Северский Георгий Леонидович

Второй вариант

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Закрывшись в просторном, переоборудованном под кабинет номере феодосийской гостиницы «Астория», Деникин никого не принимал. Бдительные адъютанты ревностно стерегли его одиночество. Верховный главнокомандующий составлял важный документ.

В который уже раз он нервно комкал едва тронутые чернилами листы и опять писал, подбирая слова, которые могли бы с наибольшей точностью выразить мысль. Но слова, ложившиеся на бумагу, казались ему или слишком казенными, не передающими его душевное состояние и величие духа, — а именно это должен был вынести из его письма генерал Драгомиров, — пли поражали беспомощностью слога и неприкрытой горечью, а уж об этом Драгомирову не следовало догадываться вовсе.

Тогда он взялся за приказ, который нужно было приложить к письму: военный стиль документа скрывал в себе все, что не относилось к делу.

Драгомирову, старейшему из находившихся в Крыму генералов, Деникин приказывал созвать в Севастополе военный совет для избрания достойного преемника главнокомандующего вооруженными силами Юга России.

Явившийся на вызов старший адъютант смотрел на него печально, будто соблюдая траур. Главковерх распорядился перепечатать в срочном порядке приказ и невесело усмехнулся: где-то в глубине души у самого возникло ощущение, словно присутствует на собственных похоронах.

Адъютант, офицер-первопроходник, не уходил: с Деникиным, которому передал верховное командование сам Корнилов, они начинали «ледяной поход».

— Ваше высокопревосходительство, судьба армии, судьба отечества…

Деникин устало махнул рукой:

— Идите. Судьбу России отныне будет решать военный совет.

Оставшись один, верховный подошел к окну. На феодосийском рейде против окон «Астории» стояли военные корабли. Деникин усмехнулся: «Военный совет?» Мысленно выстроив перед глазами генералов, претендующих на его место, он не без удовольствия подумал: «А ведь трудненько придется вам на совете. Обвинять главковерха во всех тяжких несложно, господа. Но вот вам возможность — посмотрите друг на друга и скажите, есть ли среди вас более достойный?»

Деникин вернулся к столу и быстро, слово к слову, строку за строкой, написал письмо генералу Драго-мирову:

«Милостивый государь. Абрам Михайлович!

Три года российской смуты я вел борьбу, отдавая все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбой. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и ее историческое значение мною не потеряна, но внутренняя связь между вождем и армией порвана, и я не в силах более нести ее. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование.

Искренне уважающий Вас

А. Деникин».

Верховный лицемерил: власть передавать он не хотел никому, был уверен, что избранником будет по- прежнему он, надеялся, что уцелевшие после новороссийской катастрофы, укрывшиеся в Крыму войска Добровольческой армии он переформирует и вновь поведет за собой. Пусть только военный совет подтвердит, что не виноват он в тех поражениях, которые нанесла ему Красная Армия, пусть выразит полное, обновленное доверие своему главнокомандующему, и тогда замолчат те, кто чернит его имя. Клеветников и завистников много, и первый из них, мечтающий о верховной власти еще со времени своего командования царицынским фронтом, — Врангель. Отстраненный от дел и высланный в Константинополь, он и оттуда в своих памфлетах поносит верховного, всенародно объявив его бездарным полководцем.

Интригует, по слухам, и Слащев. Жесткий, смелый генерал удержал Крым. Под Перекопом сам водил в контратаку цепи юнкеров Алексеевского училища, расстреливал отступающих солдат, вынес смертные приговоры десятку боевых офицеров, но Крым отстоял. Умница, и тоже рвется к верховной власти…

Верховный опять подошел к окну. Над бухтой повисли низкие штормовые тучи. Застучали по стеклам тяжелые капли дождя. С дождями и ветрами шел по земле месяц март трудного двадцатого года.

Обильные дожди сделали свое дело — вместе с ними на фронт под Перекопом пришло затишье. В клейкой грязи застревали обозы. Захлебывались в мутной воде окопы. Проклинали лихую судьбу солдаты.

Притих теряющийся в мокрой дымке одноэтажный Джанкой; унылые станционные постройки, на которые глядели окна вагонов личного поезда генерала Слащева, навевали своим обреченным видом тоску.

Настойчивый шепот дождя преследовал Слащева. Он почти не оставлял жарко натопленного салон-вагона, и все же ощущение тупой промозглой сырости не покидало его.

Избрав Джанкой местом для своего штаба, он иногда чувствовал, как поднимается в нем ненависть к этому грязному, запущенному, раздавленному страхом городишку. Сколько же придется сидеть здесь? Он тоже участвовал в походе на Москву. Два года шел к ней — желанной, недоступной, великой. Верил: под малиновый звон колоколов и торжественное пение труб войдут белые полки в древнюю столицу государства Российского. Не вошли! Но разве и тогда, при всеобщем бегстве войск Деникина, он, Слащев, не оказался более стойким и умелым, чем все другие генералы?

Шиллинг должен был удержать Одессу, Май-Маев- скин — Харьков, Кутепов и Романовский — Новорос-сийск… Что они удержали? Что отстояли? Все отдали большевикам. Только он, Слащев, отстоял Крым. А что теперь? Сбежавшие сюда генералы во главе с Деникиным тщатся сохранить хорошую мину, а игра-то уже и не игра — катастрофа…

Слащев окинул взглядом салон-вагон, вид которого вызвал у него не меньшее отвращение, чем безликий городок за окном. Повсюду разбросаны военные Карты, одежда, оружие, на столе пустые бутылки, остатки еды, документы. Он поискал глазами своих любимцев: черного ворона по кличке Граф и такой же угольной масти кота — Барона. Так и есть, каждый на излюбленном своем месте: Граф на обширном киоте в углу вагона, а разомлевший от жары Барон — на высоком бронированном сейфе. Кот зевнул, потянулся и прямо с сейфа прыгнул на стол — за едой.

«Хватит! — твердо сказал себе Слащев. — Так и свихнуться можно». И еще подумал: «Порядок, порядок нужен! Во всем. Сегодня же отдать распоряжение: выскоблить салон-вагон, вычистить. Навести порядок в мыслях! О, господи, если бы все зависело от меня…»

Нынче, когда Крым стал последним плацдармом, события могли повернуться в самую неожиданную сторону. Событиями хотелось управлять — иначе придется подчиняться им, но многое теперь неподвластно Слащеву. Зная, что Деникин находится в Феодосии, генерал искал встречи с ним. Ему было о чем поговорить с главнокомандующим, но верховный молчал, и Слащев вынужден был ждать.

Вошедший в салон адъютант прервал его размышления:

— Срочный пакет от его превосходительства генерала Драгомирова из Севастополя!

Не без разочарования Слащев взял пакет из рук адъютанта, сорвал щедро налепленные сургучные печати. Первые же строки едва не оглушили его, он отказывался верить своим глазам: сообщал генерал-полковник Драгомиров, что надлежит Слащеву прибыть двадцать первого марта сего года в Севастополь на военный совет, которому предстоит избрать нового верховного главнокомандующего. Это трудно было осмыслить. Это было невероятно. Избрать! Словно комиссара в Совдепии… Вот как дал знать о себе его высокопревосходительство генерал Деникин… Чудовищно, и не укладывается в сознании само слово — «избрать»!

Толчком распахнув дверь, нашел взглядом примостившегося в углу адъютантского купе поручика — он торопливо пил горячий чай.

Забыв, что идет дождь, Слащев вышел из вагона, едва ли не побежал к станционному зданию — на теле-граф. Адъютант догнал его, накинул на плечи шинель. Несколько человек личного конвоя опередили Слащева и адъютанта, вклинились в толпу, расчищая путь.

Стучали под ногами доски деревянного перрона, брызги летели на шинель, лицо сразу стало мокрым, но Слащев этого не замечал. Он думал сейчас о том, что просто обязан помешать созыву совещания в Севастополе: ведь даже представить себе трудно, какое впечатление произведет на армию весть о том, что главнокомандующего ныне «избирают». Да и кого же можно избрать?

Слащеву казалось, что спасти положение может лишь его немедленное свидание с Деникиным…

В небольшой комнате табачный дым затянул потолок, окутывал туманными облаками узкий длинный стол с двумя телеграфными аппаратами. Увидев генерала, молодой телеграфист испуганно вскочил.

— Закройте дверь, поручик, — сказал Слащев стоявшему за спиной адъютанту, — и позаботьтесь, чтобы мне не мешали. — Повернувшись к телеграфисту, кивнул:

— Пишите. Пишите так: «Феодосия. Его высокопревосходительству генералу Деникину». — Пальцы телеграфиста забегали по клавишам буквопечатающего «Бодэ», аппарат мягко застучал. — Пишите дальше: «Прошу принять меня по срочному вопросу. Надеюсь на личную встречу до того, как состоится совещание в Севастополе… — Задумавшись, не заметил, что телеграфист уже отстучал текст и теперь почтительно смотрит на него, ожидая продолжения. — Пишите, — глухо продолжал Слащев: —…которое явится для русской армии случаем беспрецедентным. Генерал-лейтенант Слащев». Добавьте, что жду ответа у аппарата.

Ждать пришлось долго. Все сильнее раздражаясь, Слащев поглядывал на молчащий аппарат, словно торопил его, и вдруг обнаружил, что его нетерпение передалось телеграфисту — тот сидел за столом бледный, опустив руки вдоль напряженного туловища. Сейчас этот человек в черной форменной тужурке напоминал ему испуганную птицу.

«Да ведь он боится меня…» — Вспомнив, что в последнее время он все чаще и чаще примечает страх на лицах людей, поморщился…

Стук ожившего аппарата заставил Слащева шагнуть к столу. Он нетерпеливо подхватил бумажную ленту.

«Джанкой. Слащеву. Полагаю, что приказы старших надлежит не обсуждать, а исполнять неукоснительно. Деникин».

Рука сжалась в кулак, Слащев с силой дернул ленту, сунул ее в карман.

Назад к своему вагону генерал шел, старательно глядя под ноги, точно боялся оступиться, лицо у него горело, словно от пощечины — подобной обиды он не испытывал давно.

Медленно, с видимой натугой переползая от полустанка к полустанку, шел из Симферополя на север полуострова поезд. Был он довольно длинным и пестрым: несколько обшарпанных теплушек, товарные вагоны и среди них — один классный, пассажирский, с занавесками на окнах. На полустанках было малолюдно. Пассажирами поезда в основном были крестьяне, привозившие на базар продукты. Везли солдат. Возвращались домой просители.

… В одном из купе классного вагона сидели две молоденькие девушки, которых в Симферополе никто не провожал, что казалось необычным даже по тем сломанным временам. Впрочем, отыскать нужный вагон девушкам помогал молодой, щеголеватый офицер, сейчас картинно стоявший в дверях.

На первый взгляд, девушки были похожи — обе большеглазые, светловолосые, смуглые, с той милой припухлостью губ, которая свойственна девичьим лицам на пороге юности, обе в длинных юбках и шерстяных жакетах с присборенными, приподнятыми над плечами рукавами. Однако, присмотревшись, можно было увидеть и несхожесть: девушка, сидевшая у окна, была строже своей соседки, ее темно-серые глаза смотрели прямо и пытливо, в линиях красивого лица чувствовалась скрытая энергия и серьезность.

Лицо ее подруги отличалось мягкостью, доброй улыбчивостью — на такие лица обычно смотрят с удовольствием, но вскоре же и забывают. Она оживленно разговаривала с молодым поручиком.

