдых для тела, но при этом был и риск, ибо неподвижность нередко располагала к раздумьям. Поэтому я все таки выбрал лестницу, ведь когда работают ноги, трудно рефлектировать. Преимущество состояния, когда ты не в духе, состоит в том, что движения одно за другим как бы уходят в никуда. Человек в депрессии не способен карабкаться наверх и одновременно работать мозгами. По крайней мере, я так полагал. Лестница вероломно пробудила во мне одну мысль, даже хуже, скорее потребность христианского толка. Внезапно мне захотелось причинить себе боль, чтобы вернуть любовь Терезы. Моя безумная вера. Тогда я опустился на колени и пополз наверх, нанося себе кровавые раны, пока не столкнулся с Эглантиной, которая почти не удивилась, увидев меня в этой позе. Нужно признать, что служанки наделены этой способностью — не удивляться. Наверное, они и не такое видывали в эпоху буржуазного разложения, изобилующую ремейками этих злосчастных типажей. Я был стереотипен в своей патетике.

— Добрый день, мсье.

Я кинулся, чтобы обнять ее. О Эглантина! Кем бы я был без нее. А Тереза — еще того чище. Она исповедовала нас, а как она умела покачать головой! Ее всегда интересовало, чем мы занимались, она задавала вопросы, не допуская при этом фамильярности. Всегда услужливая. По вечерам я каждый раз предлагал отвезти ее домой, но бесполезно, она говорила, что обожает метро. Мы по прежнему понятия не имели, где она живет. Она никогда не хотела утомлять нас своими проблемами, жизнь ее была полна благочестия. Как я был счастлив увидеть ее! Эглантина облегчит мое горе. Я так настрадался за эти два дня! В ее глазах я пытался разглядеть хоть какой то намек. Успела ли Тереза поговорить с ней?

— Ее нет, проходите…

Мы расположились на кухне. Эглантина спешно разбирала покупки, чтобы полностью переключиться на мое горе. Я мимоходом отметил ее удивительную способность раздобывать вкуснейшую морковь. И если она вот так легко умела выпутаться из хитросплетений черного рынка, то почему бы ей не помирить нас с Терезой?

— Это ужасно, — сказала она.

Как хорошо она меня понимала! Она призналась, что долго разговаривала с Терезой. Кроме того, вчера они перенесли ее вещи в дальнюю комнату, Я подумал об этих двадцати метрах коридора, которые теперь разделяли нас, это два с половиной кишечника, вытянутые в длину. Мы находились на разных концах квартиры, между нами — пустая комната, пустая, как наша любовь. Я расспрашивал Эглантину.

— Послушайте… Я скажу вам то же, что говорила мадам, я не хочу брать ответственность на себя, это ее решение, и я его уважаю. Она страдает. Я купила ей бумажные носовые платки. Она много плачет, мало ест…

Мне не хотелось знать больше. Я не выдержу, слишком долго пришлось сдерживаться.

— Я вам тоже купила бумажные платки.

— Спасибо.

— Мадам вышла подышать воздухом. Вам тоже, наверное, нужно отдохнуть…

— Не знаю, наверное, вы правы.

Драма развивалась медленно, заторможенные движения, облагораживающие слова. Эглантина уложила меня в постель, пообещав проведать перед уходом. Сказала, что подогреет сардины, мое любимое блюдо. Пусть хоть мой желудок возрадуется, счастливый бунтарь. Я услышал, как ключ поворачивается в замке, вернулась Тереза. Она прошла прямо к себе в комнату. Меня глубоко ранило, что она не задержалась ни секунды у моей двери. Мне бы так хотелось, чтобы она ошибалась, чтобы по прежнему любила меня. Позже Эглантина принесла ужин — каждому из нас по отдельности. Как в тюрьме. После разрыва наши сердца оказались в одиночке. Самое удивительное — как внимательно разглядывал я служанку. Она являла собой мою единственную связь с Терезой. Кусочек Терезы. Я дотронулся до нее, она отпрянула. Я извинился и повторил маневр. Эглантина швырнула мне в лицо тарелку с сардинами. Я вернулся к реальности; даже попытка сгладить углы не стоит того, чтобы заработать ожог. Мне было стыдно, она меня простила. Ведь я страдал, в конце концов! Она стала помогать мне почистить одежду, но я знаком дал ей понять, что это ни к чему. У меня уже был некоторый опыт телесного очищения от сардин.

В качестве ночной программы я измельчил две таблетки снотворного. Прежде чем затолкнуть их в себя, я позвонил Эдуару. Это мой лучший друг, а я ему еще ничего не сказал. Это нелогично. Я отправился к родителям, строя из себя ребенка, а Эдуар еще жил в благостной уверенности, что я счастлив. Был ли он по прежнему моим лучшим другом? Почему мы так редко стали видеться? Его красавица Жозефина, его двое на удивление светловолосых детей, его важная работа… Я снял трубку.

— Ну что, мне кажется, у тебя не все ладно, старина?

— Да. Тереза только что меня бросила…

— Да, я подозревал…

— Что именно?

— Да ничего…

— Но ты же сказал, что ты подозревал…

— Послушай. Ведь у вас не все шло гладко в последнее время…

— Она не казалась счастливой, как будто в чем то тебя упрекала или чего то ждала… Жозефина тоже заметила… Алло?

— Да, я слушаю. Продолжай.

— Хочешь, я заеду вечером?

— Нет, я принял снотворное.

— Не перебрал?

— Нет, всего две таблетки.

— Увидимся завтра… Лучше всего я заеду за тобой и вместе пообедаем… Хорошо?

— Да или, вернее, нет… Лучше я сам подъеду. Для меня это будет выходом в свет.

— Хорошо.

Мне снилась какая то страна, что то среднее между пропыленным Востоком и высохшим Магрибом.

Я проснулся в поту. Я не успел сразу броситься под душ, поскольку мое внимание привлекла записка, подсунутая под дверь, что отвлекло тем самым мое внимание от доселе неотложнейших телесных нужд. Тереза предлагала встретиться на кухне в десять часов. Было без десяти десять. Две таблетки снотворного любезно предоставили мне возможность проспать полсуток. Я запаниковал — классическая разновидность паники, внезапно охватывающей тебя под водой. Наконец бросился в ванную. Вся женская косметика исчезла. Все эти бесполезные стеклянные флакончики, которые разбиваются, чтобы нам было удобнее поранить ноги, перекочевали в ванную при дальней комнате. Должно быть, у всех этих благовоний там началась агония, гордиться им было нечем. Теперь мне не приходилось сомневаться в собственном одиночестве, исход парфюмерии подтверждал мой холостяцкий статус. В стаканчике осталась только одна разом поблекшая зубная щетка, пребывавшая в состоянии депрессии. Но я не дал добить себя. У меня оставалось семь минут, чтобы превратиться в красивейшего из мужчин. Быстро под душ, тщательно подобранная одежда, намек на туалетную воду «О саваж», легкое дуновение аромата, и вот, когда у меня оставалось всего три минуты, мне бросилась в глаза моя трехдневная щетина. Прокол! Я снова умирал от нерешительности. Должен ли я побриться? Дважды за два дня я колебался из за какой то ерунды. Дважды я чувствовал себя беспомощным, наш разрыв лишил меня способности принимать решения. Все казалось мне непреодолимым. Я решил методично разобраться в проблеме небритости. В конечном итоге у меня был выбор: бриться или не бриться. Время поджимало, углубляться в эту метафизику было некогда. Я с нежностью вспомнил обо всех тех днях, когда брился, не сознавая своего счастья, что доказывало непреложность механических ритуалов. Дело приобретало тревожащий оборот, я рисковал опоздать. Если бы я побрился, я наверняка не выглядел бы подавленным. Тогда Тереза обязательно подумает, что сардины были дурацкой и трусливой шуткой, подстроенной для того, чтобы избежать нудной драмы расставания. И наоборот, если я не побреюсь, возникнет ужасная неразбериха, поскольку Эглантина купила в магазине одноразовые бритвы «Бик». У меня оставалось две минуты, об опоздании и речи быть не могло. Не имея времени на решение, я решил ничего не решать и выбрал полумеру. Я побрился наполовину, оставив на левой щеке трехдневный дар природы. Придя на свидание, я испытал облегчение — Тереза взорвалась, как истеричка, застрявшая в автомобильной пробке:

— Не надоело фиглярствовать?! Пора бы и повзрослеть! По тебе не скажешь, что все это не шутки!

Я спустился на землю. Это меня то обвиняют в фиглярстве? Да, я в депрессии, я жалок, я дошел до ручки, но я не фиглярствую, увольте. Я волновался, как провинциальный девственник, а мне с утра пораньше треплют нервы. Я быстро догадался, что всему виной щетина на левой щеке. Тереза восприняла это как вызов. Через две минуты я уже был в той стадии, когда погружаешься по самую маковку, мне казалось, что я погряз в собственном позоре. Я продолжал терять женщину своей жизни. Хуже того, теперь я не был уверен, сможет ли она когда либо в будущем испытывать ко мне уважение. Я мечтал стать безбородым, ведь только те, у кого нет щетины, могут удержать женщину. Я болтал ерунду, плачевно заваливая самый серьезный устный экзамен в своей жизни. Тереза держалась с большим достоинством, она вновь обрела спокойствие и излагала решение, ради которого мы встретились: расписание пользования помещениями в квартире. Я почувствовал себя министром. Поскольку она предполагала, вероятно, остаться еще на несколько дней, то ради нашего взаимного благополучия, нашего психического равновесия, как уточнила она, лучше постараться не сталкиваться. Поэтому она составила схему: помещения и дни недели. Чего она ждала от меня? Я взял листок и выразил одобрение, жалкий тип! Внезапно я подумал о своей матери, ее страсти к порядку. Я должен научиться заранее обдумывать свои желания и порывы. Тереза упомянула оранжевый блокнотик, приготовленный, чтобы фиксировать исключительные случаи несоблюдения расписания. Я решил пренебречь этим крючкотворством: блокнот, чтобы отмечать возможные, но нежелательные изменения в программе. Я сделал попытку обнять ее вместе с пресловутым блокнотом. Меня отшвырнули на холодильник. Я рухнул. Тереза удалилась, не беспокоясь о том, не сделал ли я себе бо бо. Да, хорошего мало! И я выкрикнул единственное пришедшее в голову оскорбление: «Противная!»

Я выбрил до блеска правую щеку и потащился, полируя стенки. Да, меня нельзя было причислить к сонму счастливчиков. Я страдал, как никогда прежде, походя высмеивая нелепые страдания своего прошлого, которые внезапно показались мне радостями праведной жизни. Мне нужно было убить время до обеда с Эдуаром, а когда все идет наперекосяк, нет ничего хуже четкого расписания. Так бы хотелось чем то заняться, найти какое то дело и забыть обо всех своих проблемах. У меня не было сил где то шататься. И что с того? Можно прийти на встречу раньше назначенного времени. Я вполне мог посидеть в тишине. Холл фирмы был как раз безопасным для меня местом; людей раздражал паркет, вечно натертый до излишнего блеска, смущенные улыбки секретарш, чувствующих себя виноватыми из за того, что посетителям приходится ждать, хотя сами они являются жертвами эксплуатации с того самого момента, когда возник институт секретарш. Возможно, самая хорошенькая из них подойдет, чтобы уточнить время назначенной мне встречи. В ожидающих посетителях есть нечто подозрительное, а я, не испытывая при этом ни малейшего сексуального возбуждения, смог бы пялиться на ее длинные ноги — ноги секретарши, временно исполняющей свои обязанности. Я бы докучал ей разговорами, ведь люди, страдающие депрессией, любят уцепиться за то, что плохо лежит… По правде сказать, я буду хранить молчание; говорить — значит напоминать самому себе, что существуешь.

На время обеда Эдуар отвлекся от собственного счастья. Он был верным другом. Говорили о моих несчастьях, но мои несчастья напрямую соприкасались с его счастьем. Чем больше я старался продемонстрировать полное отсутствие у меня представлений о психологии, тем больше я вспоминал того Эдуара, с которым мы мечтали о приключениях и о не слишком запоздалом прощании с невинностью. В лицее мы ничем не отличались друг от друга. Почему же теперь он достиг таких высот, что мог заставить трепетать всех подчиненных? Эдуар стал крупным банкиром, он мог, если ему заблагорассудится, отправить всех нас назад в 1929 год. Он держал в своих руках нити, ведущие к финансовому краху. Я же целиком зависел от других, я оказался не в состоянии решить, нужно ли мне побриться. Он являлся образцовым отцом семейства, а его жена Жозефина отличалась почти сверхъестественной красотой. Нужно привыкнуть к ее красоте, как привыкаешь к обуви, которую рассчитываешь носить долго; примириться с этой мыслью. Но самое невероятное — их двое детей, имена которых я никак не мог запомнить, несмотря на то что старший был моим крестником. Оба блондины! Родители — брюнеты, дети — блондины, это приводило меня в бешенство. Как я ему завидовал! Я мог в этом признаться, ведь мы были друзьями. А он так ловко манипулировал нашей дружбой, блестяще исполняя сочувственное: «Послушай ка, Виктор». Он объяснил мне, что знал многое о нас, особенно от Жозефины, которая была близкой приятельницей Терезы.

— Не знаю, готов ли ты выслушать… Но мне кажется, что только ты один не представлял себе, как она хочет ребенка. Она много раз намекала на это, в частности в нашем присутствии… я не решался поговорить с тобой, я думал, ты против. Прямо не знаю…

— Пожалуйста, продолжай.

— Ты видел, какой она становилась с нашими детьми? Просто сияла.

— Конечно, конечно.

— Ты не хочешь завести ребенка, ведь так?

— Почему же. Нет, не знаю. Думаю, мне это никогда не приходило в голову.

— Как, вы об этом ни разу не говорили?

— Послушай, все это как то непонятно для меня. Я не в состоянии вспомнить, о чем я думал или чего не слышал… Все как то очень смутно…

— Нужно называть вещи своими именами… Может быть, тебе заглянуть к врачу?

— Нет, об этом не может быть и речи. Если я начну говорить, то только потеряю время. Единственное, что мне нужно, — это вернуть Терезу. Любым способом. Я пойду к ней вечером и предложу сделать ей ребенка.

— Ты думаешь, все так просто? Ты чуть чуть опоздал, мне кажется. Нельзя наброситься на нее и сделать ей ребенка…

— Что же мне тогда делать?

— Не знаю. Все теперь идет шиворот навыворот, нужно, чтобы она снова стала доверять тебе. Главное, постарайся быть самим собой. Даже если твои желания кажутся неопределенными. Сначала подумай, сможешь ли ты дать ей то, чего она хочет…

— Разумеется!

— Тогда сделай все, чтобы растрогать ее или поразить. Не знаю, я совсем не гожусь для таких советов.

Мы уклонились от рекомендованного десерта. Я настоял на том, чтобы он говорил о себе, поскольку со мной все и так было ясно. Тогда Эдуар углубился в какую то немыслимую историю о коррупции на бирже, а я слушал его, доведя до предела свою способность воспринимать информацию органами слуха. Я даже дал себе передышку, стараясь вникнуть в его историю. Некий Эдгар Янсен, чех по происхождению, охмурив заместителя начальника отделения, был принят на работу в Лионский филиал банка, где работает Эдуар. Теперь известно, что этот человек выступал под семью разными именами. И к тому же он разорил три японских банка, спекулируя поддельными бумагами. Чем меньше я понимал, тем больше расслаблялся. Проблема состояла в том, что один лионский стукач (и впрямь в Лионе жизнь бьет ключом) недавно разоблачил его, помешав ему в энный раз сбежать. В то время как тот был уверен в том, что в мире биржевых махинаций ему нет равных, Интерпол сел ему на хвост. Странная история. Мне тут же захотелось попробовать крем карамель, поскольку они клялись, что это их фирменное блюдо.

V

Растрогать ее. Поразить. Я вернулся домой через черный ход. Эглантина вытирала пыль, но при этом даже не напевала, как принято. Моя жизнь, мое тело, мысли, приходившие время от времени, казались мне чужими. Прожитые мною годы напоминали экспериментальные фильмы, на редкость умозрительные. Что было в моей жизни? Однажды мы ездили в Марракеш. Больше ничего особенного. Пустота, не требовавшая никаких усилий… Ни желаний, ни работы. Растительная жизнь. Прекрасное молчание по соседству с плеском волн. Нет, я несправедлив. Мы жили жизнью, полной любви. Годы взаимного обожания. Перенасыщение. Полыхающее безумие. А может, это было проявлением мягкотелости? Предлог, чтобы не жить жизнью, которая причиняет боль. Почти как мой отец. Я уже точно не знал. Я колебался по любому поводу, а особенно относительно своего прошлого. Мне хотелось расспросить Терезу про нашу жизнь, наши привычки. Наверняка она сочтет меня странным. Я должен исключить эту возможность. Оставаться в сомнении. Единственное, что я знал наверняка, — это то, что моя жизнь зависела только от Терезы. Каким я был до истории с сардинами? Мы раньше говорили о ребенке, теперь я вспоминаю. Но как узнать, что именно я тогда говорил? Как узнать, был ли я другим до нашего разрыва? Представляю ли я собой иную разновидность размазни или же продолжаю прежнее существование? Я знаю, что всегда был на редкость мягкотелым. Сардины направили мое прошлое в маслянистый поток, но у меня хватит сил вырваться. Нельзя, оставаясь гуттаперчевым, сохранять достоинство, если при этом еще нужно действовать. Снова завоевать Терезу. Растрогать ее, поразить.

Я вспоминаю, что, разбогатев, усвоил психологию швейцарцев. Судьба предоставила мне возможность вести спокойно размеренное существование, невыразительное, если хотите. Тереза появилась в моей жизни как бесспорная радость. Я никогда не стремился проникнуть за кулисы ее присутствия, наверное, это звучит по идиотски, но этим все сказано. Только легкость противостоит пропасти исчезновения, мы грезим об алкионовых днях[4], но нам выпадает на долю лишь собственное существование, лишенное треволнений. Само собой разумеется, мы пустились в светскую жизнь, мы не работаем, зато у нас есть друзья. Обмен словами, еле ощутимое воздействие на жизнь других людей. Мы жили культурной жизнью в классическом понимании этого слова, забытые фильмы, проходные произведения. Сексуальная жизнь, которая привела бы в трепет приверженцев фэн шуй[5]. Мы лежали с самыми что ни на есть примитивными намерениями на полу пустой гостиной в окружении завидовавших нам свечек. Мы вовсе не относились с презрением к изыскам и тонкостям, просто так было проще и удобнее. Без всего, без слов. Близость животному миру была лучшим доказательством нашей правоты. Помню наши ласки, полные всевозможных ухищрений, бесконечных вывертов, наши всегда влажные языки. Немыслимые бедра Терезы. Неожиданно теплый затылок, несмотря на ее привычку приподнимать волосы, как бы проветривая их. Наши жесты были точны, автоматы не размышляют. Разумеется, нас заносило, разумеется, моя жизнь ускользала от меня. Ускользала настолько, что я жил только радостью минуты… Я смутно ощутил вновь, как росло давящее раздражение Терезы, но тогда я не уловил этого. Я исключил ее ожидание из реестра дел первостепенной важности.

Мы одни, как крысы. Больше не разговариваем. Как если бы Робинзон объявил бойкот Пятнице. Квартира — это плот, я ощущаю качку, но никто не собирается маневрировать. Плот с маленьким оранжевым блокнотом на случай смены курса. Я стою на кровати, разворачивая воображаемую карту. Мой план наступления. Отвожу на него семь дней. Завязываю на лбу ярко красную повязку и рисую на щеках красные знаки апачей. Поднеся кулак к стене, я попутно замечаю трещину. Замираю, остолбенев. Эта квартира — обитель нашей любви. Слишком жестокая символика, отвратительная трещина. Если стены нашей бывшей спальни ополчились против меня, тогда пропади все пропадом. К счастью, у меня осталось всего две таблетки снотворного. Я назло не приму их. Я засыпаю в надежде, что не проснусь; восемь часов спустя — полный прокол! Не знаю, что и делать. Слышу ее шаги в передней, она собирается уходить. Натягиваю свои куцые брючишки. Бегу за ней с одним лишь намерением — увидеть ее силуэт в движении. Силуэт, который растворится в толпе, не ведающей своего счастья.

Теперь каждый раз, когда она выходила из дому, я шел за ней. Какие то безумные прогулки, куда глаза глядят. Она блуждала без всякой цели. Минутами та, которую я преследовал, казалась мне незнакомкой. Я забывал, кто мы такие. Несомненно, толпа обожала нас, она попросту нас пожирала. Женщина, которую я любил, шла куда глаза глядят. Как говорится, просто дышала воздухом. Она избегала определенности. Воздух большими глотками. Часто я пригибался, опасаясь, что она заметит меня. Я не сумею вновь завоевать ее, если она обнаружит слежку. Я никоим образом не культивировал в себе паранойю, которая легко могла бы развиться, или, во всяком случае, для этого была создана благоприятная почва. Те, кто не способен поймать на себе тот единственный взгляд, имеющий ценность в их глазах, уверены, что вместо этого притягивают все остальные, ничего не значащие для них взгляды. Иногда мне казалось, что маршруты ее блужданий приобретают какие то безумные пропорции. Она преодолевала огромные расстояния. Не отдавая себе отчета, она по многу раз возвращалась в одно и то же место, поэтому иногда я начинал сомневаться, кому из нас недостает здравого смысла. Наш разрыв выбросил нас на улицу, безоружных, неприметных. Мне хотелось останавливать старушек, всегда готовых послушать тебя, и рассуждать, говорить о чем угодно, но, увы, я приклеился к Терезе. Полагая, что освободилась от своих комплексов под безучастным взглядом толпы, она металась на моих глазах, затуманенных страстью к ней. Она шла так стремительно, что я то и дело терял ее из виду. Теперь это вошло в привычку — терять Терезу.

Я с грохотом вхожу в квартиру, вымещая свою досаду, как вдруг Эглантина властным жестом, приложив палец к губам, делает мне знак не шуметь. Поскольку я обращаю на нее взгляд, выражающий все удивление, на которое способен, она объясняет, что мадам спит уже добрый час. Не могу в это поверить, она только что оторвалась от меня на другом конце города. Допускаю, не провоцируя скандала, что мог и ошибиться. Все женщины в толпе бросили меня.

Я отправился на экскурсию к Эдуару. Он пригласил меня на ужин, а Жозефина приготовила комнату для гостей. До чего же радостно, комнату для гостей! Мне больше по душе иметь статус, чем крышу над головой. Наконец то я проведу вечер как существо с вполне конкретным названием. Я был гостем. Какой он милый, этот гость, он нежно улыбается. Эдмон и Жюль, блондины по странному стечению обстоятельств, репетировали до изнеможения, чтобы как можно естественнее броситься мне на шею. Пахло фаршированным рулетом, образцовое семейство хором расхваливало еду. Меня не заставляли есть, потому что хотели, чтобы я провел приятный вечер. Их счастье ужасно действовало мне на нервы. Меня пичкали только для того, чтобы сделать себе приятное. В какой то момент мне стало казаться, что я взял посмотреть видеокассету с участием Дорис Дэй. Жозефина бросилась готовить мне травяной чай. С ума сойти, сколько в меня влили этих отваров. Депрессивные типы, должно быть, писают этими отварами, по весу конечный результат не уступает количеству пролитых ими слез. Я сидел на диване, четыре пары глаз сверлили меня взглядами, меня ожидал незамысловатый выбор: поиграть с детьми, поговорить с Жозефиной о Терезе или же обсудить с Эдуаром побег из тюрьмы Эдгара Янсена. Я предпочел последнее. Эдуар достал вечернюю газету со статьей. Ситуация была неясной, полиция старалась держаться уверенно, но никого не обманешь, у них не было ни единой зацепки. Свидетельские показания не совпадали между собой, и поскольку Янсена многие где то видели, это означало, что его не видел никто и нигде. Я был смертельно напуган, ведь этот человек вооружен. Об этом газете Марсельеза сообщила одна старушка из Ниццы. Да, мсье, он вооружен! В любую минуту он может нас прикончить. Было не по себе, к тому же я ненавидел фаршированный рулет. Смерть меня мало интересовала, хотя смерть, прокомментированная СМИ, имеет свою прелесть. «Виктор скончался в комнате для гостей». Прекрасная смерть! Я не успел посмаковать свою смерть, поскольку Жозефина перетянула одеяло разговора на себя. В конце концов, она вкалывала на кухне и теперь имела право получить свою долю гостя. Она обеспокоена. Я ответил, что все обеспокоены из за этого сумасшедшего любителя поиграть на бирже. Да нет, глупый, обеспокоена из за Терезы. Она очень изменилась. С ней невозможно теперь говорить. Своего рода немота. Это началось несколько месяцев назад, задолго до нашего разрыва. Жизнь отшельника, говорила мне Жозефина, но я ее уже не слушал. Я мысленно возвращался к тем минутам, когда мы с Терезой сидели вдвоем в полном молчании. Именно в этом заключалась наша любовь. Почти нелепое влечение друг к другу. Нас погубило стремление к эволюции. В царстве растений с вами и с вашей комнатой для гостей тоже бы расправились. Я сомневался, что она вообще когда то хотела ребенка. Нормальная жизнь не ее жанр. Слушая Жозефину, я больше не понимал, где правда. Нельзя взваливать на меня ответственность за то, что мы оказались слабыми. И я, и Тереза страдали одинаково. И все это из за невозможности для нас приспособиться, мыслить социальными категориями. История мужчин и женщин повторяет эволюцию предметов. Любовь можно сломать как священный бамбук. Возвращать растения к жизни казалось мне деянием сродни евангелическому, привнесением возвышенного на землю. Я взывал к таинствам чудесного…

(А сейчас вернемся к Эдгару Янсену.) После спектакля с рассказыванием детям на ночь разных историй мы устроились перед телевизором, чтобы в свою очередь послушать истории, от которых клонит ко сну. Эдуар вскочил, как он мил, Эдуар, в своем стремлении создать приятную обстановку, и стал тыкать пальцем в экран. Эдгар Янсен! Последние новости: его выследили, попытались задержать, но непонятно каким образом ему удалось сбежать. Какой то усатый тип по телевизору вещал о небольшой отсрочке, о вопросе дней или даже часов. Послушал я его выступление, и меня словно током ударило. Я тихо ушел в комнату для гостей и, не раздеваясь, улегся на кровать. Чудо, отсрочка — все вместе! На меня снизошло озарение. Моя жизнь связана напрямую с жизнью Эдгара. Я решил вступить с ним в соревнование. Я должен вернуть Терезу до того, как он попадется. Вновь завоевать любовь — это как побег из тюрьмы. Ничто не устраивало меня больше, чем обратный отсчет времени, скрытого в тумане. Мы были вдвоем — он и я. Я слышал восторженные стоны Жозефины вперемешку с ночными кошмарами маленького Жюля, значит, я не спал всю ночь. Эглантина была права, предложив мне утром, когда я вернулся домой, немного поспать. Я согласился при одном условии: пусть она расскажет мне какую нибудь историю. Она изображала из себя сказительницу историй о каких то там эльфах, я же надоедал ей, требуя сделать уклон в повседневность. Я хотел услышать историю про нас с Терезой. Тогда она призналась, что теперь у нее стало меньше уборки. Еще совсем недавно мы бегали друг за другом на четвереньках в четыре часа дня. Хрюкая, как поросята. Я попросил ее повторить, я никак не мог припомнить этот бестиарий. Она подтвердила, что мы вели себя именно так. Мы играли в квартире вплоть до того момента, когда она звала нас на полдник. Горячий шоколад, мы макали в него пальцы, чтобы нарисовать себе залихватские усы. Мы вели себя как большие дети, это первая новость. Я тихо заснул, почти испытывая желание не просыпаться. Во сне я опять видел день рождения Терезы. Я видел все крупным планом, ее тридцатилетие, ее самые потаенные мысли и ее цель: пора действовать.

VI

Отныне мне следовало активизироваться. Я колебался: стоит ли делать отжимания или же упражнения для брюшного пресса, а потом пошел на компромисс — стал делать наклоны без всякой системы. Как только я разогрелся, я задумался, с чего же начать. Не мог же я броситься на нее. Итак, довольно размышлений. Поскольку мой биржевой игрок за истекший период проявил редкую стойкость, это придало мне уверенности. Я должен был войти в эпоху зрелой реконкисты, а для этого надлежало найти источник вдохновения. Я плохо представлял, как буду черпать из этого источника. Я еще находился в той стадии, когда, не имея какой то определенной цели, я домогался некой Терезы, которая, похоже, таковой также не располагала. Нервозный дождь прогнал с улиц всех паразитирующих в сфере наслаждений. Остались только истинные бойцы, те, кто действительно нуждался в движении. Тереза мчалась вперед гордым аллюром. Я затеял соревнование (я стал очень «дерзким» за последние дни; полный спектр состояний, близких к агонии, острое проявление индивидуальности). Мы превратились в двух мокрых куриц, и тут она, дав фору наядам, оставила меня далеко позади. Мне было нечем гордиться, я спрятался от дождя в первом же освещенном помещении. Это оказался книжный магазин. Я вспомнил тот период своей жизни, когда много читал, и, стоя теперь перед пирамидами книг, безропотно признал, что все это бесследно исчезло. В списке мировых катастроф мои познания опередили судьбу Пизанской башни. Я проходил мимо рядов опубликованных незнакомцев, слегка касался будущих забытых страниц. Здесь можно было совершить путешествие во времени. Атмосфера, в которой окружающие люди нашли себе убежище, меня не устраивала. Все эти псевдопокупатели, а в действительности разгильдяи, забывшие дома зонтики, крутились по магазину, с опаской поглядывая, как бы неопытный продавец не подошел к ним, предлагая помощь. В тот момент, когда я размышлял о светоче знаний для юношества, своего рода неуверенно восходящем солнце, прямо перед носом я увидел Улицы темных лавок.[6] Это было забавно, тревожное подозрение закралось в эту обитель приторно условного успокоения. Задворки магазина привлекали меня как любой укромный, робкий уголок. И вот тут ко мне обратился невысокий мужчина: «Вам помочь, мсье?»

Вообще то так нельзя спрашивать. Это почти интимный вопрос, во всяком случае, достаточно бестактно спрашивать об этом, и зачастую это не дает никаких результатов. Меня такие вопросы смущали, даже если речь шла всего лишь о книге в магазине, прежде всего потому, что я ничего не собирался там покупать. Однако любезность, которая сквозила в тоне этого продавца, вызвала у меня желание притвориться, что я хочу что то купить. Увы, это был полный провал, поскольку я не мог спросить ни об одной конкретной книге. Я собрался было отослать его обслужить более разговорчивых покупателей, когда внезапно понял, что ответственность за эту воцарившуюся тишину лежит не только на мне. Его милое лицо успокаивало. Казалось, отсутствие у меня красноречия или хороших манер ничуть его не волнует и даже вызывает улыбку. Начало нашего разговора напоминало швейцарский сыр с большим количеством дырок. Наконец я в свою очередь выдавил из себя улыбку, это была моя тактика. Его успокаивающая манера действовала на меня как расслабляющий массаж. Он стоял на месте, не суетясь, шея замотана толстым синтетическим шарфом. Внезапно он чихнул. И это чиханье вывело нас из вязкой неловкости; и впрямь, не случись этого бесконтрольного поступка, кстати, осуществленного с редкой деликатностью, мы по прежнему пребывали бы на стадии взаимного непонимания. Теперь же он приподнял шарф, чтобы достать из наружного кармана пиджака из тусклого бархата носовой платок, возможно даже чистый. Этот жест позволил мне заметить значок с его именем, предназначенный для удобства контакта с покупателями.

Конрад.

Так звали лошадь, которая много лет назад принесла мне удачу. Конрад, имя моего талисмана. Нет ничего приятнее, чем убедиться в правильности первого впечатления. Этот человек понравился мне, и вот я вижу, что он носит самое лучшее на свете имя.

— Здравствуйте, Конрад.

Не думаю, чтобы он был готов к этому наступлению. Я действовал импульсивно. Он тоже нарушил молчание, сбитый с толку моим порывом, в котором не заключалось попытки протянуть ему руку помощи. Я созерцал его растерянность. Голова опущена — признак глупости. Как ребенок, палец во рту, в глазах усмешка. Его розовые толстые щечки, настолько гладкие, что лишают идущую на абордаж щетину всякой надежды, медленно бледнели — реакция на стресс от моего неудачно произнесенного «здравствуйте». Его тело имело потрясающе округлые очертания, мягкое, как первый послеполуденный сон на травке. Мне хотелось сжать в объятиях этого Конрада, сказать ему, какой он очаровашка. Вдруг откуда ни возьмись появился мелкий начальник, чтобы удостовериться, что сотрудник Конрад не слишком докучает прекрасному клиенту, к каковым он предположительно меня отнес. Своей обеспокоенностью он выказал намек на легкое сочувствие, которое, как предполагалось, я должен проявить, поскольку их магазин из чистого милосердия принимает на работу придурков. Милосердие к торговому обороту, подумал я. Вероятно, он подмигнул, если на то пошло. Я тотчас же заметил, что Конрад обладает внешностью, располагающей к чтению. По правде сказать, я не знал, на что потратить деньги, поскольку при встрече с ним мною овладело безумное желание совершить ненужные покупки. Начальник второстепенного отдела тут же сделал оборот на 360 градусов, на манер дипломатического флюгера, и сообщил мне положительное мнение высшего начальства об этом малом. Польщенный Конрад подобострастно благодарил шефа, которым наверняка восхищался, следуя общим правилам. Озлобленности как не бывало. Я вновь находился с глазу на глаз с этим милым простаком, подавляя в себе растущее желание обнять его или поиграть с ним. Было что то удивительно милое в его простоте, граничащей с идиотизмом. Он снова чихнул и, что хуже, разразился приступом кашля, который очень меня встревожил. Мне не хотелось, чтобы это дитя страдало.

— Вы простудились.

— Да, мсье. У меня дома нет отопления.

Я начал задавать ему вопросы, и он объяснил, что ему спешно пришлось выехать из дядиной квартиры. И все из за нового племянника, нагрянувшего из Чехии. Он сказал нового, поскольку до этого никогда о нем не слыхал. Дядюшка разъяснил ему, что дядя может иметь племянников, которые не знакомы между собой. Короче говоря, дядюшка был обворожительным; когда Конраду исполнилось четыре года, он даже купил ему деревянную лошадку, но теперь не мог дольше держать его у себя. Не раздумывая Конрад снял первую попавшуюся квартиру. Кстати, он нашел ее благодаря любезной помощи мелкого начальника, которого мсье только что видел. Квартира находилась далековато от работы, к тому же на одиннадцатом этаже без лифта, там было довольно шумно, но в остальном — все нормально. Самой серьезной проблемой было отсутствие отопления; ему надавали кучу одеял, но два из них пошли на борьбу со сквозняками, рвавшимися из под двери. Конрад раскрывал тайны своей домашней жизни первому встречному, коим я являлся. Я едва было не наказал его: никогда не следует раскрывать свои тайны первому встречному, так же как не следует брать конфеты от незнакомых. Отсутствие недоверчивости вызвало у меня еще большую симпатию к нему и усилило неумолимо растущее желание защитить его. Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, что его хорошенько облапошили с этой квартирой. Теперь хозяин будет иметь дело со мной! Я не позволю, чтобы Конрад попал в ловушку и заработал пневмонию. И поскольку я присел в уголке, чтобы подождать, пока он закончит работу, то понял, что этот человек приносит себя в жертву, угождая желаниям других. Я видел, до какой степени некоторые покупатели злоупотребляют его добротой, требуя снять книги с самых верхних полок, именно ему доставались приказы начальства сбегать на улицу и что то купить. Конрад никогда не возражал, сохраняя на устах кроткую улыбку, с которой не стыдно предстать перед Всевышним. К тому же он вычислял всех клептоманов в магазине. Позднее он признался, что когда то сам мог украсть все что угодно. Я был слегка удивлен подобным признанием, но, приглядевшись к нему хорошенько, понял, что он просто не способен внушить недоверия. Совершенные им кражи были спровоцированы его лжедрузьями, которые манипулировали им. Я легко мог представить его в окружении насмешников и любителей легкой наживы, отправляющих его на «дело» и готовых подставить его, если что то сорвется. Эти мерзавцы внушили ему, что воровство всего лишь игра, и теперь, сам выслеживая таких же игроков, он понял, что воровать нехорошо. Я подтвердил:

— Да, Конрад, воровать стыдно.

Мы пришли в его опасную для здоровья халупу. Лестничные ступеньки скрипели, разбухший от воды деревянный пол хлюпал под ногами, выбрасывая фонтанчики дождевой влаги. Но больше всего меня потрясло отсутствие звукоизоляции. Шум проходил сквозь стены, сводя на нет их назначение. Эти стены были совершенно бесполезны, они досадовали, что стоят здесь, подобно оазису в пустыне. Из всех квартир слышалась музыка и разговоры, и очень скоро становилось непонятно, кто с кем говорит и кто что слушает. Создавалось даже ощущение, что можно различить, как люди топчутся на месте или просто волнуются. Звуковой винегрет. И это не считая яростного соперничества телевизоров, то была борьба не на жизнь, а на смерть. Нужно было разгадать законы этой борьбы, законы того, кто надежнее подлатал свои крепостные стены. Клер Шазаль[7] усваивала повадки певицы Кастафиоре,[8] а был еще только вечер пятницы. Наконец мы доплелись на одиннадцатый этаж с ощущением, что отработали смену на каменоломне. Я уже плохо представлял, на каком я свете, когда Конрад открыл дверь своего жилища, куда его завлекли обманом. Сначала внимание мое привлекли разбросанные по полу игрушки. Не оставалось сомнений, что в них играли совсем недавно. Я еле сдержался, когда увидел видавшего виды плюшевого слоника без хобота, бережно положенного на подушку. Тогда я обернулся к стоявшему в дверях Конраду; с его лица уже несколько часов не сходила едва заметная улыбка, он подошел ко мне, чтобы представить слонихе по имени Конрадетта. Я с полной серьезностью взирал на его подругу и уже собрался произнести слова приветствия, когда Конрад знаком велел мне молчать, указывая, что Конрадетта еще спит. Собравшись с мыслями, я заметил, что в квартире ужасный беспорядок. Когда рассеялось первое магическое впечатление от мелких деталей, я испытал потрясение при виде общей мерзости запустения. Мне не хотелось ни задерживаться здесь, ни предаваться размышлениям, и я попросил своего подопечного немедленно собрать свои вещички. Поскольку я приказал, он подчинился. Все его материальное достояние умещалось в одном чемодане. В ходе короткого брифинга он выслушал описание комнаты, где ему предстояло жить.

Неужели я и впрямь не способен правильно описать Конрада? Он не обманывался относительно собственного положения и горячо благодарил меня за помощь. Он хотел заплатить мне, и я пообещал, что мы вернемся к этой теме позднее, если квартира ему понравится. Когда люди живут в трущобах, трудно предугадать их реакцию. Самое опасное — это то, что к хорошему привыкаешь; если годами пьешь столовое вино, марочные вина могут вызвать лишь рвоту. По дороге, начав описывать ему Эглантину и все ее фирменные блюда, я вспомнил о Терезе. Мне еще не удавалось так долго не вспоминать о ней. Невероятно. Стоило мне почувствовать расположение к незнакомому человеку, это сразу же вытеснило из памяти женщину моей жизни. Я повторял эти фразы как воскрешенный на свет, готовый все начать заново. Тут не было никакой логики.

Логика — вернувшись домой, я наконец понял, что это такое. Я понял это без особых усилий. Потребовался лишь маленький Конрад, его застенчивость, нерешительные шаги по направлению к гостиной. Свечка затухала в конвульсиях; только свечам известен секрет мучительного конца. Я видел, как в этом неверном свете, полном надежд, он поставил на пол свой чемодан, итог его жизни. Он чувствовал себя неловко, и при этом все казалось ему естественным. В его годы еще неведомы сомнения. Все шло своим чередом, а невинность — сама естественность. Он повернулся ко мне, взглядом вопрошая, что он должен делать. Я почувствовал себя ответственным за него, почти взрослым. Я чувствовал себя отцом. А Тереза почувствует себя матерью. Иначе и быть не может. Я отвел Конрада в его комнату, и он послушно разложил вещи. Он считал, что у меня первоклассная квартира, и еще раз поблагодарил за гостеприимство. Нет, это я должен был его благодарить. Возможно, с его помощью мне удастся вернуть Терезу.

Часть вторая

I

Я быстро написал записку Терезе.

С сегодняшнего дня у нас появился третий жилец.

Мне хотелось заинтриговать ее, выражаясь предельно расплывчато. Не увидев ни малейшей реакции с ее стороны, я заключил, что мне это не удалось. Я не торопился, не сомневаясь в том, что она скоро будет растрогана. Главное было играть по ее правилам, чтобы удержать ее как можно дольше. Я чувствовал себя как тяжелобольной, который внезапно готов признать этот факт, поскольку изобрели лекарство от его болезни. Я чувствовал себя уверенно — как курильщик, который умеет пускать дым кольцами; не было иного выхода, кроме как позволить событиям развиваться циклически. Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, Конрад должен выступить в качестве подопытной свинки, помещенной в закрытое пространство, он должен сделать так, чтобы разлюбившая меня женщина изменила свое утилитарное отношение ко мне. Случайностей не существует, понятно без слов, что я поставил все на Конрада. Я был так счастлив, что моим мучениям скоро придет конец. Я не забывал и о другом, о радости встречи с Конрадом. Само собой разумеется, даже если я и собирался использовать его в своих целях, то все же не переставал обожать его. Но чтобы оправдаться, я напомнил себе, что мой первый порыв был мгновенным. В конечном итоге так всегда и бывает: выигрываешь, когда делаешь что то спонтанно, не раздумывая.

Эглантина повела себя безукоризненно. В тот момент, когда я представил ей Конрада, несколько опасаясь ее реакции, поскольку его присутствие добавляло ей работы, она радостно раскрыла ему объятия, забавно переминаясь при этом с ноги на ногу. Так, наверное, принято приветствовать друзей в Гонолулу. Она педантично соблюдала вечернее расписание на пятницу, поэтому бросилась в ближайшую бакалейную лавочку, чтобы купить ингредиенты для коктейля под названием «Добро пожаловать». Конрад помогал ей на кухне, да так проворно, что они даже не слышали, как я поинтересовался, все ли у них в порядке. Взрывы смеха, летящая по воздуху кожура апельсинов! Эглантина не налегала на ром (эвфемизм), будучи уверенной, что Конрад еще не достиг того возраста, когда можно напиваться. Мне же показалось, что он не дурак выпить; правда, виной тому могли стать блестящие разноцветные соломинки для коктейлей, купленные Эглантиной. Конечно, для полного веселья не хватало Терезы. По расписанию это было не ее время, в пятницу по вечерам гостиная была записана за мной. Позже Эглантина, которую я никогда до этого не видел в таком прекрасном расположении духа, решила идти домой. Она настаивала на том, что хочет прийти завтра; об этом и речи быть не могло, суббота как никак, но она утверждала, что собирается делать покупки в нашем районе. Сперва я настаивал на своем, но потом согласился. Стоит ли притеснять служанку, если ей хочется прийти поработать в субботу? Это было сделано прежде всего для Конрада, чтобы он приспособился к нашему домашнему укладу. А почему бы и нет? Они облобызались на прощание. Я был поражен, насколько все удачно складывается. Эглантина с первой же минуты прониклась к нему обожанием, возможно, это даже подвигнет ее на приготовление щей, поскольку щи — его любимое блюдо.

Мы с Конрадом настолько перевозбудились, что не могли заснуть. Мы пошли в гостиную, и, сам не зная почему, я стал говорить о Терезе. Конрад но уши ушел в мягкий диван. Создавалось впечатление, что диван был подогнан под его телосложение. Красивое зрелище: так сказать, белый квадрат на белом фоне. Этот Конрад — ну просто образец современного искусства. Предметы оценили его присутствие; и впрямь все они успокоились: одни — потому что успокоились, что их не сломают резким движением, другие — потому что их не будут подвергать вечерним излияниям взрослых. Присутствие Конрада ободряло. Он умел сопереживать. Мои беды выглядели теперь уже не такими страшными, поскольку он, казалось, взял на себя часть моих страданий. Странное ощущение, почти освобождение. Слова вылетали из меня, направляясь к нему, ни разу не вернувшись назад. Он мгновенно подался вперед, приложив руки к вискам, и я усмотрел в этом жесте молниеносную мольбу, желание помочь мне прийти в себя. Никоим образом это не могло быть случайной позой. Он задавал мне вопросы, проявляя огромный, неподдельный интерес. И я пустился в откровения. Гораздо больше, чем с Эдуаром, о котором больше не думал. Конрад слушал очень напряженно, не увиливая. Другие собеседники часто отвлекаются, слушая рассказы о наших бедах, их слух — величина переменчивая, точнее говоря, эгоистичная. Люди обычно ждут, что будут говорить о них, и, если разговор направлен в другое русло, они превращают наши истории в повод, чтобы вернуться к собственным невзгодам. Я говорю «собеседники», но имею в виду самого себя. Общаясь с Конрадом, я понял, что значит слушать другого. Я почти испытывал неловкость оттого, что он берет на себя весь груз моей хандры; это шло в диссонанс с коктейлем «Добро пожаловать». Я был взволнован тем, что у меня появился любящий друг. Он попросту устроился рядом со мной, само сочувствие, и похлопывал своей пухлой ручкой по моему подрагивающему плечу. Теперь он был рядом, и все пойдет хорошо. Я заплакал. Отныне никаких отступлений. С первого же вечера мой план был нарушен. Подразумевалось, что я буду отцом, а он — сыном, и вот он утешает меня как после первого причастия. Мы обнялись. Мы уже были знакомы почти семь часов. Спокойной ночи.

II

Проснулся я счастливым. Моим первым порывом было сразу же пойти в комнату Конрада, и этот порыв напомнил мне, как в детстве в рождественское утро я, возбужденный, опрометью мчался к подаркам. Он любезно проснулся, чтобы сделать мне приятное. И протер глаза еще слабыми после пробуждения руками. Я спросил, что он собирается делать, но, как и у двух других квартирантов, у него не водилось надоедливых друзей. В его распоряжении был весь уикенд. Пока он вставал, я решил сходить за теплыми рогаликами. Я позволил ему остаться в пижаме. Я стремглав сбежал по лестнице и поцеловал дверь булочной. Закрыто. Было еще рано. Ни единой кошки в поле зрения. Когда оглядываешься по сторонам, чтобы удостовериться, что тебя никто не видит, сразу чувствуешь себя идиотом. Все еще дрыхли без задних ног. Я вернулся с пустыми руками, без рогаликов. Бедняга Конрад, я разбудил его в половине шестого. Перед тем как вернуться с поникшей головой — признак крупной неудачи, — я провел брифинг с собственной персоной, чтобы дать оценку сложившейся ситуации. Да, я потерял управление. Моя цель — вернуть Терезу, моя цель — растрогать ее с помощью Конрада, и тут то я допустил оплошность. Я постарался взять себя в руки и списать этот непонятный ажиотаж на счет добродушия Конрада. Это правда, добродушие выводит из равновесия.

Должно быть, он тоже внес свою лепту, ну не знаю, иными словами, спровоцировал нас на этот приступ детства.

Я банально извинялся, свалив все на будильник, якобы перепутал цифры. Мой утренний ступор рассмешил его. Его смех сметал все на своем пути. Заразительный смех, безудержный смех. Его рот открывался в форме буквы «о», и, поскольку все в Конраде было округлым, начиная от ушей, кончая глазами, местоположение смеха становилось в его исполнении ферматой[9]; мажорным септаккордом. Я, ратовавший за то, чтобы овладеть положением, теперь боролся, чтобы свернуть с неверного пути, куда завел меня мой смех. Я сделал усилие. Через мгновение, благодаря соответствующим дыхательным упражнениям, мне наконец удалось остановить этот приступ. Мы с Конрадом сошлись во мнении, что, раз уж проснулись, лучше не ложиться снова. Мы поплелись на кухню, чтобы сварить кофе. Я упорно предлагая налить побольше молока в его чашку, не будет же он пить черный кофе. Он был не из тех, кто спорит, его доверие тихо дремало, полагаясь на чужую инициативу. И если Конрад вносил в мою жизнь дуновение счастья наряду с душевным покоем, я, как это ни парадоксально, считал себя ответственным за его душевное равновесие. Мне предстояло спланировать наш день, что непросто, когда сам не знаешь, чем заняться в одиночестве. Единственная, отнюдь не блестящая идея, которая пришла мне в голову для затравки, — пойти в игрушечный магазин. Он тут же возразил, что ему вполне хватит Конрадетты. Предприняв несколько безуспешных попыток, я понял, что Конрад не из тех детей, которые обожают, чтобы им что нибудь покупали. Обладание не привлекало его; простые люди легко насыщаются. Да, до чего же мы все таки хитроумные — начали утро до того, как оно наступило. Какая мысль: встать ни свет ни заря, когда нечего делать! Но, честно говоря, я зря паниковал. Конрад радовался как безумный. Он ни о чем не спрашивал, он смотрел в окно. Это я хотел задавать темп, творить, тогда как малышу достаточно было и пустяка, чтобы развеселиться. Тереза, должно быть, обрадуется, она наверняка опасалась заполучить крикливого скандалиста (как нам повезло с нашим буддистом!). Я успокоился и начал созерцать Конрада, который созерцал небо. Своего рода созерцательный конвейер. Каждый видел что то свое, это походило на сектантские бдения. Я наполнялся ликующей радостью, радость почти усыпляла меня. Нам было хорошо вдвоем с Конрадом. Ошеломляющее счастье. Он улыбался, но мне еще не хотелось себе признаться, что я уже подыхаю со скуки. Черт возьми, слово произнесено! В ту минуту, когда меня осенила эта глубочайшая истина, что то произошло. В дверь позвонили. Мы с Конрадом переглянулись, одинаково удивленные. Кто это звонил в дверь в семь утра? Я не мог отказать себе в удовольствии и принял важный вид, радуясь, что наконец что то происходит. Согнув ноги в коленях, руки в боки, одновременно покачивая и бедрами и головой, я произнес самым дурашливым тоном, на который был способен:

— И хто ж это там пришел?

Я молился, чтобы этот звонок не был ошибкой, розыгрышем, пустой тратой времени. Мне хотелось, чтобы у него было продолжение, чтобы он подготовил наш день, который плавно перетек бы в вечер. Мы двинулись к двери. Внезапно я подумал об Эглантине, которая собиралась зайти. Нет, невозможно, не в это время. Или же. Если это она, тогда я уже ни за что не отвечаю. Допустим, она обожает Конрада, но чтобы из за этого будить нас в семь утра, нет, невозможно! Ведь если бы я по ошибке не проснулся, то мы бы еще находились на стадии логической кульминации этой ночи, потея в своих кроватях.

Позвонили снова.

Господи, мало не покажется! В душе я ликовал, только бы не спугнуть!

Конрад спросил, подражая мне:

— И хто ж это там пришел?

Я резко распахнул дверь, а там суп с котом. Никого нет за этой проклятой дверью, все кино впустую. Не звонок, а просто фильм Новой волны![10] Накал эмоций ослабевал, и тут что то вприпрыжку влетело в квартиру, издавая резкие крики. Мы с Конрадом колебались, не ущипнуть ли нам друг друга, чтобы поверить своим глазам. В квартиру ворвалась обезьяна, одетая в красный костюмчик, и, само собой разумеется, уселась прямо на плечо Конрада. Я был поражен этим бабуином, наряженным на манер сержанта Пепера[11]. И тут мы услышали:

— ЛеннонМакКартни! Где ты? ЛеннонМакКартни?!!!

Появился взволнованный человек с тросточкой в руке, который даже не собирался извиниться за свое вторжение. Обезьяна прыгнула на пол, готовая к новым веселым проделкам. Настоящая погоня, ну что вы, не беспокойтесь, из комнаты в комнату, чувствуйте себя как дома, с грохотом, который явно перебудил всех соседей. Я покраснел от стыда, в ход была пущена швабра. Попался! И подумать только, еще минуту назад мы мирно предавались созерцанию, от которого клонило в сон. Черт возьми, это несправедливо. Я рискую навлечь на себя неприятности из за этого незнакомца, гоняющегося за своей обезьяной по моей собственной квартире. Если заводишь обезьяну, то по меньшей мере нужно вдолбить ей в голову правила мирного сосуществования, не дожидаясь неприятных сюрпризов. Так не делается — вваливаться к людям с бухты барахты. Если хотя бы меня предупредили, я бы принял меры, сообразил, как не попасть впросак. Вот уж Эглантина будет злиться из за устроенного разгрома. К счастью, старикан выдохся. Да, в его возрасте такие эскапады — это перебор. Бедняга, мне почти хотелось пожалеть его, наверное, ему впарили за бесценок эту обезьяну. А поскольку он не хотел испортить себе репутацию любителя животных, то не посмел отказаться. Весь он в этом, не умеет сказать «нет». И вот результат, когда не умеешь отказать и в итоге оказываешься в моей квартире, забрызгав пол каплями пота. Я испытывал почти физическую боль, наблюдая, как он бьется из последних сил, его тело превратилось в длинную вытянутую линию, увенчанную маленькой головкой. Усы — длинные и тонкие, как спагетти быстрого приготовления. Казалось, что Конрад разглядывает его с таким же состраданием. С той только разницей, что его веселили проделки обезьяны. Что касается меня, до момента, когда все пошло вкривь и вкось, мне положительно нравился этот неожиданно возникший незнакомец. Обезьяна ЛеннонМакКартни, если верить крикам преследователя, углубилась в коридор и поскреблась в дверь Терезы. Я испустил восклицание «ой!», которое поразило меня полным отсутствием логической связи между замыслом и исполнением; казалось, меня никто не услышал. При этом Тереза открыла дверь и увидела обезьяну. Последняя тут же успокоилась, чем вызвала мое полное расположение, поскольку я тоже остолбенел, впервые увидев Терезу. Что то общее с обезьяной, есть отчего воспрянуть духом. Но продолжение было менее удачным. Престарелый незнакомец бросился в коридор, собрав всю свою энергию, доковылял до ЛеннонаМакКартни, который, устав от беготни, дал себя поймать. Казалось, все приходит в норму, я только расстроился, что вся эта суматоха разбудила Терезу, но последующее странное развитие событий поставило меня в тупик. Столкнувшись лицом к лицу с незнакомцем, который, подчеркиваю, отличался известной дряхлостью, Тереза протянула ему руку:

— А, так вы и есть наш новый квартирант… Хм… Добро пожаловать!

Она вернулась в свою комнату, и, поскольку у нее создалось неправильное впечатление о происходящем, я чувствовал, что не вправе заманивать ее в подстроенную мной западню. Тот, кому отнюдь не пристало испытывать чувство гордости, подошел ко мне, держа на плече свою половину группы «Битлз»:

— Извините… У меня не было времени представиться, меня зовут Мартинес, я ваш новый сосед…

Вот это уже слишком. Я ненавижу соседей. Само понятие «сосед» раздражает меня, нужно всегда иметь при себе разменную монету общительности, машинально здороваться в лифте. Преимущество домов в буржуазном квартале состоит в том, что богатые не отличаются разговорчивостью, они скупы на слова. В общем то логично: чем больше имеешь, тем меньше доверяешь. Короче говоря, это не просто сосед, но в довершение всего этот человек разрушает все мои планы и мою репутацию отшельника, значит, я должен схватить его и вышвырнуть вон. Но этот поступок, свидетельствующий о кипении моих эмоций, предвосхитил достигший моих ушей шепот Конрада. «Какие они оба забавные» — вот что он мне сказал. Я также подумал о нашей ничем не заполненной субботе и внезапно предложил незваным гостям остаться и выпить по рюмочке, хотя плохо представлял себе, что пьет обезьяна.

В девять часов появилась Эглантина в крайнем возбуждении. Мне показалось, что она провела бессонную от любви ночь. Она четыре раза поцеловала Конрада, расспросила о его первой ночи и, когда я представил ей потного Мартинеса, запрыгала от радости при мысли, что есть повод для празднования. Новый сосед вполне заслуживает коктейля «Добро пожаловать». И вперед, опять к традициям Гонолулу. Передо мной разворачивалась та же сцена, что и накануне. Конрад помог ей почистить апельсины, и мы чокнулись, не пускаясь в излишества. Все действующие лица направились в мою гостиную в прекрасном расположении духа. Сияющий Конрад, все еще в пижаме, восседал между Эглантиной и Мартинесом, у которого на коленях расположилась обезьяна. Я слегка улыбался, когда ловил чей то взгляд, и даже поднимал свой бокал, подмигивая, что означало «мне тоже весело», но в действительности это относилось только к малышу. К Мартинесу возвращалась былая удаль. Еще немного, и он решит, что так у нас бывает каждый день. Он приглаживал усы с самодовольным видом, хлопал по спине моего Конрада. Не нужно смущаться. Отметьте, я гордился своим протеже. Как будто по доверенности похлопывали и меня. Он обращался к своей обезьяне:

— Смотри, до чего Конрад милый. Ты не находишь?

ЛеннонМакКартни подпрыгивал; он даже был способен пренебречь бананом. Он помахивал хвостом, мне было понятно, как он счастлив. Эглантина же просто сошла с ума. Не стоило понапрасну ломать себе голову, причина ее безумия была очевидна (возрождение материнских чувств). Ей было около шестидесяти, и оба ее сына, кажется, Бернар и Стефан, давно жили отдельно. Конрад пробудил самые прекрасные ее инстинкты. Интерпретация этого момента показалась мне, попросту говоря, лишенной рефлексии. Я часто смотрел на свою служанку, но никогда по настоящему не видел ее. Когда присутствие настолько заметно, его не замечаешь, как в первом ряду кинотеатра. Я причислял ее к категории суровых духом, а суровые сдерживают свои чувства. Я раньше не замечал этой безысходной грусти, которая становилась столь очевидной теперь, когда она смеялась. Так всегда и бывает: именно противоположное вызывает прозрение; столкнувшись со смертью, начинаешь ценить жизнь. Я изъяснялся высокими фразами, чтобы освободиться от зарождавшихся чувств, чтобы отвлечься. Однако под воздействием счастья, которое доставлял ей Конрад своим таким человечным простодушием, Эглантина менялась просто на глазах. Женщина, которую я классифицировал как славную, но суховат, никогда раньше не смеялась в моем присутствии. Несколько лет я провел бок о бок с Эглантиной, но она оставалась для меня незнакомкой. Открыв ее, Конрад открыл ее и для меня. Рядом с ним жизнь в новом свете казалась мне ясной, почти понятной. Что же касается Мартинеса, все говорило о том, что он так не оттягивался уже давно. Поскольку Конрад и Эглантина наперебой задавали ему вопросы, я попытался глазами выразить интерес к происходящему. Когда вращаешь зрачками, любому ротозею начинает казаться, что тебе интересно. Но я не притворялся, меня действительно интересовали похождения старого потрепанного фокусника. Он рассказывал о трудностях, которые возникают при завершении карьеры, о трудностях оседлой жизни. Да. В этом проблема Мартинеса. Проблема дороги. Всю свою жизнь он боготворил публику, жил под аплодисменты и во имя их, ничего другого: вся жизнь ради хлопков в ладоши. В свое время он имел успех, особенно в Испании, в родной деревне. Он клялся даже, что одна из тамошних улиц носит его имя. Он перебрался сюда в поисках покоя. У себя в деревне он и шагу не мог ступить, чтобы у него не попросили автограф. По крайней мере, он так думал. Он так и не решился вернуться туда, разумеется из за женщины. Все кончено, он остался один, без публики, без запланированных наперед гастролей, без шапито, без гала концертов. И без детей. Скупые слезы. Один с обезьяной, которая выводит его из себя.

День шел как по маслу. Из своего уголка я неотрывно наблюдал за ними. Я услышал, как открывается дверь черного хода. Тереза ушла. Когда она вернется, я сообщу ей, что усатый старикашка вовсе не наш жилец. Недоразумение произошло по вине «Битлз». Честно говоря, я не был уверен, что смогу поговорить с ней; она выглядела далекой, светонепроницаемой. Оттолкнув меня, она сама стала ирреальной. Поскольку она меня больше не любила, я не был уверен, существую ли я. Я прекрасно понимал, что достаточно не видеть любимое существо, чтобы превратить его в миф; дурные привычки, прежде невыносимые, становятся ничего не значащими пустяками. Я считал ее совершенством, поскольку она уходила от меня. Тереза часами сидела взаперти (если так продолжать, до самоубийства рукой подать), я допустил незаконное вторжение в свой духовный мир. Невероятно, мы сидели в гостиной, а Конрад со своим ангельским личиком излучал опьяняющую эйфорию, ему достаточно было наклонить голову, и все умирали со смеху. В какой то момент мне захотелось отделаться от Мартинеса. Мне была известна опасность, присущая всякому затянувшемуся вторжению на чужую территорию. Ему стало казаться, что он у себя дома. Он мог возразить мне, что я сам предложил ему чувствовать себя как дома, но это было лишь проявлением вежливости, а проявления вежливости для того и существуют, чтобы подразумевать прямо противоположное. По правде сказать, я хотел выставить его только потому, что он размякал на глазах. Он сам и его перевозбужденная обезьяна. Я чувствовал, что еще минута, и произойдет привыкание. Мои намеки звучали достаточно незавуалированно, но — никакой реакции. А Конрад в довершение всего вынес Конрадетту. Я тоже расхохотался. Эдакий серафим, вызывающий запретные желания. Благодушие на фоне каталепсии[12]. Полный маразм! Заторможенные, загнанные внутрь чувства. Эглантина приготовила щи, и наша трапеза потекла в ритме Тайной вечери. Я увидел, что служанка все таки исчезла на минуту, понесла поднос Терезе. Но поднос вернулся, потому что Терезы не было.

Позвонил Эдуар, чтобы узнать, как идут мои дела, ну разве не друг? Он удивился, расслышав в трубке взрывы смеха, которые к тому же удивляли и меня самого. Я объяснил ему про Конрада и про операцию «Конрад» — короче, мои намерения. Похоже было, что он находит мой план блестящим, но, будучи человеком разумным, захотел все увидеть своими глазами. Я предложил ему зайти. Он как раз собирался это сделать. Увы, действуя подобным образом, я допустил оплошность. Едва он вошел, ЛеннонМаккартни кинулся на него, чтобы напугать. Эдуар тут же вырубился; ничего страшного, просто из за неожиданной обезьяньей атаки он лишился чувств. Мартинес, делая вид, что ужасно разозлился, хотя все это было наигранно, схватил обезьяну, собираясь ее отшлепать. Конрад воззвал к милосердию, поскольку после нескольких легких пощечин Эдуар пришел в себя. Мартинес все же наказал свою мартышку, уведя ее домой и хорошенько отшлепав. Он вернулся бегом к одру моего друга:

— Вы любите «Роллинг Стоунз»?

— …

Именно в этот момент Эдуару следовало по настоящему забеспокоиться. Навещая друга, страдающего депрессией, он подвергся нападению неизвестно откуда взявшейся обезьяны, а теперь какой то старый хрыч спрашивает, любит ли он «Роллинг Стоунз». Во взгляде Эдуара я прочел мольбу. Я спросил у Мартинеса:

— Разве сейчас время говорить о музыке? — Я слегка повысил голос, чувствуя, что нашелся предлог, чтобы выставить его отсюда.

— Конечно. Я забыл уточнить, что ЛеннонМак Картни не выносит фанатов «Роллинг Стоунз».

Эдуар в агонии:

— Я не фанат, я просто люблю их, и все…

— Этого достаточно; должно быть, он почувствовал в вас враждебные флюиды… или же, может быть, вы недавно слушали «Роллинг Стоунз»…

— Да… Теперь, когда вы сказали… Я вспомнил, я слушал песню Emotional Rescue сегодня утром…

Мартинес высокомерно:

— Ну что ж, это ваш выбор…

— Ну и что? Ваша обезьяна напала на меня. А вы обсуждаете мои музыкальные пристрастия… послушайте, мсье, мы не знакомы, но если вы будете вести себя подобным образом, так дело не пойдет!!!

Мартинес принялся трусливо извиняться. Я никогда еще не видел Эдуара в таком нервном состоянии. В конце концов, атака со стороны обезьяны не была столь уж яростной, можно было просто посмеяться. Эдуару потребовалось какое то время, чтобы умерить свой гнев. Мартинес предпочел испариться, огорченный тем, что сегодняшний день принял такой неприятный оборот. Конрад проводил его до двери. Как он умел подбодрить! В любом случае мы не собирались прощаться по полной программе, поскольку Мартинес был явно из тех, кто не преминет заглянуть снова. Эглантина налила тарелку супа для любителя «Роллинг Стоунз», а я воспользовался этим, чтобы изложить начальную стадию моей операции. Конрад вооружился одной из своих самых ослепительных улыбок, Эдуар довольствовался рукопожатием. Бедняга, он был несколько не в себе. Он почти забыл, что пришел сюда, чтобы подбодрить меня. Щи совсем его доконали, у него стала подниматься температура. В возбуждении он забыл, что не переносит капусту. Я уложил его у себя в комнате, опасаясь, как бы у него не развился бред. Достаточно с меня странностей. Тем временем Конрад и Эглантина непринужденно болтали; я мог бы побиться об заклад, что она показывает ему фотографии своих детей. Как это мило, фотографии, прекрасные свидетельства жизни. Я же слушал Эдуара. Конрад произвел на него очень хорошее впечатление. Я возразил, что они почти не общались. Неважно, он почувствовал эту исходившую от него волну доброжелательности, его способность мгновенно растрогать. Он гордился мной, не сомневаясь, что дело пойдет как по маслу. Я взбодрился.

— Тереза хотела ребенка, а ты приводишь в дом блаженного. Неплохо.

Я не понял:

— Да как ты узнал, что он блаженный? Вы же почти не разговаривали… А я вот считаю, что иногда он бывает на редкость проницательным.

— Разумеется, не сомневаюсь, но от него исходит доброжелательность, как от всех идиотов. Это очевидно, только и всего. Он рядом, и ты интуитивно чувствуешь, что им можно манипулировать, его можно надуть…

Я был удивлен этим заявлением. И Мартинес, и Эглантина пребывали в полном восхищении от Конрада, чувствовалось, что они в некотором роде даже готовы умереть ради него, а Эдуар говорил о каких то манипуляциях. Внезапно я понял, что эти двое, которые еще на что то надеялись в этой жизни, не являлись лучшими образцами репрезентативной выборки. Я прекрасно помнил, как Конрадом помыкали на работе, как его обманывали, до того как я бросился ему на помощь. Но не мог же я лгать самому себе: я тоже им манипулировал. Да, но я любил ею. Любил как ребенка. Возможно, я вынужден был его любить, я нуждался в нем. Все казалось таким запутанным. Впервые я начал сомневаться. А что, если Тереза его не полюбит? Как я мог вообще планировать какую то операцию? Моя женщина уходила от меня, а я со своим планом переступал все границы гордости. Тереза будет хохотать до слез, когда узнает об операции «Конрад».

В субботу вечером гостиная была закреплена за ней. Правда, казалось, что она не собирается ею воспользоваться, поскольку я слышал, как она заперлась у себя в комнате. Непоследовательный поступок, она хотела организовать скользящий график, а сама отказывалась пользоваться нашей общей недвижимостью. Эдуар вернулся к своим баранам, если можно так выразиться; он объяснил мне, как он прекрасно проведет этот вечер в кругу своей прекрасной семьи. Он слегка пошатывался, и я предложил вызвать такси в качестве группы поддержки. Эглантина вернулась в свою привычную колею. Мне было не по себе. Надежда вспыхнула и погасла, и теперь я быстро шел ко дну. Я внимательно смотрел на Конрада, но в душе уже что то надломилось. Он не был ребенком. Я специально поставил будильник, чтобы встать с петухами, предлог для того, чтобы рано лечь спать. Казалось, Конрад находится в прекрасной форме, он решил доставить себе роскошь человеческого общения. Ему был предоставлен краешек моей кровати.

— Знаешь, Виктор, я прекрасно провел день…

— Я тоже…

— Ты так говоришь, но я чувствую, что ты чем то озабочен. Тебе грустно.

— Это из за Терезы. Тебе ее не хватает?

Дети так не говорят. Мне не хотелось ему исповедоваться. Он был основой моего стратегического плана, в который я больше не верил. Он положил руку мне на плечо, говорил мне простые и верные слова. Ободряющие слова, слова, которые наводили на мысль, что он просто читает мои мысли; мне хотелось отнести его интуицию на счет моей легендарной открытости. Все перемешалось. Тот, с которым все должно было быть легко, приводил меня в замешательство легкостью собственного бытия. Мне ничего не оставалось, как внести полную ясность, чтобы дышалось свободно. Почти так же, как в ответ на какой то бестактный вопрос отвечаешь: «Ну а ты как? Как дела?»

Он сказал:

— Все в порядке. Просто никто никогда меня еще не целовал…

У Конрада была очень простая манера говорить, его слова проникали прямо в душу. Я в свою очередь погладил его по плечу. Это было наше время. Мы оба были ужасно трогательны. Внезапно я подскочил! Он что, мне зубы заговаривает? Эта его история о том, что никто никогда его не целовал, звучала как намек. Мне то он казался очень красивым, но я не был извращенцем, меня это не возбуждало. Он продолжал свою историю о том, как женщины не принимают его всерьез. Они его обожали, некоторые покупательницы даже трепали по подбородку, приносили подарочки. Это была речь ребенка с желаниями зрелого мужчины. Он не был сексапильным. Я отогнал свои страхи, чтобы посочувствовать ему. Я не мог представить его с женщиной, мне была понятна их реакция. Говорить с Конрадом о сексе казалось мне противоестественным. Он не был способен излучать импульсы, это невозможно. Я попытался успокоить его, сказав, что в один прекрасный день какая нибудь женщина полюбит его таким, какой он есть. Он стал расспрашивать меня о путанах. Я объяснил ему, какие плачевные могут быть последствия: попробуешь первый раз с ними, и больше не захочется. Я действовал подло, но ради его же блага. К тому же мне не хотелось предлагать Терезе ребенка, лишившегося невинности.

III

Воскресенье ничем не отличалось от субботы. Можно было бы сказать, повторение на бис. Я разбудил Конрада, когда солнце только вставало. Он не злился на меня за то, что я навязывал ему свой ритм жизни, к тому же я сварил кофе. Некоторые предметы стояли не на своих местах, здесь побывала Тереза. Должно быть, глубокой ночью она обошла нашу общую недвижимость, обследовала инвентарь. Мне не удалось восстановить последовательность ее действий до мелочей, местонахождение соли стало для меня откровением. Я хвалил себя за проницательность, удивительное ощущение после того, как десятки раз допускаешь оплошность. За откровениями людей последовали откровения вещей. Однако у меня это гордости не вызывало. Я прекрасно знал за собой это свойство, в целом классическое: проводить дни, постепенно уходящие в никуда. Обычно мой день, начинавшийся с искры божьей, после полудня становился вялотекущим, а потом окончательно сходил на нет с наступлением темноты. Вся проблема состояла в излишне стремительном старте, я все время повторяю это атлетам, которые бегают наперегонки в телевизоре. Конрад, которому были неведомы эти взлеты и падения, относился к породе монохромных существ. У него никогда не бывало перепадов настроения, только его оттенки или легкая меланхолия, но всегда состояние полной душевной гармонии. Своего рода додекафония человеческого поведения, неподвижность в чистом виде. Больше всего меня потрясало отсутствие в нем нерешительности. Его можно было спросить о чем угодно, через секунду он уверенно формулировал ответ. Разумеется, он делал правильный выбор. Инстинктивно он знал, чего хочет. Я предложил ему апельсин, он отказался. Это трудно понять, но, когда ежедневно мучишься от нерешительности, такое удивляет. Всякий раз я должен был взвешивать за и против, есть или не есть апельсин. Это придает бодрость, но это кислота. Это витамин, но он несладкий. Действительно ли мне хочется апельсин? Я обладаю настоящим даром: фрукты сгнивают до того, как я успеваю их съесть. Конечно, эти размышления не соответствуют качеству моего пробуждения. Я чувствую, как слабость опережает собственное распространение, процесс вялотекучести моего дня перевалил за тридцать пять часов укороченной рабочей недели.