— О, господин Юрьев, как удачно, что вы тоже едете! Мы так благодарны вам за помощь!

Поручик склонил голову:

— Что вы, Елизавета Львовна, я почел за честь быть хоть чем-то полезен вам и вашей подруге.

— А почему вы давно не были? — продолжала кокетливо улыбаться Лиза. — Совсем забыли нас… Знаете, в эти времена теряешь друзей. Вот и с Верой мы сидели за одной партой, а теперь так редко видимся. — И Лнза полуобняла подругу, как бы приглашая принять участие в разговоре.

Вера коротко взглянула на нее — оживление Лизы угасло, теперь она едва отвечала Юрьеву. Он откланялся и ушел, пообещав зайти попозже.

Лиза виновато посмотрела на подругу, придвинулась ближе.

— Вера, ну, не печалься так! Вот увидишь, мы сделаем что-то для Коли. Яков Александрович мне не откажет… Ну, Верочка, душенька, не будь такой, ну, пожалуйста!..

Вера лишь молча кивнула и снова отвернулась к окну.

Она вспоминала то, что случилось вчера за полночь.

В окно постучали — и Вера тотчас проснулась. В последнее время она постоянно ожидала, что в окно постучат — размеренно, с одинаковыми интервалами, как было условлено. И хотя постучали иначе, нетерпеливо подбежала к окну, отвела занавеску и отпрянула: к стеклу прижималось чужое, незнакомое бородатое лицо.

Вера постояла мгновение в нерешительности, тревожно оглянулась — как бы не услышал отец, — встала на подоконник, открыла форточку и спросила громким шепотом:

— Ко вы? Что нужно?

— Вы, стало быть, барышня Дерюгина? — простуженно спросил бородач, запрокинув голову.

— Ну я, — откликнулась Вера. — Что случилось?

— Записку велено передать. От братца вашего…

— От Коли? — Вера громко ахнула, забыв, как чуток сон отца. — Но как же?.. Подождите… Идите на крыльцо, я сейчас открою.

— Не, барышня, — ответил бородач, шаря рукой у себя за пазухой. — Велено только передать. — Дотянувшись до форточки, вложил ей в руку клочок бумаги. — Ну, все. Я, значит, пошел! — Оглянувшись, шагнул в темень и тотчас растворился в ней.

— Постойте, — вскрикнула вслед Вера. — Куда же вы?..

Никто не ответил, будто и не было никого.

… Единственный Верин брат Николай Дерюгин год тому назад ушел с частями Красной Армии, покидавшей полуостров. Вестей от него не было все это время, но Вера, очень любившая брата, уверяла себя, что он жив и все у него хорошо. И вдруг эта записка…

Вера торопливо зажгла лампу. На помятом клочке бумаги было всего несколько слов: «Вера, я в плену у белых. В джанкойском лагере. Если сможешь…» — Дальше слова стерлись и разобрать можно было только подпись: «Николай». Да, это Колина рука, его почерк. Но… Какие-то мгновения Вера не могла осознать прочитанного: плен, лагерь в Джанкое… Что же это?.. Потом ее внимание сосредоточилось на двух словах: «Если сможешь…»

Коля в плену, просит помощи. Вера прислушалась. Все в доме было тихо. Она села на постель, держа перед собой записку. «Если сможешь, если сможешь…» А что она могла?

Если бы посоветоваться с отцом! Но давно миновали те времена, когда отец был опорой, защитой и высшим авторитетом, когда к нему можно было прийти с любой заботой и знать, что он обязательно поможет. После смерти матери отец серьезно заболел и старался жить теперь в абсолютном покое.

Так что же делать? Ясно одно: надо ехать в Джан-кой. Ну а там? Как найти лагерь? Косо просить о свидании? Удастся ли повидаться с братом? С кем же посоветоваться, с кем?

И тут же вспомнила: Митя! Ну, конечно, Митя Афонин, ее давний друг, товарищ по подпольной молодежной группе. Кстати, Митя не раз бывал в Джан-кое — у него там не то дальние родственники, не то знакомые. У них можно будет переночевать, ведь за один день ей не управиться.

Было еще очень рано, когда Вера вышла из дому. Нехотя поднимаясь над крышами, в глубине длинной Фонтанной улицы клубился туман. Обычно оживленные Салгирная и Екатерининская были пустынными. Никого не было и в самом центре возле кафедрального собора, только пожилая женщина в черном, широко размахивая тряпкой, мыла каменные щербинистые ступени паперти. Заслышав Верины шаги, она распрямилась и проводила девушку укоризненным взглядом: ну и молодежь пошла, лба не перекрестит на храм божий, бежит неизвестно куда в такую рань и глаз не поднимает!..

Вера спустилась на Архивную. Митя жил в самом конце улицы, в доме своей тетки, вдовы акцизного чиновника.

Узкий двор был пустынен, но в застекленной веранде домика горел свет. Вера постучала и тут же спохватилась: если откроет Митина тетка, особа крайне любопытная и подозрительная, надо будет как-то объяснить столь ранний приход.

Но дверь открыл сам Митя. Увидев ее, явно обрадовался — на его худощавом, смуглом лице появилась улыбка, черные глаза потеплели:

— Вера! Вот здорово! Проходи! — И тут, поняв, что неспроста Вера пришла в такую рань, посерьезнел, спросил тревожно: — Ты что, Вера? Да проходи, проходи, — он провел девушку в маленькую, тщательно прибранную комнату. — Садись, рассказывай. Что-нибудь с отцом?

— Нет, не с папой. Вот… — Она вынула из кармана и протянула Мите записку. — Это от Коли…

Мгновенно схватив взглядом содержание записки, Митя спросил:

— Что ты решила?

— Мне надо ехать в Джанкой, я должна… я обязана что-то делать!

— Да, конечно, — согласился Митя. — Но что ты сделаешь одна? Допустим, я поеду с тобой. Но и я… Вот если бы кто помог, похлопотал!..

— Мне бы увидеть Колю, поговорить!..

— Успокойся Вера, и давай подумаем вместе. В Джанкой поехать проще всего. А дальше что? — Митя замолк, напряженно что-то обдумывая, потом заговорил опять: — Вот что, Вера. Тебе надо к Лизе сходить, к Оболенской. Ты же дружила с ней.

— При чем здесь Лиза? — отмахнулась Вера. — Что она может?!

Митя упрямо тряхнул головой.

— Оболенские могут многое, если захотят. А главное, у них живет жена Слащева, ты же сама говорила…

Вера взглянула на него. А ведь правда! Коля в плену у Слащева… Вера даже улыбнулась сквозь слезы — появилась надежда. Выслушав Митины советы, как в данном случае следует вести себя в доме Оболенских, Вера побежала домой переодеться.

Двухэтажный белый особняк бывшего губернского предводителя дворянства Оболенского стоял на углу Долгоруковской, окнами к каменному обелиску, воздвигнутому в честь освобождения Крыма от турок. Вера очень любила этот памятник, шпиль которого так высоко, строго и властно поднимался в небо. Он и сейчас как бы приподнимал низко опущенные облака.

Лиза Оболенская встретила Веру восторженно, сразу же увела в свою комнату, затормошила, засыпала вопросами, упреками: почему так долго не заходила?

Вера сослалась на болезнь отца и сразу заговорила о брате. Лиза ахнула: Коля в лагере! Славный, милый Коля, который — она это точно знает — был даже когда-то чуть-чуть влюблен в нее.

— Конечно, конечно, Верочка, — горячо заговорила Лиза, — это хорошо, что ты к нам пришла. Мама уехала в Ялту на несколько дней, но это даже лучше. Я сейчас же поднимусь к Анастасии Михайловне, попрошу ее, — она добрая, она мне не откажет, — а Яков Александрович ее слушается. Ты знаешь, он все может! Ты поедешь с отцом? — Она на секунду запнулась. — Но ведь Павел Евгеньевич болен, как же ты?.

— Я поеду одна.

— Нет, мы поедем вдвоем! — глядя на Веру, Лиза рассмеялась: она была довольна, что так ловко придумала. — Мы поедем вместе и привезем Колю!

Вера невольно улыбнулась:

— Боюсь, Лиза, что это не так просто…

— Ты мне не веришь? — Лиза с досады даже притопнула каблучком. — А вот увидишь! Сейчас увидишь, — и выбежала из комнаты.

Она вернулась быстро — раскрасневшаяся, довольная. Протянула Вере записку, торжествующе выпалила:

— Вот!

Вера осторожно взяла отливающий глянцем листок.

Крупным почерком через весь лист было написано: «Яков, помоги девочкам. Анастас».

— Это кто же — Анастас? — не поняла Вера.

— Да Анастасия Михайловна же! Так ее Яков Александрович называет. — Анастас! Она необыкновенная, знаешь! — Глаза Оболенской восторженно блестели. — Она была адъютантом у Якова Александровича. Понимаешь, вместе с ним на фронте. Вот романтично, да? Любит его ужасно! — Лиза перешла на шепот. — Она ждет ребеночка, потому у нас и живет. Они с моей мамон дружат, в Смольном учились…

… Поезд подходил к Джанкою, и в купе опять вошел Юрьев.

— Через несколько минут будем на месте, — сказал он. — Может быть, нужна моя помощь?

— Благодарю, — отозвалась Лиза. — Пожалуйста, проводите нас к поезду Якова Александровича.

Слащев принял Лизу и Веру сразу после доклада адъютанта.

В салон-вагоне навстречу девушкам из-за стола поднялся человек в генеральской мягкой тужурке, лет тридцати пяти, выше среднего роста, подтянутый, коротко стриженный, с лицом матово-бледным, тонкогубым, слегка тронутым оспой. Он отдал какое-то распоряжение адъютанту. И вид и тон его говорили о том, что человек этот привык повелевать.

Слащев не скрыл удивления при виде Лизы. Поздоровался. Предложив сесть, отрывисто спросил:

— Что привело вас сюда, Елизавета Львовна? Что дома? Случилось что-нибудь?

— Дома все благополучно, Яков Александрович, — довольно уверенно заговорила Лиза. — Мы совсем по другому поводу. Это моя подруга Вера Дерюгина. Мы приехали просить за ее брата. У нас записка от Анастасии Михайловны.

— Что же она пишет? — нахмурился Слащев.

Вера молча протянула записку.

Слащев прочитал ее и тяжелым взглядом окинул Веру.

— Ваш брат, мадемуазель?..

— В плену. Здесь в лагере, — быстро сказала Вера.

— Ваш брат был в Красной Армии?

— Да.

— Он дворянин?

— Нет.

Лиза, растерянная и недоумевающая, смотрела то на Веру, то на Слащева. Видимо, почувствовав, что пора вмешаться, сказала:

— Яков Александрович, брат Верочки из интеллигентной семьи, сын преподавателя гимназии…

Слащев, не глядя на нее, бросил Вере:

— Ваш брат преступник! Да, да. Преступник! Изменник России! — По его лицу прошла судорога.

Он круто повернулся и шагнул к окну. Сдавило вдруг виски — слегка, мягко, едва ощутимо, но Слащев насторожился, замер, он знал: так приходит к нему ярость — сначала тихая, но с каждым мгновением нарастающая, захватывающая, способная, подобно лавине, поглотить все. Он понимал, что бывает несправедлив, жесток и страшен в такие минуты. Но если ярость приходила, он ничего уже сделать не мог, да и не пытался: ему казалось, что любая попытка обуздать взрыв может убить его самого. Приступы ярости часто толкали его на поступки, которые вспоминались потом долго, кошмарами приходили во сне.