Когда я говорил «повторение на бис», я не лгал. Раздался звонок. Я пошел к двери, в отличие от вчерашнего не устраивая представления, поскольку мы еще не успели заскучать. Кто там? спросил я. Это Мартинес, я пришел узнать, все ли у вас в порядке. Да, все в порядке, спасибо. А Конрад в порядке? Да, Конрад в порядке, спасибо от его имени. Стереотип диалога между тем, кто хочет внедриться, и тем, кто хочет его отшить. Короткие медоточивые фразы, упразднен положенный вопрос: «Можно войти?» Сперва легкое покашливание, обсуждение погоды, хотя ни он, ни я не выглядывали на улицу. Я только приоткрыл дверь, так мы и разговаривали. Я ощущал слабое, но упорное давление на дверь, при этом он нажимал на сверхвежливость, но старался преодолеть препятствие. Довольно скоро мы стали давить на дверь изо всех сил, плечами, руками, и я брал верх. Бедный старикан, он хотел помериться со мной силами. Я был счастлив, что победил. Так ко мне не приходят, мсье! Но мсье позвонил снова. Мне не хотелось оставлять его в проигрыше, и я открыл дверь. Я не мог поступить иначе, тогда он бы вторгся незаконно, к тому же стараясь завладеть моим Конрадом, хотя мы и без Мартинеса вкалывали почем зря. Мне хотелось, чтобы Конрад случайно столкнулся с Терезой, им следовало наконец встретиться. Но этот тип пнул меня ногой. Я открыл ему дверь, чтобы проявить симпатию, чтобы моя победа не выглядела излишне эффектной, чтобы пожать ему руку и пожелать хорошего воскресенья, а вместо этого он просовывает ногу в дверной проем. Это выглядело как вызов на второй раунд. Едва остыв, он жаждал продолжения; мне была не совсем понятна такая настырность. Будь у меня еще какая то безумно веселая обстановка… Наверное, ему осточертело торчать у себя дома, но даже если и так, это не оправдание, чтобы разыгрывать цирковое представление перед моей дверью. Он вздохнул:

— Это для малыша… я пришел показать ему фокус… от такого не отказываются… в Испании мне хорошо бы заплатили… а тут я в подарок… Давайте…

У меня всегда была слабость к халяве, он нащупал слабую струну. Когда какие то идиоты запихивают в почтовый ящик бесплатные пакетики с чаем, можно не сомневаться: я заберу все подчистую. Я сдался. А Конрад с важным видом обнял Мартинеса и стал расспрашивать про обезьяну. Мартинес объяснил, что после вчерашнего инцидента он отправил ЛеннонаМакКартни в швейцарскую клинику. Это заведение с прекрасной репутацией, которое специализировалось исключительно на лечении психических расстройств противников «Роллинг Стоунз». Их заставляли прослушивать псевдошлягеры в гомеопатических дозах, а потом постепенно приучали к внешнему виду Мика Джаггера. Мартинесу повезло, и он сумел забронировать место для своей обезьяны, исключительно по блату, потому что у них длиннющая очередь из желающих попасть туда. Именно поэтому ему одиноко, сказал он, понурившись. Меня раздражал его артистизм, наигранные эмоции. Однако так легче в это поверить, утешать проще, чем обвинять в лицедействе. К тому же я не поскупился на кофе. Но Мартинес пил только чай, знаете, в моем возрасте, сердце… кофеин; я предложил ему на выбор разные сорта фруктового чая, но, поскольку он принялся привередничать, я взглядом пожурил его. Парвеню обладают неприятной чертой — они склонны забывать о пережитых неприятностях, а у этого к тому же не хватало такта хотя бы сделать вид, что ему трудно приспосабливаться к новым условиям. В любую минуту, Мартинес, я мог отправить тебя домой, несмотря на то что ты развлекал Конрада своими трюками.

Это так, я не сдерживался, смеясь до слез, чтобы Конрад получил удовольствие от представления по полной программе. Я уже заметил, что он смеется, но еще не уловил полную картину смеха. Языка смеховых жестов, так сказать. Я не видел ничего трогательнее, чем его тело, сотрясающееся от смеха, когда он хлопал в ладоши после каждого убогого фокуса. Я быстро приступил к расспросам, которые можно было счесть своего рода отклонением от темы: как удалось Мартинесу проникнуть в наш буржуазный дом? В чем его секрет? Я никоим образом не мог предположить, что он нажил состояние такими жалкими трюками. Или же он сколотил состояние на гнилых помидорах. Чем больше я наблюдал за его дешевыми ухищрениями уличного фокусника, тем меньше верил во все эти гала концерты, шапито и автографы в деревне. В его славе было что то подозрительное. Ему повезло, что я пребывал в состоянии душевного кризиса, поскольку в период бездействия с меня стало бы вплотную заняться расследованием из одного только желания вывести его на чистую воду. Конечно, он смешил Конрада, и таким образом наша квартира наполнялась жизнью. Я не мог питать неприязнь к человеку, который доставлял удовольствие Конраду, даже несмотря на то, что моим первым чувством, не могу этого скрыть, была легкая ревность. Мне решительно не нравилось делить с кем то Конрада. Однако он не был моей собственностью; в любом случае он принадлежал роду человеческому. Но я чувствовал себя в ответе за него, я считал себя вправе решать, что для него хорошо, а что плохо. И примитивным проделкам этого самозванца скоро будет положен конец. Нам с Конрадом предстояло сделать тысячу вещей. Но, увы, я становился зависимым от его удовольствий. Чем сильнее он веселился, тем более слабела моя решимость прервать его радостное возбуждение, выступив в роли кайфолома. Чтобы привлечь Конрада на свою сторону, я был вынужден вместе с ним аплодировать цыгану, незаконно оккупировавшему мою гостиную.

Случилось нечто странное. Пока я думал обо всех этих гнилых помидорах, которых заслуживал Мартинес, Эглантина, под тем же предлогом что и накануне, неожиданно оказалась по соседству: ходила по магазинам и воспользовалась случаем купить нам помидоры, чтобы приготовить кишлорен.[13] Я превращался в экстрасенса помидоров, но не продолжил рассуждения за отсутствием доказательств. В конце концов, заглянув поиграть с малышом, служанка вывела меня из затруднения. Она, несомненно, должна была вырвать его из щупальцев лжеартиста. Мерзавец отчаянно боролся, не желая сдаваться, размахивал картами, чтобы удержать внимание Конрада. Но Эглантина покажет ему свежие помидоры. Они будут резвиться на кухне, они займутся их приготовлением. Конрад едва не вывихнул себе шею, мне следовало рассердиться или, скорее, научиться сердиться, поскольку до этого я ни разу не осмеливался переступить эту черту. Короче, я молча злился. Двое сумасшедших обменивались своими маразматическими доводами, чтобы перетянуть Конрада на свою сторону. Приготовить помидоры или поиграть в карты, вот в чем вопрос. Словно двое извращенцев эксгибиционистов старались предъявить сокровенное или, что еще хуже, угостить детей леденцами, поджидая их у школьных ворот. И если Конрад, натура крайне чувствительная, не испытывал никаких затруднений, когда дело доходило до выбора между вещами, то он просто не мог сделать этот выбор между предложениями, исходившими от людей. Я принял решение за него, чтобы прекратить мучения бедолаги. Если не я, то кто же тогда о нем позаботится? Эти двое эгоистов приходили в возбуждение только от собственного удовольствия. Было воскресенье, я играл в великодушие. Я пообещал Мартинесу второе отделение днем и походя воззвал к нему, требуя, чтобы он приложил усилия артистического толка, дабы потом не удивляться, если зрители переключатся на другой канал. Я отвел Конрада на кухню. Мы приготовили киш, испытывая радостное чувство, что инцидент исчерпан с такой легкостью. В присутствии Конрада прошлое умирало со скоростью настоящего.

Я слышал, как Мартинес поплелся в гостиную, но потом оттуда не доносилось ни звука. Я предполагал, что ему, доходяге, нужно отдышаться: чем старше, тем больше требуется передышек. Не угадал! Он, приплясывая, выкатился на кухню:

— Только что столкнулся с прелестной барышней, которую вчера не видел… лакомый кусочек, черт возьми! Было время…

— Стоп!

— Вот именно. Стоп. Избавьте нас от комментариев…

Им пришлось меня успокаивать, поскольку тут я не выдержал. Мартинес покраснел как помидор, я его простил, в конце концов он был не виноват. Откуда ему знать? Мне же, потерпевшему поражение, хотелось проявить великодушие. Я думал о крахе своего плана. Разумеется, теперь Тереза начнет действовать, составит вариант сметы; любой квартирант, собирающийся съезжать, только и ждет, когда соседи допустят какую нибудь оплошность. Я уже видел ее в действии. Наверняка она уедет за границу; при виде Мартинеса так и хочется отправиться в изгнание, ну просто настоящий спасайся кто может. Нужно просто посадить его на границе, чтобы свести на нет любые поползновения незаконного ее пересечения. А у меня не было сил идти к Терезе с объяснениями, что произошла ошибка. Когда первые впечатления ошибочны, они оставляют неизгладимые следы; невозможно поверить в невиновность того, кто считается преступником. Мартинес считался соседом по дому. Слюна подступала бесперебойно, как слова у тех адвокатов, которые умеют без подготовки произнести речь на суде, слова повисали в тишине. Кроме того, я ощутил легкое возбуждение. Слабость отразилась на моей соматической нервной системе.

В дверь позвонили. Я же говорил, повторение на бис, этот уикенд был почти декалькоманией, зеркалом между субботой и воскресеньем. Это был Эдуар. Прежде чем он зашел в комнату, я подумал, что с тех пор, как мы были с ним вдвоем в этом дурацком летнем лагере, мне ни разу больше не доводилось видеть его два дня кряду. Мы приближались к развязке. Достаточно было взглянуть на его лицо, полное сострадания, чтобы мне стало ясно: я очень плох. Наверное, это и есть повод, чтобы видеться два дня подряд. Начинаешь безумно волноваться, только когда видишь, что другие волнуются за тебя. И волнение даром не проходит. Если люди считают, что я болен, значит, я действительно серьезно болен. Для такого вот состояния пониженной активности, предсмертных минут, для того, чтобы отвлечься перед концом, и придумали это понятие — друг. Эдуар напоминал зачитанный журнал в зале ожидания. Я посмотрю на него и подумаю, до чего же быстро летит время, а значит, и мода. И меня впустят, это самый лучший момент, когда заходишь, ожидая, что для тебя найдется что то особое, чтобы ты мог отличаться от остальных. Уродство вызывает тихую жалость в глазах окружающих. Лучше бороться со смертью, хотя все равно проиграешь, но все же, как знать. У смерти тоже есть свои слабости, она тоже все таки имеет право на существование.

Подумать только, всего то отсутствие такта у соседа довело меня до такого состояния. У меня есть привычка отклоняться от темы, используя при этом самые благоприятные мотивы. Вернемся к прозе жизни. Эдуар, который всегда восхищал меня изысканностью своей речи, разрушил все основания для моего тайного восхищения:

— Эй, ну чего там у тебя?

Казалось, еще немного, и он ущипнет меня за щеку. Наверное, потому, что сейчас он жестикулировал, а обычно стоял, опустив руки. Как воскресенье меняет человека! Я узнавал Эдуара только внешне, а это не главное, когда слова или привычки выходят из под контроля.

— Мне непременно нужно было повидать тебя… знаешь, по поводу Эдгара Янсена… ты по прежнему следишь за перипетиями его побега?

— Ну да… а что, есть новости?

— Вот именно. Никаких новостей. Я пришел сообщить тебе об этом, понимая, что ты беспокоишься.

Разумеется, в этот момент сам он беспокоил меня больше. К тому же он затравленно озирался, разговаривая со мной, непонятно чего опасаясь. У него был взволнованный вид. Я спросил, все ли в порядке, и он, удивившись вопросу, начал хорохориться:

— Да нет же… Все в порядке… а почему должно быть иначе? Почему, скажи?

То, что он занял оборонительную позицию, отвечая на такой невинный вопрос, выдавало его волнение. Он, такой уверенный в себе, такой социально преуспевающий, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Какое то растерянное возбуждение… Он похлопал меня по руке, успокоенный, что все идет хорошо, и поплелся в гостиную. Через минуту стукнула дверь. Конрад пришел ко мне, до чего же милый, чтобы поделиться своими впечатлениями о странном поведении моего друга. По его словам, Эдуар подошел к нему, собираясь поговорить, но изо рта у него не вылетело ни звука. После этого он стал расхаживать по гостиной, заложив руки за спину, энергично бормоча что то. И бросился вон. Я отнес этот рассказ на счет воскресенья, активные люди сходят с ума от безделья.

Когда все фокусы были исполнены, а киш съеден, я смог выпроводить двух полностью удовлетворенных гостей Конрада. Тереза оставила за собой единственный шанс, но, увы, просчиталась. Мы начинали вечер; воскресные вечера всегда оранжевого цвета. Я сказал Конраду, что он должен принять ванну, а я тем временем приготовлю ему одежду на завтра. Казалось, ему всегда нравилось то, что я предлагаю. Он был таким чистеньким и таким гладеньким, что я забыл обо всех своих разочарованиях, наступал самый удобный момент представить его Терезе. Я взял его за руку. Я хотел действовать как можно быстрее, чтобы не поддаться панике или желанию дать задний ход. Я постучал. Она открыла. Как это ни странно, я не предвидел, что окажусь с ней нос к носу. Она закрыла лицо. Я объяснил ей все про Конрада. Я легонько ущипнул его, чтобы он заговорил, тогда он спросил, почему я щиплюсь. Неловкая пауза. Тереза поздравила его с переездом, а также пожелала доброй ночи. Никакого эффекта. Я так легко не сдаюсь, впрочем, я и не надеялся, что вот так, с ходу мы займем места, головка к головке, как на семейной фотографии. Она позже вспомнит его милое личико, его шарм начинал действовать медленно, но верно.

Короче, это представление было полной лажей. Не знаю почему, я так старался скрыть очевидность провала. Тереза не проявила никаких эмоций. Даже намека на душевный надлом. Однако я был настроен оптимистически. Я во всем видел только хорошее. Это какое то новое во мне качество: уверенность в успехе. В детстве я был сперва тихоней, потом отшельником. Впервые у меня появилась вера в себя. Разумеется, я перебарщивал. Не было никаких ободряющих признаков, новый взлет переполнявших меня чувств шел от самообмана или, скорее, от искажения правды. Наша жизнь — это призма, счастье — только иное восприятие несчастья. Другими словами (для упрощения, поскольку я излишне все усложняю), чем меньше было положительных признаков, тем больше мне казалось, что события развиваются в нужном направлении. Я пошел к Конраду, чтобы поделиться своим открытием, но он уже спал. И внезапно, увидев его голову на подушке, я понял, откуда берется моя внезапная уверенность в себе. Конрад, мой друг Конрад, именно он дал мне эти новые установки, внутренне мотивировал меня; а такие судьбоносные встречи побуждают к самообману. Я вел себя с ним как с ребенком, хотя он во всем превосходит меня. Я собирался манипулировать им, но в какой то степени это он манипулировал мной. Я все поменял местами.

IV

Рано утром я приготовил ему завтрак, и мы пешком дошли до книжного магазина. Я был там во время обеденного перерыва и вернулся за ним после работы. С первого же дня я понял, что моя жизнь теперь будет строиться в зависимости от расписания Конрада. Иногда я смотрел на него, когда он стоял за прилавком и делал мне знаки ручкой, доводя меня до изнеможения. Какая лапочка все таки. Я был свидетелем того, как мелкий начальник доводил его с видом человека, которому запретили участвовать в групповом сексе, он все время старался эксплуатировать моего друга. Тем не менее он никогда не переходил границ. Чувствовалось, что он не прочь прибегнуть к наказаниям, на грани телесных, но он держал себя в руках. Однажды я все таки поймал его на месте преступления. Конрад тут же встрял между нами. Я сдерживал свои порывы. Но это уже было сильнее меня, я не мог больше терпеть, когда дотрагивались до плоти от плоти моей. Я спокойно уладил дело с проклятым мелким начальником.

— Если бы это зависело только от меня, я бы уже давным давно выставил его с работы. Какой идиот! Улыбается по дурацки. Думаете, легко работать с этой жизнерадостной дубиной?…

— Как вам не стыдно так говорить о Конраде! Вы встречали человека добрее него?

— Да, мать Терезу… но ее я не должен заставлять работать…

Это удар ниже пояса — говорить мне о Терезе. Но я его выдержал. Я спросил, что он имеет в виду под словом «должен». Он оглядел меня в полной уверенности, что я такой же идиот, и упомянул о блате. Конрад был блатной. Я узнал про Милана Кундеру. На обратном пути я спросил, почему он никогда не рассказывает о своем дяде. Он возразил, что я его никогда не спрашивал. Действительно. Мы и о самом Конраде редко говорили. Это было по его вине: когда я интересовался его прошлым, он отвечал, что плохо помнит. Я начал задавать вопросы, чтобы выяснить, собирается ли он время от времени навещать дядю; он вздохнул, что не совсем понимает этого дядю, у которого так много племянников. Конрад добавил: «Мне нужно, чтобы меня любили». Тогда я бросился к нему, чтобы засвидетельствовать свою любовь. Я так сильно его любил.

Мы с Конрадом стали неразлучны. Мы резвились как два дурачка. Я скучал, пока он был на работе, но еще не осмеливался предложить ему перейти ко мне на иждивение. Он настаивал, что будет платить за комнату. Дружба не в счет, вот что он мне говорил. Поскольку мы были друзьями, я брал деньги. Он не замечал, как плата за комнату понижалась каждую неделю. Он был человеком принципа и не вдавался в мелочи. Не могу не остановиться на поведении каждого из нас в повседневной рутине. Тереза жила взаперти; я больше не беспокоился, что она уйдет, поскольку, по словам Эглантины, она решила остаться. И все это из за уникальной освещенности комнаты. Ах да, забыл сказать… Она вернулась к живописи, ну и на здоровье! Я то считал, что она осталась из за меня, живопись была лишь предлогом. Честно говоря, меня это мало трогало. Когда Эглантина восхваляла достоинства полотен Терезы, я отворачивался, стараясь узнать, когда будут готовы щи. Это может показаться невероятным, но мне даже удавалось не думать о Терезе в течение всего дня. Это не значит, что я любил ее меньше, просто у меня не хватало на нее места. Конрад занял все мое внутреннее пространство. Что касается Эглантины, она оживала и сразу же нарушала установленное расписание. Она даже клянчила, чтобы я сдал ей принадлежавшую мне комнату для прислуги на восьмом этаже. Я согласился на двух следующих условиях: не вторгаться на чужую территорию и не использовать тесное соседство, чтобы привлечь к себе Конрада. Она поклялась жизнью матери, но я для верности заставил ее поклясться жизнью Конрада. Хватит с меня нервотрепки с Мартинесом, когда он завлек Конрада в свой капкан. Только я отвернулся, и гоп ля, малыша и след простыл. Я пережил дикий стресс, поскольку не мог запретить эти визиты. Я даже не боролся, Мартинес проводил у нас целые вечера, только чтобы удостовериться, что все в порядке. К счастью, я договорился о прекращении демонстрации его жалких трюков. Он безропотно согласился, ведь главным для него было находиться рядом с Конрадом. Я систематически выставлял всех присутствующих в двадцать два тридцать, несмотря на утомительные попытки потянуть подольше. Уговор Дороже денег. Единственный, кого я не выставлял, был Эдуар. Ссылаясь на статус лучшего друга, он утверждал, что хочет побыть со мной. Минутами я сомневался в его намерениях. Он стал очень странным за последнее время. Жозефина позвонила мне в панике:

— Ты не видел Эдуара?

— Он здесь.

Он смылся из дому, даже не поставив в известность жену, даже не поцеловав ребятишек, чтобы им ночью не снились кошмары. Я уже не пытался что либо понять. Как часто это бывает с депрессивными типами, не желающими признать свою депрессию, — они пытаются обнаружить депрессию у других. Своего рода перенос кризисного состояния на новый объект. Иначе говоря, он проводил все время со мной под предлогом того, что Тереза меня бросила, и продолжал приходить, несмотря на все мои доводы… Причем теперь у меня уже не оставалось сомнений относительно того, кто из нас двоих был не в себе. Однако он молчал как рыба. Каждый раз, когда я пытался расспросить его, он неизменно отвечал:

— Да нет же… Все в порядке… а почему должно быть иначе? Почему, скажи?

Его нельзя было упрекнуть в том, что он истово исповедовался. Или, наоборот, он вдруг резко вставал, чтобы разразиться речью, составленной из нескончаемых оборотов, рассуждений, недоступных для слушателей, и так продолжалось вплоть до того момента, когда, уже уходя, он в возбуждении признался мне:

— Мне кажется, я уйду от Жозефины…

— Ты что?

— Ничего. Шучу.

Он засмеялся жутким смехом. Мне не удалось уловить в нем и отзвука его обычного тембра. И он исчез в ночи. Как то Жозефина предложила мне пойти выпить где нибудь кофе. Она больше не была такой красивой, не была прежней Жозефиной, наверное, ее замучили сомнения. Я взял ее за руку, подавленные женщины обожают, когда их берут за руку. Мой первый эротический контакт с незапамятных времен. Ее изящные, нежные руки, друг, который пытается утешить. Все это стало таким клише, что я сразу пришел в себя. Она призналась, что все ужасно. Эдуар слоняется по улицам, не дотрагивается до нее, не играет с Эдмоном и Жюлем, и, по последним сведениям, у него неприятности на работе. Один из его коллег даже позвонил ей, чтобы сообщить, что дело пахнет керосином. Он постоянно опаздывает, совершает какие то сомнительные финансовые операции… Я больше не слушал, настолько это меня доконало. У моего друга крыша поехала. Нужно было любой ценой спасти его. Я пообещал Жозефине, что попытаюсь вытащить ее мужа из пропасти. Перед тем как мы попрощались, она спросила:

— А кто такой Конрад?

— Мой новый квартирант… А в чем дело?

— А… я спрашиваю, потому что часто среди ночи Эдуар просыпается весь в поту и выкрикивает это имя…

— …

Все стало ясно. Конрад сводил людей с ума. Все как на подбор умильно глядели на него. Можно подумать, призваны на Страшный суд. То же с Эдуаром. Он являлся каждый вечер под пустячным предлогом. Как то странно жестикулировал. Я обязан с ним поговорить, напомнить ему, кто он такой. Он рискует потерять все. Я должен был отлучить его от дома, запретить видеть Конрада.

В тот же вечер я объяснил малышу, что у моего друга Эдуара кризис и что я должен побыть с ним какое то время.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Как мило, что ты беспокоишься о нем. Меня очень огорчает то, что я не смогу видеть тебя каждый вечер… но ты будешь не один, а с Мартинесом и Эглантиной…

— Да, но это совсем не то же самое…

Ни одно слово не согрело бы так мое сердце. Я знал, что он выберет меня. Я крепко обнял его. Нам будет грустно друг без друга. На мгновение мне захотелось послать все к черту. Наплевать на беды Эдуара, если ему хочется разрушить свою жизнь, меня это не касается. Но достаточно было посмотреть в лицо Конраду, чтобы призвать себя к порядку. Нужно быть добрым, думать о других. Я не смогу оставаться близким Конраду, если не буду хоть немного похож на него. Я был заинтересован помочь Эдуару. Я тут же спохватился, ведь подлинная помощь бескорыстна. У меня нет никаких шансов прикоснуться к божественному, если мне в голову будут приходить такие мысли. Я молился о вечной любви.

Днем, перед встречей с Эдуаром, я приступил к поискам заведения, где можно поесть сардин. Сейчас не сезон, и Эглантина больше не желала выносить мои безумные капризы. У меня было два три контакта, через которые я получал информацию, — правда, мой основной осведомитель сбежал из страны, опасаясь ареста. Время сардин миновало, раздобыть их сейчас казалось почти невозможным. Контрабанда оставалась рискованным предприятием, мне рассказали о торговце холодильниками, который умел замораживать сардины до нужной степени. По словам неизвестного гурмана, у этого контрабандиста были лучшие внесезонные сардины. Разумеется, он брал оплату только наличными.

Мой банкир, как у него заведено, встретил меня серией почтительных поклонов. Он был похож на генетически измененные цитрусовые, кислота осталась, но только искусственного происхождения. Наверное, ему приходится вкалывать по черному, этому кретину, раз он испытывает ко мне такие чувства. А что во мне особенного?… К тому же и Тереза меня бросила, но кретин не допустил единого прокола, подумать только, наверное, поставил мне в кровать микрофон. Почему он не спросил меня, как поживает Тереза? Удивительное свойство наших банкиров состоит в том, что они располагают полной информацией о нашей жизни с помощью наших денежных потоков. Мои расходы выдают меня с головой. Вполне возможно, что этот кретин ржал перед своим монитором, когда я покупал коллекционные сардины:

— Ого, этот тип добьется, что его пошлют подальше.

И все его коллеги по банку тоже покатывались со смеху. Подумать только, ведь Эдуар — один из их боссов. Господи, до чего же я глуп. Должно быть, сам он и сделал пометку на моем счете. Типа: «Прояви к нему повышенное внимание, он добился, что его послали подальше… Никаких шуток, прошу тебя!» Проблема моего банкира заключалась в том, что он не представлял себе, как полагается обслуживать клиентов, посланных подальше. Да, в этом то и состоит трудность. А этот кретин не нашел ничего лучше, чем вообще не спрашивать меня, как поживает Тереза, хотя он спрашивает об этом каждый раз уже добрых восемь лет. Слишком многозначительное молчание. Да, тактичность его подвела. А что еще хуже, тот факт, что он не задал мне этого вопроса, сфокусировал мое внимание на Терезе, на том, что тот факт, что она не оценила по достоинству мои сардины, стал предметом всеобщего достояния. Я не смог сдержаться:

— Ну а почему вы не спрашиваете, как поживает Тереза?

Я добивал его, кретина. Он сразу же понял, в какую западню я его загнал. Что делать? Изображать ли полное неведение или признаться, что ему все известно? Разумеется, он пошел на хитрость:

— Ах да! И как это я забыл… а как поживает Тереза?

— Она меня бросила… Я думал, вы знаете об этом.

— Э, нет… вообще то, да.

Да, сбил я тебя с толку. Если бы в природе существовал цвет краснее красного, банкир бы стал такого цвета. Я сразу же подумал о своем дедушке, который любил присказку «красный как кумач». Он считал, что Кумач — самый стыдливый человек на свете. Короче говоря, передо мной был банкир, полностью готовый предложить мне услуги по обналичиванию денег. Я положил их в карман. Я изображал из себя раздраженного клиента, а поскольку он знал, что его шеф мой лучший друг, он чуть не наделал в штаны. Но, вспомнив про Конрада, я, уходя, извинился и горячо поблагодарил его за трогательное участие и за высокий профессионализм. Наверное, я слегка переборщил, потому что, если бы мне сказали нечто подобное, я бы не колеблясь решил, что надо мной издеваются. Он же с облегчением вздохнул. Удивительно, что те, кто весь день подхалимничает, принимают все за чистую монету, когда сами становятся объектом подхалимажа.

И тут…

И тут мне показалось, что я увидел знакомую спину. Но не Эдуара. Я машинально рванулся по направлению к этому ставшему привычным для меня силуэту, когда, почти настигнув его, я узнал Мартинеса. Теперь этот мудак пытается внедриться в мой банк. Я почти было развернулся (ведь я был у себя дома), но внезапно одна деталь изменила мои «намерения. Мартинес сбрил усы. Он стоял, повернувшись в три четверти, и мне было видно его лицо, тогда как меня он не замечал. Я быстро купил газету типа «Геральд трибюн» и притаился на огромном кожаном диване. Теперь, конечно, он был знаком мне не так хорошо. Я инстинктивно спрятался, чтобы привыкнуть к его новому образу. В конце концов, я пошел на это по доброй воле. На самом деле мне хотелось пошпионить за ним. Человек, который сбривает усы, — в этом есть нечто странное. Это подозрительный тип. Особенно Мартинес, поскольку усы были источником его жизненной силы. Такие заметные эти усы. всегда ухоженные. Я вспомнил вчерашний вечер, — может быть, какая то травма толкнула его на это отклонение от нормы? Однако он выглядел прекрасно, даже помолодел. Открытая улыбка. Я даже подозревал, что он насвистывает. Когда он закончил финансовые операции, я пошел за ним следом, но экс усач нырнул в такси, которое по странному стечению обстоятельств стояло возле банка.

Я сбился со счета событий, произошедших сегодня, поскольку день оказался на редкость насыщенным. Даже чересчур калорийным, поскольку зрелище безусого Мартинеса настолько переполнило чашу, что мне даже расхотелось сардин. Я вернулся домой с деньгами в кармане, счастливый в предвкушении разгадки тайны. В конце дня я отправился за Конрадом. Я тут же выложил ему новость. Он застыл, разинув рот. Я все поставил на эту минуту, и ничто не могло мне доставить большей радости, чем нескрываемый энтузиазм Конрада; нас интересовало одно и то же. Мы оба согласились, что за этим сбриванием усов что то кроется. К несчастью, все это было крайне не вовремя. Мне предстояло заняться Эдуаром. Тогда я поручил Конраду разузнать как можно больше относительно мотивации данного поступка. Он принял поручение близко к сердцу, довольный, что ему доверяют. Правда, он обиделся на меня, когда вечером появился Мартинес в сопровождении своих усов. Я отпрянул, Конрад бросил на меня вопросительный взгляд, в котором читался укор. Бедняга, он решил, что я над ним издеваюсь. Он не подозревал, до какой степени я люблю его и ни за что не стал бы смеяться над ним. Я извинился перед мошенником с накладными усами и увлек Конрада на кухню. Я попросил Эглантину на минуту приостановить приготовление щей для проведения совещания.

— Клянусь тебе, днем он был без усов…

— Ты смеешься надо мной?

— Конрад! Обещаю тебе… Я с ума схожу… послушай, я должен уходить, мне нужно позаботиться об Эдуаре. Займись этим и верь мне!

— Хорошо. Но мне то что делать?

— Потяни за усы. Наверняка наклеенные.

— Ладно…

— Я буду все время о тебе думать… Удачи.

Самым неприятным для меня было то, что это дело оказалось пущенным на самотек. Вот всегда так, скучаешь до посинения, делать нечего, а тут, когда наконец что то происходит, нет свободного времени. Ну почему принято считать лучшими друзьями тех, кто впадает в депрессию в самое неподходящее время? В течение восьми лет ни один из близких мне людей не впадал в хандру, а тут Эдуар выбрал время, чтобы все испортить. Я грустно вздыхал… когда мне становилось не по себе, я пользовался новой тактикой и думал о Конраде. Помогать, любить ближних. Я также думал о Христе. Ему то было проще, тогда все носили бороды.

V

Мне пришлось как следует попотеть, чтобы внушить Эдуару, что было бы лучше встретиться не дома, а на нейтральной территории. Я был вынужден солгать и придумал предлог, что Конраду нужно повидаться с Миланом Кундерой. Разумеется, можно было привести и более правдоподобный предлог, но после бурных дебатов Эдуар согласился. По правде говоря, у него не оставалось выбора, поскольку я втайне пошел на шантаж, пользуясь Конрадом. Если Эдуар не согласится, я не могу дать ему гарантию, что буду по прежнему держать Конрада у себя. Тогда он спохватился, стал преувеличенно любезным, даже выразил надежду, что мы выпьем за доброе старое время. Повел меня в какое то невыразительное заведение под названием «Отверженные» на полпути между его и моим домом. Что то на редкость мрачное, там даже кошек не водилось. Мне стало любопытно, почему он выбрал именно это место; наше старое доброе время было достойно лучшего. Эдуар объяснил мне: не то чтобы он очень любил это место, но здесь есть свои правила. А хорошие правила — это входит в плоть и кровь. Я кивнул. Мы уселись недалеко от барной стойки, чтобы не доставлять лишних хлопот официанту. Переход от ноля к двум клиентам в математике данного бистро мог квалифицироваться как большой взрыв. Я хотел немедленно приступить к серьезной дискуссии, которую обещал Жозефине, но Эдуар подвинулся поближе ко мне, чтобы рассказать об официанте. Да, это отдельный сюжет. Я слушал. Никто не знал, как его зовут; он отличался редкой необщительностью и являл собой тот человеческий тип, который действует на других настолько угнетающе, что при виде его возникает желание напиться. Это и лежало в основе маркетинга. Едва появлялся официант, вы сразу же признавали свое поражение. Управляющий время от времени заглядывал в бистро и умолял подчиненного выдавить из себя улыбку, ну хотя бы по субботам, но тот в качестве довода ссылался на объем торгового оборота, а это говорило само за себя. В конце концов управляющий приказывал оставить все как есть и даже повышал ему зарплату, опасаясь, что тот перейдет к конкурентам и будет демонстрировать у них свою постную рожу. Этого типа многие хотели переманить к себе. Но он предпочитал оставаться на старом месте, боясь, что попадет в атмосферу хорошего настроения и тем самым испортит себе карьеру. Да, Виктор, уныние — это тоже карьера!

Что ж, это правда.

Я все время кивал. О чем он мне рассказывает? Честно говоря, этот официант интересовал меня меньше всего, хотя, вероятно, все так и было на самом деле, поскольку я вливал в себя пиво кружку за кружкой, даже глазом не моргнув. Я боялся, что мне не хватит мужества перейти к разговору о Конраде. Я знал, что с мужеством у алкоголиков плоховато.

Отступление о Шуберте

Неожиданно официант, который, по словам Эдуара, вообще ни с кем не разговаривал, произнес длиннющий монолог — целую речь, примерно следующего содержания. Его звали Шуберт, ему надоело постоянно делать кислую физиономию, и он решил нацепить значок, где было написано его имя. Он устал оттого, что нормальные отношения с людьми не складываются. В баре он выслуживался перед туго набитыми кошельками, которым приспичило излить душу. В обычной жизни, когда он улыбался, люди косо поглядывали на него. Он винил в этом себя: значит, его улыбка была слишком искусственной, слишком фальшивой. Постепенно, привыкнув ходить весь день с недовольной миной, он потерял все навыки общения с людьми. С тех пор как он в последний раз обменялся с девушкой телефонами, бог весть сколько бутылок было выпито. Запах женских духов утром, по пробуждении, казался ему кадром из черно белого фильма. И одному богу известно, мечтал ли Шуберт о девушках. Ему казалось, что нет ничего прекраснее, чем этот дар природы, раскинувший в неге тело. Ему хотелось целовать ей ноги, говорить, что жизнь удивительна, по идиотски хихикать. Он жалким образом пытался подкатиться к смазливым буржуазным дамочкам на выходе с концерта, предъявляя им удостоверение личности как доказательство его любви к искусству, но, увы, нынче это уже не котировалось. Гораздо лучше быть красивым парнем, чем потомком Шуберта. Но даже если какая то рыбешка и проявляла к нему интерес, при слове «бармен» она исчезала. Он явно принадлежал к тем мужикам, которым нечего предложить. Любовь ведь ужасно меркантильна, любят лишь добавленную стоимость. А с его внешностью впору было не создавать, а разбивать семьи.

Однажды в самолете (он клялся, что это правда) большинство пассажиров выступило с петицией против него, было единогласно принято решение снять его с рейса перед самым взлетом. Бедняги жутко испугались, что он взорвет самолет. Самое ужасное, что все те, кто не пожелал любоваться его физиономией, тем самым спасли ему жизнь, потому что самолет рухнул в Индийский океан. При подписании петиции ни одному из пассажиров не пришло в голову, что прадядя этого изгоя с 1828 года покоится в непосредственной близости к Господу.

Затем Шуберт замолчал. Радиомолчание. Я хотел сделать какой то жест, дать ему понять, что все уладится, но не мог же я заниматься всем одновременно. В моей повестке дня значился Эдуар. Да и меня самого тоже нельзя было причислить к счастливейшим из людей. В конечном итоге мы все трое страдали. Вскочив на стол, я крикнул:

— Тереза!!! — уселся с жалким видом, а потом признался: — Мне кажется, я дошел до ручки…

— Я тоже, — добавил Эдуар.

Тогда Шуберт подошел к нам, чтобы изложить одну из своих теорий:

— Когда алкоголики собираются вместе, они нейтрализуют друг друга. Двое надравшихся в стельку производят впечатление трезвых. Да, господа, алкоголики взаимонейтрализуются. Как минус на минус.

Его теория согрела нам душу, оставалось только уверовать в нее. Главным образом для того, чтобы выпить еще. Шуберт закрыл бар, и мы втроем принялись поднимать тонус. Я стал блевать первым, а Шуберт, до чего милый, процитировал старую германо ирландскую пословицу, в которой говорится, что лучший из всех блюет первым. В этой пословице заключался дидактический смысл оправдания жалкого слабака. Я никогда не смогу до конца отблагодарить его. Сразу после этих слов Эдуар выдал свою порцию блевотины. Мы сидели на корточках каждый над своей лужицей, и, если мне не изменяет память, я невнятно излагал мысль о том, что пришел сюда, чтобы помочь ему, моему блюющему другу. Я с удивлением отметил разницу в продуктах нашей жизнедеятельности, продиктованной покаянием. Мне стало казаться, что вся наша индивидуальность заключена в рвотных массах. Мои были жидкие, не перенасыщенные, тогда как у Эдуара они кишели хаотически рассеянными кусочками пищи. Бедняга, он выглядел таким издерганным. Шуберт нашел завалявшуюся где то таблетку аспирина и бросил ее в бокал с шампанским (алкоголь у него в крови уже достиг того уровня, когда забываешь, что существует обычная вода). Поднялся столб пузырьков, который мы с Эдуаом поделили на двоих, получив от этого массу удовольствия. Чуть позже мы выпустили наружу эти почти мыльные пузыри в виде частой, но прерывистой икоты; лопаясь, они яростно атаковали по периметру орган обоняния. Но Шуберт не отступил. На рассвете, как раз перед тем, когда розовый свет бледнеет, превращаясь в белый, мы обнялись, пообещав друг другу встретиться снова. Уже на пороге мой взгляд вдруг привлекла странная табличка, висевшая в дальнем конце бара:

Здесь никогда не бывал Эрнест Хемингуэй.

На улице были только мы, двое пьянчуг. В конце концов, Эдуар, в общем то, меня не обманул. Это действительно напоминало добрые старые времена. От ледяного воздуха мы протрезвели или, во всяком случае, оживились. Мною овладела меланхолия (наша глупая юность, нелепые надежды). Передо мной был выбор, который всегда приходится в таких случаях: предаваться грусти или ловить такси. Я предпочел ностальгическую прогулку. Все вызывало у меня слезы. Я напряженно думал о Конраде, наверное, он, лапочка, сейчас сладко спит. Что касается Терезы, я даже не знал, что и думать. Мои чувства, видения и желания были блужданиями по лабиринту. Эдуар нежно склонил голову мне на плечо. После ночи беспрерывных возлияний он успокоился. Его печень подавала сигналы. Я должен был помочь ему любой ценой, я поддерживал его, пока он осуществлял последние выбросы собственной желчи. Я также хлопал его по спине, чтобы покончить с этим, — так бьют по донышку бутылки с кетчупом. День еще полностью не вступил в свои права, ночь удерживала его, как удерживают любовника. Довольно метафор! Я объяснил другу, насколько я обеспокоен его делами. Он выглядел удивленным. Тогда я подробно рассказал о произошедших с ним переменах. Мне кажется, он не осознавал, какому подвергается риску: еще немного, и он лишится семьи и работы. Странно, до какой степени можно заблуждаться, пока кто то посторонний не укажет тебе на это. Знание высвечивает ошибки. Казалось, он не узнавал себя в моем рассказе. Он схватился за голову:

— Господи… Господи.

Я считал, что моя миссия удалась, а это было непросто, учитывая, что я едва держался на ногах, но Эдуар вдруг засмеялся. Безумно. Резко. Грубо.

— Это все твой Конрад! Его доброжелательность сводит меня с ума! От него исходит такая доброта, что у меня появляется желание убить…

У него вырвалась эта фраза. Он хотя бы понимал ее значение? Я не ошибся. Конрад вскружил ему голову; даже хуже, он обнажил тронутое разложением нутро. Сверхъестественная доброта Конрада открывала самое потаенное, значит, вот в чем дело. Всю свою жизнь Эдуар был добрым и серьезным человеком. Но достаточно было увидеть нормальное лицо, простое отношение к жизни, и ему стало настолько плохо, что темные стороны его натуры прорвались наружу, помогая ему выжить. Меня не удивляло это. Если интеллектуалы заставляют нас спрятаться в своей скорлупе, то идиоты помогают проявить наши самые потаенные склонности. (Опьянение давало мне прекрасную возможность пофилософствовать.) С тех пор как я встретился с Конрадом, все мои реакции, спровоцированные этим контактом, имели одно общее свойство: чрезмерность. И эта чрезмерность объяснялась тем, что каждый человек скрывает в себе или тьму, или свет. Только чистый человек может выявить темное. Конрад, хотя у меня и в мыслях нет считать его идиотом, представлял собой телесный идиотизм. В нем, безбородом и улыбчивом, мы обретали кратчайший путь к собственной сути. Его простота, разумеется смущающая других, была данностью, не поддающейся приручению, первым впечатлением, опережающим первую мысль. Конрад излучал идиотизм, отсылающий назад, к той первобытной эпохе, когда существовали лишь любовь или ненависть.

Я немедленно остановил такси. Меня опустошил этот переизбыток мыслей. Я обещал Эдуару свою помощь, но теперь, когда он только что осознал причину своего дискомфорта, я уже не сомневался, что он выкарабкается. Он был человеком устойчивым. Поскольку я лечил нашу дружбу, то прописал ему вето на встречи с Конрадом. Считая мои методы излишне радикальными, он хотел выторговать все уменьшающиеся гомеопатические дозы. Своего рода планирование, ведущее к полному отвыканию. Невозможно было отказаться от Конрада вот так, просто разок щелкнув пальцами. Я понимал опасения Эдуара, но продолжал настаивать, чтобы он отказался начисто. Мне пришла в голову блестящая мысль — налеплять ему по утрам антиконрадовый пластырь, пропитанный запахом Конрада. Таким образом он отвыкнет от него с нарастающей скоростью.

От потока мыслей меня отвлек шофер такси:

— Вы что, не спали всю ночь напролет?

Я еще не успел даже взглянуть на этого шофера. Нужно сказать, что он не приложил никаких усилий, чтобы я посмотрел на него со стороны физиономии. Свой адрес я диктовал ему в затылок. А теперь он вдруг заговорил со мной, теперь он невозмутимо прервал ход моих медицинских размышлений, мне не оставалось ничего другого, как сконцентрировать свое распыленное сознание на том, кто вез меня домой. Я рассказываю это так подробно, чтобы объяснить, почему мы так зависим от услуг, которые нам предоставляют. Из за того, что он вез меня, пришлось ему ответить, по крайней мере вопросительно на него посмотреть, несмотря на все трудности, которые я испытал, чтобы изобразить интерес в своем потухшем взгляде. Он раздражал мне своим вопросом, он раздражал потому, что я чувствовал, что с него станет задавать мне новые вопросы. Люди, которым скучно, — настоящие палачи. Меня загнали в ловушку как крысу. Он говорил со мной, и его слова могли помешать мне вернуться домой. Я умирал оттого, что был наделен слухом. И поскольку я не отвечал, он воспользовался хорошо рассчитанным красным сигналом светофора (он явно притормозил, когда загорелся зеленый), чтобы повернуться вполоборота и таким образом предоставить мне возможность полюбоваться своим профилем. У мерзавца была бородка. Я опустил голову, зная, что носители бородок готовы теоретизировать до полного изнеможения.

Он повторил:

— Хм… Вы что, гуляли всю ночь напролет?

— Эээ, да. Надо полагать.

— Просто я спрашиваю вас об этом, потому что уже много лет, когда работаю по ночам, задаю пассажирам один и тот же вопрос: почему, если ночью не спишь, говорят, что не спал всю ночь напролет? Разве ночь пролетает?

— А!

— Вы понимаете почему?

— Я много размышлял этой ночью… я уже и так в полном отрубе.

— Неважно. Так даже лучше, когда нужно ответить на вопрос. Мне надавали столько ответов, могу вам доложить, а для некоторых, кого я отвозил в больницу, это были практически последние слова в жизни… перед смертью все становятся мудаками… а почему перед смертью все становятся мудаками, а? Я вас спрашиваю.

— Не знаю.

— Обязательно становятся мудаками. Потому что стараются выглядеть умными… вот почему! Вот вы в полном отрубе, а мне это нравится…

— Хорошо. Я подумаю…

— Да да. Не торопитесь, я сделаю кружок.

— А а.

— Я мог бы написать об этом книгу, столько ответов мне надавали… невероятно, сколько разных теорий я выудил из людей. Большинство, 74 процента на сегодняшний день, думает, что это день пролетает, а ночь тянется долго… а знаете, что я им говорю, чтобы еще больше их запутать? Знаете? (Он уже кричал.)

— Нет.

— Почему же, если долго спишь днем, не говорят — он спал день напролет? А? Почему?

— Э… не знаю…

— Видите, и они вот тоже не знают. Это меня бесит, все говорят о том, чего не знают, это как прогноз погоды. Сегодня уже вообще нет времен года!

— Эээ, не вижу связи…

Он резко затормозил и повернулся благодаря удивительной эластичности своей шеи; глаза красные (сливаются с его красной как помидор рожей):

— Что значит, не видите связи?!

— Это анархия! Сегодня ни к чему нет уважения! Люди бесконечно треплются почем зря, модно высказывать свое мнение… а мне осточертели те, кто высказывает свое мнение, они меня достали! Стоит включить радио, и тебе тут же сообщают мнение какой нибудь домохозяйки. Это анархия! Все занимают чужие места! И вы такой же, строите из себя невесть что, а внутри пшик… Что вы шляетесь в это время по улицам! Ночь для того, чтобы спать. А ну ка вылезай из машины, придурок! Ненавижу сволочей, которые гуляют всю ночь напролет!

Поскольку шофер перешел на такой тон, я вышел. Он тут же сорвался с места, и я чуть было не задохнулся от выхлопа его керосинки. Он завез меня черт знает куда, обратный путь превратился для меня в поиски Грааля. Тогда, естественно, я заплакал. Никто не преуспел в поисках Грааля, мои метафоры меня когда нибудь доконают. Скамейка, оказавшаяся в моем распоряжении, выступила в роли дружеского плеча, сначала я отдыхал на ней сидя, а потом вытянулся во весь рост. Машина «скорой помощи», объезжавшая район, остановилась возле меня. Я объяснил им, что поступаю так по вине шофера такси, и был ужасно доволен, потому что прозвучало это довольно жалостно. В конце концов, я сам не мог до конца разобраться, в чем заключалась истина этой ночи. Они вели себя очень любезно, до того момента, пока, доставив меня домой, не обнаружили чудовищную буржуазность среды, в которой я жил.

— Ты зажравшийся подонок!

В тот момент, когда я вошел в дом, утро наконец наступило. Я счел, что теперь уже со всеми перипетиями покончено. Однако, следуя логическому импульсу, решил пойти и мысленно поцеловать мою лапочку. И вот тут то начался хаос. Мне пришлось ущипнуть себя за все места, описаться, умереть и воскреснуть. Пустота, открывшаяся моему взору, полностью завладела мной, ну как бы это выразиться: Конрада в постели не было, и я тоже сразу перестал существовать. Я рухнул на простыни, они были холодны, как смерть из морозильника. Конрад не погружал свое тело в кровать. Он дезертировал. Я должен был действовать во что бы то ни стало; почему все жизненные драмы происходят в тот день, когда ты наконец решаешь снова напиться? Словно для того, чтобы забыть то, что произойдет потом, опередить будущее, накопить забвение. Я переживал один из тех кошмаров, когда нужно действовать мгновенно, но ничего не получается, ты не можешь двинуться вперед, словно прирос к месту, безуспешно пытаясь жестикулировать. Я стоял, передо мной зияла пустота, оставленная Конрадом, — это была самая ужасная из драм, а я не мог уловить даже проблеска мысли, чтобы представить себе гипотетическое начало какого либо действия. Вплоть до того момента, когда мной овладела энергия отчаяния, инстинкт выживания, спасительный жест, львица, защищающая своих детенышей, Бэмби из округа Венсенн! Я поднялся, натянутый как струна, выпростав вверх левую руку. Свобода! Я начал обнюхивать гостиную в поисках улик. Я крупно облажался!

Ах вон оно что!

И как это раньше не пришло мне в голову? В памяти всплыла история с накладными усами. С моей подачи Конрад разоблачил — этот маскарад. Должно быть, он заплатил жизнью за свою отвагу. Нет, это не останется безнаказанным! Приходилось только надеяться на то, что серийный убийца Мартинес не сбежал; я помчался вниз по лестнице, ровно один этаж отделял меня от этого безумца, завтра нужно будет отчитать толстого агента по продаже недвижимости за неразборчивость. Я забарабанил в дверь, наплевав на требования соблюдать тишину. Не страшно, даже если соседи проснутся, речь ведь идет о жизни и смерти; это входит в правила проживания. Раз в год каждый жилец имеет право выбора: либо устроить сумасшедшие пляски умба юмба, либо решать вопрос жизни и смерти. Это было мое право, и я был счастлив, что еще не разменял свой джокер на никчемные празднества. Я постучал еще раз посильнее, а потом заорал:

— Мартинессссс!

Я услышал, как за дверью раздался тонкий голосок:

— Кто там? (Зевок.)

— Это я! Не притворяйтесь, я пришел за Конрадом!

— Что?

— Откройте! Или я выломаю дверь!

— Да… да, открываю… хм… подождите минутку, я сейчас оденусь.

Этот подонок тянул время. Чтобы спрятать труп. Кровь во мне кипела, впервые в жизни я чувствовал, что способен на убийство. Мне даже почти хотелось его совершить.

Он открыл дверь с взволнованным видом. Каков актер! Он приглаживал свои усы. У меня не было настроения дернуть за них, чтобы убедиться, что он мошенник.

— Где он?

— Но я не знаю… вы ужасно меня встревожили этой историей… разве он не у вас?

— Нет, не притворяйтесь, я все обыскал!

— Тогда давайте вызовем полицию.

Какая наглость! Выглядит он очень убедительно. Изображает передо мной, что очень волнуется. Снял трубку и тут же повесил, осознав нелепость своего поведения.

— Хм… вы пытались встретиться с вашей девушкой?

— Какой девушкой?

— Ну, с той, которая живет у вас.

— Нет, а зачем?

— Я просто говорю это, потому что, когда мы с Эглантиной ушли, не очень поздно, уверяю вас, так вот, Конрад беседовал с вашей девушкой… и, говоря начистоту, именно она выставила нас из квартиры.

Я одним махом взбежал по лестнице, открыл дверь и углубился в коридор. И, с трудом переводя дыхание, услышал смех Конрада, который доносился из комнаты Терезы. Я был слишком подавлен, чтобы поддаться порыву и с грохотом распахнуть дверь, я шел ко дну, как «Титаник». Я раскис на пороге как студень. Это невозможно. Мое дитя и моя женщина, какая провинциальная драма! Я видел для себя один выход — покончить с жизнью. Его смех не смолкал, смягчая мои терзания на развалинах самого большого моего счастья. Мною вновь овладела энергия отчаяния, наверное в насмешку, чтобы добить меня.

Я открыл дверь, жизнь продолжается!

Тереза и Конрад обернулись, смущенно улыбаясь собственному испугу. По крайней мере они не были голыми. Они не дошли до такой подлости.

— Конрад, что ты здесь делаешь? Сейчас шесть утра… (Терезе) …и правда. Что он здесь делает, ему завтра в школу! Это неразумно…

— Да, мы не заметили, как пролетело время, уже шесть утра (хохочет).

— Совсем не смешно!

Я схватил Конрада. Тереза слишком долго задерживает его, как мне кажется, желая продлить сцену «спокойной ночи, малыши». Если она еще раз назовет его «малыш», я ей ноги переломаю. А что ночь ее так называемого «малыша» будет недолгой, это ее, лицедейку, не волнует! Она то уж точно будет спать спокойно, ей можно валяться в постели, этой актрисе погорелого театра, у нее есть свой меценат. Я был ужасно зол. Никаких признаков жизни уже несколько недель, и хоп, стоило мне отвернуться, притом лишь затем, чтобы помочь другу в беде, а не развлекаться, как она предполагает, и гляди ка, она уже захапала моего Конрада.

В его комнате я объяснил ему, что неразумно ложиться спать так поздно, если утром идти на работу; он извинился. Я спросил у него, думал ли он хоть немного обо мне. Он ответил утвердительно и признался, что много говорил обо мне с Терезой. Я не сомневался в этом! Она из ревности не могла не постараться испортить мои отношения с Конрадом. Унизить меня.

— Она очень тебя любит…

— Кто, Тереза?

— Да, она мне сказала…

— …

— Она очень милая.

Я поцеловал его в лоб, и он заснул совершенно вымотанный, бедняжка.

VI

Когда он проснулся, то выглядел абсолютно свежим, только дети способны так удивительно восстанавливать силы. Я ждал, чтобы проводить его в магазин, а потом уже лечь спать. Что за ночь! Сон не приходил, несмотря на усталость и алкоголь. Я думал о том, что сказал мне Конрад. Что Тереза меня очень любит.

Я обязательно должен в этом месте остановиться. Поразмышлять, чтобы выйти к пристани великих идей. Но нет ничего труднее, чем подводить итоги неопределенного, моя жизнь представлялась мне инертной массой на фоне блуждающих огней. Ни малейшего указания, где можно было бы поставить какую то зарубку, чтобы изменить устоявшуюся рутину. А если вспомнить о рутине! Из чего, в общем то, состояла моя жизнь? Я бегал, спал, окружающие меня люди были безумны, сам же я стремился к покою. Конрад научил меня радости покоя, но сам он уж чересчур на виду. Все обращали на него внимание, всем он был нужен. Я слишком устаю, когда нужно делиться собственностью, настоящее счастье — это то, чего не видят другие и потому не завидуют. Возбуждение говорит о их постоянной и полной разочарованности; подаешь им на блюдечке милейшего человека, а они бросаются на него как гончие псы. Конечно, нельзя на них за это обижаться, свидетельство избытка чувств — сегодня редкость. Не будь Конрада, я бы погрузился в бессмысленное существование без Терезы. Рядом с ним я почти не думал о Терезе. И тем не менее она постоянно была поблизости, женщина, которая составляла смысл всей моей жизни. Вплоть до случая с сардинами. Вплоть до момента, когда ей захотелось как то изменить нашу прекрасную никчемную жизнь. Она постоянно была поблизости, в конце коридора. Теперь я понимал, каким неправильным было наше соглашение. Я всегда считал, что мне повезло, ведь так редко случается, что женщина, которая бросает вас, при этом остается рядом. В глубине души мне было ясно, что позже она вернется. Для примирения нужно было преодолеть всего несколько метров. Конрад только что сказал, что она любит меня, и внезапно я почувствовал, что обязан думать о ней. Женщина, которую ты любил и которая по прежнему думает о тебе, после того как ушла от тебя, обладает психологическим влиянием на ваши отношения, независимо от типа этих отношений. Возьмем пример. Если А больше не любит Б, но не из за В или Г, а Б еще любит А, и при этом А и Б остаются вместе; нельзя рассматривать алфавит как нечто застывшее; и наоборот, когда А возвращается, то Б, мысли которого переключились на другой предмет, вновь думает об А, подменяя свои чувства ностальгией; в этот момент появляются два А: А реальное и А идеализированное… И между этими двумя А существует момент, когда не можешь уснуть.

Поскольку глаза у меня были открыты, я видел, как она вошла в мою комнату. Уже в разгар дня. На Терезе было роскошное дезабилье. Ее красота пронзила меня, но не в том смысле, что я был потрясен или, еще того меньше, настроен на поэтический лад, нет, смысл был один: когда красота торжественно предлагает себя без экивоков и выкрутасов, почти глупо, что эта красота находится здесь, как бы замерев, при своем повторном выходе на сцену. Едва ли не впервые за целую вечность явление Терезы в декорациях моей комнаты превратило меня в пациента, который поднимается на своей больничной койке при появлении врача, пришедшего сообщить результаты анализов. Покашливание, переглядывания. Присутствие Терезы сводило на нет существование других шести миллиардов личностей, населяющих землю. Она выпростала руку, подняв ее к притолоке двери, ей не хватало только короны с зубцами, чтобы стать живым воплощением статуи Свободы. У меня возникло острое ощущение, что все начинается сначала, гораздо сильнее, чем раньше; довольно, расставание нас многого лишило, сейчас мы сразу же набросимся друг на друга

— Я сказала Эглантине, что она может идти наверх… Есть холодное вино и горячая музыка… жду тебя, Виктор…

Мое жалкое имя на ее устах.

Я прыгнул под душ; как давно я не мылся по достойному поводу. Мыло стало розовым. Я не видел в этом повороте ничего странного, я никогда не сомневался, что она вернется. Я хорошо знал женщин, у них всегда так. Сначала им нужно пережить кризис, потом все проходит. Мысль о разрыве — их маленький грешок. И тем не менее я не мог не признать, что, добиваясь ее возвращения как помилования, я правильно рассчитал свою стратегию. Понадобился только один вечер с Конрадом, чтобы ей опять безумно захотелось меня. Материнский инстинкт привел ее ко мне в этом спланированном заранее состоянии размягчения. Я никогда не смогу воздать должное гениальности Конрада. Или же моей собственной.

Я сожалел об очевидном отсутствии свежести только что выбритых щек. Реклама всегда создает впечатление, что ты выступишь сейчас из пены морской с ослепительной улыбкой. Я же выступил с ожогом. С пылающим лицом (я не мог поверить в то, что случайно превысил прописанную дозировку одеколона), я лил на себя холодную воду, неизбежно вызывая гусиную кожу. Поневоле получилось чередование: горячее — холодное. Мною овладевала скрытая паника. Тереза всегда вкладывала в свои импульсивные поступки дозу нескрываемого нетерпения. С каждым очередным блужданием моей нестабильной плоти я уменьшал свой шанс на успех, ее ожидание работало против меня. Но я предпочел бы заставить ее ждать, чем сделать что то неправильно. Особенно потому, что два наших последних столкновения превратились в пародию на фиаско. Ни за что на свете я не хотел повторить ошибки с сардинами или с полубритьем. На сей раз я явлюсь тщательно выбритым и без подарка. Моя кожа пошла на достойный компромисс, не выдавая снаружи сильнейшее внутреннее жжение. Главное было при мне, в конце концов. Внешний вид. Сила любой связи в ее сопротивлении внешнему. И, честно говоря, после того как я напялил на себя маску забытого всеми, я мог растопить любое сердце. На секунду я пожалел о том, что нет Конрада, я бы так хотел, чтоб он увидел меня таким: рафинированная смесь элегантности и трезвости. Он наверняка бы гордился мной. Гостиная открылась, и Тереза, подняв свой бокал, расхохоталась:

— Ты забыл надеть туфли…

— Я не думал, что ты будешь смотреть мне на ноги!

Здорово я отбрил ее, она надеялась, что выбьет почву у меня из под ног, женит на себе, но с этим покончено. У нас возобновятся настоящие отношения, и она увидит, кто из нас главный. Стоило мне сформулировать эти мысли, как я тут же раскис при виде Терезы. Я любил ее как в первый день. Она была единственной женщиной в моей жизни. Я подошел, чтобы сжать ее в объятиях, чтобы поцеловать ей руки, чтобы положить их себе на сердце, как букет. Она поставила бокал. Я узнал Послеполуденный отдых фавна моего любимого Дебюсси. И свечи трепетали на столе, ликуя, как выпущенные на волю пленники. Тогда естественно пришлось вернуть тишине полученное наслаждение.

Вечерние туалеты лучше смотрятся днем. Нет ничего приятнее, чем увидеть голый зад в неурочное время. Ее тяжелые, четко обрисованные ляжки свидетельствовали о том, что мои эротические воспоминания были не сном, а явью. Время, проведенное без тела Терезы, было временем попыток вспомнить тело Терезы. Но всего труднее было воскресить в памяти лицо, которое появлялось достаточно редко. Именно так я вновь узнавал и вновь открывал для себя ту, которую всегда любил. Она одновременно и в равной степени воплощала в себе эти два удовольствия. Тереза исполняла партию «воспоминание», сильно наклонив голову набок (моя любимая поза), предоставляя мне тем самым удовольствие любоваться ее густыми волосами, ниспадающими, словно Ниагара. И Тереза обновила репертуар, внеся варианты, доселе мне неизвестные; мне казалось, что она не из тех, кто кусает себе губы. По правде сказать, эти кусания губ всегда представлялись мне преувеличением эротического капитала; эдакий рекламный ролик, в котором авансом предлагается квинтэссенция, лучшие сцены, даже некоторая претензия на большее. У нее этот новый прием покусывания губ давал мне возможность представить себе новые горизонты, погружая меня в пучину озадаченности. Должен уточнить, речь идет о сексуальной озадаченности, то есть об опустошительном возбуждении.

Возвращение Терезы в поле моего зрения переполняло меня новыми ощущениями и интеллектуальными мыслями. Любовь вливает новые соки. Мое тело пробивалось вперед как нераспустившийся тюльпан. Она тоже, казалось, наливается розовым цветом, чередуя перекатывания с боку на бок со слабыми намеками на движения. Взволнована, чего там! Мне хотелось обнадежить ее своим телом, показать, что она может без боязни отбросить свои тревоги и колебания… Я рядом! Несколько в стиле Джакометти,[14] это так, но рядом. Сильные эмоции способны сделать меня утонченным, кожа да кости, — наверняка благодаря воздуху, который наполнял меня в период трудной адаптации к одиночеству, а затем улетучился при появлении у меня общественного статуса. Мы застенчиво сели вдвоем на диван, как школьники в первый день учебного года. Мы тоже восстанавливали в памяти наши отличительные черточки. Она смотрела на меня, и, пока она гладила меня по лицу, я пришел к заключению, что взгляд ее переполнен восхищением. Какой нежный голос.

— Конрад много говорил о тебе и твоей доброте, (лаская меня) …мне кажется, он относится к тебе как к отцу (мой план превзошел все ожидания, зашел слишком далеко, потому что я почти забыл про этот план, который продолжал действовать) …знаешь, я никогда не думала, что ты способен взять на себя такую ответственность (я проявил себя настоящим мужчиной…), я поняла, насколько забросила тебя, какой ты замечательный (счастливый). Я немножко сержусь на себя за свою глупость (настоящая женщина…), за свой срыв и непонятные ожидания, за все страдания, которые я могла тебе причинить… сержусь на себя… и готова измениться (и наконец съесть эти коллекционные сардины).

Я пытался выразить свои эмоции руками, ибо не мог выговорить ни слова. Мои пальцы нежно поглаживали божественный волосяной покров Терезы, лелея надежду зажить отдельной от руки жизнью.

Мы избегали поцелуев, выбирая окольные пути. И ее, и мои губы краснели, чувствуя взаимную близость, насвистывали, осмелев. Они радовались, наши губы. Вновь открыть для себя хорошо знакомое — высшая точка эротики; если новизна, естественным образом, вызывает раздражение, то надежда никогда не исчезает. Повторное открытие обладает всеми преимуществами хорошо знакомого, но при этом почти отсутствуют ошибки и неожиданности острых ощущений, зашедших слишком далеко. Наши шеи переплелись, как у жирафов, носы уткнулись в мочку уха, намертво слились друг с другом, не отваживаясь на поцелуй. Я сжимал ее в объятиях всю целиком. Я слышал, как она шепчет слова — предвестники наслаждения, как тихонько и плавно дышит и при этом совсем не свистит носом. Какое счастье! Когда эти ручки обнимают нас этими крохотными пальчиками…

Движемся к поцелую…

— Любовь моя… как ты думаешь, можно мне пойти пообедать с Конрадом сегодня вечером?

Мои губы слишком выдвинуты вперед, а это ухудшает слух. Очень часто, когда мужчины вытягивают шею, чтобы получить поцелуй, они закрывают глаза, и при этом странном поведении, возбуждающем чувственность, у них закладывает уши. Поэтому я сначала ответил: «Да, любовь моя», потому что мне послышалось: «Любовь моя, можно мне поцеловать тебя?»

Мины замедленного действия самые опасные.

Они взрываются, когда ты погружен в мечты.

Мужчины глупы (заметим походя: легче приписать мужские недостатки тендерной категории, чем считать, что они свойственны именно тебе). Действительно, мужчины никогда не улавливают очевидное, которое вполне очевидно. Я пустился в размышления: «да, почему бы и нет, главное то, что мы опять обрели друг друга, все остальное — из романов и т. д. и т. п.» Я продолжал искать подход к ее рту, и это странное выражение «сегодня вечером» вдруг насторожило меня. В этом было что то нелогичное. Как могла Тереза, страстно желая вновь увидеть меня после столь долгого разрыва, при этом стремиться провести вечер нашего примирения с Конрадом? Внимание! Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы перейти от сомнений к проявлению этих сомнений. Я по прежнему сохранял иллюзии относительно ее благих намерений, а потом воскликнул:

— Что?!

Такое мягкое «что», но той мягкости, которая обладает способностью резко измениться в любой момент. Последняя стадия, когда сила предоставляет передышку. Знаю, звучит шаблонно, но думаешь о затишье перед бурей. Я обрету миллион мужских импульсов в моей грядущей агрессивности; в конце концов, мне показалось, я не один на этой земле, мне предстояло резать по живому. В тишине острее чувствуешь свое одиночество, именно так. Чтобы помириться, нужно, по крайней мере, быть одному.

Женщины порочны. Ими всегда владеют эмоции. Это правда, я расчувствовался. Ее тело, ее рот, обещание ее возвращения в мою жизнь лишили меня ясности мышления. Глаза открыты, удар под дых, а мне все равно хочется верить в ее пусть даже частичное возвращение. Не могла же она разыграть такие сантименты только ради вечера с Конрадом… ну вот, достаточно было подумать о Конраде, чтобы понять, насколько очевидно ее вероломство. Но кто не предал бы мать родную ради того, чтобы провести с ним хоть короткое время? Правда, Тереза перешла все границы. Я был взбешен. Она воспользовалась моей слабостью, моей тайной любовью к ней. Даже речи быть не могло, что она уведет у меня Конрада. Только через мой труп. Ярость душила меня, казалось, что она не оставит меня и post mortem.[15] Играя таким образом с моими чувствами, она не только убила мою к ней любовь, но и придала нашей истории, причем неожиданно, статус незыблемой законности. И если прощение довольствуется настоящим, то месть никогда не может насытиться.

Я резко оттолкнул ее, поскольку в результате влепил ей пощечину. Красный след на ее щеке напомнил мне о том времени, когда она, стерва, была застенчивой; я обуздал свою сентиментальность, поборол желание извиниться. Я впервые в жизни ударил человека, того человека, благодаря которому я тоже впервые испытал любовь. Она не поскупилась на ответные действия, мимоходом оцарапав меня своим кольцом. Кольцом, которое я же и подарил ей, недооценив его истинную прочность. Я бросился на нее, изо всех сил вцепившись ей в волосы, и в ярости, которую априори не мог рассчитать, ударил ее головой о паркет.

— Никогда… слышишь ты! Никогда не получишь Конрада.

Мы предались животным страстям наших первых чувств. Я даже испытывал ностальгическое удовольствие при этом суде Линча. Мне казалось естественным, что для снятия напряжения мы принялись колотить друг друга. Чем сильнее я ее колотил, тем больше мне казалось, что я произношу запрятанные где то глубоко слова, освобождаюсь от сложностей, разъедающих нашу незамысловатую историю. Наконец то мы хоть в чем то поладили.

Я убежден, что она была способна просчитать продолжительность моей вспышки, поскольку по удивительному стечению обстоятельств именно в тот момент, когда ей досталось от меня больше всего, Конрад открыл дверь. Он кинулся на меня, издавая дикие крики, — малыш не выносил жестокости. Предполагается, что мужчины любят друг друга. Когда я говорю «не выносил», нужно правильно понимать смысл этого слова; Конрад дрожал всем телом, как пугало, на которое налетела стая ворон; его тело как бы увеличилось в размерах, он принимал угрожающие позы. Зрелище насилия, казалось, преобразило его, повергнув в состояние, пограничное между приступом эпилепсии и ужасающим осознанием того, что все на свете не любят друг друга. Иначе говоря, ускоренное протекание кризиса подросткового возраста, молниеносный переход от детства к зрелости. Точно как в фильмах, когда герои путешествуют по времени, они ссорятся и их лица выражают возбуждение; насилие перенесло его в такие края, где ему было невыносимо находиться, насилие совершало насилие над ним, поскольку не соответствовало целостности его мироощущения. Его мир вращался на волне религии и чистоты, прощение было основой всего, а прощение — род забвения, оно поднималось над насилием, уничтожая его. Таким образом, каждое столкновение с насилием сталкивало его с чем то незнакомым, то есть забытым, и зрелость, что есть не что иное, как приятие превратностей судьбы, никогда не могла прийти к нему. Нельзя продолжить историю, если забыто начало.

По лбу Терезы потекли невесть откуда взявшиеся капли крови, она явно перебарщивала, изображая героиню итальянских мыльных опер. Конрад пронзил меня взглядом, и этот взгляд, столь несвойственный Конраду, буквально едва не испепелил меня. Как будто мы ничего не пережили вместе, мне показалось, что все кончено. Я был Иудой. Слова, призванные защитить меня, превращались в слова для истории, слова прощания.

— Мы играли… — пробормотал я.

Этот ответ был достоин моего гения, и, разумеется, я полностью осознал его смысл только после того, как слова уже были произнесены. Никто вообще не был бы способен произнести безукоризненно верные слова, если знать заранее, какие слова верны, а какие нет, во всяком случае это был в точности мой случай. Здесь слово «играли» снимало элемент насилия, перенося нас в мир невсамделишного. В детский мир, где Конрад был способен понять меня, а главное, вновь полюбить. Однако мой гений был не так уж гениален, поскольку мне потребовалась помощь моего злейшего врага; мой гений даже сделался посмешищем, поскольку я был вынужден закатывать глаза, униженно моля о сохранении жизни или, по крайней мере, об отсрочке. Я бы умер, если бы Конрад бросил меня. Я умолял Терезу, я рисковал потерять все. В этой напряженной тишине, в преддверии комы, я поставил на кон свою жизнь. В любой момент она могла вскочить и закричать: «Неправда, мы не играли, ты что, не видел, как он бил меня насмерть?» Но ее встревожило поведение Конрада. В конце концов именно так я интерпретировал ее реакцию, она не хотела обидеть ребенка. Поэтому она согласилась, несмотря на то что еще совсем недавно я бил ее смертным боем:

— Да да, мы играли.

Вердикт последовал незамедлительно. Конрад расхохотался, полностью забыв про свой недавний ужас. Мы были почти счастливы. Но Тереза все же взяла реванш. Я оставался ее должником, поскольку Конрад не отказался от меня. Я был в ее власти, должен был отдать в ее распоряжение весь вечер, тогда как еще накануне мы с ним спокойно проводили время вдвоем. Спокойно, спокойно любили друг друга.

— Знаешь, Конрад, мы играли, чтобы решить, кто будет обедать с тобой сегодня вечером, и Тереза выиграла!

Мы были квиты.

Я отправил Мартинеса домой, сказав, что здесь нет ничего интересного. Я пребывал не в том счастливом расположении духа, чтобы интересоваться его историей с усами; чужие дела нас интересуют, только когда мы счастливы. Эглантина, не желая поверить, что Конрада нет дома, безучастно сидела в гостиной. Я видел, как позже она принялась бродить по комнате, стараясь придать себе этот безразличный вид, словно бьющее в глаза отсутствие Конрада не свидетельствует о том, что его нет. Она упорно искала его. Я был не в том настроении, чтобы сказать ей, насколько запущена моя прекрасная квартира; когда мы счастливы, мы можем проявлять недовольство своими подчиненными. Я ничего не слышал об Эдуаре после той ночи, когда мы напились, значит, со вчерашнего дня. Но что я знал о проходящем времени? Какое значение имело ласковое тиканье секунд в отсутствие Конрада? Можно кутаться в марте или мерзнуть начиная уже с сентября, честно говоря, погода, времена года, минуты — все это чепуха на постном масле, поскольку я чувствовал себя страшно одиноким. Жизнь без Конрада стала явным извращением, научной ошибкой. Как будто один плюс один оставалось равно одному. А это было неправильно. Когда жизнь приобретает оборот псевдоматематического действия, нужно семь раз отмерить, чтобы не сморозить глупость, ну что ж, ничего не поделать, что то разладилось. Цифры перепутались, порядок нарушен, жизнь пошла под откос.