Подумал о ненависти — о чужой и своей — обруч сдавил голову крепче, обретая тяжелую палаческую силу, и Слащев вздрогнул, предчувствуя неизбежное, страшное — сейчас…

И вдруг краешком незамутненного еще сознания вспомнил, что за его спиной — молоденькие девушки.

Против обыкновения заставил себя успокоиться, вернулся к столу и, обращаясь к Лизе, глухо проговорил:

— Вам, мадемуазель, должно быть стыдно! Вы поддались бездумному легкомыслию. Подумайте, что было бы с вами, урожденной Оболенской, ворвись сюда красные! Как бы они поступили с вашей маман, с вами? — Слащев увидел в широко распахнутых глазах Лизы отчаяние. В глазах ее подруги была ненависть.

«Недоумение, ненависть, страх — не все ли равно», — устало подумал Слащев, — никто не понимает… не поймет…

— Но, Яков Александрович… — слабо прозвучал Лизин голос.

— Вы немедленно вернетесь домой, мадемуазель. Немедленно! — Вызвал адъютанта, приказал: — Усадите мадемуазель в мой автомобиль и отправьте в Симферополь.

В углу салона, на божнице, взмахнул крыльями и громко каркнул ворон, будто соглашаясь с решением генерала.

… Лиза плакала.

— Вера, Верунечка, прости меня…

— Перестань, Лиза, — сдавленно проговорила Вера. — При чем здесь ты?

— Пожалуйста, барышни, — шофер предупредительно открыл дверцу машины.

Лиза растерянно огляделась.

— Садись, — Вера подтолкнула ее. — Садись же. Тебе надо ехать. Я остаюсь.

— Как же так?.. — заметалась Лиза, но Вера уже уходила, словно боясь, что решимость в последний момент покинет ее.

Лиза растерянно посмотрела на стоявшего рядом офицера. Он пожал плечами и помог девушке сесть в автомобиль.

Когда в Севастополе началось совещание военного совета, Деникин приказал его не беспокоить. Он ждал сообщений из Севастополя.

Верховный в общем-то был почти уверен в исходе совещания: главный завистник — барон Врангель — находится в Турции, другие генералы противопоставить себя ему, Деникину, не могут. Происходящее в Севастополе должно было лишь показать всем: генерал Деникин не цепляется за власть, но покорно исполнит долг, если призовут его армия и отечество. И все же где-то в глубине души оставался страх: а вдруг?..

Неспокойно было и в Чесменском дворце, где под председательством престарелого генерал-полковника Драгомирова проходил военный совет.

Вначале выяснилось, что у каждого из генералов есть свои претензии к верховному, и отставка его казалась вполне своевременной. Когда же стали обсуждать кандидатуры на пост главнокомандующего, единодушие членов совета бесследно исчезло. От Врангеля отказались почти все: к чему думать об опальном генерале, когда среди присутствующих достаточно лиц, не уступающих барону ни званием, ни заслугами. Но кто же? Оказалось, что не только к Деникину имеют свой счет генералы — в неменьшей степени недовольны они были и друг другом.

К исходу дня двадцать пятого марта в Чесменском дворце уже больше молчали, чем совещались. Председательствующий Драгомиров жаловался на нездоровье. Бывший главноначальствующий Одессы Шиллинг пытался рассказывать свои известные фривольностью историйки. Атаман войска Донского Богаевский спал в мягком кресле: испуганно всхрапывая, открывал глаза и, смущенно покашляв, засыпал опять. Представительный, гвардейской стати Александр Павлович Кутепов, уже свыкшийся с мыслью, что не быть ему главковерхом, задумчиво курил папиросу за папиросой. Генералы Романовский и Май-Маевский тихо о чем-то беседовали.

Тяжко вздыхал приглашенный на совет епископ таврический Вениамин: «О господи, просвети и направь нас на путь истинный», — крестился он.

Неожиданно поднялся бледный Слащев.

— Бога надо почитать, но зачем впутывать его в политику?! — Громко стуча сапогами, он направился к двери. — Неотложные дела призывают меня в штаб. Честь имею, господа!

Драгомиров грустно посмотрел ему вслед. Вздохнул и повторил уже в который раз:

— Мы обязаны прийти к определенному решению, господа.

Избегая смотреть друг на друга, генералы молчали.

И вдруг встал Кутепов:

— Господа! Предлагаю выразить нашему испытанному предводителю, генералу Деникину, неограниченное доверие! Предлагаю просить Антона Ивановича оставаться и впредь нашим верховным главнокомандующим!

В мертвой тишине опешившие члены военного совета смотрели на Кутепова: что угодно могли ожидать от него, но не этого.

Кутепов! Не он ли несколько месяцев подряд добивался поста главнокомандующего? Не он ли всего неделю назад заявил Деникину о том, что после новороссийской катастрофы армия ему не верит? Не он ли шельмовал, как мог, Антона Ивановича уже здесь?

Не сразу поняли, что Кутепов не так прост, как на первый взгляд могло показаться: раньше других вспомнил, что все происходящее на совещании будет известно Деникину, и опередил всех…

Тут уже Шиллинг, вскочив с кресла, выкрикнул:

— В честь нашего главнокомандующего Антона Ивановича Деникина — ура! Ур-р-ра, господа!

Провозгласили «ура», и каждый почувствовал облегчение: коль не ему суждено возглавить армию, так пусть уже лучше остается власть у Деникина!

Решили послать главковерху поздравительную телеграмму. Особенно тронули присутствующих последние ее слова: «Оставление Вами своих верных войск грозит несомненной гибелью нашего общего дела и поведет к полному распаду армии».

Получив телеграмму, Деникин перекрестился и весело прищурился: «Все, господа, теперь вам не скоро захочется критиковать своего главнокомандующего!» С ответом не спешил: «Один бог знает, что претерпел за время ожидания вашего решения генерал Деникин, так помучайтесь теперь ожиданием и вы…»

Если бы главковерх подошел в это время к одному из окон своих апартаментов, смотревших на море, то он несомненно увидел бы, что в феодосийскую бухту входит приземистый и стремительный миноносец под английским флагом. Впрочем, даже тогда Деникин вряд ли подумал бы о том, что миноносцу этому суждено войти в его судьбу самым неожиданным образом.

Одетый в броню корабль его величества короля Великобритании нес на своем борту единственного пассажира, который должен был вручить его высокопревосходительству генералу Деникину срочное послание британского правительства.

Еще час назад и главковерх, и его генералы были уверены, что сами творят российскую историю. Оказывается, считать так было заблуждением. Прочитав послание, Деникин понял — это приговор. Союзники предпочли ему Врангеля…

Он стоял посреди кабинета бледный и сгорбленный. С трудом, будто держал в руке груз неимоверной тяжести, поднес к глазам бумагу, прочитал еще раз: «… Британское правительство, оказавшее в прошлом генералу Деникину бескорыстную поддержку, которая помогала вести борьбу с большевиками до настоящего времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное предложение о передаче Верховного командования барону Врангелю будет принято. Однако если бы генерал Деникин почел бы уместным его отклонить, британское правительство сочло бы для себя уместным отказаться от какой бы то ни было ответственности за это, прекращая в будущем всякую поддержку генералу Деникину».

Деникин с трудом дочитал послание. Англичане любезно писали еще и о том, что ему следует теперь же ехать в Лондон, где он может рассчитывать на гостеприимство его величества короля Великобритании Георга V. Это, по сути дела, было приказом. Союзники опасались, что, оставаясь в России, он будет мешать Врангелю. И Деникин почувствовал — нет больше сил противиться. В Турцию, во Францию, в Англию… Не все ли равно теперь?..

Он сел за стол, долго смотрел перед собой неподвижным тяжелым взглядом, но в какой-то момент вдруг понял, что машинально перечитывает телеграмму из Севастополя, доставившую ему столь непродолжительную радость. Вспомнил: ответа его члены военного совета все еще ждут.

Можно было бы не отвечать: сесть на этот проклятый миноносец, командир которого ждет его решения, и пусть останется все за спиной… Но он был приучен доводить любое дело до логического конца. Сейчас долг требовал от него последнего усилия: он сам должен отказаться от высокого своего предназначения. Деникин сел за стол, пододвинул бумагу, заметил, как трясутся у него пальцы… Намертво сдавив теплое дерево ручки, он писал и думал о том, что это его последний приказ.

«Генерал-лейтенант барон Врангель назначается мною главнокомандующим вооруженных сил Юга России.

Всем шедшим со мною в тяжкой борьбе — низкий поклон.

Господи, дай победу армии и спаси Россию!

Генерал Деникин».

Подстегнутые громким перезвоном колоколов, взмыли в синюю высь голуби. Кресты Владимирского собора празднично сияли на солнце. Море лиц захлестнуло площадь перед собором. Его высокопревосходительство генерал-лейтенант Врангель приступал, как писали потом газеты, к «священной обязанности, возложенной на него богом, русским народом и Отечеством».

Горели свечи, и солнце заливало собор. Службу правил епископ таврический Вениамин. Лучезарные лики святых взирали на пего со стен. Блеск золотых иконных окладов и риз сливался с блеском золота погон, озаряя лица единым и нерушимым сиянием.

Молодое чернобородое лицо епископа, обычно поражавшее отрешенной от земных сует суровостью, было сегодня необычайно просветленным. Подняв золотой крест, Вениамин провозглашал с амвона:

— Дерзай, вождь! Ты победишь, ибо ты есть Петр, что означает камень, твердость, опора. Ты победишь, ибо все мы с тобой! Мы верим, что как некогда Иван Калита собирал Русь, так и ты соберешь нашу православную матушку Россию воедино…

«Господи помилуй, господи помилуй…» — пел хор.

Взоры всех были обращены к Врангелю. Прямой и торжественно строгий, он подошел под благословение, опустился на одно колено и склонил голову.

«Спаси и сохрани, господи, люди твоя и благослови…» — неслось с клироса.

Умиленно смотрели на коленопреклоненного командующего, крестились… Истово, жадно крестились бывшие губернаторы, бывшие царские министры, бывшие фрейлины бывшего двора, бывшие заводчики, бывшие предводители дворянства, бывшие… бывшие… Им было о чем молиться. Вера их в милосердие божье и в счастливую звезду Петра Николаевича Врангеля была неподдельна — ничего другого им не оставалось.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Напряженно и трудно жил в те весенние дни Харьков, столица Советской Украины. Кончилась короткая передышка, которую отвоевала себе республика, разгромив Деникина. С запада в самое сердце Украины целились белополяки. На юге готовился ударить Врангель.

Время близилось к полуночи, когда в один из кабинетов трехэтажного харьковского особняка на улице Совнаркомовской вошел молодой неброско одетый человек.

Хозяин кабинета встретил его улыбкой, на мгновение осветившей озабоченное суховатое лицо с бородкой- клинышком. Усадив посетителя, он — высокий, в неизменной гимнастерке, туго затянутой широким ремнем, в галифе и сапогах — прошелся по кабинету. Ничего грозного, а тем более страшного не было в его облике, но именно на долю этого человека выпало наибольшее число угроз и проклятий врагов революции. И не удивительно — человек этот создал и возглавил Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию — ВЧК.

В эти дни его штаб был в Харькове: штаб Председателя ВЧК, народного комиссара внутренних дел, члена Реввоенсовета Юго-Западного фронта и начальника войск внутренней охраны тыла — все эти должности совмещал в своем лице Феликс Эдмундович Дзержинский.