Тогда то я и подумал о том, чтобы выставить отсюда Терезу. Все изменилось; и если вначале я хотел с ней помириться, то теперь главным было сохранить Конрада. И бесспорно одно — она перешла к угрозам. Я не понимал, почему я должен был отдать ей своего нового жильца, хотя, как владелец квартиры, имел право первенства. Я запрыгал от радости, когда эта простая мысль пришла мне в голову, словно избавив меня от мучившей занозы. Я немного задержался на этом: женщина, которую я любил восемь лет, превратилась для меня в впившуюся в ногу занозу. Что я должен был извлечь из этого сравнения? Разве годы уменьшают женщину в размере? Честно говоря, нужно было поторапливаться и сложить ее чемоданы, пока она не вернется. И хоть я не сомневался, что у меня впереди еще много времени, она самым наглым образом воспользуется ужином наедине с Конрадом, заграбастает каждое украденное у меня мгновение. Итак, я вошел в ее комнату с твердым намерением упаковать ее пожитки, адье, чао, финито. Подумать только, забыл добавить мое любимое бай бай… Прежде чем открыть шкаф, я остановил взгляд на картинах, написанных Терезой. Казалось, все они были заполнены яйцами… Все эти полотна изображали яйца в движении. Яйца в повседневной жизни, яйца за рулем, яйца в кино, яйца парами, яйца в омлете. Я не стал углубляться в художественный анализ, поскольку считал, что все это ужасно, полное отсутствие таланта. Короче, я немедленно счел своим долгом выставить ее отсюда. Я не намерен способствовать падению Искусства или еще чему похуже.

Я открыл шкаф, чтобы достать чемодан. На меня не произвела впечатления бирка аэропорта, прикрепленная к ручке; можно подумать, что она специально оставила следы нашего славного прошлого, чтобы внезапно взять меня за горло. Я всеми силами отгонял от себя воспоминания о нашей культовой поездке в Марракеш. Взяв чемодан, я осознал, что этим ставлю последнюю точку. Я считал последней каплей коллекционные сардины; чемодан был символом более высокого толка, он принадлежал барахолке прошлого. Оттуда извлекалось то, что переставало существовать; чемодан Терезы, который я поставил перед собой, напомнил мне могильный камень. Однако мои эмоции испарились как дым, когда, открыв его, я нашел записку, адресованную мне:

Нет, я не уйду.

(См. приложенную статью Д1816 Устава жильцов.)

В какой то степени я восхищался ею, тем, что она опередила меня. И я восхищался всеми женщинами потому, что они были мужчинами, наделенными более точным ощущением времени. Она раньше, чем я сам, разгадала мои намерения, тогда как мне самому мои намерения казались чаще всего случайными, иначе говоря, ни на чем не основанными. Короче, я читал, предварительно проверив, что нахожусь один в комнате, поскольку в этом неожиданном повороте событий чувствовался призрак женщины.

Статья Д1816 Устава жильцов:

а) Запрещено выселять в одностороннем порядке жильца, прожившего в квартире сроком свыше шести лет.

б) В случае бесплатного проживания жильца в квартире владельца свыше шести лет, владелец квартиры не имеет права ни при каких обстоятельствах выселить жильца, не заручившись согласуем последнего.

в) …

Я закрыл чемодан и поискал глазами какую нибудь завалявшуюся веревку (шестое чувство у женщин). Я присел на краешек кровати, не желая нарушить порядок, уже не ощущая себя дома. Потом просто так, долго не раздумывая, не желая, чтобы кто то предвосхитил мои порывы, я стал выдвигать ее ящики. Я оказался нос к носу с ее трусиками. Они то хотя бы меня еще чуть чуть любили. Я поднес их к губам с ненавистью и наслаждением; неосознанно это высшее проявление ее коварства, должно быть, возбудило меня. Потом настал черед лифчиков; я помнил то время, когда воображал себе ее белье как чемоданы, куда запакованы любимые мною предметы. И сквозь призму этих ненавистных кружев возникло ее жаркое, обжигавшее меня тело. Как ни странно, я подумал о том, что не занимался любовью уже много месяцев, что за это же время ни разу не мастурбировал и все же не ощущал отсутствия сексуальной жизни. Мне нужно было уважение, и злая выходка Терезы, которую я воспринял как удар, вновь направила меня в алкогольное русло, и я позвонил родителям.

VII

— Мама что, больна?

Вот о чем я, естественно, спросил, поскольку к телефону подошел мой отец. (Маленькое отступление, чтобы объяснить материнский «миф о телефоне»; рассматривая этот Аппарат как вестник дурных новостей, почти напрямую связанный с причинами для сетований и причитаний, она поставила перед Аппаратом небольшую скамеечку, поскольку, как известно, в сидячем положении слуховая информация передается лучше. И наоборот, она не могла пережить, если кто то снимал трубку раньше нее, по той простой причине, что неподготовленное ухо способно исказить новость, даже просто пожертвовать ею, будучи не в состоянии вдохнуть в нее драматизм.) Поэтому я спросил у отца, по какой причине он впервые в жизни снял трубку. Он даже не стал изображать, что взволнован. Во всяком случае, он помнит, что уже отвечал отрицательно на этот вопрос, правда, не может сказать точно, в каком году, поэтому я выгляжу нелепо, спрашивая об этом снова, и вообще, зачем я звоню, если мы не условливались.

Да, это так. Почему нельзя заранее условиться, что будут такие моменты в жизни, когда все идет плохо, если женщина, с которой вы прожили восемь лет и которая все еще незаконно занимает вашу квартиру, решила украсть у вас пустячок, которым вы действительно пытались вначале манипулировать, но не очень долго, ровно столько, сколько понадобилось времени, чтобы в вас вспыхнула сильная любовь, редкая и необыкновенная, так вот, когда эта женщина, которую вы собираетесь выгнать из дому, кладет в чемодан, который вы выбрали, чтобы выгнать ее, записку, где объясняет вам, что она ни за что не уйдет, и к тому же в тот самый момент, когда вы это читаете, вы не можете отделаться от мысли, что она ужинает с малышом, тогда, разумеется, все это — стечение обстоятельств, как говорится, поэтому выходит, что нет, нельзя условиться о том, в какую минуту в жизни все пойдет наперекосяк, в конце концов это та непредвиденная ситуация, когда женщины, с которыми вы прожили восемь лет, продолжают незаконно занимать вашу квартиру…

— Это Виктор!

(Можно простить моего отца, абсолютного неофита в области телефонной связи, он крикнул, призывая мать, при этом не пытаясь прикрыть рукой мембрану, откуда его голос шел прямо мне в ухо. Разумеется, сила оглушающей звуковой волны имеет то преимущество, что немедленно прерывает патетический пересказ перипетий моей жизни.) Я слышал, как подбежала мать, тревога — это уже счастье, это понятно и объяснимо, раз я звонил в неусловленное время, значит, что то не так. И в этом, в неожиданном, и состоит прелесть драмы.

Мне было о чем пожалеть после этого звонка. Я прибавил к своим неурядицам новое переживание. Чувствуя, что мне плохо, вспоминая мой рассказ о том, что мне недостает любви, отец сказал, что может заглянуть ко мне. Нужно отметить два обстоятельства: он раньше никогда не бывал у меня и не имел привычки брать на себя инициативу и решать, куда ему идти. Если я уже не мог правильно рассчитать поступки своих родителей, спокойно занести их в тот раздел каталога, к которому я их причислил, о чем тогда можно вообще говорить? Моя прежде столь милая Тереза превратилась в стерву, мой добрый Эдуар стал безответственным, а теперь еще мой отец играет в эмансипацию. Он заглянет ко мне, как будто хочет заглянуть на какой то прием. А у меня даже не было сил ущипнуть себя, чтобы хотя бы на мгновение поверить в случайность снов.

Сразу же после появления отца можно было прийти к заключению, что произошло нечто невероятное. И выражение его лица, едва он переступил порог, почти предопределило невероятное развитие событий в этот вечер. Это был уже не тот вечно тщедушный субъект, к которому я привык. Я не мог не вспомнить тот день, который мы провели с ним вдвоем в начале моей драмы. Тот день, когда я обнаружил его сходство с Йодой, таящиеся в нем темные силы, тот день, когда он рассказал мне о женщине, которую когда то любил. Я вспомнил это потому, что, несомненно, именно тогда и произошли в нем эти изменения. Как это объяснить? Прежде всего становится очень не по себе, когда меняется близкий тебе человек. К тому же еще твой отец. Он никогда не был для меня примером для подражания, и именно потому, что он таковым не являлся, я смог легче сориентироваться в ситуации. Как это бывает, когда глаза привыкают к темноте. Он всегда был какой то недоделанный, даже внешне. Его авторитет был скорее сродни исчезнувшему племени, проклятой ветви рода. И вдруг он появляется, выставив напоказ усы. Не помню, говорил ли я, до какой степени моя матушка ненавидела усы? Я всегда думал, что отцу будет легче выцарапать ей глаза, чем уговорить позволить ему отпустить усы.

— Папа, а как мамины глаза?

Я не видел никакой иной причины для этого бунта. Вместо ответа он пожал плечами, но в довольно развязной манере, вовсе не агрессивно. От отца веяло спокойной силой, он превращался в почти харизматического лидера. И если я вначале был выбит из колеи, то теперь в глубине души у меня возникло лишь одно желание: положить голову на его по новому надежное плечо. Он почувствовал это, потому что похлопал по своему плечу, жестом показывая, что я могу склониться туда без зазрения совести. Я подошел к нему, слегка униженный, свесив руки, застенчиво привлеченный обещанием отеческой ласки. Чистое волшебство: отец, о котором вы всегда тайно мечтали, появляется в самый тяжелый для вас момент. В тот самый момент, когда своей жизнью вы обязаны только тому, что под рукой не оказалось веревки. Голова моя начала склоняться, вобрав в себя тяжесть не только моего тела, но и всей моей жизни, всю мою потребность в любви и защите. Я услышал тогда свой длинный и спокойный вздох.

Но…

Но именно в тот момент, когда я собирался склонить голову на отцовское плечо, отец недостойно отпрянул. Естественно я грохнулся на пол, заработав, таким образом, здоровую шишку вместо ожидаемой ласки. По быстроте, с которой вскакиваешь на ноги, можно определить, насколько ты смешон; я вскочил молниеносно, словно на меня глазели миллиарды китайцев. Отец кинулся в гостиную, и на этот раз мне в самом деле пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что то, что я там вижу, не сон. Он обжимал служанку. Я медленно приблизился к этому проявлению чувств, задевающих фэн шуй моей гостиной. Проявление чувств, которые можно было, впрочем, квалифицировать как внезапно нахлынувшие. Разве существует, в конце концов, проявление чувств более внезапное, чем то, когда два тела сплетаются в объятии, несмотря на присутствие третьего, валяющеюся на полу и лелеющего дурацкую мечту опереться на отцовское плечо… Странное уравнение. Во всяком случае, я вскочил так быстро, что забыл на полу свою привычку неспешно размышлять. Итак, с раскрытым ртом и упавшим сердцем, я подошел ближе к этой безумной мизансцене любви с первого взгляда между Эглантиной и Андрэээ. Честно говоря, мне стало ужасно противно. Эти две особи преклонного возраста просто изощрялись в проявлении нежностей и эмоций. В конце концов, для меня важнее было не то, что они немолоды, а то, что их двое. Меня возмущало, что они испытывают физическое удовольствие; мне хотелось кричать о праве первой ночи или о чем то в таком духе. Разве у хозяина нет прав на тело его подчиненных? А что говорить о верности! Господи, боже мой, о верности! Мой отец изменял матери прямо у меня на глазах; априори, мы отклонялись от пути, ведущего к стабильности моего состояния. Так! Теперь она ухватила его за черепушку, пытаясь затолкать ее себе между грудями, а он крутит шеей, производя интимные движения. Она также наглаживает его усы… Боже, не нужно далеко ходить. Я всегда знал, женщины обожают усатых. Иначе, почему?

(…)

Мой отец заглянул ко мне, чтобы выказать свою любовь, а теперь облизывает мою служанку. В этой истории много несправедливого.

Часть третья

I

Тереза проявила себя никчемной хозяйкой. Она превратила дом в дикий свинарник, не считаясь с тем, что нам с Конрадом приходится жить в такой грязи. К тому же я лелеял тщетную надежду, что в отсутствие Эглантины и в ожидании, пока мы все успокоимся и приступим к кастингу новой служанки, Тереза сможет достойно проявить себя. Но, увы, она не тянула на временно исполняющего обязанности, мне пришлось вычеркнуть еще одно качество из списка ее достоинств, которые, если честно признаться, таяли одно за другим. Я любил никчемную хозяйку. Я уж не говорю о самом главном ее свойстве: таланте разбивать пары — сначала нашу собственную, а потом ту, что образовалась у меня с Конрадом.

Меня волновало другое, я все оттягивал момент, когда мне придется позвонить матери — узнать, как идут у нее дела, чтобы продемонстрировать, что меня это интересует. Прошла уже неделя с тех пор, как отец сбежал со служанкой, даже не подумав о том, что будет с Конрадом без его любимых щей. Настоящая подлость! Не говоря уже о тридцати годах, прожитых с матерью, которые он тем самым перечеркнул. Я расценивал этот безумный поступок как проявление постыдной безответственности, но, честно говоря, какое значение имеет мое мнение о поступках Других? Разумеется, я чувствовал себя счастливым оттого, что счастлив отец; он зашел поцеловать меня, перед тем как удариться в бега, поразглагольствовал о любви, которой нельзя пожертвовать.

— А а а как же та история о женщине, которую ты любил до того, как познакомился с мамой…

— Так ты не понял! Это же она и есть, Эглантина! Мы нашли друг друга благодаря тебе…

Так вот оно что, выходит я к этому причастен! А почему бы и нет? Получалось, что мой слегка престарелый папаша как бы действовал по доверенности. Как бы то ни было, счастье — понятие относительное в той среде, где никто не умеет пользоваться пылесосом.

— Аллоооо.

Мать внезапно состарилась (просто мгновенно, так сильно изменился у нее голос). Я тут же выложил ей сочувствие и любовь возмущенного сына. Бедная мамочка, ты должна знать, что я всей душой с тобой в этот скорбный момент, что сейчас, как никогда прежде, я ощущаю себя твоим сыном… Боже, какое красноречие, на самом деле совсем несложно напирать на сантименты, особенно если не хочется выходить из дому; сочувствие по телефону должно быть слегка наигранным, и замечу без ложной скромности, что я обнаружил в себе некие скрытые способности к этому виду искусства, который прежде недооценивал. Наши способности раскрывает именно драма. Я имею в виду драму собственной матери.

Вопрос «А кто это говорит?» испортил мне праздник.

Мать меня уже не узнает. Я молниеносно осознал всю степень нанесенной ей травмы и счел себя приговоренным к принудительным посещениям типа «я загляну». По воскресеньям, если удобно. Внезапно я возненавидел отца и его бегство, в результате которого я остался с матерью на руках. Я даже начал подозревать, что мое рождение было спланировано с единственной целью: по достижении мною совершеннолетия взвалить на меня всю ответственность за нее. Да, в моем зачатии прослеживалась определенная стратегия, стратегия подготовки заместителя.

— Кто говорит?

— Это я, мама… твой сын.

— Я удивилась бы, если бы мой сын заговорил. Он ведь у меня немой от рождения!

Тогда, раздосадованный, я перехожу к рассуждениям на высоких тонах и после многочисленных квипрокво[16] с удивлением обнаруживаю, что говорю не с матерью, а с зашедшей к ней соседкой. Какой идиот, мне это даже в голову не пришло. У брошенной женщины просто нет сил подойти к телефону, теперь в игру вступило ее обычное «а что скажут люди?». Старуха, у которой немой сын, передала трубку кому то другому, с кем мне не о чем было говорить, а тот, явно разочарованный моей неразговорчивостью, в свою очередь передал трубку еще кому то. И так далее, наконец я прочистил горло:

— Хм, могу я поговорить со своей матерью?

Затем.

— А кто у телефона?

Затем.

— Да сколько вас там?

Наконец мне удалось уловить материнский голос, слабый, как дуновение ветерка.

— Да, Виктор… у меня много посетителей… Все пришли, чтобы поддержать меня, это потрясающе!

Слово за слово. И вот что она мне поведала. Послушать ее, так всю свою жизнь она только и ждала того дня, когда он ее бросит. Это была кульминация всей ее жизни — она превратилась в старый, никому не нужный носок (очевидно, я унаследовал от нее эту ее экстравагантную склонность к неестественному, и моя ситуация с ее вывернутой наизнанку логикой не только напомнила мне кучу грязного белья, но и навела на мысль, что удовольствие — понятие чисто субъективное). Я с облегчением повесил трубку, теперь моя роль страшно упростилась. Я не должен был ни звонить, ни заглядывать. Я с блеском провел свою партию (я большой мастер по части неучастия). Таким образом, теперь я не получал никаких вестей от матери. И об отце тоже в конечном итоге.

II

Наша ситуация упростилась. Действительно упростилась, доложу вам. Стала почти элементарной. Понятной и ребенку. Настолько простой, что даже смешно. Говоря еще проще, я убедил Конрада бросить работу в книжном магазине. Если честно, я объяснил ему, что это пустая трата времени, что многие гибли в поисках утраченного времени, что главное — ни о чем не сожалеть, ведь жизнь дана не для того, чтобы мешать пустое с порожним. Короче, я настолько запутал его, что он принял мое предложение. И я лично отправился к мелкому начальнику, чтобы вручить заявление малыша об уходе, тот сначала поблагодарил меня, но потом через несколько дней увидел, что показатели сбыта товара снизились. Тогда он сделал Конраду очень заманчивое предложение, которое тот по моему совету проигнорировал. Не в деньгах счастье, сказал я ему.

Тереза тоже поблагодарила меня за мой поступок, но после истории с запиской в чемодане она перестала быть моим другом. Она пребывала в квартире, сославшись на Устав жильцов, который приберегала на всякий пожарный случай, и тут я ничего не мог поделать. Она также заставила меня отвести ей время на общение с Конрадом; поскольку Тереза ему нравилась, я не мог помешать ему видеться с ней, хотя тем самым и обрекал себя на страдания. Я просто старался отпускать исподтишка разные колкости в ее адрес, но, поскольку она действовала таким же образом, они взаимоуничтожались. Но как бы то ни было, одурачить Конрада не удалось; несмотря на то что мы всегда находили какие то оправдания, объясняя ему, почему мы не бываем втроем одновременно в гостиной, однажды он все таки постарался помирить нас, зловредно подстроив очную ставку. Чтобы не обидеть его, а главное, чтобы не подорвать его любовь к нам, мы сделали вид, что ничего не происходит, притушив на время взаимную ненависть. Этот игровой эпизод можно отнести к разряду шедевров искусства кривых улыбок, перекошенных физиономий. Мы с трудом смогли избежать традиционных шаблонов, нашему счастью чуть было не пришел конец.

Именно тогда я впервые заметил тень сомнения, промелькнувшую во взгляде Конрада. Только тень, но я заметил. Его глаза, обычно кроткие и круглые, на долю секунды стали плоскими, как миндальное желе, и внезапно отсутствие их обычного выражения вызвало у меня подозрение. А может, не так то он прост, как кажется? Уже несколько раз он изрекал вполне разумные, почти глубокомысленные суждения. Я ни на минуту не допускал, что он верит в спектакль, который мы перед ним разыгрывали. Тогда я решил признаться во всем, выложить карты на стол.

— Послушай, Конрад… ты наш самый близкий друг, этот обман не может дольше продолжаться… Мы с Терезой больше не любим друг друга… я знаю, как тяжело тебе это слышать, но ты должен привыкнуть к этой мысли.

— Да, это так…

На лице у Конрада выразилось неудовольствие. Он растянулся во всю длину своего тела на диване (бесформенная масса, современное искусство). Я был сбит с толку, подметив это выражение его глаз; часто молчунам приписывают умение правильно оценивать ситуацию. Он и догадаться не мог о нашей взаимной ненависти, а теперь я добивал его своим признанием. Мы не любим друг друга. Ну и что с того? Необходимо было когда нибудь сообщить ему, что родители больше не любят друг друга. Он еще маленький, раны скоро затянутся, ведь так?

Конрад встал. Конрад направился в свою комнату.

Я хотел удержать его взглядом, но чтобы удержать кого то взглядом, нужно по меньшей мере, чтобы в этом участвовало два взгляда. А его взглядом уже завладел взгляд Терезы, которая пошла следом за ним в его комнату. Оказавшись один— на один с собственной дурацкой откровенностью, я мог только созерцать все разраставшуюся пустоту. Пустоту, которая не убивает, а разъедает.

Верный поведенческим стереотипам в кризисные периоды, я не мог побороть желания делать все назло. Поскольку возвращение к родителям было исключено, я клюнул на зов усов и, лихорадочно возбужденный, спустился к Мартинесу. Оказанный мне прием согрел душу сверх всяких моих ожиданий. Все таки Мартинес, в общем то, был другом, и я испытывал сожаление, что в последнее время безжалостно прогонял его. Я быстро ввел его в курс дела и, по мере того как он усваивал информацию, ощущал заметное облегчение. Он делал пометки, он взял все на себя, даже подмигнул мне. Я забыл все свои подозрения по поводу его усов, я только видел, как он суетится. Он без устали бормотал: «У малыша плохое настроение». Он открыл все свои сундуки, рылся в своем инвентаре, пытаясь найти там хоть что то, чем можно было бы улучшить настроение Конрада. Я старался держаться, как можно незаметнее, главным образом не желая нарушать сосредоточенность мэтра. Взгляд мой привлекла какая то бесформенная волосатая штуковина. Я не понял, что это.

— Неужели ЛеннонМакКартни вернулся? Это он?

— Да, видите, в каком состоянии его вернули… напичкали музыкой «Роллинг Стоунз». Лучше не будем об этом…

Мне тоже не хотелось об этом говорить, внезапно я испытал сильное разочарование в швейцарской медицине. Придется полностью переделать перспективный план моей старости.

Мы поднялись, испытывая страх, как перед выходом на сцену. Я открыл дверь, Мартинес отпрянул. Он изображал робость, хотя сейчас это было неуместно, так я полагал, — правда, подлинная робость проявляется в самый неподходящий момент. Его странная манера жестикулировать застала меня врасплох. Можно подумать — празднично одетый ловец мух, его ухоженное тело карманного размера двигалось быстро и суетливо. Все движения концентрировались вокруг носовой полости. Робость Мартинеса выражалась в мимике, свойственной людям, которых раздражает зловоние, — странное поведение, наверняка какой то таинственный трюк. Он спустился к себе, быстро закруглившись (ну что ж, вычеркиваем его из списка друзей), но тут же вернулся назад с бельевой прищепкой на носу. Странно, очень все это странно. Мы двинулись в комнату Конрада, малыш выглядел уже намного лучше. Терезе удалось утешить нашего лапочку, вот стерва. Мне было плохо, но у меня хватило сил объявить номер Мартинеса… я распахнул объятия… Ведь есть же фильм, где действует такой же довольно жалкий на вид тандем. Конрад, самый благодарный из зрителей, аплодировал тому, что я затрудняюсь назвать спектаклем. Когда я вновь увидел улыбку Конрада, у меня на глаза навернулись слезы. Я даже позволил себе пофантазировать, представив подобие качелей: от его чувств — к моим, возможность быть настолько близкими и находиться при этом на диаметрально противоположных эмоциональных полюсах. Я был недалек от истины, употребив слово «качели»: любовь — это вращение в зоне притяжения двух тел, которые поочередно взлетают ввысь на самое седьмое небо.

Полный лихорадочного возбуждения, я не мог достойным образом отметить свое достижение — я сумел скрыть от остальных, как трудно манипулировать цыганом, когда в доме вновь воцарилась приятная атмосфера. Ведь цыган, который почувствовал себя вполне естественно в сцене искупления вины (окончательной, как он считал), теперь лелеял новые надежды. У него на коленях сидел Конрад. Нужно было действовать мгновенно. Мы с Терезой воспользовались тем, что Конрад отлучился в туалет, поймали организатора киднепинга нашего малыша, каждый из нас подхватил его под руку, и таким образом мы успешно выдворили его прочь. Даже не запыхались. Мы еще были способны действовать сообща. Я улыбнулся ей, она ответила:

— Если ты еще раз приведешь его в дом, я потребую оформить опеку над малышом.

Если она будет говорить таким тоном, я отказываюсь что либо организовывать.

Вечером, поскольку я так и не мог оправиться от дневных переживаний или же сказались последствия замороженных и повторно разогретых блюд, я решил позвонить Эдуару. Подошла Жозефина в слезах. Мне не удалось повесить трубку прежде, чем она задала первый вопрос (да, это признаки деградации, было время, когда я умел сразу же отделаться от любого депрессивного типа, едва заслышав его «алло», было время, когда я умел свернуть разговор до того, как собеседник начинал занудствовать).

— Ты не смотрел новости?

Нет, не смотрел, я не знал, что Эдуар объявлен в розыск, после того как он совершил какие то банковские махинации, да, мсье действительно что то смухлевал в банке. И мсье задержали на швейцарской границе. Я снова вспомнил Эдгара Янсена, увы, не всем хватает масштаба, чтобы сбежать достойно. На минуту мне стало смешно, когда я вспомнил эту дурь — мое с ним соревнование; ведь мое примирение с Терезой побило все рекорды мерзости… Эдуар! Господи, до чего же я бессердечен! Нельзя отвлекаться, когда твой друг детства сбрендил, причем до такой степени, что запросто может угодить за решетку.

В моем воображении, полном клише, возник образ апельсинов; это у меня то, ненавидевшего таскаться по магазинам. Мне было ужасно неприятно, что его посадят в тюрьму, я обязательно должен буду отправиться на рынок; голоса в рекламе перешли на крик, перечисляя скидки, почти как политики в предвыборную кампанию.

Чем больше Жозефина говорила, тем больше я размышлял о логистике покупки апельсинов. Наверное, существуют специальные склады, вопрос не в деньгах, я был готов купить оптовую партию, чтобы меня не застали врасплох. Пойти навестить друга в тюрьму с пустыми руками — все равно, что намекнуть ему, что он ни в чем не нуждается. Апельсины — вежливость свободного человека, не какого нибудь фанфарона, а человека рафинированного, нельзя ведь сказать позже, поедая их, что жизнь на воле — сплошной восторг. Вот какой я оказался предусмотрительный… сколько у меня забот, друг в тюрьме… Это правда, когда все идет своим чередом, не так уж мы и наслаждаемся общением на свободе, но за дружбу приходится дорого платить, если друзья попадают за решетку. Я уже предчувствовал полный упадок сил, по правде сказать, у меня не оставалось на это места; несчастья Эдуара не шли ни в какое сравнение с плохим настроением Конрада, а теперь еще проблема покупки апельсинов; я чувствовал, что история с тюрьмой отнимет у меня время, отведенное на любовь к Конраду. Теперь наша старая дружба мне была совсем ни к чему. Тогда я поступил черство (никогда не следует прибегать к уловкам, если принимаешь нелицеприятное решение), я повесил трубку в самый разгар стенаний Жозефины относительно будущего их детей, которое, безусловно, вызывало опасения. Я не мог не проявить черствости, на весы была положена моя любовь к Конраду. В этом также состоит проблема великого счастья, оно нейтрализует несчастья других. И вовсе это не проявление первобытного эгоизма, а просто недостаток свободного времени.

III

Не колеблясь ни минуты, я выдавил гнойный прыщ, некстати вылезший в уголке моей потрескавшейся нижней губы. Только рассмотрев спозаранку цвет вытекавшей из него жидкости, я пожалел о своем первом утреннем порыве. Откуда мне было знать, разведение прыщей не входит в круг моих привычек. Я даже стал размышлять, не является ли данный прыщ первым, последовавшим за тем последним, который выскочил уже довольно давно. Оставалось только надеяться на то, что его возникновение на моей физиономии не было разведактом. Скорее всего этот прыщ просто бродяга одиночка, а вовсе не спринтер, оторвавшийся от основной группы бегунов. Об этом можно было судить по цвету его бледно бледно желтой майки.

Было уже девять, и я прекратил свое занятие. Зная себя, я не сомневался, что с меня станется провести весь день, возясь с этим прыщом, с которым я, правда, уже расправился без всяких колебаний. Я переступил через гору белья у изножья моей кровати и проник в перевернутую вверх дном кухню. У меня не было сил сварить себе свежий кофе, тем более что со вчерашнего дня оставался вполне свежий кофе. По правде говоря, я чувствовал, что обессилел после этой непрестанной борьбы, мешающей любому моему действию. И стоило мне осмыслить эту мысль, как на кухне нарисовалась неузнаваемая Тереза. Она уселась напротив меня.

Оглядев ее, я пришел в ужас: на ее физиономии удобно устроился прыщ с белой головкой; уточняю: меня напугала не столько ее непривлекательная наружность, сколько наличие у нас чего то общего. Это полностью лишено логики, ибо наши жизни больше не могли развиваться одинаково.

— Почему ты не выдавила прыщ, который уродует твое лицо?

— Приятно это слышать… и все таки доброе утро.

Вся она в этом. Вела себя подло по отношению ко мне, но при малейшей же возможности пыталась подчеркнуть мою низость. Вовсе я не низкий. Я добрый. Я начинал понимать ее логику, в этом и состоит женская стратегия — сначала разыграть из себя великомученицу, а потом сообщить новость. Сначала дестабилизировать противника, а потом прикончить его, я мог дать голову на отсечение, что она хочет о чем то попросить меня…

— Я собираюсь пойти сегодня с Конрадом в кино.

— Об этом даже речи быть не может!

Вместо того чтобы продолжить разговор, мы предпочли затеять рукопашную. Я раздавил ее прыщ, и потекший оттуда гной был как две капли воды похож на мой собственный. Внезапно я отпрянул. Я понял ее план, она только того и ждала, чтобы я начал избивать ее именно в тот момент, когда мог появиться Конрад и застать меня с поличным. Да, по части интриг ей нет равных. Тогда я взял на себя роль буфера.

— Послушай… мне кажется, нужно остановить это око за око… Вспомни свой план поочередного пользования квартирой, нужно договориться относительно Конрада… невозможно избивать друг друга до полусмерти каждое утро… нужно подписать своего рода соглашение по поводу Конрада…

— Впервые в жизни слышу от тебя что то разумное, я даже разволновалась…

— Само собой разумеется, я беру себе уикенды…

— Хм, вот уж не само собой разумеется, ты просто смеешься надо мной… Один уикенд раз в две недели!

— Нет, ты слишком вялый по уикендам… я прожила с тобой восемь лет… Разве мы хоть раз выходили куда нибудь в субботу вечером? А? А если ты возражаешь, я могу доказать… никто никогда не видел нас вместе в субботу вечером, ни разу!

— А вот и нет.

— Именно так, ты по субботам никакой. И все тут. Я беру уикенды себе…

Дискуссия продолжалась до пробуждения Конрада. В этой дискуссии в основном обсуждалась моя концепция уикендов. Или, скорее, это она считала, что у меня есть собственная концепция. Она обвиняла меня в том, что я никогда особо не выделяю эти дни, для меня уикенд — это самый обычный день. Она так и сказала «день», потому что даже не была уверена в том, осознаю ли я бинарность временного отрезка, который принято называть уикендом. По субботам я веду растительную жизнь, и есть риск, что ребенок, который не выделяет для себя субботу, не раскроет рта весь понедельник. Она обрушила на меня словесный поток, ее теория вывела меня из равновесия. Я вспомнил 416 субботних вечеров (416 — 52 субботы умножить на восемь лет) и не смог назвать ни одной, где мне удалось создать приятную обстановку. Дорого же мне обойдется то, что не сумел должным образом подать себя. Но у меня в запасе был веский аргумент. Интересно, а с кем я проводил все эти никчемные субботы? А? Если бы она хотела что то организовать, кто бы ей помешал? Типично женская логика — упрекать других за собственное бездействие.

Здравствуй, Конрад.

Я вышел купить ему сдобных рогаликов, потому что он любит пустые, без начинки. Когда я вернулся, его уже не было дома. Я застал только записку.

Мы пошли в кино, позавтракаем по дороге в кино…

P. S.: Не мог бы ты хоть немного прибрать квартиру?

Это был киднепинг.

Я не находил другого слова, киднепинг в чистом виде. И у меня были улики — оставшиеся нетронутыми сдобные рогалики. Разумеется, мне потребовалось некоторое время на размышление; я пока плохо владел ситуацией, которую мог бы охарактеризовать как ситуация с киднепингом. Я никогда еще не становился жертвой киднепинга. Само слово казалось мне киношным, нереальным, как из газетной рубрики «происшествия». Я колебался между полицией (наказание виновных), судебным исполнителем (констатация факта) и адвокатом (судебное дело). Три действующих лица, три действия. Из опыта я уже знал, что если мне предстоит сделать выбор, то я обязательно промахнусь. Поскольку я умел извлекать уроки из ошибок прошлого, то решил выбрать одного из троих, именно того, на котором никогда не остановил бы свой выбор. Одолеваемый злобой, я склонялся в пользу решительных репрессивных действий или хотя бы констатации факта, поэтому я остановился на адвокате. Из за сдержанности, нерешительности, а главное — чтобы еще больше запутать ситуацию.

Этот выбор устраивал меня еще и потому, что в круг моих знакомых входил один адвокат. Если мэтр Войнаимир вел мои финансовые дела, он вполне мог взять на себя дело, касающееся самого для меня дорогого, то есть Конрада. Я позвонил ему, и он тут же примчался. Он пожал мне обе руки, не скрывая радости встречи. Похоже, это настоящий друг… Похоже, он прореагировал с таким жаром только для того, чтобы спросить, нельзя ли открыть все окна, прежде чем мы займем свои места. Я предложил ему кофе, он согласился, правда, даже не притронулся. Он хотел немедленно приступить к делу. Не теряя времени. Время — деньги. Не в деньгах счастье. Счастлив тот, кто родился в рубашке. Своя рубашка ближе к телу. А что телу любо, то душе грубо. Ну что ж, прошу вас, начнем.

Мне нравилось, как он действует, без обиняков и по деловому, по крайней мере на первый взгляд. Вытащил толстую папку, и я уже собрался было изложить свою историю, но меня поразил цвет лица моего адвоката. Он становился бледно зеленым. Его кожа вспучилась, как при солнечном ожоге. По отвислой коже на висках струился липкий пот.

— Мэтр, вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

— Да, да. Начнем.

Ладно, я подчинился. В общем то, я изложил классический случай. Мы возбудим дело против моей бывшей сожительницы о киднепинге третьего квартиранта. Он был возмущен ее действиями (ну хоть кто то меня понимает). Какой стыд! Она за это поплатится. Я немедленно привлеку ее к суду. Надеюсь, она наймет хорошего адвоката (какой хороший друг, этот Войнаимир). Я выписал ему чек, чтобы отблагодарить его за то, что он взялся защищать меня. Он извинился и попросил разрешения на минуту удалиться, чтобы смочить лицо водой, не предполагая, что в таких случаях вода только ускоряет созревание гнойничков. Вернулся он в совершенно ужасающем виде; я стал колебаться, не забрать ли у него свое дело, нельзя же выступать в суде с такой отвратительной кожей!

— Послушайте, — сказал он, — позвольте мне набраться смелости и сказать вам…

— Слушаю.

— Тема достаточно деликатная, но думаю, это очень важно для вашего дела.

— Слушаю.

— У вас тут такая вонища. Не могу выразиться иначе, ну просто свинарник! Так смердит, что даже лицу больно. Если судья отдаст распоряжение осмотреть место проживания истца, он заберет у вас мсье Конрада (его так зовут? да, да) в ту же минуту.

Я никогда не смогу выразить, насколько я признателен ему за прямоту. Разумеется, я не мог поцеловать его. Он заглянет днем и принесет повестку в суд для Терезы. А я тем временем должен убрать квартиру.

Я никогда ничего не убирал. Я оставался абсолютно целомудренным по части мешков для мусора. Действия, совершаемые другими, были для меня чем то само собой разумеющимся и не имели никакого отношения к моим занятиям, требующим углубленного внимания. Несвойственные мне действия были доступны любому и несложны для исполнения, и только теперь, стоя перед грязной стеной, я осознал всю мизерность этих обойденных моим вниманием сфер человеческой деятельности. Омерзительных. Была в моих пробелах какая то логика, так, например, некоторые отказываются от еды, возжелав смерти. В каком то смысле было бы разумнее пересадить мне другие руки, а еще лучше — лишить меня способности быть самим собой, даже если в этом заключался некий риск для источника моей жизнедеятельности. Я подверг сомнению существование пыли, я должен был реабилитироваться перед ней, прежде чем приступить к действию. Нельзя безнаказанно играть роль уборщика; я должен был ходить кругами, соблазнять, заговаривать мусор.