Волнуясь, смотрел на него молодой чекист — Николай Журба. Еще час назад он не знал, что Дзержинский примет его и будет говорить с ним. И оттого, что вот так, один на один, сидел он в кабинете Феликса Эдмундовича, оттого, что впереди было у него важное задание, Николай волновался. Он был уверен, что Председатель ВЧК вызвал его лишь затем, чтобы проверить, готов ли он, Журба, выполнить порученное задание. Но Дзержинский пока ни о чем не спрашивал. Остановившись у распахнутого окна, вдохнул полной грудью свежий ночной воздух и сказал негромким, глуховатым голосом:

— Люблю весну: воздух чист, и легко дышать… — Повернулся к Николаю и добавил: — Как мало времени у нас, чтобы пользоваться тем, что дает природа…

И сразу волнение Николая улеглось. Лицо расплылось в невольной улыбке, которую, однако, он тут же прогнал — меньше всего хотелось ему показаться сейчас человеком легкомысленным. Журба опасался, что Дзержинский, узнав о его возрасте, возьмет под сомнение и чекистское его умение. Деловито нахмурив густые черные брови, Николай придал лицу озабоченное выражение — так, по его мнению, он выглядел солидней.

В это время Дзержинский, стоя у окна, рассмотрел Журбу. Среднего роста. Широкие плечи. Темные коротко подстриженные волосы, большой смуглый лоб, лохматые угольно-черные брови и под ними светлые глаза с мягким прищуром.

Вернувшись к столу, Дзержинский взял папиросу, размял ее, но прикуривать не стал. Упершись руками о край стола, он замер на мгновение, потом заговорил: об обстановке, сложившейся в стране, тяжелой была она…

Ощетинился штыками английских винтовок и колючей французской проволокой Перекоп, готовилась вырваться на оперативный простор из «крымской бутылки» армия Врангеля.

Один за другим шли к берегам Крыма английские, французские, американские корабли с военными грузами. С помощью союзников армия Врангеля оснащалась так, как ни одна из предшествующих армий. Нет, не случайно будет предупреждать Владимир Ильич Ленин: из всех опасностей текущего момента самая большая опасность — Врангель.

— В условиях полной изоляции Крымского полуострова от Советской Украины и России любая информация о состоянии и планах врангелевской армии обретает особую ценность, — говорил Дзержинский, — но слишком мало у нас такой информации. А ведь хорошо знать врага — значит наполовину победить его. — Он внимательно посмотрел на Журбу, как бы проверяя, понимает ли Николай значение сказанного, и продолжал: — У Врангеля хорошо организованная контрразведка. Возглавляют ее генерал Климович и полковник Туманов. Им удалось выследить и разгромить в Крыму многие подпольные организации. Провалы продолжаются и по сей день, видимо, не без помощи засланных в подполье провокаторов. Вот почему мы решили переправить вас в Крым не эстафетой, которой пользуются подпольщики, а автономным маршрутом. Вам рассказали об этом?

Журба поспешно ответил:

— Да, Феликс Эдмундович. Товарищ Поляков меня подробно проинструктировал.

— Это хорошо, — кивнул Дзержинский. — Но есть еще одно очень важное обстоятельство, которое вы должны знать. — Дзержинский сел за стол, только теперь, вспомнив о папиросе, прикурил. — Выполняя задачи сегодняшнего дня, мы обязаны уже теперь думать о дне завтрашнем. В конечном итоге наша победа в этой войне несомненна. Однако уже сейчас мы должны готовиться к схватке с врагом грозным, безжалостным — с разрухой. — Феликс Эдмундович помолчал, задумчиво глядя перед собой покрасневшими от усталости глазами, сказал с болью: — Везде одно и то же: стоят заводы и фабрики, ржавеют в тупиках паровозы, а в затонах — пароходы. Не надо быть провидцем, чтобы понимать: с разрухой мы справимся лишь при условии, если сумеем в кратчайшие сроки наладить работу транспорта. К сожалению, понимают это и наши враги. Французское правительство не скрывает, что в случае поражения армии Врангеля, оно намерено реквизировать в счет погашения долгов суда Черноморского флота. А тем временем врангелевские высшие чины затевают колоссальную авантюру: в тайне от союзников они ведут переговоры с частными фирмами о продаже им судов флота, портового имущества и землечерпательных ка-раванов. В Севастополь сейчас зачастили дельцы со всей Европы. А для нас в мирных условиях будут иметь огромное значение каждый спасенный пароход, каждый буксир, каждая землечерпалка! — Глядя на Журбу, Феликс Эдмундович добавил: — Долг чекистов — сделать все возможное для того, чтобы сохранить имущество флота и суда, вернуть их единственно законному владельцу — народу. Человек, помощником которого вы станете в Крыму, знает об этом, я хотел, чтобы знали и вы, — Феликс Эдмундович погасил в пепельнице папиросу, посмотрел на часы и уже другим, озабоченным тоном спросил: — Пароль и адреса явок хорошо запомнили?

— Как молитву! — вырвалось у Журбы. Он подумал, что выразился на редкость неудачно, покраснел.

Дзержинский, заметив это, усмехнулся, глаза его потеплели:

— Что ж, суть ответа правильная. В молодости, работая в подполье, мы тоже зубрили наизусть, как «Отче наш», адреса своих явок, пароли, «легенды». Вот опыта у вас маловато, не скрою, это меня беспокоит.

Журба упрямо тряхнул головой:

— Товарищ Дзержинский, я уже работал в тылу белых — в Одессе, с товарищем Поляковым! — Ему хотелось сказать еще о многом, но Дзержинский жестом остановил его.

— Знаю, что в Одессе вы проявили себя с лучшей стороны, — сказал он. — Потому-то именно вас и рекомендовал Поляков. Кроме того, вы знаете Крым. — Однако я не договорил, — Дзержинский улыбнулся. — Видел, как хотелось вам казаться старше чем есть. Не надо. Не бойтесь молодости: этот недостаток проходит сам по себе и — увы! — слишком быстро. Набирайтесь опыта, у вас будет у кого поучиться, — Дзержинский сделал паузу и спросил: — Что вы знаете о человеке, с которым будете работать в Крыму?

— Пока лишь одно, что его конспиративное прозвище Петрович.

— Лично познакомившись с Петровичем, — сказал Дзержинский, — вы убедитесь, какой это опытный раз-ведчик. А пока поверьте мне на слово — это замечательный человек. Я знаю его немало лет н многому, очень многому у него научился.

Журба удивленно посмотрел на Дзержинского: не ослышался ли он?!

Как и большинство молодых чекистов, Николай Журба искренне считал, что нет и не может быть человека в их деле более опытного, чем Дзержинский. Феликс Эдмундович был для него непререкаемым авторитетом, и неудивительно. Четверть жизни на каторге и в ссылках, три побега. Суровая школа подпольной борьбы, где каждый шаг — смертельный риск, и школа мужества самых страшных царских тюрем: орловского централа и варшавской цитадели… А в декабре семнадцатого Феликс Эдмундович собственноручно прибил к дубовой двери бывшего губернаторского особняка на Гороховой улице в Питере кусок фанеры, на котором вывел: «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия». Это была первая строка в героической летописи истории ВЧК…

Если бы Дзержинский, говоря о Петровиче, употребил самые лестные эпитеты, характеризуя его как разведчика и человека, Журбе, наверное, не удалось бы до конца избавиться от доли скептицизма — молодость все подвергает сомнению и проверке. Но Дзержинский сказал: «Я у него многому научился…», и Журба почувствовал, что он уже теперь испытывает огромное уважение к человеку, у которого учился сам Дзержинский. И ему не терпелось поскорее узнать, кто же он, Пет-рович?

… Когда Журба вышел от Дзержинского, стояла глубокая ночь, но в доме на Совнаркомовской все еще горел свет и было людно: здесь работали круглые сутки.

Спустившись по широкой лестнице и предъявив часовому пропуск, Журба шагнул на улицу. И сразу, словно подстерегала, со всех сторон плотно обступила его густая, шелестящая дождем темнота.

Город спал, но сон этот не был спокойным. Ночи опускались на город тревожные, с перестрелками на окраинах, со строгими окриками патрулей и чеканным шагом уходящих на фронт красноармейских отрядов.

Один из таких отрядов встретился Журбе, когда он свернул с Совнаркомовской на ведущую к вокзалу Казанскую: сквозь пелену дождя и тьмы возникли шеренги людей с винтовками — единая поступь, единое дыхание…

«Ночь и это движение, — подумал Журба, — так и просятся на полотно настоящего художника. Я бы не смог!»

К рисованию Журба потянулся еще подростком, но хотя не раз слышал добрые отзывы о своих рисунках, больших способностей за собой не признавал. Однако во многом именно этому обстоятельству обязан был тем, что стал чекистом.

….. В тот мартовский день девятнадцатого года приехавший на механический завод Греттера чекист в кожаной куртке выступал перед рабочими. Он говорил о борьбе с заговорами и бандитизмом, которые бьют в спину революции. И вдруг Журба услышал свою фамилию.

Чекист зачитал приказ председателя Харьковской губЧК, в котором говорилось, что за боевое участие в операции по разоружению банды на «Холодной горе» группе комсомольцев-чоновцев завода, в том числе и ему — Николаю Журбе, объявляется благодарность.

Чекист, в котором Николай узнал человека, возглавлявшего эту операцию, рассказал, что главарю банды удалось вначале скрыться, но его быстро нашли, пользуясь карандашным наброском, сделанным по памяти Журбой.

После выступления чекист подозвал Журбу, сказал:

— Ты вот что, Николай, зайди-ка завтра к нам! Спросишь Полякова.

Журба пришел, и Поляков долго с ним говорил, расспрашивал, потом сказал:

— На заводе о тебе хорошо отзываются. Рекомен-дуют. Пойдешь к нам, в ЧК?

— А получится у меня? — засомневался Журба.

— Научишься, — ответил Поляков. — Главное — революционная сознательность. Глаз у тебя острый, приметливый. Смелости не занимать. И биография подходящая.

… Едва ступив, в подъезд дома, где он снимал комнату, Журба услышал скрипуче-пронзительный голос своей квартирной хозяйки Серафимы Павловны.

Быстро поднялся по лестнице. Серафима Павловна, выставив перед собой керосиновую лампу, стояла на пороге квартиры. Рядом на площадке — трое: моряк в бушлате и двое рабочих в туго перетянутых ремнями пиджаках — патруль.

— Что случилось, Серафима Павловна? — сухо спросил Журба. — Вас даже на улице слышно!

— Проверка документов, — сказал моряк. — Ваши документы тоже попрошу.

Пока коренастый, крепколицый рабочий читал мандат, поднеся его к лампе, Журба всматривался в лица патрульных.

— Что, браток, знакомый кто почудился? — улыбнулся моряк. — Может, и встречались. По одной дороге ходим. Ну, бывай…

— Врываться среди ночи! — негодовала Серафима Павловна, закладывая дверь засовом. — Ну и время настало!

— Отличное время, — миролюбиво отозвался Жур-ба. Обычно хозяйка старалась сдерживаться в его присутствии. Но сейчас она была, видимо, слишком раздражена.

— Против вас я ничего не имею. Но когда эта голытьба распоряжается…

— Между прочим, я тоже из голытьбы, — резко оборвал ее Журба.

— Ну и что? — все еще пытаясь отстоять свои позиции, возразила хозяйка. Вы… Вы человек с понятиями, образованный.

— Мне это образование как милостыню швырнули. Была у отца такая мечта: вытащить сына из нищей жизни. Так тех унижений, что ему выпали, пока он меня в гимназию определял на казенный кошт, десятерым хватило бы.

Хозяйка молчала, поглядывая испуганно, и Журба подумал: «Кому толкую — не поймет! Из нее старье всякое еще выгребать и выгребать». Он направился в свою комнату, обронив на ходу:

— Завтра я уезжаю.

Сухое, увядшее лицо хозяйки выразило откровенное сожаление: квартирант был для нее хоть каким-то заслоном от того непонятного, что происходило за стенами ее дома.

— Вы надолго? — упавшим голосом спросила она.

Журба неопределенно пожал плечами.

— Но комната останется за вами… — засеменила за ним хозяйка. — Я присмотрю за вещами. Все будет в полном порядке.

— Ну какие там у меня вещи… Книги разве. Книги вы сохраните.

Солнце стояло в зените, когда от северного причала Константинопольской пристани Топ-Хане отошел пассажирский двухпалубный пароход «Кирасон».

Удалялся берег, скрадывались очертания города с его пышными дворцами и прославленными мечетями. Еще блестели дневными маяками византийские купола- полушария, среди которых гордо возвышалась знаменитая Айя-София, но дома, амфитеатром спускающиеся к морю, уже растворились в солнечном мареве. Пассажиры кают люкс и первого класса не расходились с верхней палубы, любуясь голубыми водами Босфора, по которым сновали лодки, медленно скользили суда.

А в это время в ходовой рубке «Кирасона» капитан читал радиодепешу из конторы пароходства: «Сбавьте ход до малого. Примите с катера опоздавшего пассажира».

Чертыхаясь на помеси турецкого с греческим, ка-питан приказал:

— Ход до самого малого!

И пока пассажиры недоумевали о причинах этой неожиданной остановки, вдали показался быстро идущий к пароходу катер.

— Трап по левому борту! — послышалась команда.

Рулевой плохо рассчитал, и катер ударился о борт, раздалась дружная ругань матросов, треск корабельной обшивки. Наконец катер подтянули к пароходу, и опоздавший пассажир в сопровождении матросов с чемоданами невозмутимо поднялся на борт. Это был склонный к полноте человек лет сорока, в крылатке, в сверкающих модных полуботинках с острыми носами. Пассажиры верхней, первого класса, палубы пытались отгадать: кто же он, человек, заставляющий пароходы ждать себя в открытом море? Одни «узнавали» в нем важного сановника, другие — не менее важного генерала в штатском.

— Это французский дипломат, — уверенно сказала немолодая дама.

Хмурый пожилой полковник досадливо поморщился, подозвал проходившего мимо стюарда.

— Кто этот… с катера? Француз?

— В книге пассажиров записан как русский, господин полковник.

Полковник кивком головы отпустил стюарда и зашагал по палубе тем твердым и уверенным шагом, каким ходят пожилые военные всех стран.

«Кирасон» вышел в открытое море и взял курс на Севастополь.

Короткие сумерки сменила ночь. В высоком небе зажглись звезды. Пароход, с плеском рассекая мелкие волны, оставлял за собой широкую серебристую ленту. На верхней палубе было полутемно и тихо. Несколько пассажиров сидели в плетеных креслах у борта. Ничто не мешало им думать, каждому о своем. Зато в пароходном ресторане было людно и шумно. Слышалась английская, французская речь. Разговоры на русском, украинском… Собравшихся здесь объединяло одно: возможность платить. Но непонятно было, зачем эти респектабельные дамы и господа и какие-то типы неопределенного сословия, явно не умеющие носить свои дорогие костюмы, плывут к берегам Тавриды, объятым гражданской войной.

Вошел в ресторан и опоздавший на пароход пас-сажир.

— Я заказал стол! — бросил он метрдотелю.

— Пожалуйста, господин…

— Астахов.

— Сюда прошу, — метрдотель, торжественно проследовав вперед, провел Астахова мимо небольшой эстрады к заказанному столику.

Астахов сел, рассеянно оглядел зал. Взгляд его несколько оживился, когда он увидел пожилого полковника, нерешительно стоявшего в дверях ресторана —, свободных столов уже не было. Кивнул мертдотелю:

— Пригласите за мой стол полковника. Если он пожелает.

Когда полковник подошел к столу, Астахов привстал:

— Прошу, господин полковник. Я один.

Полковник поблагодарил и сел к столу.

Астахов посмотрел на метрдотеля, сказал:

— Съел бы я тепчихану, если есть хорошая баранина…

— У нас сегодня отличная баранина.

— Но прежде осетрины отварной с хреном, икры черной, паштет печеночный, если очень свежий. Не забудьте маслины.

Метрдотель почтительно склонил голову:

— Вино какое прикажете?

— Под закуску смирновской водки. К баранине предпочитаю бордо.

Полковник прислушивался к тому, что говорил его сосед по столу. Он понимал толк в хорошей кухне и считал это признаком хорошего тона.

Официанты принесли и начали расставлять заказанные блюда.

Астахов взял графин.

— Господин полковник, разрешите? — не дожидаясь ответа, он наполнил две рюмки. — Ваше здоровье!

Полковник посмотрел на Астахова. Ему не понравилась некоторая развязность соседа, но не следовало, пожалуй, придавать значение этим пустякам.

— Будьте здоровы!

Некоторое время они молча закусывали.

— В Севастополе живете? — спросил полковник.

— Нет. — Астахов вновь налил рюмки. — По делам следую.

— По торговым, конечно? — неприязненно уточнил полковник.

Астахов добродушно рассмеялся:

— Господин полковник, я еду в Севастополь не для того, чтобы скупать в местных конфекционах шубы с чужого плеча. Я коммерсант и банкир, а не лавочник. Занятие свое считаю нужным и полезным. Можно по- разному служить России — с оружием в руках на поле брани, на дипломатическом поприще, но и коммерцией тоже. Для содержания армии нужны немалые деньги. И в твердой валюте… Да, господин полковник, я — коммерсант! — он протянул собеседнику визитную карточку с золотым тиснением: «Астахов Василий Степанович. Совладелец банкирского дома «Борис Жданов и К^0».

— Полковник Дубяго Виктор Петрович! Рад знакомству! — хмурое лицо полковника несколько разгладилось.

Они снова выпили и принялись за еду. Полковник потихоньку наблюдал за Астаховым. Крепкое лицо с большими умными глазами выглядело добродушным, но вместе с тем нетрудно было заключить, что властность также присуща Астахову. Полковник отметил, что он внимательно следит за модой и, пожалуй, слишком большое значение придает своей внешности. Лацканы пиджака узкие, в ярком галстуке-бабочке бриллиантовая булавка. Такие же бриллиантовые запонки в манжетах белоснежной рубашки. Волосы тщательно зачесаны назад.

— С кем думаете вести переговоры в Севастополе? — спросил полковник.

— Еще не знаю. У меня рекомендательное письмо к генералу Вильчевскому.

— Павлу Антоновичу?

— Вы его знаете?

— Мне ли его не знать! Павел Антонович начальник управления снабжений при штабе барона Врангеля.

— Что это за человек? Он не служил у господина Деникина?

— Служил, как же. А до этого в Петрограде, по интендантскому ведомству был. Старый служака. Медлителен несколько, знаете ли, по нынешним быстрым временам, зато основателен и надежен. В общем, человек с устоявшейся репутацией, вполне порядочный. И родством не обижен…

— Я встречал шурина его, господина Извольского. Он — секретарь русского посольства в Лондоне. Весьма достойный человек.

— Не знаком, не знаю, — сказал Дубяго. — А вот с супругой генерала, Марией Николаевной, имел честь не единожды общаться. Скажу вам, умнейшая женщина. И очень влиятельная — принята была при дворе… Генерал боготворит ее. Да и судьба к ним милостива: не разлучены в эти смутные времена; и положение Павел Антонович занимает достойное и вполне по заслугам, вполне. В общем, полагаю, с Павлом Антоновичем вы найдете общий язык. Но… — полковник замялся было, однако договорил: — Судя по вашим словам, вы ведете дела достаточно масштабные. В таком случае вам не миновать генерала Артифексова Леонида Александровича.

— Артифексова… — припоминающе повторил Аста-хов. — Если не ошибаюсь, доверенное лицо барона Врангеля?

— Так точно. Самый молодой генерал в армии, — полковник усмехнулся, и тень досады прошла по его лицу. — Произведен бароном Петром Николаевичем Врангелем совсем недавно. Вот так-с, — и замолчал, опять нахмурившись.

— А вот покойный государь император, — заметил Астахов, — всю жизнь был полковником. Даже когда возложил на себя бремя верховного главнокомандующего.

Его слова достигли своей цели. Полковник оживился.

— Да, судьба обошлась с императором довольно сурово. Кто мог знать, что батюшка его, Александр III, внезапно умрет, не успев произвести наследника престола в генералы… — Помолчав, Дубяго продолжал:

— Вам, как человеку сугубо штатскому, быть может, и неизвестно то, о чем я сейчас скажу. В армии есть офицеры, которые предпочитают остаться в тех званиях, которые были присвоены им государем. И, обратите внимание, мы гордимся этим. Но, с другой стороны, я готов понять и Леонида Александровича. Помилуйте, такой соблазн, кто же устоит в его годы?

Полковник пригубил темно-красное поблескивающее в бокале вино.

— Наше, массандровское. Крымское бордо всем отличимо: солнце и море в нем чувствуются….. Будете в Джанкое, заходите. Хранится у меня несколько бутылок коллекционного саперави, прекрасное вино!

— В Джанкое?

— Да, я начальник штаба корпуса, которым командует генерал Яков Александрович Слащев. Размещаемся сейчас в Джаикое.

Играла музыка, в зале стало дымно и душно: раздраенные иллюминаторы помогали мало. Дубяго все чаще прикладывал ко лбу платок, вытирая пот. Наконец не выдержал:

— Господин Астахов, я вынужден покинуть вас — здесь слишком душно, у меня, знаете ли, астма.

— Я тоже собираюсь уходить. — Астахов поднял руку, и всевидящий метрдотель поспешно направился к ним. — Счет! — и обратился к Дубяге: — Господин полковник, позвольте мне считать вас своим гостем?

Они вышли из ресторана на палубу. Парусиновые шезлонги у бортов уже опустели, лишь в кормовой части палубы виднелись силуэты двух прогуливающихся жен-щин. Полковник вздохнул полной грудью:

— Хорошо-то как… — Помолчав, добавил: — Раздражает меня многолюдие. И никуда от этого не денешься: в Крыму у нас суматошно, народ — со всех сторон матушки России, но в Константинополе, скажу я вам!..

— Да, перенаселен, — согласился Астахов. — Последнее время я, признаться, устал в Константинополе. Впрочем, недавно был в Лондоне и, представьте, тоже неуютно там себя чувствовал… — Он задумчиво посмотрел на плывшую у самого горизонта луну, вздохнул:

— Но думаю, что не Константинополь или Лондон виноваты, а русская наша натура — без России тоска везде одинаковая…

— Мои тоже жалуются, — поделился полковник. — Приехал навестить семью, а жена, дети — в один голос: домой… Какой дом! Сам на казарменном положении.

— Ваша семья в Константинополе? — удивился Астахов. — Давно?