Рефлексии парализуют действия

Даже рассуждая, я не мог отделаться от краснобайства. К тому же идиотского, поскольку, приступая к действию, я старался разобраться, с чего начинать, прежде чем начать. Уборка — это искусство, а для любого искусства исполнение важнее, чем вдохновение. Почувствовав на минуту испуг при мысли, что мне придется нагибаться и все подбирать с пола, я решил отказаться от всего: от суда, от Конрада — от всего. Я был сражен этим новым испытанием, людям, для которых уборка — дело привычное, меня не понять.

Как же это я мог забыть, что у меня в запасе еще оставался Мартинес? И, как бы поддерживая меня, это откровение снизошло одновременно с воспоминанием о моем коротком ночном визите к нему, поскольку я думал, что он вполне способен держать Конрада в заточении. Это воспоминание согревало душу. Представив образ аккуратного и чистоплотного Мартинеса (наверняка это друг, умеющий убирать), я незамедлительно отправился к нему. К другу, умеющему убирать. Я разглядывал его с наблюдательностью, присущей извращенцам, предлагающим леденцы, правда, я при этом испытывал превосходство человека, предлагающего мгновения с Конрадом. Однако на сей раз Мартинес показал свое подлинное лицо. Он больше не потерпит (да, мсье, больше не потерпит), чтобы я без конца приходил к нему, насмехался над его напрасными надеждами на вечную дружбу, а потом выставлял за дверь. В конце концов, он тоже человек, а любому человеку неприятно, когда его не уважают. Впрочем, это явно не имело никакого отношения к яростному протесту, воплотившемуся в его поведении: оказывается, он видел в замочную скважину, как Конрад и мадемуазель Тереза вышли из дому (значит, он почувствовал западню, я приглашал его зайти в отсутствие малыша). Я воспользовался этим признанием, чтобы предъявить ему обвинения, вплоть до следующего: замочные скважины служат для вставления в них ключей, а не для нескромного подглядывания. «Глумление над правом любого из нас ходить по лестнице, когда ему заблагорассудится» — вот как это называется. С него слегка слетела спесь, он отложил в сторону права человека Я простил ему все. Пока он наматывал тряпку на швабру. В конечном итоге он был доволен, что я наконец почувствовал, какое у нас стоит зловоние; ему больше не придется травмировать свою носовую перегородку прищепкой для белья. Во всяком случае, когда все белье было развешано, вряд ли ему бы досталась хотя бы одна прищепка.

Во всяком случае, я смотрел на него. Я не из тех, кто мог позволить ему работать, обойдя при этом вниманием. У меня оставался кофе на донышке, который я спешно предложил ему, на его лице отразилось волнение, а когда люди волнуются, меня это тоже волнует. Пока Мартинес сражался с кухонным полом, вокруг этой чашки кофе произошло что то, что нас сблизило, — наверное, передалось человеческое тепло. Уже много дней я боролся в одиночестве, и теперь, с восторгом наблюдая, как сосед пьет мой кофе в кухне, которую он же и убирает, я просто чувствовал, как согревается душа. Кроме того, это наполнило меня желанием сварить свежий кофе. Я это сделал инстинктивно, и, разумеется, распив литр кофе на двоих, мы перешли в стадию возбуждения. Чем больше согревало нас тепло кофе, тем резвее натирал он пол. Из этого эпизода я сделал вывод, что только дружбе под силу великие дела. И напротив, любовь изнуряет.

Я покрыл Терезу презрением, даже не спросив, какой фильм они смотрели. (Да, они только что вернулись.) Помахав в моем направлении своей хорошенькой ручкой — жест, вселяющий ободрение и облегчение, несмотря на его эфемерность, жест, внушивший мне самую большую надежду в жизни, — Конрад направился к Мартинесу, чтобы помочь ему с уборкой; У него вошло в привычку копировать поведение тех, кого он любил. Я объяснил Терезе в лаконичной форме, наверное с излишне победоносным для начала видом, что, если бы я был на ее месте, упаси меня бог, я бы отправился убирать свою комнату. Она прыснула, и это прысканье напомнило мне, что она всегда находила нелепыми мои попытки давать ей советы. В любом случае я не мог ходить вокруг да около, а должен был выдать какое то объяснение, поскольку в общем и целом нападал я на нее за дело. Сила женщин, по крайней мере я не мог это отрицать, заключалась в их неумении изображать удивление. В каждой женщине изначально заложены ее будущие качества, и именно в этом значительном временном опережении женщин и состоит проклятие мужчин, которые, в свою очередь, несомненно, запаздывают, оставаясь такими же, какими были раньше. Ее хорошо контролируемая реакция навела меня на мысль о том, что мои намерения легко просчитывались, все та же байка про шестое чувство, как будто гигантскую новость, которую я ей сообщил, она могла предсказать так же легко, как преступление Эдипа. К тому же Эдип проболтался. Короче, не успел я закончить свой отчет, как она возникла передо мной в облаке зловония, ей потребовалось всего несколько секунд. Она протянула мне листок бумаги.

Статья ФЗ 72/ли. Ал/4:

В случае, когда супружеская пара или партнеры, не состоящие в официальном браке, обращаются в суд, истец должен оплачивать защиту ответчика, при условии, что последний не в состоянии оплачивать услуги адвоката.

Я усматривал только две возможности: либо она меня ненавидит, либо спит с Далозом.[17] Я склонялся к первой. Почему эта женщина, с которой я прожил восемь лет своей жизни в ласке и согласии, так умело манипулировала теперь направленной против меня военной машиной, почему? Она существовала все эти годы, ни во что не вникая, все эти годы читала только журналы, к тому же старые, как будто мы находились в плохоньком зале ожидания. Тереза экономила свою энергию, чтобы начать досаждать мне в тот самый момент, когда впервые в жизни мною завладело глубокое чувство. Или же она тоже полюбила. Она боролась, напрягая весь свой ум, потому что для нее тоже впервые в жизни что то происходило. Она вышла из зала ожидания. Вот это слово — ожидание. Точно так же, как радость встречи пропорциональна опыту накопленного одиночества, активность действия зависит от предшествующей ему пустоты. Неистовство Терезы внезапно показалось мне логическим производным от абсолютно ничем не заполненной жизни; я горько сожалел обо всех субботних вечерах, когда мы убивали время; разумеется, если бы я мог заполнить эти пустоты, она бы не сражалась так отчаянно. Все это было лишь логическим следствием. И следовательно, к тому моменту, когда вернулся Войнаимир, его уже поджидал противник, правда его же коллега (мы сохраняли достоинство) по делу Конрада. Значит, Тереза запаслась координатами адвоката — высокого, сухощавого, сероглазого (его противник тоже был хоть куда: высокий, шевелюра сероватая с проседью, жесткий взгляд). Бывают же такие лица, только посмотришь — и настроение падает до нуля, ее адвокат явно принадлежал к когорте этих отталкивающих лиц, наверное, считался среди них королем. Само собой разумеется, бесполезно оспаривать профессионализм этой засушенной серятины, мне не дадут опеку над ребенком. Этот человек — воплощенный убийца.

— Хочу представить моего адвоката: Виктор Победитель… Вы тезки.

Но скорее не имя, а фамилия вызвала у меня затяжную дрожь. Не очень то хорошо себя чувствуешь, если надо победить Победителя; рядом с таким именем даже возникало ощущение нехватки воздуха, как будто еще один человек вошел в перегруженную кабину лифта. Впрочем, это имя скорее напоминало псевдоним. Его можно было обвинить в элементарном мошенничестве с целью дестабилизации противника.

— Это ваша настоящая фамилия?

— Что вы имеете в виду, говоря настоящая?

Значит, Победитель относится к категории людей, которые отвечают вопросом на вопрос. Я вышел из комнаты, все пропало.

Поблекший, я вернулся в гостиную взглянуть, что там происходит, и не мог не почувствовать всю тяжесть последних мгновений, предшествующих трагедии. Конрад играл с Мартинесом, сам еще не зная, в какую баталию мы собираемся его вовлечь; я едва сдержался, чтобы не заплакать. Тереза стояла в дверях гостиной, несомненно чувствуя свою ответственность за то, что наша жизнь развивалась теперь в новом направлении; я явственно ощущал в ней восторг завоевателя. Наконец она создала нечто, какое то произведение. Она по прежнему была красива, даже в своей ненависти ко мне, но эту мысль следовало взять в скобки. И для полноты картины наши адвокаты пожимали друг другу руки, желая удачи. Меня особенно поразили их лучезарные улыбки. Улыбки, скорее выражающие странное удовольствие, чем намерение обмануть соперника. Удовольствие, которое я вскоре тоже пойму, удовольствие стать наконец посредником.

IV

Именно в этот момент моей истории я смог осознать всю значительность моей истории. То, с чем я мимолетно столкнулся, стало понятно только в ту минуту, когда посторонние взгляды, сначала подтолкнувшие меня к этому в своих же целях, теперь заставили отступить. Это было началом жуткой бури, когда уходишь с головой под воду, а все эти негодяи высмеивали самое для меня дорогое — мою любовь к Конраду. Любовь, спасшую меня от худшего из зол, от нерешительности. Нельзя бороться, если испытываешь дрожь. И из этой любви, преодолевающей все границы, очерченные создателем любви, я черпал силы для борьбы. Я видел страдания Конрада, чей разум в ореоле чистоты ни разу не вступил в стадию мучительных разногласий. Мы с Терезой по меньшей мере договорились, что нужно идти на все, чтобы пощадить ребенка. После первых же проявлений его здравомыслия мы постарались замаскировать нашу взаимную ненависть под игру, а папарацци превратились в участников этой игры. Наверное, Конрад раскусил нашу хитрость, но он позволял нам самим поверить в этот маскарад. Идиотизм вступил в союз с разумом, это было так же точно, как то, что Земля круглая, и я уже не знал, что и думать. Пошел ли он на ложь, чтобы пощадить нас, так же как мы старались пощадить его самого? Или же он действительно ни о чем не догадывался, хотя мы считали, что он понимает все не умом, а сердцем?

Журналисты пришли в восторг от нашей истории и очень скоро, едва получив добро, переключились на наше дело. Высказывания Конрада и обоих наших адвокатов пресса растащила на маленькие убийственные цитаты. Настал звездный час этих любителей сенсаций, благодаря нашей драме они привлекли к себе всеобщий интерес и теперь пили в самых крутых барах в окружении доступных малолеток. Нужно заметить, что наш процесс пришелся на самое удачное время — в разгар полного затишья, по крайней мере выходило именно так, поскольку ничто другое не привлекло внимания СМИ. Однако это коллективное помешательство заставило нас спуститься на землю. Ни Тереза, ни я не предполагали, какой исключительный характер приобретет наш процесс. Впервые в истории правосудия судья согласился рассмотреть дело, касающееся опеки над совершеннолетним; иными словами, он назначил слушание дела в суде. Правда, возникла небольшая загвоздка. Конрад не являлся членом нашей семьи, а в нашем демократическом обществе невозможно вынести постановление об опеке над свободным человеком. Тогда судья предложил усыновление.

Усыновить Конрада оказалось задачей не из легких. Прежде чем начать бой, нам пришлось стать союзниками, ввести самих себя в заблуждение на манер германо советской дружбы, хотя мы прекрасно представляли себе наше будущее: Сталинград. В конечном итоге это оказалось совсем несложно, ибо любые противники способны вступить в переговоры, едва у них возникает какой то общий интерес. Главная трудность казалась непреодолимой: необходимо было заставить председателя комиссии по установлению усыновления поверить в то, что мы хотим усыновить малыша в целях создания семьи, тогда как благодаря стараниям прессы вся страна уже была осведомлена о том, что мы хотим усыновить Конрада с единственным намерением отнять у соперника право на него. Все равно что попросить мэра зарегистрировать брак, несмотря на то что ему известно, что брачующиеся тут же намереваются развестись. Непреодолимо, я уже сказал. Однако мы завели толстенную папку с документами, доказывавшими, какие мы сплоченные и замечательные; гвоздем программы было наше пребывание в Марракеше. Мы просто благословляли небо за эту неделю и, напротив, глубоко сожалели о том, что аннулировали некоторые поездки из боязни столкнуться с незнакомыми популяциями или подцепить простуду. Эти аннулированные поездки сегодня давили тяжким грузом на наше дело; счастье совместной жизни измеряется количеством фотографий, а фотографии появляются в период отпусков; без отпускных фотографий невозможно доказать, что вы были счастливы. А то, что вы были счастливы, еще необходимо доказать. Особенно в случае несчастья. Разумеется, Марракеш составлял всего одну неделю из восьми лет, но мы делали всю ставку на эти фотографии, ценившиеся на вес золота, от них просто веет перенасыщением; за неделю набралось достаточное количество доказательств, свидетельствующих о вечном счастье. Ирония ситуации заключалась в улыбке Терезы, в которой в полной мере угадывалось наше прошлое, воскрешенное в разгар схватки. На ее губах я мог прочесть то, что исчезло с моих, — этоправда, мы были счастливы. Поэтому все это выглядело почти убедительно. Я говорю «почти», потому что мне показалась, что Ирэн (начальница комиссии по установлению усыновления, которая, непонятно зачем, нацепила на самое видное место значок со своим именем) подверглась некоторому давлению, чтобы принять решение об усыновлении. Страна томилась скукой, и безвольные депутаты, журналистское лобби, профсоюзы, СМИ, масоны — все выступили в поддержку усыновления, потому что без усыновления мы не могли подать в суд. Правосудие казалось мне барометром аудио— и видеозаписей, мы получили то, что хотели, в мелкой монете развлекательной индустрии. Похоже, у пресыщенной Ирэн дома не было телевизора (у этих пресыщенных женщин подбородок, как бы это сказать, стремится к югу, что придает выражению их лиц что-то от суккубов[18]). Она изо всех сил выдавливала из себя улыбку, чтобы сообщить нам новость, несколько подпорченную этой ее вымученной улыбкой; у нас даже не было времени выпить за то, что в другой ситуации стало бы поводом для шумного празднования. Каждый из нас кинулся к своему адвокату, хотя я одновременно бросил взгляд, чтобы посмотреть на реакцию Ирэн.

Отцовство — самое большое счастье. Разумеется, глупо, что я раньше не мог по настоящему оценить всю глубину этой истины, которая познается, только когда совершаешь глупость. Я понимаю людей, которые заметно глупеют, взирая на свое потомство мал мала меньше — наподобие матрешки. Мне, кстати, крупно повезло: мне не пришлось проводить ночи без сна из за детского плача или по вечерам беседовать с отпрыском переходного возраста как мужчина с мужчиной. Я обладал всеми привилегиями, избежав при этом узких мест. Конрад был послан свыше… некоторые наши радости просто необъяснимы. Мой сынок! Моя лапочка, достаточно посмотреть на тебя, чтобы понять смысл жизни… твое круглое личико как светлая луна, луна, натертая до блеска. Я становлюсь почти поэтом от любви к тебе, слова льются как патока, кровь бурлит в жилах, я близок к безумию, зная, что ты рядом, чтобы согреть меня, твоя доброта — это верх блаженства…

И подумать только, ведь Конрад стал моим лучшим другом! Я преуспел там, где целые поколения отцов потерпели неудачу, я не хвастался этим, единственный совет, который я давал другим, единственный совет, приятели, это любовь. Нужно проявлять им свою любовь, тоннами. Я был близок со своим сыном, как прежде был близок с Эдуаром. Честно говоря, эта аналогия, не имевшая права на существование, пришла мне на ум только потому, что я увидел репортаж о нем. Его приговорили к пяти годам, и ни днем меньше, в апелляции было отказано. Я рисковал на пять лет остаться без лучшего друга, но, к счастью, вовремя сменил ориентиры. Если отдельные друзья садятся в тюрьму, не заботясь о вас, они не достойны вашей дружбы. Нельзя сказать, что я не был опечален, эта новость потрясла меня. Но, будучи таким, каким был, погрязнув в серьезных проблемах, я не располагал временем навещать его, даже несмотря на партию апельсинов, которую заказал, чтобы не упустить выгодную сделку. В тот момент, когда он появился на экране, я подскочил: «Подумать только, это же Эдуар!» Странно, до чего бывает приятно увидеть друга по телевизору, в даже в такой ситуации. Но еще удивительнее увидеть самого себя. Сначала восклицаешь: «Подумать только, ведь это я!» — а потом осознаешь истинное значение слова «я». Я, в какой то степени это я. Господи, меня показали по телевидению! Почти наверняка меня снимали из дома напротив… С перьями на голове — играл с Конрадом в индейцев.

— Это к делу не относится! — закричал я.

И тут же закрыл ставни гостиной и вызвал Терезу, чтобы объяснить ей положение дел, — за нами шпионят. Однако в глубине души я не мог сдержать радости оттого, что меня показали по телевизору, я стал знаменитым. Впрочем, не таким уж знаменитым, поскольку после репортажа не последовало ни единого звонка. Я проверил телефон, работает. Неудачное время, эти идиоты показали меня в неудачное время. Я снова открыл ставни, я заслуживал лучшего, и это лучшее, я не осмелился назвать его, был восьмичасовой выпуск новостей. Не помню, кто сказал, что популярность человека определяется в тот момент, когда находят его труп; я то считаю, что она определяется количеством телефонных звонков, когда его впервые показывают по телевизору. Я чувствовал себя почти задетым, и именно этот момент и был выбран двумя поляками, решившими позвонить в мою дверь.

V

Это не отражалось на их лицах, но именно так они представились: «Здравствуйте, мы двое поляков». До этого дня Польша представлялась мне чем то далеким, даже неопределенным, как слово «конец» в Поисках утраченного времени. Мне нечего было им сказать; я был рад за них. То, что они — поляки, казалось, доставляет им удовольствие. Я ждал, чтобы они объяснили мне причину своего присутствия на моей лестничной площадке. Они делали вид, что колеблются, переминались с ноги на ногу, раскачиваясь, как две свечки перед агонией. Наконец представились, показав корреспондентское удостоверение:

— Здравствуйте, я Витольд.

— А я Анджей.

Мне это не понравилось. Два жутких акцента, два диких имени. Я чуть было не захлопнул дверь, но, бесспорно, на меня произвело впечатление их корреспондентское удостоверение; теперь, когда меня показали по телевизору, я должен был вести себя соответственно своему рангу. Нужно поддерживать собственную популярность. Поэтому я пригласил их войти. И, только оказавшись в гостиной и заметив отсутствие Конрада и Терезы, которые уже спали, я сообразил, что они выбрали несколько позднее время для визита. Почти полночь. Я спросил у них:

— По моему, немного поздновато для работы?

— Ну, вы знаете, у журналистов нет расписания… всегда как на угольях, как у вас говорят… и, правда, когда мы посмотрели вечерние новости и репортаж про вашу историю, мы решили зайти к вам…

— Ах так? Значит, вы его уже видели? Как я выглядел?

— Очень хорошо, — сказал второй.

— Да, — подхватил первый, явно нервничая из за того, что второй перебил его (чувствовалось, что между ними идет война за лидерство). — Да, очень хорошо… правда, не совсем понятно, почему вы разгуливаете в перьях…

— Это к делу не относится!

— …Ах вот оно что… мы как раз собирались дать вам возможность все объяснить… будете работать с нами, и все всегда будет по делу, без обмана, ничего лишнего — только вы и ваша история.

Витольд выступил вперед, чтобы объяснить мне свою стратегию. Они хотели сосредоточиться на документальных съемках с погружением, так называемый метод «камера на плече», но, учтите, в соответствующих пределах, никакого вуайеризма. Ради этой работы они планировали поселиться у меня на какое то время, по крайней мере до вынесения решения суда относительно опеки над Конрадом. Фильм о нас, вау!!! Я согласился, изображая смущение. Двое поляков отправились за двумя огромными чемоданами, которые поджидали их на темной площадке. Журналисты признались, что очень устали, и спросили, где могут расположиться. Я с радостью уступил им свою комнату. Я спокойно мог поспать несколько дней на диване в гостиной, чтобы обеспечить себе место в истории.

Мне было слышно, как они спорили о чем то, потом наконец появились в гостиной с бутылкой водки.

— Нельзя же так просто лечь спать в первую ночь! Репортаж полагается обмыть!

— С удовольствием.

Анджей вытащил зубами пробку из уже початой бутылки и предложил выпить за дружбу. Полглотка оказалось достаточно, чтобы я разволновался. Двое поляков пребывали в приподнятом настроении, довольные, что оказались в моем доме, приятные гости. Нельзя же останавливаться на полпути, к тому же на таком правильном, и я пошел достать из под раковины бутылку урожая 1974 года. Они вытаращили глаза. Друзья мы или не друзья?

Мы воспользовались ситуацией, чтобы обсудить организационные моменты. Витольд был кинооператором, Анджей — звукооператором. Оба — выпускники киношколы в Лодзи, где дебютировали Полански, Сколимовски, Кисловски и прочие — ски. Первому они поклонялись и имели твердое намерение повторить подвиг его короткометражки «Двое мужчин и шкаф»[19] на основе моей истории. В жанре абсурда и минимализма, так они сказали. Я плохо понимал, что они имеют в виду, и это обнадеживало, гораздо лучше чувствуешь себя, когда не понимаешь творцов.

— Так кто же вы, скорее кинематографисты или журналисты?

— В Польше это одно и то же.

Не знаю, то ли подействовало вино, то ли фамилии на — ски, но в голове начали роиться мечты голливудского толка. И только я дал волю воображению, как со скоростью, присущей всем мифоманам, у меня родилась небольшая речь. Мою оду Конраду будет слушать весь Голливуд! Я свалился с ног от дикой усталости.

Мне снилась какая то страна, что то среднее между высохшим Востоком и пропыленным Магрибом.

Рано утром я представил старым жильцам новых жильцов. Вообще то это не совсем точно, не рано утром, поскольку поляки проснулись к четырнадцати часам. Мы поджидали их как американцев в 1944 м. Нужно полагать, они устали. Что касается меня, то я встал не слишком поздно из за намечавшегося радикулита. Диван в гостиной уже не мог собрать большинства среди моих позвонков, многие мечтали вернуться в прошлое. Я приготовил для гостей самый— крепкий кофе, но они не могли начать рабочий день, не съев омлет с сыром; я извинился, что оказался не на высоте, не зная их привычек. Тереза разволновалась из за яиц, мы уже сто лет не видели ее у плиты. Она тут же воспользовалась случаем, чтобы показать полякам, что она в доме главная. Она начала разглагольствовать (вот оно, могущество СМИ). Я про себя смеялся, ведь их то интересовал в основном Конрад. И что в этом странного? Он был ужасно милый, застыл с раскрытым ртом перед камерой Витольда. Просто неудобно, такое он имел превосходство над нами, этот человек ниоткуда. Я внезапно подумал, на какой риск я шел, впустив посторонних в свою эмоциональную среду; я тут же свел этот риск до минимума, объяснив полякам хорошо поставленным шепотом, что этот репортаж может состояться при одном условии: они не будут вступать в контакт с ребенком; я рассказал им о нашем трудном положении и о доверчивости малыша, он может привязаться к ним, и расставание будет тогда очень тяжелым; отеческая любовь зиждется на умении предвосхищать события. Казалось, Витольд и Анджей погрустнели, обаяние Конрада действовало мгновенно, и пяти минут не потребовалось, чтобы они принялись сожалеть о едва наметившемся чувстве. Это были настоящие профессионалы. Они безропотно пошли на мои условия. Я объяснил Конраду, что господа работают и им нельзя мешать. Эти небольшие меры предосторожности были необходимы, у меня и так было достаточно переживаний, доставленных мне моей главной соперницей.

В Польше в первый рабочий день работать не принято. Так они мне сказали. Я подумал, что это из за католицизма, у них запрещен секс до свадьбы и что то там еще. Короче, я уважал их традиции. Нам с Терезой так не терпелось сняться в кино, что я предложил им порепетировать. Так принято у великих актеров; ты думаешь, Де Ниро приходит на съемочную площадку не подготовившись? Она пожала… ну тем, чем обычно пожимают. Мы бросились на кухню и разработали сцену крупной ссоры. Мы так хорошо вошли в роль, что Конрад, который тихо играл у себя в комнате, в панике прибежал к нам. Мы успокоили его, объяснив правила игры. И поскольку он обиделся, что не принимает в ней участия, его ввели в репетиционный процесс. Ему разрешили встать между нами н постараться нас разнять. Но через минуту он горько заплакал. Он не выносил ссор, даже понарошку. Мы прервали репетицию, и Витольд спросил, где лежит пульт дистанционного управления телевизором. И не найдется ли чего нибудь выпить. Они работают над сценарием, это большое напряжение, нужно расслабиться. Потом они составили для меня список необходимого, и я отправился за покупками в торговый комплекс.

Чтобы пить водку залпом, нужна здоровая печень. Несмотря на все мои попытки поучаствовать в рабочем совещании, мне оставалось лишь блевать втихаря. Их метод — сначала расслабиться, а потом действовать, явно оказался для меня излишне радикальным. Я был опустошен. Самое главное — не попасть в кадр в этом жалком виде. Вымученно улыбаясь, я метался по гостиной, ставшей моей спальней, в отчаянной надежде, что мои метания наведут их на мысль о том, что мне срочно требуется принять горизонтальное положение. Но не тут то было, они не отрываясь смотрели похабель по телевизору, гоготали, глядя на меня, скорее всего чтобы проверить, одинаковое ли у нас чувство юмора. Тогда я тоже смеялся, еще больше терзая свою печень и грезя об удобных перинах Конрада и Терезы — те спали уже добрых три часа. Мы незаметно пропустили время совершения преступлений.

В конечном итоге этот вечер оказался самым неприятным моментом, поскольку на следующий день после полудня мы приступили к съемке. Они были в крайнем возбуждении, мы все четверо выпили по стакану вина для храбрости и чтобы взбодриться. (Конрад был у себя в комнате.) Витольд и Анджей все время пререкались, это помогает творческому процессу, как они нам объяснили. Я полностью был с ними согласен. Витольд был оператором и одновременно осветителем, поскольку свет размещался над камерой. Анджей записывал звук, он ловко манипулировал микрофоном на длинной штанге. Их спор все время крутился вокруг вечного вопроса: кто здесь главный? Иными словами, что важнее — изображение или звук? Они бесконечно дискутировали на эту тему, рискуя зациклиться на этой навязчивой идее. Вот, например, в разгар семейной сцены (той, которую мы до этого репетировали) они вдруг останавливаются и начинают спорить. Пришлось дать им выпить (во время споров пересыхает горло), и они с воодушевлением принялись говорить на своем языке. Изображение или звук. И так бесконечно. Невероятно; настолько невероятно, что я решил пойти и купить себе маленькую камеру, чтобы заснять их и сохранить для себя свидетельство сложности искусства. Вот только когда они увидели, что я их снимаю, они тут же остановили меня. Сказали напрямик. Нельзя снимать и сниматься одновременно. Это все равно что лечить и лечиться.

События развивались как по волшебству. Состояние тревоги, в котором мы с Терезой приступили к съемке, постепенно проходило, в этом суть любого привыкания. Мы больше не смотрели в объектив, не шли на поводу у вдохновения. Нужно отдать должное великолепному профессионализму поляков, которые все более и более незаметно, расстелив ковер на диване, снимали нас в самых невероятных ракурсах, словно мы были кенийскими тиграми. Единственно, что выглядело фальшивым во всей этой постановке, это когда мы с Терезой дискутировали перед камерой, — потому что мало походило на нашу обычную жизнь. До этой истории с кино мы вообще не разговаривали, короче, для аудимата[20] это не годилось. Следовало ли нам облечь наш кризис в иную форму, чтобы придать ему большую зрелищность (что мы и делали), или же следовало придерживаться правдоподобия?

Стоп!

Я попросил сделать перерыв, чтобы провести совещание по разбору полета. Мы задали фундаментальный вопрос: каким должно быть искусство — зрелищным или репрезентативным? Иначе говоря, не нужно ли придать остроты нашей истории, чтобы зритель не заскучал? Я предложил Терезе разыграть сцену страсти, я мог бы яростно овладеть ею на буфете в гостиной; поляки горячо поддержали инициативу. Тереза напомнила, что не следует оскорблять чувства молодых зрителей, ведь фильм будут смотреть дети, потому что они горячо полюбят Конрада. Она была права, я, правда, подумал, что скорее всего она больше не испытывает ко мне никакого влечения. Однако, рассуждая об основах искусства, выглядел я достаточно привлекательно. Поляки мило согласились отложить съемку до момента появления более творческого душевного настроя, поляки мило согласились принять участие в нашем разговоре, но полякам было непонятно, как можно вести споры — не важно, на какую тему, — не выпив предварительно хотя бы рюмочку. Я извинился и сконфуженно удалился на кухню в поисках материала для новых идей. И чуть позже, когда мы с Терезой блевали, поляки вооружились своей аппаратурой, чтобы снять сцену, в которой сочетались зрелищность и репрезентативность.

С помощью нескольких таблеток алказельцер мы вернулись к съемкам фильма. Слегка смущенные, мы изо всех сил старались показать себя в самом выигрышном свете. Но когда люди ненавидят друг друга, один из них всегда перетянет на себя одеяло, поэтому невозможно, чтобы оба соперника одновременно показали себя в самом выигрышном свете. (Чтобы понять эту мысль, которая мне кажется несколько усложненной, достаточно представить себе солнце и луну; а чтобы понять глубину этого сравнения, нужно вообразить, что луне хочется сверкать, как солнце.) Таким образом, наша борьба приобретала космический характер. Наши тела, покатившись по полу, произвели большой взрыв. Сначала мы налетели на буфет у левой стены, потом ударились о правую стену, где нас не поджидал ни один из предметов меблировки; чтобы прекратить это движение, нужно было перестать быть телом, принимающим на себя удары, но, поскольку женщины наделены беспрецедентным даром точного планирования, все удары достались мне. К счастью, на пол упала китайская лампа, уже годами намертво закрепленная на буфете, и разбилась на мелкие кусочки. Жуткий грохот. Я сказал «к счастью», ибо привязанность Терезы к этой лампе заставила ее срочно прекратить свое мероприятие по превращению меня в один сплошной синяк.

Стоит только эффектно разбить лампу, как у любого соседа мгновенно просыпается дремавшее доселе желание устроить скандал. Беспокойство порождено конечным результатом под названием «мелкие кусочки». Никто и с места не тронется, если вам разобьют физиономию, глухой шум не привлечет всеобщего внимания. Переполох вызывают резкие звуки. Мы переполошили часть пятого этажа и большинство жильцов третьего. Я на всякий случай успокоил всех, если вдруг кто то из них начнет волноваться. Конрад, которого больше заинтересовало появление вереницы соседей, чем сам шум, подошел ко мне; но я тут же велел ему идти в свою комнату, главное — чтобы он не порезал себе ноги на этом полном опасностей полу. Наконец, когда волнение понемногу улеглось, я подумал, что один из поляков возьмет на себя инициативу по уборке; они были ответственны за весь этот бедлам, ведь мы катались по полу из любви к искусству. Но, увы, они предались размышлениям. Оставалась одна надежда на Мартинеса. Однако уже прошло полчаса, с тех пор как началась драка, а усы так и не появились. Я ни секунды не сомневался, что он воспользуется этим предлогом, чтобы зайти ко мне По правде сказать, он оказался хитрее, чем я предполагал. Вместо того чтобы предаваться возмущению, вызванному непреднамеренным падением одного из принадлежавших нам предметов, он предпочел разрядить обстановку, спокойно поджидая, пока придет его час. Он был наделен простодушием терпеливых.

— Мне показалось, что я слышал шум… я только зашел посмотреть, все ли в порядке… я это говорю, потому что знаю такие случаи, достаточно, чтобы упала лампа, а вы, проходя, можете порезать себе ногу… такое случилось с моим дядей Эдуардо, это не выдумки.

Ладно, я впустил его. Мартинес мог безостановочно чесать языком, обсуждая сомнительные родственные связи, и довести своего собеседника до полуобморочного состояния. Казалось, он так счастлив, что у него появился повод зайти, что, на мой взгляд, был в состоянии посвятить себя уборке осколков. У него будет привилегия по выметанию этих осколков. Как и всякий раз при своем появлении, он обвел глазами комнату в поисках Конрада, но замер, увидев польских журналистов. Невероятно. Глядя на этих неизвестных у меня в гостиной, он как то весь съежился, как купленный по дешевке воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух (у робких нет резиновых заплаток). Непонятно, как ему удавалось собирать стадионы, как он утверждает, если он тут же испарился при виде маленькой безобидной камеры. Ах да, я не успел его предупредить. Мартинес стремглав помчался к себе. Я решил, что у него аллергия на поляков, и определил свой диагноз: острый полонит.

VI

Все это выглядело достаточно неразумно. Все это напоминало большой розыгрыш. Периодами ко мне возвращалась ясность ума (это несомненно). Моя жизнь сводилась к яростной борьбе за простодушного чудака, а на все прочее: былые слабости, надежды, связанные с Терезой, семейную жизнь — я смотрел как бы с высоты птичьего полета. Забавные эпизоды, и только. Я выбрал для себя безграничную любовь, вернее, эта любовь выбрала меня; иначе все было бы слишком просто. Привязанность не выбираешь. Это последнее изречение — скорее из области клише, нежели проявление трезвости ума. Вот одно из моих любимых слов — клише. Я постепенно осознавал себя как клише ситуации, в своем роде исключительной. Нас снимали для фильма, на нас показывали пальцем, но, однако, изнутри моя жизнь казалась мне до прозрачного ясной: подлежащее, сказуемое и время от времени — дополнение. В этом заключалась любовь. Исходя из этой любви нужно было что то предпринимать. Однако я оставлял эту мою любовь часами сидеть у себя в комнате. Мне казалось, что я превратился в раба этой навязчивой идеи о моей любви к Конраду. Что то расплывчатое, размывающее суть, но при этом удивительно прекрасное. Прекрасное, ибо наполненное смыслом. Словно я боролся с пустотой или старался походить на отца. Разумеется, за все эти годы не произошло ничего особенного, что могло бы спровоцировать эту ситуацию. Возбуждение — следствие полного отсутствия предшествующих ему обстоятельств.

Борясь с собой, я чувствовал дискомфорт, ибо в глубине души эта борьба меня радовала; настолько радовала, что я даже мог обойтись без Конрада. В нашей жизни что то происходит, как если бы мы вдруг перешли от Бергмана к Спилбергу (я, кстати, отметил, что в этой метафоре двух имен мы отталкиваемся от Берга, чтобы прийти к N бергу…). Но я бы не признался в этом судье: я бы сказал, что мы жертвуем своим сиюминутным присутствием рядом с Конрадом в надежде на вечное присутствие. И я бы не солгал. Самое важное для меня — это присутствие Конрада, ибо любовь и жизнь идут рядом, любовь идет бок о бок со скукой, любовь помогает сносить мягкотелость. Говорят, от любви слепнут, но мне кажется, что любовь — посох, которым ощупываешь дорогу, ибо мы и без того слепы. Наши пальцы все глубже увязают в нерешительности, наши мысли расплывчаты, книги и речи бессвязны. Разумеется, вокруг сплошная размягченность. На ощупь все напоминает гнущиеся ростки бамбука. Мы сами мягкотелые и нуждаемся в любви, ведь в любви есть мягкость.

VII

Шли дни, а Мартинес так и не появился; шли дни, а вместе с ними шла пленка; шли дни, а поляки почти ни в чем себе не отказывали. Нужно также заметить, что искусство возбуждает аппетит. Когда чем то занят, то легко проголодаться. Я научился делать закупки, составлял список на бумажке, а услужливый продавец все выполнял. Вовремя доставлял заказ. Я щедро оплачивал эти неоценимые услуги, поскольку поляки превратились в настоящих живоглотов. Они без конца повторяли, чтобы я сохранял чеки из магазина. Это называется — подтверждение расходов, а я то думал — икра и бордо. Каждый раз, когда случался перерыв в съемках, один из поляков засовывал голову в холодильник. Это напоминало ледниковый период. Или же один из поляков висел на телефоне; рутинный инструктаж продюсера. Jaka и was pogoda? или же Jak led? С ними создавалось ощущение, что находишься в отпуске, новая формула: путешествовать, не выходя из дома. Никаких забот, никаких тропических болезней, одна лишь перемена обстановки. Здесь ощущается определенная концепция, вам не кажется?