— Да с конца прошлого года…

Они медленно шли по палубе. Поравнявшись с идущими навстречу женщинами, полковник Дубяго поклонился:

— Добрый вечер, Наталья Васильевна!

Женщины остановились. Миловидная блондинка, кутаясь в легкую накидку, ответила с улыбкой:

— Добрый вечер, Виктор Петрович! Вы тоже решили подышать перед сном? Красота какая! О, я не познакомила вас с моей спутницей!

Стройная шатенка, на молодом и красивом лице которой особенно выделялись большие темные глаза, протянула руку:

— Грабовская Елена.

Полковник представил Астахова.

— Вас всегда ждут пароходы в открытом море? — смеясь, спросила Грабовская.

— Надеюсь, заставил вас ждать не слишком долго? — улыбнулся Астахов и уже серьезно добавил: — Всему виной мой автомобиль — он сломался в центре города. Пока добрался до пристани, «Кирасон» ушел, Пришлось поднять на ноги пароходство…

— Кто бы мог подумать, что турки способны быть столь любезными, — заметил полковник.

— Эта любезность оплачена твердой валютой, — опять улыбнулся Астахов.

Женщины рассмеялись. Взяв Грабовскую под руку, Наталья Васильевна сказала:

— А все же спать пора, господа…

Глядя вслед женщинам, полковник спросил:

— Как вы ее находите?

— Хороша-а… — протянул Астахов.

— Нелегкой судьбы женщина!

— Да? — удивился Астахов. — И так молода!

Полковник с недоумением посмотрел на него.

— Вы, собственно, о ком? — и вдруг рассмеялся: — Я говорю о Наталье Васильевне. Обычно ее узнают. Наталья Васильевна Плевицкая — гордость России. Не знаю другой певицы, которая так тонко чувствует душу русской песни…

— Господи, Плевицкая! — воскликнул Астахов. Я ее слушал в Киеве, но, представьте, не узнал.

— Из крестьян… — задумчиво сказал полков-ник. — Теперь уже невозможно представить без нее русскую песню. Но не обрати на нее внимания никому не ведомый купчишка, не определи он ее учиться — знали бы мы сегодня эту божественную певицу? Говорят, что, слушая ее, плакал сам государь!

Помолчали.

Искры летели из пароходной трубы к звездам. Где-то в глубине парохода гудела машина, мелко дрожала иод ногами палуба.

— Пора и нам, Виктор Петрович, — устало проговорил Астахов.

— Пожалуй, — согласился полковник.

— А что с Плевицкой познакомили — весьма вам признателен.

— А Елена Грабовская?

— Мила… И тоже рад знакомству.

Они молча раскланялись и разошлись, чувствуя расположение друг к другу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В Чесменском дворце — резиденции Врангеля — внешне жизнь протекала четким, заведенным, казалось бы навсегда, порядком: к подъезду лихо подкатывали фаэтоны и автомобили, в коридорах бесшумными тенями скользили по паркету адъютанты, в приемных толпились просители разных сословий и ожидающие назначений офицеры. И только лица, особо приближенные к Врангелю, знали, что в Ставке верховного назревает крупный скандал.

Генерал Артифексов, пригласив к себе в кабинет начальника севастопольской объединенной морской и сухопутной контрразведки полковника Туманова и начальника снабжения генерала Вильчевского, говорил без той обычной уважительной мягкости, которую злые языки недоброжелателей истолковывали на свой лад: дескать, стремительное вознесение по служебной лестнице не оставило генералу времени применить иной тон в общении с теми, кому недавно он обязан был повиноваться. Как и все на свете злословия, это не строилось на совершенно пустом месте: еще два года назад Арти-фексов был всего лишь казачьим сотником. Правда, даже самые ярые недоброжелатели не могли не отдать должное уму и зоркости молодого офицера. Штабная работа на царицынском фронте сблизила Артифексова с Врангелем. В дальнейшем Артифексов по своей воле последовал за бароном в Константинополь и делил с ним горечь изгнания. Теперь Артифексов — генерал для поручений, для особо важных и ответственных поручений, — при главноначальствующем.

Однако блистательная карьера и столь тесная близость к Врангелю не вскружили голову генералу. Арти-фексов был человеком неизменно уравновешенным, и должно было произойти нечто исключительное, чтобы говорил он с такой резкостью. А произошло именно исключительное. Еще бы! Под угрозу ставилось не только его положение, но и — трудно в это поверить — доброе имя самого барона.

На имя главнокомандующего пришло из Константинополя письмо. Представитель верховного генерал Лукомский сообщал:

«Глубокоуважаемый Петр Николаевич!

Случилось то, чего я больше всего опасался и о чем предостерегал Вас предыдущим письмом: Сергеев оказался человеком в высшей степени недостойным. Здесь, в Константинополе, он показывал некоторым лицам свой проект приобретения судов флота и землечерпательных караванов, на котором Ваша резолюция: «Принципиально согласен… ПРОВЕСТИ НАДО СРОЧНО, ДАБЫ СОЮЗНИКИ НЕ НАЛОЖИЛИ РУК НА НАШ ФЛОТ».

Далее Лукомский писал: «Если это узнают те, коим знать не надлежит, может получиться скверная история…»

Уж куда сквернее! В свое бремя они спохватились, да было поздно — уже не в Крыму, а в Константинополе оказался Сергеев. Именем верховного требовал тогда Артифексов от начальника контрразведки вернуть живого или мертвого авантюриста назад, в Севастополь, вместе с документами. Но даже для Туманова это оказалось задачей непосильной. Было от чего схватиться за голову: не дай бог, дойдет до союзников злосчастный проект с резолюцией Врангеля, уже и хвататься будет не за что — не погоны, головы полетят!

Распродажа судов русского флота началась еще при Деникине. Белогвардейское командование трепетало при мысли, что корабли могут попасть в руки Советов, так же, впрочем, как и в руки союзников, которые непременно реквизируют флот в счет погашения долгов. Тогда и возник план распродажи военных и коммерческих судов флота. Официально план этот именовался как «Проект ликвидации судов, не нужных флоту». В списки ликвидируемых, помимо транспортных, вошли и боевые корабли, имеющие разные степени повреждений. Многие из них могли быть отремонтированы и нести свою службу, однако гораздо более волновало другое — валюта. Казне нужна валюта, говорили приближенные Врангеля, но за этими утверждениями стояли личные интересы: при таких сделках есть на чем погреть руки…

Тогда-то в Севастополе и появился некто Сергеев. Отрекомендовался крупным золотопромышленником, основателем акционерного общества «Коммерческий флот» и начал действовать. Очень скоро, заручившись необходимыми связями среди высших врангелевских чинов, он заключил договор на покупку ряда судов.

Однако выяснилось, что Сергеев всего лишь ловкий аферист. В Константинополе он стал предлагать различным фирмам право на реализацию договора за огромные комиссионные. Дело начало принимать скандальную огласку.

— Я сейчас от его высокопревосходительства, он взволнован, — раздраженно говорил Артифексов сидящему против него за столом Туманову. — И простите, Александр Густавович, но что за олухов вы посылали в Константинополь? Как могло случиться, что не разыскали этого проходимца?

Туманов пожал плечами:

— Ездил Савин. Он был лучшим сыщиком России, но ни ему, ни моей константинопольской агентуре так и не удалось выйти на след Сергеева. Куда-то исчез, но надеюсь, не вечно же будет скрываться, всплывет!

— Боюсь, что будет поздно, — хмуро сказал Арти-фексов. — Да, Александр Густавович, неловко получилось. Учитывая важность дела, могли бы и сами побывать в Константинополе.

Туманов сохранил всегдашнее невозмутимо-ироничное выражение холеного, гладкого лица, только в глазах его мелькнул опасный огонек, но он тут же притушил его, не дал разгореться.

Впрочем, Артифексов уже не смотрел на него: он повернулся к Вильчевскому:

— А вы что скажете, Павел Антонович? Почему вы устраняетесь, словно и вовсе не причастны к этим неприятностям?

Резкость Артифексова обескуражила генерала, и он лишь пробормотал неуверенно:

— Но ведь я действительно… Я только выполнял распоряжения…

— Нет, извините, вы были инициатором всего этого дела, — растерянность генерала окончательно разозлила Артифексова. — Позвольте освежить вашу память, — и он двинул по столу плотный лист бумаги. — Узнаете?

Еще бы Вильчевскому не помнить этого письма! Он составлял его лично и немало покорпел над формулировками. На официальном бланке начальника управления снабжения при главнокомандующем вооруженными силами на Юге России было написано:

«Секретно. 19-го апреля 1920 г. № 3707.

гор. Севастополь. Начальнику морского управления

и Командующему флотом.

За последнее время на имя главнокомандующего поступает от отдельных лиц и компаний целый ряд предложений о продаже им или их доверителям старых кораблей военного флота, торговых судов и транспортов, а также всевозможного технического имущества, могущего служить материалом при постройке или ремонте коммерческих судов.

Сообщая об изложенном, прошу Вас сообщить мне в срочном порядке перечень кораблей, судов, транспортов и проч. имущества, которое представляется для нас ненужным и может быть использовано на международном рынке.

Генерал-лейтенант

Вильчевский».

Да, от этого документа никуда не денешься. Но ведь есть еще и ответ командующего Черноморским флотом адмирала Саблина, в котором перечисляются «суда, не нужные флоту». В нем шла речь и о землечерпательных караванах, подчеркивалась целесообразность незамедлительной эвакуации их из портов Крымского побережья.

Под «эвакуацией» подразумевалась распродажа, Это прекрасно знали и Саблин, и Вильчевский, и Арти-фексов, и сам Врангель. Все было одобрено, согласовано. Однако попробуй докажи теперь. Одобрения, согласования… Все это разговоры. А на столе лежит документ, им подписанный. О резолюции Врангеля на другом документе нельзя и заикаться, чтобы не усугубить дрянное свое положение.

Массивное лицо Вильчевского вспотело. Генерал суетливо приложил к лицу платок. Рука его подрагивала.

— Вот так-то, господа, — уже мягче, ровнее проговорил Артифексов. — Положение — сквернее не придумаешь. Теперь вся надежда на генерала Лукомского! Он сообщает, что из Константинополя на пароходе «Кирасон» отбыл в Севастополь некто господин Астахов с весьма серьезным и приемлемым для нас предложением, способным поправить дело. Даи-то бог, чтобы так и было!

Для Вильчевского эти слова прозвучали как помилование, однако ему еще предстояло пережить неприятные минуты. Артифексов снова обратился к нему:

— Переговоры с господином Астаховым будете вести вы, Павел Антонович. Прошу вас, без согласования никаких решений не принимать. Ошибка не должна повториться. Необходима предельная осторожность, вы вынуждаете меня повторять это. Осмотрительность и проверка, проверка. — Он посмотрел на Туманова. — Надеюсь, Александр Густавович, на этот раз и вы не оплошаете. И узнайте, пожалуйста, когда придет «Кирасон».

— Он уже пришел. — Легкая усмешка тронула губы Туманова. — А господин Астахов остановился в гостинице «Кист», в номере двадцать седьмом — люкс на втором этаже.

— Что же вы молчали?

— Леонид Александрович, откуда же я мог знать, что вы ждете этого человека?

На Мелитопольщине деревни в большинстве своем назывались по имени основателя: Акимовка, Марфовка, Ефремовна, Кирилловна…

В Мелитополе, в штабе тринадцатой армии, куда прибыл Журба и куда уже вызвали комполка, обеспечивающего охрану восточного участка Азовского побережья, шел разговор. Начальник особого отдела — высокий, худой, пожилой человек с маузером на боку, говорил командиру полка:

— Вот тебе, товарищ Коротков, задание. Знакомься. Товарищ Журба — чекист. Большего нам с тобой знать о нем не следует. Вместе с ним поедешь к себе в Ефремовну, а послезавтра — это значит в ночь на субботу, доставишь его в бухту Песчаную; будем с твоего участка отправлять товарища Журбу в Крым. Ясна задача?

— Так точно! — отчеканил в ответ Коротков, молодцеватый, в галифе, весь затянутый скрипящими ремнями портупеи.

— Тогда выполняй приказ!

В Ефремовку, где находился штаб Короткова, их доставили на штабном автомобиле.

В деревне чистые, белые хаты едва просматривались сквозь густую листву черешневых садов. Журбе отвели для постоя комнату в доме деревенского лавочника — внизу была лавка, а наверху жилые помещения. С наслаждением помывшись возле колодца и отряхнув дорожную пыль, Журба пошел на окраину деревни, в штаб.

Коротков прохаживался по горнице, диктуя своему помощнику приказ по полку:

«Пользуясь затишьем на вверенном мне участке, — звенел его отточенный командирский голос, — приказываю во всех ротах проводить учебу по военному делу, необходимую для успешной победы как над оставшимися, так и над будущими врагами нашего рабоче-крестьянского государства…»

— А-а, товарищ Журба! Проходи, гостем будешь! — комполка закончил диктовать, сказал помощнику: — Давай подпишу, и доводи до сведения!

В дверь заглянул вестовой Короткова.

— Товарищ командир… — он замолчал, нерешительно переступая с ноги на ногу. — Там вас крестьяне требуют, бойца нашего привели…

— Что за чертовщина?

Комполка, а вслед за ним и Журба вышли во двор. Приблизились к гудящей толпе мужиков, в центре которой стоял молодой, щуплый красноармеец с испуганным лицом.

— Вот, арестовали, ваше высокородие товарищ командир, — по-военному доложил могучий дед с бородой, начинавшейся от самых глаз.

— Отпустить! — рыкнул Коротков. — Как смеет гражданское население арестовывать красных бойцов?

Дед испуганно вытянулся, прижал к бокам черные, похожие на корневища векового дуба руки, но голос его оставался твердым:

— Арестовали, как хлопец этот вроде вора будет…

— Все деревья обломали!.. — послышались голоса из толпы. — Спасу от них нет…

— Довольно базара! — приказал Коротков. И сразу же все замолчали. — Говори ты, дед.

— Поймал я счас в саду на черешне вот этого, спрашиваю: зачем, мол, берешь чужое? А он… Вот пусть сам скажет.

— Ну, говори! — грозно притопнул Коротков начищенным, в аккуратных латочках сапогом. Красноармеец не понял, что это относится к нему, и Коротков притопнул еще раз: — Чего молчишь!

— Дак что ж, товарищ командир, — жалобно сказал красноармеец. — У них этого добра много. Как у нас брюквы! А у нас на Вятчине так уж заведено: захочешь брюквы — бери. Я думал, что у них с ягодой так же…

— Видите, сам признался, что вор! — радостно сказал старик.

— Ты, дед, помолчи пока! — строго проговорил Ко-ротков и опять прикрикнул на красноармейца: — Кто у тебя взводный?

— Омельченко…

— Скажи Омельченко, что я приказал всыпать тебе три наряда вне очереди! Иди, выполняй приказ!

С облегчением переводя дыхание, красноармеец рванулся из круга.

— Ну а вы, товарищи крестьяне? Чего стоите? — комполка спрашивал сдержанно, но лицо его побледнело. Журба видел, как напряженно пульсирует на виске его жилка.

— Да ведь как нам теперь считать, ваше высокородие товарищ командир? — помявшись, спросил ста-рик. — Что ж нам, хозяевам, надеяться, что не будет больше воровства, или как?

— Хо-зя-ева! — с нескрываемой злостью произнес комполка. — Разорил он тебя? — Шагнул к старику. — Хо-зя-ева! — повторил. — Да он же на морозе лютом вырос. На щах пустых! Он, может, раз в жизни и попробовал ваши паршивые ягоды! Жалко вам стало? А когда он в бой пойдет? Когда его кишки на колючую проволоку намотаются и он умирать за вашу трудовую свободу будет, вы его молодую жизнь пожалеете? Ни хрена вы, кроме добра своего, не жалеете! Хозяева! Пойдем, товарищ Журба!

Уже в штабе Коротков сказал:

— Я, конечно, с командирами проведу работу — пусть подтянут дисциплину в ротах: мне этих людей в бой вести. — Зло пообещал: — И поведу! Знаешь, как зовут нас белые? «Ванёк» — вот как они нас зовут. Да уж погодите, покажет еще вам Ванёк, где раки зимуют! Вот обучу пополнение всему, что положено знать полнокровному пролетарскому бойцу, и разнесут они вдрызг офицерье! — Неожиданно спросил: — Сам ты, извини, из каких будешь, товарищ Журба?

— Я, в общем-то, недоучившийся гимназист, — сдержанно ответил Журба.

— Ну, тогда ты даже в военспецы не годишься! — снисходительно сказал Коротков. — А я, божьей милостью, всю империалистическую прошел, три Георгия получил. Награды эти хоть и отменены за принадлежность к старому режиму, да только зря их не давали — это тебе всякий, кто окопы те нюхал, скажет. В прапорщики меня произвели. Говорят вот: курица не птица — прапорщик не офицер, но опять же каждому зерну своя борозда. В окопах без прапорщика ни один полковой командир не обходился. В военном деле что к чему понимаю. — Коротков достал кисет с махоркой, стал сворачивать «козью ножку». — Такой армии, как у нас, доложу я тебе, нет ни у кого, и неизвестно будет ли. — И перевел разговор на другое. — Значит так, в Песчаную мы едем завтра. Ты отдыхай пока, мне тут надо делами кой-какими по штабу заняться, потом придешь поговорим — растолкую, как с Песчаной переправлять тебя на ту сторону будем. Лады?

Журба вышел на улицу. Сразу за единственным в деревне кирпичным домом, в котором разместился штаб, пролегала дорога, она- и повела Журбу мимо околицы к небольшой роще.

Светило солнце. Пели птицы в упругой от молодости листве. Земля, поросшая сочной, густой травой, дышала теплом, манила, обещая безмятежный покой. Журбе захотелось лечь в траву, ощутить спиной, затылком, раскинутыми руками ласковую теплоту, чувствовать, как она расковывает, освобождает от напряжения каждую клетку, долго и бездумно смотреть в небо.

Он уже шагнул с дороги, но тут в тишину озорной частушкой ворвались девичьи голоса.

Журба обернулся. Из села по дороге шли девушки с мотыгами. Увидев его, зашептались, подталкивая друг друга, потом вспыхнул дружный смех. Так и прошли мимо с пересмешливым шепотком, обжигая любопытными взглядами из-под низко повязанных косынок.

Одна из девушек, поотстав от подруг, остановилась возле Журбы, сказала улыбаясь:

— Идемте с нами. — Была она ладная, стройная и розовощекая и — не в пример остальным — нарядная, в пестром, ярком платье.

«Дочь лавочника», — узнал Журба. Утром, когда он мылся у колодца, девушка несколько раз пробежала по двору, поглядывая в его сторону.

— Пойдемте, у нас весело, — девушка в упор разглядывала Журбу, и в красивых глазах ее не было ничего девичьего. Он вдруг смутился, как будто подсмотрел что-то недозволенное, ему не предназначенное.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

Он сказал.

— А меня Любой… Любовь, значит, — подчеркнула она со значением, не отводя от Журбы взгляда. — Вот и познакомились…

— Эй, подружка, — обернувшись, позвала одна из девушек. — Не трожь постояльца, а то его Коротков заругает. Он, Коротков-то, страсть как строг…

— А он над ним не начальник, — громко сказала Люба. — Он сам по себе. Так не пойдете с нами? Тогда вечером увидимся, — рассмеялась и побежала догонять подруг.

Смолкла в роще звонкая перекличка девичьих го-лосов. Вокруг было тихо и безлюдно. Журба лег на траву. В высоком небе ровной чередой текли облака. «В Крым, — подумал Журба, — туда плывут…»

Еще недавно он и предположить не мог, что его пошлют в тыл белых одного с таким ответственным заданием. Когда пришел в ЧК, ожидал, что с первых же дней начнется для него жизнь, полная риска, и думал только о том, чтобы справиться, не подкачать. Но вначале задания он получал простые, будничные: доставить по назначению секретный пакет, профильтровать мешочников на вокзале. А то отсылали в архив за справками, окончательная ценность которых оставалась для него совершенно неизвестной.

Но почти каждый вечер Поляков урывал хоть час, хоть полчаса для разговора с ним, обучал «азам» чекистской работы и, кажется, был доволен своим учени-ком. Товарищи относились к Журбе тепло, вскоре же закрепилась за ним кличка «художник» — рисовал он каждую свободную минуту, просто не мог без этого обойтись. Вокруг были люди удивительных биографий: профессиональные революционеры, прошедшие тюрьмы, ссылки, закаленные в схватках с царской охранкой, в открытых революционных боях. Рядом с ними он чувствовал себя совсем мальчишкой.

А потом было первое серьезное задание — в оккупированной интервентами Одессе, где Журба узнал, что такое настоящая чекистская работа. Именно в Одессе он понял, как наивны и даже смешны были недавние его представления об этой работе. Так, риск, о котором он раньше лишь догадывался, стал повседневной неизбежностью. Пришлось привыкать и к постоянному риску, и ко многому-многому другому. Он научился видеть и слышать то, чего не видят и не слышат другие, научился помнить, что никто не поправит допущенной им ошибки, научился смеяться, когда хотелось плакать, быть любезным с врагами и сдержанным с товарищами…

К одному не мог привыкнуть Журба, с одним не мог смириться — с тем горьким ощущением беспомощности, которую способна породить лишь трагическая неудача.

Оперативно-чекистская группа, руководимая Поля-ковым, занималась не только разведкой. Им предстояло вызволить посланного в Одессу на подпольную работу и арестованного оккупантами московского чекиста Делафара.

Мишель Делафар, по происхождению француз, доставил много хлопот оккупантам. За ним охотились две контрразведки — французская и белогвардейская — и целая куча провокаторов, но долго он был не уловим. Однажды напали на его след, окружили дом, в котором он скрылся, но Делафар, яростно отстреливаясь, сумел прорваться и исчезнуть. А спустя немного времени был ранен в перестрелке, его схватили. До суда Делафара поместили в крепостной лазарет. Вот тогда и возник план его освобождения. Но чекисты не успели. Оккупанты что-то почуяли. Не дожидаясь выздоровления Делафара, его судил французский военный суд. Дела-фар произнес блестящую обвинительную речь, в которой клеймил оккупантов. В ту же ночь Делафара расстреляли на одесском рейде на барже смертников.

— Как жить теперь? — спросил тогда Николай у Полякова. — Как жить, если мы товарища своего не спасли?!

— Так, как и жили, — сурово ответил Поляков, — Надо жить и воевать до полной победы революции. Только теперь надо помнить еще и о том, что все не сделанное Делафаром, должны сделать мы. Надо жить и бороться, Николай — и за себя, и за каждого погибшего товарища! — И, помолчав, Поляков добавил:

— Потери на нашем пути неизбежны, ты должен помнить еще и об этом. Каждому из нас надо быть готовым умереть, зная, что перед смертью мы не услышим дружеского слова, не пожмем товарищу руку. Такая у нас работа, Николай. Такая судьба. Но разве мы выбрали ее не сами?..