Адвокаты заходили к нам время от времени, чтобы держать в курсе, спасибо, это очень важно. Они оба как то посерели — от переизбытка судебной волокиты. Кстати, эта история с серостью, прежде всего, имела отношение к их первому посещению, поскольку, прекрасно умея лепить образ, увидев теперь, что поляки нас снимают, они являлись в сопровождении личной гримерши. Перед тем как проинформировать нас о возможном риске, они напускали на себя важный вид, причем оба умело поглядывали в сторону камеры, как это принято у профессионалов международного класса. Нельзя было включать в репортаж серый цвет, даже в черно белом варианте, это бесспорно. В мягкотелом обществе образ приобретает главенствующее значение. Их послушать, тут были доводы и за, и против; разумеется, я им за это платил. И за Терезу, и за себя, судья мог найти доводы и за, и против. В их же поведении я усматривал лишь желание потянуть наше дело, даже не столько, чтобы вытянуть из меня деньги, сколько для того, чтобы держать руку на пульсе. Нужно заметить, что мы были по прежнему востребованы: раздача интервью, телешоу. В ходе дней и многочисленных возлияний мы сроднились с поляками, поэтому решили предоставить им эксклюзивное право на освещение нашей истории в прессе. Мы достигли вершины славы; чем меньше мы говорили, тем больше люди думали, что нам есть что сказать. Это была совсем несложная стратегия, над этим следовало поразмыслить. Никто не знал, что я пользуюсь услугами советника в области средств информации. Тайного советника, поскольку я вызывал его под покровом ночи. Каждую ночь он давал распоряжения относительно моего завтрашнего молчания. А совет держать язык за зубами дорогого стоит. Это правда, нам свойственно раздавать чужие советы направо и налево.

Но не все было так безоблачно, мы чувствовали, как сгущаются тучи. Особенно в эти дни немыслимого напряжения, когда любая ссора могла нарушить равновесие в нашем лагере, захлестнув его волной, порожденной СМИ. Настоящая война нервов. Мы с Терезой развязали эту бескомпромиссную борьбу, безжалостную борьбу, борьбу, где каждая выжившая частица мгновенно уничтожала другую. Однако мы знали, что кинорепортаж появится после решения суда. Значит, нас сбивала с толку символика. Возможность блеснуть перед нашими домашними СМИ предоставляла неоспоримое психологическое первенство над другими; это первенство могло нам дорого обойтись в день суда. Все это я говорю для того, чтобы описать сгустившуюся атмосферу. Во время одной из наших ссор мы вдвоем накинулись на оператора Витольда. Мы действовали достаточно ловко, прервав таким образом съемку. Нужно заметить, что у нас возникла полемика. В разгар ее я рыгнул. Я не рассчитал количество выпитого пива, и произошла отрыжка. Внимание, речь идет об очень скромной отрыжке, ничего значительного, скорее плохо рассчитанная икота. Правда, все случилось так быстро, что у меня не было времени проявить воспитанность, иначе говоря, у меня не было времени поднять руку и прикрыть ладонью рот. Произошло звукоизвержение. Такие дурацкие истории случаются с каждым, это чуть громче газов, которые выпускаешь беззвучно, но все таки… Я понимал, что Тереза может обернуть это в свою пользу. «Господа присяжные, как можно доверить опеку над ребенком человеку, который безнаказанно рыгает прямо перед объективом? Ответьте честно». Поскольку, нужно признать, кинорепортаж — дело не из легких; мы заметно выросли за это время, при этом не теряя надежды, что один из нас допустит ошибку, которая будет запечатлена в фильме. Поляки, сами того не зная, превратились в орудия игры. И теперь, когда я попался на элементарной отрыжке, я не мог оставить все как есть. Слишком уж несправедливо. Невозможно лишиться всемогущей любви из за дуновения воздуха, которое выдает выпитое пиво.

Именно поэтому мы кинулись на Витольда. Анджей тут же попытался разнять нас, но я сильно оттолкнул его левой ногой — прямой удар в область живота. Каждый из нас ухватил по одной руке поляка; это напомнило мне время, когда русские и немцы хотели поделить между собой Польшу. Этот тип заорал. Конечно, обидно, если тебя расчленят из за отрыжки. В конце концов он выронил свою мерзкую камеру, в которую с остервенением вцепился своими могучими челюстями (теперь понятно, как он мог зубами открывать бутылки), а эта стерва Тереза поймала выроненный предмет прежде, чем он разбился вдребезги. По старой укоренившейся привычке мы стали кататься по полу. Я опускаю подробности этой уникальной схватки, приведшей к той вполне заслуженной минуте, когда я с честью вышел из нее победителем. Ползавшей по полу Терезе оставалось лишь признать, что в самый разгар полемической борьбы я, рукой победителя, схватил свой трофей. Тогда Витольд хотел броситься на меня, чтобы отобрать свою собственность, но поскользнулся на ковре, образовав на нем возвышенность, бесспорно давшую нам фору. Анджей все еще держался за живот, и я воспользовался моментом, чтобы незаметно оглядеться. Я перевел дух. Никто никогда ни увидит мою отрыжку. Я опустил руку с зажатой в ней камерой и нажал на кнопку, чтобы извлечь пленку.

И вдруг.

Именно, и вдруг.

И вдруг обнаружилось то, что не способен описать ни один эпитет. В камере не оказалось никакой пленки. Уже много дней Витольд крутил ее вхолостую. Антология наших ссор внезапно рухнула в гулкую пустоту.

В преддверии драмы воцарилась нелепая тишина. Мы смотрели, как двое поляков смотрят друг на друга. Именно эта тишина сильно встревожила нас, эта тишина казалась неестественной. Любой художник при виде подобной оплошности должен был бы закричать, камера без пленки — как роды без ребенка. Отсутствие у них всякой реакции выглядело достаточно странным, нам ничего не оставалось, как заподозрить что то неладное. Через мгновение Витольд, первым поняв истинный смысл нашего открытия, бросился на иол, чтобы замаливать свои грехи. Простите, да, простите, простите. Анджей с распухающим животом ползал рядом с ним, вторя в унисон mea culpa[21]. Разумеется, их поведение показалось нам странным, но сами мы никогда не смогли бы полностью осмыслить все последствия этого нелепого поведения. Они принялись каяться в своих ошибках, которые казались нам настолько чудовищными, что невозможно было сразу же осознать их; мы старались подобрать осколки нашей мечты, прежде чем в очередной раз констатировать, что мир, в котором мы живем, полностью погряз в пороках.

Значит, поляки просто незаконно вторглись в нашу квартиру. Я знаю, что определенного рода махинации неприемлемы в глазах порядочных людей, но тем не менее нам пришлось признать, что мы стали жертвами бесчестного поведения. Мы с Терезой сплотились, чтобы пережить этот тяжелый момент. Поляки незаконно вторглись в нашу квартиру. Я повторял эту фразу, словно стараясь понять ее смысл, словно стараясь пробудиться от безумия. Это были великие самозванцы. Лжежурналисты. Они увидели нас по телевизору и явились к нам, чтобы снять псевдофильм. Таково было их ремесло. Они жили от сенсации к сенсации, снимали фильмы камерой без пленки, изыскивая предлоги для незаконного вселения в квартиры. Опустив головы, поляки собирали свои пожитки, вся их гордость не стоила и ломаного злотого. Анджей подошел ко мне попросить об услуге. Я выпучил глаза: неужели он способен еще о чем то меня просить? Ладно, я сказал, что выслушаю. Так вот, объяснил он, они очень просят, чтобы я не предавал огласке их метод; их способ существования был уникальной золотой жилой. Если я сообщу в полицию или просто раскрою их карты, им угрожает техническая безработица.

Я согласился держать язык за зубами. По сути, между нами ведь завязались дружеские узы. Мы очень полюбили этих поляков. Я предложил им выпить на посошок. Они сделали вид, что не могут на это пойти, не заслужили пить с нами, они нас обманули, они воплощают собой самые презренные человеческие качества… и согласились. Все таки они были ужасно милые, в конце концов на них трудно было сердиться. Мы немало пережили вместе. Я попросил их номер телефона, если вдруг по невероятному стечению обстоятельств мы когда нибудь окажемся в Польше, например, чтобы показать малышу снег; конечно, это был предлог, меня огорчало, что мы расстаемся таким образом. Они дали понять, что не могут ни дать мне свой номер телефона, ни назвать свои настоящие имена, вообще ничего. Их дружба, как и все остальное, была псевдодружбой. Они не могли поступить иначе, они незаконно вторгались к вам в дом, чтобы улетучиться струйкой дыма. Осушив последнюю рюмку, они удалились, а мы помахали им вслед рукой, пожелав счастливого пути.

VIII

Конрад ужасно огорчился из за внезапного ухода поляков. Несмотря на то что их присутствие совпало с периодом его почти безвыходного заточения в комнате, у него все равно сохранятся самые теплые воспоминания. По правде говоря, эти события повлекли за собой весьма значительные невероятные перемены; он начал читать. Да, читать. У себя в комнате он обнаружил мешок со старыми книгами издательства «Фолио», приметой того времени, когда меня самого настолько одолевала скука, что я читал книги.

— Я много прочел.

Эта пижама удивительно шла ему, я правильно сделал, что ее купил. Ну какая лапочка!

— И много написал.

Надо было купить ему носочки в тон… Что?

Я попросил его повторить, и он подтвердил то, что сказал, он начал писать, этот малыш, который до этого никогда не читал, эта простая душа. Тогда он пошел в свою комнату и вернулся, держа в руках то, что мы должны были квалифицировать как рукопись.

— Это книга, которую я написал… я ее назвал Я требую, чтобы все вставали, когда входит моя жена.

— Откуда такое название?

— Это из третьей части Поисков утраченного времени. У Германтов… Подождите, сейчас прочту вам отрывок:

Меня раздражали незнакомые мне шикарные молодые люди, рассказывавшие о молодом наследном принце Люксембургском (бывшем графе фон Нассау), с которым я познакомился в Бальбеке и который так деликатно выразил мне сочувствие во время бабушкиной болезни, смехотворные и очень унизительные для него истории. Один из молодых людей уверял, будто бы принц сказал герцогине Германтской: «Я требую, чтобы при появлении моей жены все вставали», на что герцогиня будто бы ответила (а уж это не только не остроумно, но и лишено всякого правдоподобия, потому что бабушка молодой принцессы всегда была воплощенной добродетелью): «Конечно, при появлении твоей жены все должны вставать, — ради твоей бабушки мужчины ложились».

Я обожаю этот отрывок, а эта фраза вдохновила меня на роман о слабости мужчин…

— Отправляйся к себе в комнату!

Я организовал экстренное собрание — встречу на высшем уровне с Терезой. Мне в руки попала рукопись гения, появившегося ниоткуда, и мы прочли несколько строк, чтобы признать силу ее эмоционального воздействия. В других обстоятельствах мы могли бы порадоваться такому расцвету личности ребенка, но в данном случае мы чувствовали, что он нас превзошел. Больше всего мы испугались, что потеряем его. На мгновение наша борьба с Терезой показалась нам достаточно бессмысленной. Нам скорее следовало объединить усилия. Мы проиграли. Конрад тихонько постучал в дверь кухни и спросил своим сладким голоском, не рассердились ли мы.

Мы бросились обнимать его. Мы так его любили. Внешне он никак не изменился, то же круглое лицо, то же округлое тело, то же благоразумие и та же доброжелательность. Все то же, за исключением литературного таланта. Я чувствовал себя намного лучше. Мы положили его спать и стали кататься по полу, как в добрые старые времена. Но в этой ночной схватке не хватало изюминки, просто у нас вошло в привычку играть перед камерой. Стоп!

Часть четвертая

I

Я старался соединить кусочки головоломки, вернее, сложить их таким образом, чтобы затем найти в них какую то определенную логику. Я не мог не видеть связи между присутствием поляков и лишением Конрада литературной невинности. Передо мной было два факта: маскарад и разоблачение. На этих двух фактах мне предстояло выстроить теорию. Жизнь — это только факты, соединенные попарно. Два одновременных действия должны быть связаны между собой. Приложив усилия, я обнаружил ось вращения этой странной синхронности. Спиртное. Загрязняя нашу атмосферу алкогольными выхлопами, поляки, сами того не ведая, создали условия для литературного творчества. Любой писатель — продукт выпивки по соседству. Неоспоримо. Теперь я чувствовал себя намного лучше, когда усилием разума я обнаружил ужасающую несообразность. Это так, в этом весь я, не выношу иррациональности, не могу удержаться от поисков и, кстати, всегда нахожу ключик к разгадке, скрытый от ленивых умов. Любой писатель — продукт выпивки по соседству.

И вот вам доказательство: после ухода поляков Конрад даже не открыл книгу. Нужно признаться, мы полностью завладели им. Он ни на минуту не был предоставлен самому себе. Мы делили его между собой, как дикари добычу, ночные схватки продолжались, но уже реже. Мы ждали решения суда, пребывая в безмятежном состоянии духа, словно уже одержали победу. Мы вернулись к старому ритму жизни. Мы с Терезой почти не пересекались. Каждый общался с Конрадом в отведенное ему время. Единственное, с чем действительно было трудно смириться, — это с отсутствием Мартинеса. С тех пор как он увидел камеры и журналистскую горячку вокруг нас, он прекратил все поползновения внедриться на нашу территорию. В моем одиноком существовании мне его почти не хватало. Его и его таинственных усов. Его и его умения создавать псевдовеселье. Его и, прежде всего, его умения наводить порядок. Тогда я решил взять дело в свои руки и пойти к нему из чистой вежливости, принятой в отношениях между соседями; я и представить себе не мог, что со мной может произойти нечто подобное: по доброй воле я пойду навестить соседа. Наша ситуация не из легких, ожидание наверняка притупило мои детские страхи. Помню, как при малейшей моей проделке мамаша созывала соседей; как только я что то вытворял, они прибегали, указывая на меня пальцем, а мать подливала масла в огонь: «Можете вообразить, что он еще сделал, этот негодник».

Понятие «сосед» ассоциировалось у меня с понятием «быть судимым». Поэтому мои отношения с соседями строились на чувстве стыда; каждый раз, выходя из дому и встретив соседа, я испытывал тревогу. Ибо все соседи были осведомлены о том, что:

— я писал в кровать до тринадцати лет;

— я крал газеты;

— я радостно предавался рукоблудию на лестничной клетке здания Б;

— я повторял это занятие на лестничной клетке здания А;

— я повторял это занятие на лестничной клетке здания В;

— я однажды промотал уроки, чтобы пойти на фильм с Бельмондо.

Я рассказываю об этом (как ни в чем не бывало), чтобы пояснить, в каком настроении я спустился к Мартинесу. Я уже и раньше заходил к нему, но это всегда происходило при чрезвычайных обстоятельствах. Относилась ли к ним скука? Существует ли право безнаказанно нагрянуть в чужой дом под предлогом, что подыхаешь от скуки у себя дома? Сразу оговорим, это явное отклонение от нормы. Я был ужасно занят, но, будучи альтруистом и не имея никаких известий, я, естественно, волновался. А также мне хотелось сделать ему приятное. Наверное, он, бедняга, скучал без Конрада. Я спустился. Все же я не снизойду до того, чтобы названивать в дверь; я начал прохаживаться взад вперед, чтобы приписать нашу встречу хорошо знакомой игре случая. Единственная фальшивая нота в этой мнимой игре случая — прерывистое дыхание. Прерывистое дыхание и испарина. Очень скоро я почувствовал себя довольно скверно оттого, что оказался в таких достаточно сложных обстоятельствах, когда приходится без опаски звонить в соседскую дверь.

Никого.

Я припал ухом к двери. Ничего, никакого шума. Или, скорее, так же шумно, как в могиле. Ощущалось присутствие недавно образовавшейся пустоты, пустоты, которую спугнули, пустоты, еще испуганной оттого, что она опустела так внезапно. Машинально я положил руку на дверную ручку, и дверь поддалась. Зрелище пустоты, которую я мысленно представил себе, подтвердилось: пусто, ни пылинки. Я упал ничком, потрясенный такой неблагодарностью. Мартинес даже не попрощался с нами. Мартинес, обожавший нас с Конрадом. Ничего. Или даже того меньше. Человеческие отношения — как облака, предвещающие чистое небо. Теперь нельзя доверять никому. Все по очереди покинули нас. Мой отец, Эглантина, Эдуар в тюрьме, поляки, а теперь и Мартинес, как будто я был страной, где начался голод, все бежали, я провоцировал этот исход. Да, иногда нужно уметь взять ответственность на себя; разве не мы отвечаем за поступки других? Что я сделал, чтобы впасть в эту повседневную немилость? Разумеется, долгие годы я брел наугад, в растерянности; я породил в других желание убежать; самое нелепое волшебство, полный идиотизм, ты на месте, а люди бегут. Я не хотел в это поверить, не хотел думать о той ужасной минуте, почти бесчеловечной метафизике, предваряющей времена кровавой бойни и напоминающей о мучительности разрыва, мне не хотелось об этом думать, о той минуте, которая не имела права на существование, если сам я еще существую, Конрад никогда меня не покинет. Его рука не уподобится вееру, мы не изведаем синдрома вокзального перрона, все это мы предоставим другим, тем, кто не способен узнать друг друга, чтобы сохранить положение ad vi tarn[22]. К тому же было физически невозможно это сделать, между нами существовала связующая нить, нить, не видимая лишь слепцам, не ведающим о нашем чувстве; никто не видит наше чувство, оно существует только между нами, растворенное в белизне наших органов, только для того, чтобы сохранить нас друг для друга в вихре злобного ветра. Быть привязанным к Конраду — неописуемое счастье, душевная наполненность, доброта и любовь, и их достаточно, чтобы предотвратить его исчезновение. А великое счастье идет вплотную с непристойным, мы движемся по зыбкой грани, стирающей улыбку, за исступлением следует отрезвление. Наша любовь — трезвое чувство.

Я никогда не дарил рождественских подарков консьержам, не из жмотства, а чтобы не вызвать у них любовь ко мне. Расположение консьержей — слишком большой риск, слишком большая потеря времени, нужно здороваться и стараться соблюдать правила вежливости. Ничего не даришь на Рождество — и с вынужденными формальностями покончено; согласен, это хамство. При деньгах, а не давал ни сантима. Разумеется, я переживал, но игра стоила свеч. Мои письма пропадали, моя лестничная площадка не входила в профсоюз чистых площадок, но зато мне не нужно было подстраиваться под законы жизни нашего дома. По правде сказать, я не мог даже представить себе, что попрошу их о чем бы то ни было. Внезапно я понял основную идею подарков: это предоплата услуг, которые могут возникнуть в будущем. Я отстал на восемь лет, и поэтому наверняка они придут мне на помощь в восемь раз неохотнее. Мои консьержи априори являли собой супружескую пару, я делал ставку и на мужчину, и на женщину, правда без большой надежды. Странности физического порядка. История с усами вдобавок, но оставим это. Короче, речь шла о двух особях, встречи с которыми я умело избегал, нарочно задерживаясь перед входом в подъезд. Я их совсем не знал. И мне пришлось осознать существование этого затруднения именно в тот момент, когда я должен был расспросить их насчет Мартинеса. Они единственные, кто мог знать о поспешном отъезде моего соседа, они должны были знать, когда и куда он уехал. А вдруг он оставил им письмо для меня, которое они забыли передать? Короче, у меня было к ним много вопросов. У меня хватало ума предположить, что они могут послать меня подальше, то есть обмануть, — в этом и состояла плата за риск, когда не платишь. И тогда мне в голову пришла следующая идея. Я быстро забежал домой и спустился, вооруженный поводом для примирения. Тук тук. Мне открыла консьержка. Она отпрянула, только глаза в упор смотрели на меня с укоризной. Выразительный взгляд, приглашение к бою из за отсутствия рождественских подарков. Наверное, ее поразило мое нахальство, а может быть, она испугалась, поскольку мое появление предвещало форсмажорную ситуацию. В этом заключена стигма затворников: когда они являют себя миру, всем чудится форсмажорная ситуация. Я с размаху ринулся в воду:

— Простите меня, я был ужасно занят эти последние восемь лет, не было ни минуты, чтобы выписать вам чек в благодарность за вашу замечательную работу, почту и грязь. Весь я в этом, всегда откладываю неотложное на следующий год. Искренне надеюсь, что вы извините меня за это, вот чек за последние восемь лет, к которым я позволил прибавить еще пять следующих, чтобы покончить с этим. С моей рассеянностью лучше все делать наперед.

Видимо, я поступил сверхнахально, поскольку ей потребовалось несколько минут, чтобы отреагировать. Она взяла чек, а ее муж, вероятно услышав волшебное слово, возник за ее спиной. Он выхватил этот предмет наслаждений с быстротой, присущей лишь тем, кто стремится обратить чек в наличные в ту самую секунду, когда он попадает им в руки. Потому что деньги должны всегда находиться в обороте. До этого в мое поле зрения попадала только его рука, но, когда я услышал глухой вздох, предо мной предстал весь консьерж, поскольку он грузно упал на лестничную площадку. Есть ситуации, когда сомнения излишни. Он был мертвехонек.

Неприятные последствия этой истории состояли в том, что я опять стал предметом обсуждений. Я не мог и шагу ступить, чтобы не попасть в газеты. Разумеется, мое имя названо не было, но я достаточно знаю журналистов: они могут сделать это в любую минуту. Пока только появился репортаж в рубрике «Происшествия»:

«Консьерж убит чеком».

Честно сказать, больше всего я боялся Победителя. Если он узнает о моей роли в этой истории, прощай все надежды! Я уже слышал, как он произносит свою роковую речь в защиту Терезы на суде: убийце консьержа нельзя доверить опеку над ребенком, это противоречит здравому смыслу! Я был напуган до посинения (а синева шла от гематом на теле). Невозможно потерять любовь всей своей жизни из за необналиченного чека. Нет, в голову приходило единственное решение — нужно замять дело. А чтобы замять дело, я должен был помешать консьержке назвать мое имя. Тут не понадобится просчитывать тридцать шесть тысяч вариантов решения. Я спустился к ней как раз перед полуночью. Не успел я поскрестись в дверь, как она открыла; нужно заметить, что бедной женщине было не до сна. Казалось, ее шокировало, что у меня хватило наглости заявиться к ней после того, что произошло. Я сказал ей буквально следующее:

— Я чувствую себя в какой то мере ответственным… я обдумал случившееся, я не знаю, как вам помочь, но главное, чтобы вы постарались забыть кое какие детали этой истории… Надеюсь, что эти деньги пригодятся вам в эту тяжелую минуту…

Она поймала чек на лету. Видимо, я поступил сверхнахально, поскольку ей потребовалось несколько минут, чтобы отреагировать. Вообще то «отреагировать» — не самое удачное слово, она попыталась сделать какой то слабый жест. Но деньги обратили ее в изваяние. Я начал беспокоиться, как любой нормальный человек, который беспокоится, когда есть повод для беспокойства. Я положил руку ей на плечо, чтобы по дружески встряхнуть. Чтобы вывести ее из оцепенения. Я читал истории о людях, которые спят стоя, жуткие истории, но тем не менее так оно и было, я видел это собственными глазами, мне оставалось лишь поверить тем, кто рассказывает, что можно спать стоя. И все же это впечатляло — консьержка в виде сталагмита. Я не слишком жаловал консьержей, а тут еще одна из них дрыхнет прямо перед носом. Я мог даже потыкать ее пальцем. А затем, поскольку поневоле в безмолвии и бездействии узы крепчают, я испытал своего рода вспышку симпатии к этой окаменевшей женщине, к женщине, которую я постыдно игнорировал. Я снова встряхнул ее, никакого эффекта. Оцепенела. Деньги обратили ее в изваяние. Повторяю, деньги обратили ее в изваяние. Я потряс ее, на этот раз посильнее, и консьержка, продолжая сжимать в руках мои деньги, рухнула на пол. Есть ситуации, когда сомнения излишни. Она была мертвехонька.

Я забрал свой чек и отправился спать. Всю ночь я с ужасом ждал, что за мной придут. Паранойя возникла у меня не на пустом месте. Я воображал крупные заголовки газет: «Серийный убийца совершил новое преступление, использовав чек». Или: «Нет, не в деньгах счастье». Или: «Подумать только, и он надеялся стать опекуном Конрада». Потом я заснул, а потом прошло время. Мне удалось избавиться от чувства вины, ты же не виноват, если другие так реагируют. Особенно если это произошло непреднамеренно. Смерть была самой сильной реакцией, которую мне удалось вызвать у окружающих, а вдруг это было проявлением моей харизмы, на которую я так уповал в начале своей ничем не заполненной жизни? А вдруг я стану лидером, который ведет за собой толпы? А может быть, следует официально заявить об этих смертельных исходах, заявить в ходе судебного процесса; это наверняка будет воспринято как проявление редкого умения сплачивать высокие устремления вокруг собственной персоны. Тереза была художником, в чем то хиппи, ее не следовало принимать всерьез, тогда как я возводил конструкции, умножал капитал.

Вся эта история придала мне решимости выйти вперед, поверить в собственные силы. Тереза вела под меня подкоп в течение многих недель, но теперь, благодаря смерти консьержей, я чувствовал, что готов взять верх. Готов завоевать Конрада. Я непобедим, я буду властвовать и преуспевать.

II

Я проиграл всухую. Правосудие мухлевало, настоящая мафия, и не в первом поколении.

Мы оба получили опеку над ребенком, так решил судья. Значит, официально признали незаконнорожденным, да еще на скорую руку, так решил я, да, я могу позволить себе эту пошлость; я не терял достоинства, в основном из за всех этих журналистов с камерами, поджидавших моих комментариев при выходе из здания суда. Наверняка мои рассуждения были гвоздем программы. Потом они набросятся на другие сенсации. Они ловили мою жизнь и мои мнения, словно пищу, которая потом проходит через пищевод, ведь не им придется провести половину жизни без Конрада; они выводили их наружу и освобождали меня от них. Я бросил взгляд на Терезу и увидел, что она тоже убита этим решением. Ноль ноль. Внезапно я подумал: мы переживаем одно и то же. Ни один из нас не выиграл. Судья вынес постановление об альтернативной опеке — так звучит красивее. Один уикенд и одна среда в две недели. Мне присудили понедельник и вторник, Терезе — четверг и пятницу. Я выписал адвокатам по чеку за статус кво. Теперь нужно было организовать жизнь, поделенную на две части.

Прежде чем мы вышли из зала суда, жалкие и раздавленные, судья подозвал нас, чтобы прояснить один важный момент; он согласился предоставить опеку над совершеннолетним (он действительно сказал «совершеннолетним»?) при неоспоримом условии, что, согласно правосудию нашей страны, тот абсолютно свободен. Что он говорит? Иными словами, почему же он раньше не сказал, Конрад имеет право в любую минуту уйти от нас?

Мы с Терезой переглянулись.

Она прыснула первой. Конрад уйдет? Ну и идиот этот судья! Да, в наши дни больше нет уважения к высоким государственным должностям. Я взял себя в руки; нельзя его осуждать, откуда ему знать, жертве собственного неведения, не познавшему безумной любви, какие прочные узы связывают нас с нашим очаровательным лапочкой? Вообще то он был очень славным, этот представитель правосудия с кислой рожей, ведь он проявил беспокойство; я быстрым движением легонько постучал ему по голове. До чего сварливый характер, а как иначе можно объяснить штраф, который он наложил на меня за оскорбление представителя судебной власти. Господи, в каком мире мы живем? Честное слово. Если даже черепа судей неприкосновенны. А их эмоциональная жизнь способна насмешить и отшельника.

Было ужасно трудно. Вначале мы с Терезой сплотились. Я наносил ей визиты, и она отвечала мне тем же. Но постепенно мы начали взаимно отдаляться. Журналистский ажиотаж стих. Я жил как бы наполовину. И именно в дни без Конрада я осознал собственное одиночество. Сначала это была мысль, к которой нечего добавить. Шкатулка, которую созерцаешь не без интереса, как древние горные хребты, но потом, когда волнение нарастает, торопишься открыть ее. И оттуда ласково смотрит великое ничто. Наше одиночество. Существуют эти мгновения безумия, когда слышится смех твоего Конрада, возвращаешься, полный возбуждения после понедельника или вторника, и на полном ходу врезаешься в среду. Неделя проходила в двух измерениях, безмятежные дни, которые по нелепости могли сравниться с томным величием наших общих понедельников. Одиночество — это лениво развалившаяся жирная корова. Она выдает нам прямо в лицо размеренные «му» как проявление вялого экстаза. Мы говорим себе, а почему бы и нет. Мы чаще всего внушаем себе, что все друзья — подонки, они не достойны нашей дружбы, поскольку их нет на месте, когда необходимо заполнить наше одиночество; мы забываем сказать себе, что если друзья действительно есть, то не будешь чувствовать себя одиноким. Нужно брать друзей напрокат, как берут напрокат машины. Друг — честно говоря, это временное явление.

Нет, неверно.

Мне не хотелось иметь друга, говорить о Конраде в дни без Конрада было бы хуже всего. Ибо, признаемся же в этом, друг мне будет нужен прежде всего для того, чтобы говорить о себе. Чужие проблемы меня раздражают. Не из эгоизма, а из за отсутствия свободного пространства; я достаточно настрадался, чтобы пропускать через себя чужие проблемы. Да. Иначе я бы отправился в тюрьму навестить своего бывшего лучшего друга. В тюрьме слишком тесно. У него всегда будет недоставать свободного пространства, чтобы осознать всю значительность нехватки для меня Конрада. Или же мне нужно большое ухо. Только ухо. Большое и слегка волосатое. Я не буду исповедоваться поросшему шерстью уху. И к этому огромному уху мне потребуется огромная ватная палочка для его чистки. Я не буду исповедоваться грязному уху. Я предвкушал доброе дело. Разглагольствования меня утомляют, а когда утомлен, время тянется дольше. Среда раз в две недели, четверг и пятница, один уикенд в две недели были дни, грозящие осложнениями; я чувствовал шаткость своего предприятия. Я дико скучал.

Не знаю, кто написал: «Неприятности — лучшее лекарство от скуки». По правде сказать, я прекрасно знал, что это Франк, но был слишком подавлен, чтобы напускать на себя ученый вид. Именно в одиночестве проявляется образованность; что правда, то правда, прочитанные книги особенно доставали меня в ничем не заполненные минуты моей жизни, отрыжка прошлого. Я еще не достиг той высшей стадии депрессии, чтобы снова взяться за чтение. Фразы бросали мне вызов, приходилось опасаться хорошего. Я прекрасно знал, для чего явилась эта фраза отрыжка. «Неприятности — лучшее лекарство от скуки». Она возвращалась, толкая меня на создание неприятностей. А поскольку скучал я только наполовину, мне следовало сделать так, чтобы неприятности докучали мне тоже наполовину. В этом, бесспорно, есть намек на отсутствие логики. Настоящие неприятности не спрячешь в шкаф на уикенд. Само собой разумеется, я не мог идти на риск и забивать голову неприятностями в те дни, когда со мной был Конрад. Простейшее уравнение: скуку можно развеять отдельными неприятностями. Нет, это физически невозможно. Неприятностям ведома не категория времени, а лишь нерегулярность, с которой они устраняются.

Именно поэтому, когда в моей жизни наступила черная полоса, я решил с кем нибудь повидаться. Разумеется, кандидатур было предостаточно. Мне потребовалось начать дело по опеке над малышом, чтобы радостно удостовериться в том, что этих «кого нибудь» у нас вдоволь. Сознание того, что они существуют, успокаивало, несмотря на то что мне еще предстояло найти этого единственного кого нибудь. Я страстно хотел проводить свое утраченное время с кем то, приставленным ко мне, с кем то, специализирующимся на моей персоне, с кем то, кто сумеет растревожить меня, снабдив меня пищей для волнений на вторую половину недели. Я часто слышал, как страдающие легкой депрессией говорят: «Сейчас я кое с кем общаюсь», словно эти кое кто с приглушенными голосами возникают откуда то под покровом ночи. Никто не должен об этом знать, этот кое кто всегда окутан тайной. Тайна, которую знают все. С понимающим видом. Мне тоже хотелось облечь свою хандру в одеяние тех, кто что то подразумевает. Мне тоже хотелось в среду раз в две недели, по четвергам и пятницам и по уикендам раз в две недели подмигивать, мысленно призывая кое кого, видимого только мне. Прекрасная цель, те, кто скучает, кого то видят.

У моего кое кого было ничем не примечательное лицо. Я отыскал его на садовой скамейке, когда он рассказывал голубям какие то бредовые истории. Достаточно идиотский жанр, и трудно предположить, что голубиную аудиторию больше интересовали его монологи, чем принесенные им размельченные хлебные крошки. Альфонс (так его звали в этот момент, позднее он объяснил мне бессодержательность номинатива, именно так, мсье) стал моим кое кем, причем большинством голосов, наделенных правом принимать решение. И он действительно был кое кто. Он участвовал в войне. Он был ранен, а значит, награжден медалью, именно так, мсье. Когда мой кое кто что то вспоминал, он заканчивал свои фразы словами «именно так, мсье». «Я купил хлеба, именно так, мсье». «Я встал утром, именно так, мсье». Словно от моего уха исходили волны сомнения, словно он должен был убеждать меня, рискующего остаться легковерным даже после смерти. Я не рассчитывал, что поверю в собственную смерть. Альцест не мог этого знать, не мог вообразить себе, до какой степени я ему верю. Я упивался его словами, скоро я стал завидовать голубям, которых он кормил.

Тереза захотела узнать, куда я хожу в дни без Конрада. Нет ничего приятнее, чем произнести эту фразу, которую я растягивал, придавая ей буржуазно ленивую интонацию: «Я кое с кееем встречаааюсь». Стерва отвечала мне, что тоже кое с кем встречается, и этот кое кто был Конрад. Лапочка, услышав свое имя, выходил из своей комнаты босиком, и я чувствовал, что умираю (только это был ее день, и у меня не было права голоса; в скобках хочу отметить, какое двойственное воспитание получал Конрад; вот пример, как все переворачивалось с ног на голову, Тереза ратовала за то, чтобы он ходил с босыми ногами, я — с укутанными. Я был одержим страхом, что он простудится. Короче, мы совсем собьем его с толку, если будем давать ему противоречивые указания). Он спросил, куда я иду. Я солгал, сославшись на узаконенную между нами ложь. Мы оба придумали себе какую то профессиональную деятельность, поэтому, чтобы не прибегать ко лжи, большую часть времени без Конрада проводили шатаясь по улицам. К счастью, что касается меня, я кое с кем встречался. Альбер неизменно сидел на своем месте. Голуби мило гадили на него, выражая таким образом благодарность за то, что он кормил их на убой. По правде сказать, Ален работая по полной программе; он не мог ограничиться банальным разбрасыванием крошек, он устроил голубиный шведский стол. С разнообразным меню. Все было прекрасно организовано: очереди, мини подносы, скидки для многодетных семей и теплый уголок, где бедные голуби могли отвести душу. Небольшой участок возле его скамейки очень скоро превратился в лобное место для всех голубей с окрестных деревьев, поэтому Арману пришлось нанять меня себе в ассистенты. Именно так, господа.

III

Но очень скоро мне пришлось все бросить, и голубей, и шведский стол, только потому, что произошли события, последствия которых я сперва не мог себе представить в полном объеме. Все началось однажды вечером, когда я сидел взаперти у себя в комнате, в вечер Терезы. Точнее, в четверг. Я услышал женские шаги, и предо мной предстало что то отдаленно напоминающее женщину. Тереза была очень бледна. Я вздрогнул, предчувствуя драму: малыш ранен, малыш умер, похороны, смерть, я бросаюсь под поезд метро. Все кончено.

— Он ушел, — сказала она, крикнула она, выдохнула она.

Тоска — это верхний предел. Я легко справился с желанием заплакать. Я застыл в оцепенении и этим заработал пощечину Терезы.

— Ты меня испугала…

— Это Исход, остался только ты, а ты меня ненавидишь… прошу тебя, уходи немедленно… так будет лучше. Все, кто рядом со мной, уходят, даже не присылают открыток, никто не помнит старую дружбу…

— Ты о чем?

Она протянула мне записку. Почерк Конрада, его тщедушные, словно подмигивающие буковки, казался мне простым. Эта был самоклеящийся желтый (вот к чему пришли) листок. Его вечером не будет дома, так было написано. Вечером, вечером, ВЕЧЕРОМ! Значит, Исхода не произошло. Я радовался жизни, испытывал облегчение, как человек, которой устал ждать от жизни чего то значительного. Я подпрыгнул на кровати, мое поведение ее возмутило.

— Вот как ты реагируешь; Конрад уходит, а ты прыгаешь на кровати.

— Но он ушел только на один вечер!

— Весь ты в этом, свинья неблагодарная, гнусный паразит, кобель. Понятно, ведь это не твой вечер, тебе наплевать, твоя мерзкая программа не пострадала… ты мне омерзителен…

Я сжал Терезу в объятиях, она выглядела совершенно растерянной: разинутый рот, как у слезоглотателей. Я утешал ее, я один мог понять ее горе, но при этом не мог сдержать ликования: Конрад ни за что не ушел бы в мой вечер. Тереза должна была признать очевидное: она для него мало что значила. Меня он любил больше. И чем больше она плакала, тем сильнее я радовался.

Она спросила:

— Ты думаешь, он меня разлюбил?

Я неискренне стал разубеждать ее; это был самый лучший вечер в моей жизни.

Но после полуночи он так и не вернулся. Мы начали беспокоиться. Он мог бы предупредить нас, сказать хоть одно слово, ну не знаю, как то предсказать свое невозвращение. Я ссорился с Терезой, доказывая, что у нее нет никакого авторитета, — что с нее возьмешь, женщина! И тут мне на глаза попался желтый листок Конрада, мы не заметили, что на обороте тоже было что то написано. «Я буду ужинать у дяди Милана». У нас отлегло от сердца. Семейный обед — это успокаивает. Значит, старина Милан, вот это, однако, номер! Мы глупо смеялись, испытывая неловкость. Но при этом машинально стали одеваться. Не позволим же мы ему возвращаться, когда ему заблагорассудится. Мы не строим из себя великих воспитателей. Вплоть до сегодняшнего дня ночь предназначалась для того, чтобы спать. Мы прекрасно знали этих дядей и чего от них можно ожидать; они ищут в своих племянниках и племянницах лекарство от повседневной скуки. И только в случае успеха усыновляют. В настоящий момент Конрад играл роль подопытного кролика для потомства Милана Кундеры. Мы стали действовать энергичнее.

Но когда дело дошло до пальто, малыш открыл дверь:

— Вы… что, уходите?

— Нет, нет, примеряем одежду…

Мы выглядели полными идиотами. Но вместе с тем Конрад проявил радость, увидев нас вместе. Такого давно не было. Он даже подозревал, что мы поссорились, но теперь успокоился. Доволен, что ушел из дому, дав нам возможность побыть вдвоем. Нам с Терезой, несомненно, в голову пришло то же самое уравнение: Конрад ушел, надеясь, что мы останемся наедине друг с другом, такое поведение радовало его, и, поскольку мы не могли сознаться ему в нашей взаимной ненависти, нам пришлось буквально через силу изображать из себя родителей, радующихся тому, что он ушел из дому. Да, нашу историю простой не назовешь. Тереза улизнула на кухню приготовить чай, чтобы мало не показалось. Я воспользовался ее отсутствием и спросил его:

— Хорошо провел вечер, милый?

— Да… очень хорошо… Мне уже давно хотелось навестить дядю. И я воспользовался визитом, чтобы дать ему мою рукопись.

— Что? Какую рукопись?

— Ну, книгу, которую я написал… ты же знаешь…

Эта книга, я про нее совсем забыл. Я думал, мне это приснилось. И вот она, возникла тут как тут. А ведь он говорил, Конрад, говорил же: «Книга, которую я написал», ну да, до чего он умен. Пришла Тереза, и я ей рассказал о том, какой он умный. Она улыбнулась и сказала:

— А, отлично. Сахар в чай я уже положила, моя лапочка.

Эйфория, в которой мы пребывали после возвращения Конрада и перенесенного тяжелого стресса, сыграла с нами странную шутку. Вообще то все начала Тереза (снимать напряжение так снимать). Она встала на четвереньки и начала хрюкать. Звучало примерно как «хру». Конрад улыбался, размешивая сахар. Что касается меня, то я воспользовался случаем присоединиться к Терезе и тоже исполнить хрюраторию. Мы смеялись, хрюкая. Гениально. Потом ни с того ни с сего наши пятачки одновременно исторгли следующую фразу:

— Литература — это свинство!

Какой замечательный вечер! Спокойной ночи!

В пятницу днем Тереза в бешенстве влетела ко мне в комнату. Я перестал считать баранов. Как можно так безнаказанно вламываться, когда люди предаются мечтам! Разумеется, я не сразу переключился на ее монолог, женщины в бешенстве имеют какой то особый возбужденно расслабленный шик, это у них глубоко спрятано в глазном нерве, регулирующем косину. Женщина в бешенстве — это как дождик, из за которого даже не стоит раскрывать зонт. Ее рот открывался. Я еще не настроил свое ухо, поэтому меня окружала возбуждающая тишина. Я решил, что ко мне в гости явилась любительница поиграть.

— Хрю, — отреагировал я.

— Сейчас не место, совсем не смешно.

Она бестактно отвергла мое «хрю хрю», которое я извлек из глубин собственной мечты. И когда по ее мокрому лицу потекли слезы (казалось, она была сделана из губки и выталкивала из себя только излишки слез), я наконец понял, что это не игра. Она несколько раз, икая, проглотила слюну, разом уничтожив романтику первых высоких чувств, когда мы оба предстали друг перед другом в самом выгодном свете. Она рассказала о сцене, которая произошла между ней и Конрадом и повлекла за собой следующий эпизод: нашу сцену. Она спокойно разговаривала с малышом, как вдруг зазвонил телефон; он сразу кинулся снимать трубку. Сообразительная Тереза сделала заключение, что он ждал этого звонка. Потом Тереза, проявив еще большую сообразительность, догадалась, что Конрад собирается уйти, поскольку он надел пальто. Да, уйти. Прямо посреди их беседы о гордых животных, он убегал ради чего то более интересного. Он сделал снисходительный жест, прощаясь, потому что торопился.

— Ты понимаешь, он ненавидит меня. Ну, куда, куда он идет?

Я возразил, что ее слегка заносит. Совсем он не идиот. Наверное, что то срочное, наверное, какой то сюрприз для нее.

— Думаешь?

Я ответил «да», имея в виду «нет». Он ее больше не выносит. Нормальная реакция. Она хотела разлучить нас и теперь дорого за это заплатит. Конрад унизил ее, ушел, прервав ее на полуслове, м да. Именно так, мсье. Конраду, по его просьбе, кто то звонил по телефону в разгар его дня с Терезой. Какая лапочка! Он приводил в порядок свои дела, чтобы полностью освободить наш с ним уикенд. Потому что этот уик енд был мой. Я любил Конрада. Что касается нее, после всего, что она со мной сделала, у меня не было к ней ни малейшей жалости. К тому же я видел, куда она клонит, она хотела разжалобить меня в надежде, что я верну ей утраченное время.

— Ты не уступил бы его мне на часок на этот уикенд, чтобы чуть чуть компенсировать…

— Ха ха!

— На полчасика…

— Ха ха!

— На четверть часика…

И так далее. Она дошла до того, что вымаливала уже долю секунды, мечтала увидеть хотя бы тень Конрада, готова была довольствоваться малостью, но оговоренной заранее. Как собака, лижущая пятки. Я чувствовал, что она, как фанатка, способна на все, преданно глядя в глаза и стараясь угадать, чем меня можно подкупить. Я поднял ее, испытывая противоречивые чувства — радость оттого, что женщина валяется у меня в ногах, презрение оттого, что та, которую я так возвышал, пала так низко. Ее тело для меня уже ничего не значило; единственное, что меня возбуждало, — это тот миг в полночь, когда начинался отсчет моего времени с Конрадом. В общем, мы с Терезой не могли больше найти общий язык. Я ее оттолкнул; она толкнула меня. Язык жестов в сопровождении выкриков. Иногда в полном отупении мы разрешали себе выдавить подобие улыбки или дать выход смеху.

Когда она ушла в изнеможении, я больше не испытывал ощущения огромного счастья. Радость, которую я почувствовал, когда он от нее отказался, заслонила тревогу, которая, внезапно возникнув, волновала и терзала одновременно. Где он? Что он делает? Мы бездарно тузили друг друга, забыв о главном. Вопрос состоял не в том, какой он выбрал день, чтобы уйти из дому, (хотя и это имело значение и доказывало, что, бесспорно, из нас двоих он предпочитает меня), а в том, чтобы узнать, что он делает один. Уже много месяцев он не работал и никуда не выходил из дому без нашего сопровождения. Наверняка один раз он встречался с дядей, прекрасно, но это не объясняет его сегодняшний поступок. Мало того! Он ушел, даже не объяснив ничего Терезе. Да, вот у кого вообще нет авторитета! Похоже, наша лапочка хочет эмансипироваться. Ну а самое страшное, что у него появились от нас секреты.

IV

Тереза грохнулась в обморок, маразматичка. Пришлось вызывать «неотложку». Нужно заметить, что потрясение было на редкость сильным, учитывая, что сам я, обычно довольно стойкий, тоже чуть не рухнул. Мне нужно было вести себя с достоинством, я был хозяином дома, разум имеет право на дом, а достоинство в наши дни — единственный оплот против всех бед, и исходя из простого процесса… аааа

Грубые слова в отличие от слов любви вызывают порывы ветра; им всегда требуется мрачное и жуткое время, чтобы нанести удар посильнее. Однажды вечером, в худший из вечеров, убийственный вечер, черный вечер, Конрад вдруг заговорил, используя следующие выражения:

— В тот день, когда я пошел к своему дяде поужинать и расспросить его относительно моего литературного проекта, одну из его приятельниц — владелицу издательства заинтриговали первые страницы моей рукописи. Тогда я предложил ей прочитать ее, и она позвонила на следующий день, такой прекрасный и так быстро наступивший день, предложив мне заключить контракт. Но, зная, какой огромный интерес вы проявляете к моему творчеству, я не хотел напрасно обнадеживать вас. пока не подпишу этот контракт. Честно говоря, это не главное, о чем я хотел бы поведать вам, произошло, как бы это сказать, не знаю, как возникает неосязаемое, не знаю, как проявляется возвышенное влечение, наверняка вооружившись насмешливой неловкостью, иначе говоря, невысказанным смущением, все это так прозрачно, я чувствую это по дрожи в заблудившихся ногах, по странному биению готового на все сердца… Иризабелла, вот как ее зовут!

Пока санитары реанимировали Терезу, раздавая ей Пощечины, я впал в детство (к сожалению, я был настолько пришиблен, что не смог воспользоваться ситуацией). Когда перестаешь во что то верить — впадаешь в детство. Жестокие фразы смягчаются нарисованными облачками, возвращаются Деды Морозы, мел больше не скрипит. Разумеется, это невозможно. Это все просто розыгрыш. Ждешь момента, что все несуществующие друзья вдруг выйдут из сумерек с криками «Сюрприз!». И мы начнем глупо смеяться, у у у. честно говоря, не очень то мы и верили в существование этой женщины, появившейся ниоткуда, создание, придавшее остроту нашей жизни, ну, Конрад, успокой меня, Конрад, он ведь забавный, Конрад, правда?

Я бросился на раздатчиков пощечин, я просил, чтобы мне тоже досталась хотя бы одна. Я тоже просил о реанимации. Нескольких оплеух оказалось достаточно. Они удалились, оставив нас красными и оглушенными. Мы остались с Иризабеллой, еще парившей в воздухе. Иногда мы склоняли головы, просто так, когда сие великое имя давило на нас. Вот стоит Конрад — такой высокий и прекрасный, его аура излучает сияние, Конрад с легким нимбом над головой созерцает нас своими круглыми глазами. Его глаза — как легкое касание Земли с Луной, его глаза — дневное затмение. Тогда, конечно, мы заплакали. И мы ползли к его ногам, его маленьким ножкам, еще излучавшим надежду, к еще не завоеванным крупицам Конрада, к защитным бастионам. Ей, Иризабелле, неведома магия Конрадовых ног, нежность его ступней, придающих его шагам элегантность и величие, от которых мы сходили с ума. Мы держались изо всех сил, каждый за свою ногу, каждый в надежде умереть вместе с Конрадом. Он смотрел на нас, я чувствовал, что он испытывает ужасную неловкость, он уже не знал, можно ли смеяться. Конрад разглядывал нас с безразличным непониманием. Мы пытались разъяснить ему:

— Мы не хотим, чтобы ты от нас уходил! Мы не хотим, чтобы ты нас бросал!

Конрад успокаивал нас, как умел только он один. Его теплый голос, его голос, взволнованный нашими признаниями в любви, окутывал нас своей благожелательностью. Он объяснял нам, как будто мы были полными идиотами, что встретил женщину, проникся чувствами к женщине, но это ни в коей мере не влияет на нашу взаимную привязанность. Как, например, если съедаешь две порции сосисок, то вовсе не значит, что ты должен отказаться от десерта. В жизни всегда есть место разнообразным чувствам, Ницше достаточно глубоко рассмотрел этот вопрос, поэтому нет смысла возвращаться к нему сегодня вечером. Жизнь — огромное замкнутое пространство, в котором сохраняются все испытанные нами любовные увлечения в силу наших возможностей, вы понимаете, что я имею в виду, вы должны благожелательно встретить Иризабеллу, полюбить ее, как я ее люблю, чтобы сплотиться навеки.

Я прекрасно понял, к чему он клонит; она хотела вторгнуться на нашу территорию. Мы с Терезой заговорщически переглянулись. Кажется, я вновь пережил то самое мгновение, когда впервые увидел ее, прекрасную, как взбитое яйцо, до того как оно подвергается взбиванию, этот благостный миг, когда достаточно короткого взгляда, чтобы понять друг друга; все было ясно, улыбнувшись Конраду, мы затеяли сопротивление. И, как при любом достойном сопротивлении, следовало уничтожить предателей и захватчиков чужой собственности. Да здравствует Конрад!

V

Мы оставались благородными, как старое вино. Не слишком хитроумными — переходя от мучительной неуверенности к призрачной надежде. Переходя от упадничества к тоталитаризму. Как будто сами мы ничего не значили. Незапятнанность прожитых дней иногда возвращалась, не вызывая желания посмеяться над собой, и, если существуют у нас злейшие враги, они сейчас проявили бы к нам сочувствие, заплакав почти натуральными слезами. Я размышлял, пытаясь понять, можно ли создать смятение, организовать такое течение дней, когда жизнь рассыпается на части, при этом не ужасая. Тереза не выдерживала, в мрачной пустоте дня, обычно около полудня, ей случалось бесшумно пасть, отдавшись на волю своей утратившей могущество женственности. Она приползала ко мне, опустившаяся и грязная, я поднимал ее одним взглядом, давая импульс к выживанию, укладывал ее на подушки, помогающие забыться.

Мы почти не разговаривали, — когда обнимаешь друг друга, слова не нужны. Да, мы обнимались. И ласкали друг друга тоже. Иногда, кстати, лизали друг друга, редко и горячо, просто так, двигая языками ради взаимоподдержки. У нее был горячий и шершавый язык. Иногда недоставало прежней физической близости. Заняться любовью прямо на полу. Я был жалок, она была по настоящему жалкой.

Конрад теперь только заглядывал. Он дезертировал, бросив нашу любовь, как дезертируют с кровавого поля боя, с той только разницей, что здесь он покинул уже затухающее сражение, никому не нужное, без войска. Наши жизни были отданы никчемной борьбе. Любовь, которую мы проявляли, теперь покоилась на прозрачном до абсурда основании. Мы были растеряны, мало пригодны для борьбы. Достаточно было произнести слова протеста, чтобы понять, что мы никогда не сможем противостоять случившемуся. Существовал этот пресловутый инстинкт выживания — сделать все возможное, чтобы сохранить смысл жизни, но мы осознавали слишком большую важность этого инстинкта, чтобы отдать предпочтение идее выживания. Мы с Терезой снова превратились в единое целое. Общая любовь к Конраду сблизила нас.

(В расслабленной влажности предшествующей ночи на презренных простынях):

— Поговорим немножко о Конраде, ты его любишь?

— Да…

— А его ноги, ты любишь его ноги…

— Да…

— А его попочка, ты любишь его попочку…

— Ах…

— Ах… я страдаю, — говорила она, — ты думаешь, он вернется к нам?

— …Уже не знаю…

— Дорогой, не говори так…

Тереза назвала меня «дорогой», я засмеялся, и мы коснулись друг друга губами. В странности этого внезапного поцелуя проявилась двусмысленность нашего положения: она мне шептала, как ей не хватает Конрада, как эти страдания ослабили ее душу и тело, я испытывал то же самое. И снова переход к звериному состоянию. Мы целовались, словно из нашей слюны выдувались мыльные пузыри, в которые прежде играл Конрад. Я обожал разговаривать сам с собой во время этих объятий, как то оправдать собственную импульсивность, в то время как нечего, абсолютно нечего было сказать, поцелуй не заслуживал толкования. Этот поцелуй вернул нас к источнику раньше, чем любые слова и прегрешения. К тому самому времени, когда мы занимались любовью, хрюкая, как поросята.

Повторное открытие собственного тела, будем откровенны, было большим разочарованием. После того как мы отведали Конрада и наслаждались им долгое время, возвращение к тугой, как барабан, коже брошенной любовницы вызвало у меня раздражение на генном уровне. Оставим это. Во время обоюдно симулированного оргазма в разгар нашего случайного сношения мы действительно радостно издавали легкие стоны, выговаривая: «Конрад».

Таким образом, несмотря на ностальгическое, но отнюдь не чувственное удовольствие от нашей встречи, и Тереза, и я должны были признать, что еще находимся под слишком сильным влиянием нашего суперлапочки и не в состоянии получить удовлетворение от того, что являло собой иллюзию нашего прошлого, именно так.

Дико возбужденные, мы чуть было не изнасиловали Конрада своим присутствием, когда он вернулся. Это рассмешило его, но мы отпрянули, почувствовав странный запах, мы уставились на него, испытывая ненависть неизбежного разочарования. Мы держались за руки, чтобы выразить друг другу всю значительность нашего открытия. От Конрада пахло сексом. Конрад совершил половой акт. Милый Конрад уже не был девственным крошкой. Тереза заплакала. Конрад хотел утешить ее, но был отринут при появлении ее слез. Запах, Господи, запах и улыбка, гордая улыбка лишенного невинности! Мы восприняли его лишение невинности как оскорбление. То, что он бросил нас, еще куда ни шло, но то, что вступил в контакт с чужим телом, окончательно нас доконало. Я решил взять быка за рога На сей раз мы поставим точку.

VI

На долю секунды я позволил себе признать самую великую из истин: нет ничего значительнее, чем женщина. Красота Иризабеллы ослепила лампы в гостиной, почти вернула к жизни дичь, которую мы вяло поедали. Магия этой женщины обжигала, вся она была олицетворенная промежность. Ее изгибы обещали обтечь ваше тело, если не сегодня, то завтра. Тот тип женщины, которая превращает мужчину в законченного поэта; вы умираете от желания продекламировать ей стихи, но ее красота лишает вас даже намека на вдохновение. Я стал почти буддистом, едва увидел ее редкую чистоту. Она была выше меня, она нагнулась, чтобы запечатлеть на моем лбу поцелуй, как другие стараются запечатлеть свою подпись, открывая счет в швейцарском банке, за этим поцелуем стояли годы, полные сладострастия, плоды редкой женственности, которую следовало запереть, а ключ выбросить. Ее «добрыйвечер» было посвящено именно мне, мне предназначено. Можно было предположить, что она подозревала, что это будет ее последний «добрыйвечер».

Но ее «добрыйвечер», во всей своей нежности, своей округлости, добрый вечер, скроенный по нашим меркам, долгие годы ожидания этого «доброговечера» выбивали почву у меня из под ног. Я пытался сопротивляться, она пришла сюда, чтобы умереть, а теперь она убивала меня своим «добрымвечером». Я повторял про себя это клише: «Убийцы ничего не чувствуют»; я должен был постараться придать себе невротический, отрешенный или почти интеллектуальный вид. Главное, не встретиться взглядом с Конрадом, сахар вреден, можно заработать диабет.

Наконец я ответил ей:

— Хм…

Тереза тоже обладала своим правом на «добрыйвечер». Она ответила:

— Хм…

Иризабелла вытаращила глаза, скорее всего потрясенная нашим красноречием. Да, мы умели по настоящему принять друзей Конрада. Друзья Конрада были нашими друзьями, именно это я и хотел ей сказать, но из моих уст не вылетело ни звука. За нашим «хм» последовала благоговейная тишина, благоприятная для потребления алкоголя. Тишина ведет к выпивке. Конрад внимательно смотрел на нас, я почувствовал, что он возгордился, заметив наши эмоции, его мысли довольно потирали руки. И он ратовал за общность, наш Конрад, главным для него был союз его близких. Пусть не боится, лапочка, мы полюбили его Иризабеллу так же, как любил ее он. До разрыва голосовых связок. Мы уже были без ума от нее.

Еще одно «хм» вылетело у меня изо рта, но на этот раз не выражая ничего конкретного. Я попытался издать заурядный смешок, так, экскурс в искусство общения. Тереза имела совершенно дурацкий вид, она была очаровательна в своих усилиях изобразить светскую даму. Она покачивала попой, расточала улыбки, заметно краснея. Да, ведь мы принимали гостей. Я нежно погладил ее по заду, словно хотел выразить всю свою благодарность за ее искусство создать приятную обстановку. Мы даже не поскупились на музыку, но уши мои гудели, мешая насладиться томными вариациями. Мне так хотелось сесть за стол. Дичь поджидала нас после своей недавней кончины.

— Ваши друзья, дорогой Конрад, совершенно очаровательны, вы меня не обманули; разумеется, я в этом не сомневалась, зная, что вы испытываете отвращение к отстранению от подлинных истин.

— Разумеется, любимая. Как вы умеете подмечать самые приятнейшие соответствия.

— Изысканные, если позволите.

— Даже блестящие, всегда нужно избегать этих ложных сравнений, которые так высоко ценятся.

— Хм, — вмешался в диалог я.

Они перешли к столу, я понял сигнал. Они продолжали приторный для нашего слуха диалог, два франкоязычных голубка за нашим столом. Мы с Терезой не смели вмешаться, боясь внести вульгарную ноту. Иризабелла проявляла неподдельный интерес, делая все возможное, чтобы узнать наши вкусы. Наши, исключая Конрада, понимаете ли. А теперь ваша очередь. Ее красота обрекала нас на пассивное созерцание.

— У вас прелестные друзья, но малоразговорчивые.

— Да, дорогая и любимая, им нужно привыкнуть. Глядя на их лица, можно сказать, что вы почти завоевали их, как и обещали непосредственно мне.

— Аа…

(Блаблабла. Конрад умел говорить красиво, нам оставалось только гордиться им. Мы воспитали его в любви, и только любовь приносит такие плоды. Теперь, когда в нем развилось это архиредчайшее красноречие, я вспоминаю, как он лепетал вначале, как мило подыскивал слова. В глубине души я был убежден, что главную роль в этой истории сыграли поляки. Нам всем следовало бы поддерживать контакт с двумя поляками, желательно лжежурналистами, если хотим развить свои способности. И я настаиваю на этом «лже», ведь только маскарад меняет все местами.)

— Знаете, это ведь вы способствовали ошеломляющему рождению его таланта. Он рассказал мне, как вы его любили, как лелеяли…

Я не мог не поймать себя на мысли, что теперь она лелеет нашего лапочку. Я смотрел на ее шевелящиеся губы и представлял, как она прикладывается ими к Конраду, к пухлым, сочным конрадовским губам. Она говорила, и было видно, как трепещет ее горло, как ее язык удобно расположился во рту, этот язык, лизавший Конрада. Тереза, сидевшая рядом со мной, продолжала раскачиваться на стуле, возбужденная, как в наши первые вечера. Наши взгляды в унисон опускались в вырез декольте Иризабеллы, у нее была самая красивая на свете грудь, грудь, которую сосал Конрад. Мы воображали себе наслаждение, которое доставляет эта грудь, мечтали об автаркии[23], чтобы ни с кем не делить это концентрированное до предела наслаждение. Мы больше не слушали Иризабеллу, целиком погружаясь в состояние восхищения, переданное нам по доверенности. Как бы то ни было, слова начинали раздражать нас. Говорить — занятие утомительное. Языками нам хотелось только лизать.

На какое то мгновение ясность сознания взяла верх, разрушая все наши намерения; Иризабелла не была такой уж красавицей! Воображение терзало нас, предлагая следующую картину: ее тело прижимается к телу Конрада. Мы вознесли его на алтарь веры в собственную звезду. Она была прекраснейшей из женщин, ибо она была избранной. Ее бедра алкали, ее губы насыщали, ее пальцы осязали, ее внутренности проходили катарсис. Как прекрасна Иризабелла, прекрасна оттого, что угадывалась ее чувственность, избранница господина, приносящая забвение в минуты экстаза. Мы безумно жаждали ее, и это было ясно без слов. Возможность приподнять подол ее платья казалась мне завершающим аккордом всех наших исканий, последней точкой нашей пустой жизни. Под этим платьем скрывалось прекраснейшее из тел, основа простой жизни. Мы трепетали при мысли, что познание всего этого так близко, что перед нами секрет нашей размазанной по тарелке жизни. Пустота исчезла, поглощенная этим обетованным священным телом, блуждания по жизни постигаются лишь перед самым их завершением. Все эти годы рассеянного существования внезапно обрели вес божественного волеизъявления. Игры случая больше не существовало, все было слишком очевидно, бороться с этим бессмысленно.

Мы попросили Иризабеллу помочь нам на кухне, и, когда она вошла туда, мы набросились на нее. Тереза ухватила ее руки, мне повезло, мне достались ее длинные ноги. Мы запихали ей в рот тряпку, несмотря на то что ее закрытый рот окончательно сбивал с толку. Я приподнял ее платье, опустился на колени перед ее трусиками, которые пытался спустить. Тереза лизала ее затылок, не обходя вниманием круглые, как яйца, груди. Я продвигался вглубь, она пальпировала. От нее пахло Конрадом. Подумать только, и мы собирались ее убить, какая нелепость!

Конрад из гостиной: «Вам помочь?»

Я поколебался, прежде чем дать отрицательный ответ (я просто представил себе, как наша лапочка участвует в этом дележе первобытного экстаза). Скорее всего именно эта мысль заставила меня ослабить хватку. Иризабелла, явно не одобряя передачи нам права на наслаждение, толкнула меня на пол мощным ударом ноги и одновременно двинула Терезе, прежде чем в ярости вылететь из кухни.

VII

Гулкой пустоте в наших головах мешал глухой повторявшийся шум, перекрывавший другие звуки. Мы по прежнему лежали на кухонном полу, ошеломленные поворотом событий. Наверное, я ненадолго отключился, в голове крутились обрывочные воспоминания, а Тереза, не меньше моего выбитая из колеи, указывала непослушным пальцем в направлении двери в гостиную. Палец означал — там стучат. У меня тоже есть уши, спасибо. Тогда я встал, подчиняясь этой вечной повинности открывать двери, когда стучат. По пути меня осенило своего рода предчувствие, что за дверью как символ той великой эпохи возникнет лицо Мартинеса. Я думал о нем, хотя знал, что он сбежал. И в самом деле, когда я открыл дверь, предо мной предстали усы, но не мартинесовские, а две пары усов, утверждавших свою принадлежность к местной полиции. Наверняка требовалась моя помощь по поимке каких то мошенников. Я не стал увиливать, когда они сообщили, что на нас подано заявление и что нужно следовать за ними, даже не собрав вещи. Я выразил согласие, но решил, что ничего не скажу моей женушке о том, куда мы направляемся.

Когда меня заперли в камере, я уже больше не мог притворяться, что явился сюда по собственному желанию. Самое невероятное во всем этом приключении, что интуиция меня не подвела и я снова увидел Мартинеса; он всего навсего занимал камеру неподалеку.

— Забавно, — сказал ему я, — мы опять соседи.

Сентиментальный Мартинес был взволнован до слез. Я все таки был рад, что мы снова встретились, хотя у него уже не было усов, ведь вместе мы пережили столько приятных минут. Жизнь, богатая неожиданными поворотами, стягивала мне горло, как огромный шарф. Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди. И когда тюремщики решили перевести Терезу в женское пенитенциарное отделение, я ужасно обрадовался, что у меня есть Мартинес, хоть будет с кем говорить о Конраде.

Меня осудили за попытку сам не знаю чего. Мартинесу и мне дали почти одинаковый срок, это еще больше нас сблизило. Как то раз рано утром меня разобрал смех, я ведь так и не спросил его, что он тут делает. Он тоже засмеялся; полгода сплошные разговоры о Конраде, а мы так и не обсудили, в чем крылась причина его неприятностей. Он покраснел, ему стало почти что стыдно, и он признался:

— Я — Эдгар Янсен.

До чего он был мил в своем признании, у меня оставалось вино на донышке бутылки, и мы выпили за успех банковских махинаций. Это повлекло за собой пищевое отравление.

Эпилог, имеющий целью покончить со мной

Белое помещение, куда меня потом доставили, не слишком пришлось мне по душе; я, правда, и виду не подал. Господа решили перевести меня в специализированное здание (и это вопреки нашей крепнущей дружбе с Мартинесом). Напрасно я старался узнать их специальность, ничего не поделаешь, люди в халатах молчаливы. Тогда я стал смотреть на мух. С нежностью и огромным удовольствием. В парке я снова увидел старых знакомых голубей, превратившихся в дистрофиков. А муравьи, да муравьи, ну просто невероятно, как они работают. Я это объяснил главному начальнику, который каждый день заставлял меня говорить. Он постарался выразить собственное мнение по этому вопросу, я думал о гниении бренной плоти, о незначительности всего сущего перед первичным замыслом. Он теребил себя за подбородок; главное кроется в словесной нерешительности, в паузе между двумя словами. Этот придурковатый мне понравился. Как мне повезло, что я наделен способностью мгновенно завязывать дружеские отношения.

И шли дни, один за другим с удивительной регулярностью. Молодая женщина, появление которой обросло многочисленными слухами, единодушными, по крайней мере, относительно ее имени — Аннабель, весьма учтиво представилась мне; по правде сказать, вспышка моргнувшего глаза, неясное скольжение, и она подошла к моему безвольному телу, какая красотка склонилась в восхитительном реверансе. «Графиня Аннабель», — шепнула она. Я был сражен на месте, женщина высокого полета. Гордая осанка. Тонкость расплывчатых черт. Я следовал за ней в дни, предшествующие зиме, нас разделяло только несколько метров, иногда она непрерывно разбрасывала вокруг себя странные лепестки, к которым я бросался яростно и незаметно, упиваясь этими забытыми ароматами. Мне хватало этих лоскутков, чтобы наполнить жизнь смыслом.

Графиня Аннабель бесконечно меняла свои наряды; узоры умирали, когда угасал экстаз. Последнее платье, которое я видел, было бледно желтым, цвета солнечных дисков, застывших в нерешительности. Именно этот желтый цвет мелькал за прекрасным деревом, растущим в центре нашего парка; меня больше привлекли растущие в кружок белые тюльпаны, чем ее явное исчезновение; та, которую я любил, величественная графиня, перешагнула белизну. Исчезла в исчезновении. Для меня теперь имели смысл только эти растущие порознь цветы, свежие и невинные; глядя на них, я интуитивно чувствовал, что они хранят высшую тайну: тайну, как можно довольствоваться малым. Между нами зарождалась свежая дружба.

Я поделился с Белым Халатом новостью о внезапном бегстве графини Аннабель, он стал теребить себя за подбородок в идиотской надежде, что этот жест поможет ему сотворить чудо ее возвращения. Я сдержался и не стал сердиться на эту вседозволенность.

Разве не следовало позволять благородным феям исчезать, если на то было их любезное желание? Я снова и снова ходил к этому палисадничку с белыми тюльпанами, над которым не властны времена года. Эта прогулка, приносящая бессчетные радости, составляла главное наслаждение моего нового существования. Я чувствовал, что существую, только когда созерцал эту белизну. И шли дни, один за другим с удивительной регулярностью, ничего возбуждающего. Время движется в идиотском механистическом ритме.

Как то утром человек теребивший себя за подбородок накинулся на меня. Он потрясал клочком бумаги, приходя в возбуждение и проявляя крайнюю несдержанность; теперь я совсем не мог выносить людей с горячей кровью. Главным образом, по этой причине я отказался его выслушать.

— Мы получили телеграмму от вашего американского дядюшки!

— Какого дядюшки? — спросил я.

— Вашего дядюшки. Знаменитого писателя! Пола Остера![24]

— А!

Я был так взволнован тем, что существует жизнь не здесь.[25]

У меня был только жалкий чемоданчик, люди толкались, превращая путешествие в неприятное испытание. Все кинулись по каютам, и я с удивлением увидел, что какой то молодой человек всей тяжестью своего тела улегся на моей койке. Занято, сказал он. Все занято, подумал я. Корабль вышел из порта. Я расположился на верхней палубе. Очень скоро я замерз. Я думал об Америке, об удовольствии, которое я испытаю, познакомившись со знаменитым дядюшкой, но эти пустые мысли ничуть не согрели меня. Единственно, во мне открылась способность к клептомании, позволившая мне незаметно прокрасться на корабельную кухню и стащить там бутылку виски. Очень скоро я уже блевал. Частички моего «я» растворились в Атлантическом океане, частички моего «я» отправились открывать Америку, частички моего «я» уже приветствуют статую Свободы. Тогда я вспомнил встречавшийся ранее персонаж с его знаменитой германо-ирландской поговоркой: «Лучший из нас блюет первым».

КОНЕЦ

Примечания

1

Роман Альбера Коэна (1895–1921).

2

Лорел и Харди — американские актеры. Среди всех дуэтов типа «худой — толстый» тандем Лорела и Харди — один из самых известных.

3

Йода — мультипликационный персонаж фильма «Звездные войны».

4

Алкион, или зимородок, — птица, вьющая себе гнездо во время морской тишины, — есть ознаменование мира и спокойствия, и потому под алкионовыми днями разумеется мирное, спокойное и благополучное время.

5

Фэн шуй — тибетско-китайское учение о создании универсальной гармонии жилища, где в основу декоративного внутреннего убранства помещения положены наблюдения над законами природы.

6

Роман Патрика Модиано (р. 1945), французского писателя, лауреата многих литературных премий.

7

Клер Шазаль — знаменитая телеведущая на канале ТФ1.

8

Бьянка Кастафиоре — персонаж телевизионных мультипликационных фильмов о приключениях Тэнтэна, героя комиксов, созданных 75 лет назад бельгийским художником Эрже.

9

Фермата — букв, музыкальная остановка.

10

Течение во французском кино 1960-х годов.

11

«Сержант Пепер» — песня группы «Битлз».

12

Каталепсия (мед.) — сноподобное состояние, характеризующееся понижением чувствительности к внешним и внутренним стимулам, «восковой гибкостью», проявляющейся в непроизвольном, без усилий сохранении позы. Каталепсия может возникать в гипнотическом сне, а также при некоторых психических заболеваниях (шизофрения, истерия и др.).

13

Кишлорен — запеканка.

14

Альберто Джакометти (1901–1966) — итальянский художник и скульптор, работавший в жанре сюрреализма.

15

После смерти (лат.).

16

Квипрокво — путаница, принятие одного за другое, подмена.

17

Дезирэ Далоз (1795–1869) — знаменитый французский адвокат.

18

Суккубы— духи-женщины, обольщающие мужчин и смущающие их сон. В Средние века считали, что инкубы и суккубы подстрекают свою жертву к учинению ужасных злодеяний и ликуют при их исполнении. Вместе с инкубами они представляют искусителей, бесов, упоминаемых в Священном Писании, но они совершенно пасуют перед честным и праведным духом и ничего не могут сделать человеку, если он не предался порокам.

19

Студенческая работа Романа Полански — «Двое мужчин и шкаф» (1958) — получила пять международных премий, включая бронзовую медаль Всемирной выставки в Брюсселе.

20

Аудимат — прибор для определения числа слушателей радио— или телепередач.

21

Моя вина (лат.).

22

До скончания веков (лат.).

23

Автаркия — самообособление отдельного общества: изоляция от мирового рынка, разрыв (эк.).

24

Пол Остер (р. 1947) — известный американский писатель, сценарист и режиссер.

25

«Жизнь не здесь» (1969) — роман Милана Кундеры.

Content

Давид Фонкинос

Идиотизм наизнанку

Небольшой пролог, имеющий целью представить Конрада

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Эпилог, имеющий целью покончить со мной

Примечания