Не однажды потом вспоминал Журба и потрясшую его неудачу в попытке спасти Делафара, и слова Полякова. И если сначала логика старшего товарища показалась ему едва ли не жестокой, то потом он понял: Поляков сказал то, что было тогда единственно возможным и правильным.

На отведенную ему квартиру Журба пришел поздно вечером. Он с удовольствием подумал, что впервые после того, как выехал из Харькова, сможет выспаться, раздевшись. Разобрав кровать, аккуратно разложил возле себя одежду, потушил лампу и лег.

На рассвете его разбудил громкий стук в дверь.

— Посыльный это, — крикнули за дверью. — Вас в штаб срочно требуют!

В штабе Журбу встретил взъерошенный, невыспавшийся Коротков.

— Все, — выдохнул он. — Накрылась секретная наша переправа. Засекли ее беляки. В Песчаную не поедем!

— Что же будет? — тревожно спросил Журба.

— А ничего! В особом отделе уже знают о ЧП на переправе. Уже был звонок, что высылают за тобой автомобиль, — он хитровато посмотрел на Журбу. — Большой ты начальник, а, товарищ Журба? Всполошил всех! Значит, есть у тебя чем изнутри Врангеля подорвать!

— Его будут бить такие полки, как твой, товарищ Коротков, — хмуро ответил Журба, ему было не до шуток.

— Будут! — посерьезнел Коротков, — еще как будут! — Он тронул Журбу за рукав. — Скоро приедут за тобой, идем завтракать.

— Теперь могу сказать, товарищ Журба, сюрприз тебя ожидает, — проговорил худой, с нервным лицом особист, едва только машина выехала за окраину Ефремовки.

— Какой? — сдержанно спросил Журба. Его раздражала обнаженная, грубая настороженность этого человека. Подкатив на автомобиле к штабу и предъявив мандат, он предложил Журбе немедленно собираться. На бесхитростный вопрос Короткова, куда они поедут, особист ответил, что каждому надлежит заниматься своими делами, а не тем, что их совершенно не касается. Коротков вспылил, но особист, не обратив на это внимания, тут же увел Журбу. И вот теперь заговорил:

— Сюрприз — это неожиданность. — В глазах особиста мелькнула улыбка. — Но, так и быть, скажу. Принято решение, товарищ Журба, переправить тебя в Крым на аэроплане.

Чего угодно мог ожидать Журба, только не этого. В тыл белых на аэроплане! В памяти всплыло давнее.

… Севастополь. Тусклый ноябрьский денек. Толпа народа вокруг Куликова поля — открывается первая в России школа военных летчиков. Он, тогда десятилетний мальчишка, с замиранием сердца ждет чуда — полетов человека.

На летном поле невиданные аппараты, построенные из деревянных реек, обшитых полотном. Возле них группа людей в кожаных куртках. «Ефимов, Ефимов», — слышится в толпе. Это имя в те дни не сходило со страниц газет: Ефимов был первым русским летчиком, совершившим полет на аэроплане.

Один за другим бегут аэропланы по летному полю, отрываются от земли. Пронзает жгучее желание: вот бы и мне! Дерзкая, недостижимая мечта!

— Ну как тебе сюрприз, а? — прервал воспоминания голос особиста.

— Осваиваю…, Действительно, неожиданность. — Журба взглянул на особиста. — А вы, товарищ Васильев, тоже имеете отношение к авиации?

— Прикомандированный я, — вздохнул Васильев. — Прикомандирован особым отделом к авиагруппе тринадцатой армии. Но в авиации мало чего смыслю, не обучен, не довелось. — Он немного помолчал. — Да и нет среди нас обученных этому делу людей. Сам понимаешь, в летные школы, за малым исключением, брали офицеров… Вот и в нашей авиагруппе почти все бывшие офицеры.

— Мы сейчас в авиагруппу значит?

— Нет. Авиагруппа в Аскании-Нова, а мы в Григорьевку. Оттуда полетишь. На «ньюпоре» — самая надежная машина. И летчик уже выделен, Каминский его фамилия. Тоже, между прочим, в прошлом офицер. — Если и не осуждение, то какая-то тень недовольства была в этих словах. — Правда, командир авиаотряда характеризует этого летчика исключительно хорошо. Говорит, точно и быстро доставит. Только, я думаю, а кто знает, чем эта быстрота обернется? На земле, как бы ни сложилось, ты сам себе голова, многое от тебя за-висит. А там, — он кивнул вверх, — будешь болтаться кукла куклой! — Помолчал, вздохнул. — Но что делать, если нету сейчас в Крым иной дороги? Понимаешь, нету…

Васильев знал, что говорил. С приходом Врангеля действительно все пути в белогвардейский Крым были перерезаны, заперты намертво — не пробьешься.

Перекоп и Арабатская стрелка забиты войсками, по берегам Сиваша и Каркинитского залива, на Бакальской косе, вдоль всего побережья — заслоны, дозоры, боевое охранение. А потаенные, известные лишь немногим тропы по коварным сивашским бродам, через бакальские плавни перекрыты, превращены белой контрразведкой в ловушки.

Журбе предлагается новый, никем еще не пройденный, не разведанный путь. Будет ли он удачным? Этого Николай, разумеется, не знал. Он знал одно: ему необходимо быть в Крыму.

Солнце уже спускалось к горизонту, когда въехали в Григорьевку. Замелькали белые хаты под черепицей и крепкие дома, крытые железом, сады и палисадники, церковь, вывеска школы. Рядом с машиной по пыльной дороге бежали, неистово крича, белоголовые мальчишки в длинных полотняных рубахах.

Проскочили село, и вскоре перед ними открылся скошенный луг. У края его, как большая диковинная птица, стоял аэроплан, рядом приткнулся грузовой автомобиль с железными бочками в кузове.

Журба захотел рассмотреть аэроплан, но особист уже направился к белевшему вдали хутору. На ходу отрывисто бросил:

— Давай быстрей. Ждут нас!

В маленькой, низкой комнатке навстречу им поднялись двое.

— Александр Афанасьевич Ласкин, — указал особист на высокого бритоголового человека в тесноватом кителе.

— Военлет Каминский, — сам представился человек лет тридцати, в кожаной куртке с бархатным воротником.

Отличная выправка, четкость движений — все выдавало в нем военного. Был Каминский выше среднего роста, хорошо сложен, с тонким, умным, спокойным лицом. Чувствовалось, что он уверен в себе, — это свойственно людям, хорошо знающим свое дело.

— Рассаживайтесь, товарищи, — сказал Ласкин. — Не будем терять времени, обсудим что и как.

— Прежде всего уточним маршрут. — Каминский вынул из планшета карту-десятиверстку, разложил на столе. Все склонились над ней. — Пойдем через Утлюцкий лиман и Сиваш строго на юг, — быстро, уверенно говорил Каминский. — Вот здесь, — он показал на карте, — между Шубино и станцией Ислам-Терек нет населенных пунктов и — равнина. Здесь и сядем, так?

Журба посмотрел, подумал.

— А перелететь линию железной дороги нельзя? Вот эту, Джанкой-Феодосия.

Каминский, усмехнувшись, тут же и ответил:

— А что? Если взять с собой достаточно бензина… — Все опять склонились над картой. — Вот, смотрите. Через Шубино пойдем по прямой к предгорью, к немецкой колонии Цюрихталь. Здесь в треугольнике Цюрихталь-Будановка-Малый Бурундук, конечно, найду клочок земли для посадки. Тут от Шубино по прямой верст шестьдесят. Устроит?

Журба кивнул.

— Значит, так, — подытожил Ласкин. — Делай прокладку на Цюрихталь. И готовь с мотористом аэроплан. Вылет на рассвете.

Каминский вышел. Поднялся было и Ласкин.

— Ты погоди, Александр Афанасьевич, — остановил его Васильев. — Как хочешь, но не дает мне покоя одна мыслишка…

— Ну, выкладывай, — устало сказал Ласкин.

Впечатление было такое, будто предстоящий разговор он знал наперед, считал его неинтересным и ненужным.

— Вот, думаю я, может, все же Стаховича лучше послать?

— Эх, и упрям ты, товарищ Васильев, — досада прорвалась в голосе Ласкина. — Я говорил уже… Стахович только-только из мотористов переучился, опыта еще нет никакого. Ты пойми, тут одного пролетарского происхождения мало, летное мастерство нужно. Тем более, что ситуация необычная. Мои летчики летают в Крым на разведку или бомбы сбросить. С посадкой туда никто не летал… А после вынужденных — никто еще не возвращался.

— Вынужденных!.. — злая хрипотца перехватила голос особиста. — Истратьев без всякого вынуждения у врангелевцев сел, доставил им почти новый «хэвиленд».

— Да, было такое, — подтвердил Ласкин, повернувшись к Николаю. — Среди многих, кто к нам по-настоящему прикипел, затесалась одна сволочь. — И, обращаясь уже к Васильеву, продолжал: — Ты этот случай помнишь, мы — тоже. Но и другого не забываем. Того, как бывших офицеров Свиридова и Петрова белые захватили и как изрезали их, измучили, а они слова не сказали! И как бывший поручик Миша Хвалынский раненый, па одном честном слове до аэродрома дотянул, данные разведки доставил. И как тот же Камин-ский бой с двумя «хэвилендами» вел, мало разве? Он делом свою преданность доказал, и я его на это задание без колебаний определил, понял? И вы это должны знать, — Ласкин опять повернулся к Журбе. — Вам лететь. Решайте.

— Решено уже, — негромко сказал Журба. — Мне Каминский понравился. Я ему поверил. И хватит разговоров на эту тему.

… Рассвет был тихий и теплый. Свежескошенная луговая трава пахла чабрецом — печаль, как всегда, была в этом запахе.

Журба забрался в «ньюпор», на сиденье за спину Каминского. Застегивая на нем привязные ремни, Лас-кин говорил:

— Ни в коем случае не расстегивайтесь. Небо — тоже стихия, бывает, не только пассажира — летчика из кабины выбрасывает…

Каминский занял свое место, посмотрел в чистое, без единого облачка небо, улыбнулся Журбе:

— Погода сегодня за нас. Готовы, товарищ Жур-ба? — и поднял руку. Моторист провернул винт. — Контакт! — Каминский, потянув сектор газа, крикнул: — От винта!

Мотор взревел, и аэроплан, подпрыгивая на неровном лугу, побежал все быстрее и быстрей. Потом Журба ощутил несколько толчков и тут же пустоту вокруг себя — такого он никогда еще не испытывал. Невольно ухватился за ручки сиденья, посмотрел вниз. Стремительно отдалялись и маленькие фигуры, и луг, и хуторок возле него.

Ревел мотор, крылья «ньюпора» упруго вздрагивали под порывистым напором ветра, а земля внизу становилась все ровней, спокойней, неразличимей.

Одет Журба был тепло — в плотную брезентовую куртку поверх пиджака, однако прохватывало холодком, всего сковывало странным онемением.

Обернулся Каминский, что-то спросил, слов Журба не разобрал, но понял — интересуется самочувствием.

Поднял руку — успокаивающе помахал.

… Казалось, это длилось бесконечно: грохот мотора, свист ветра в расчалках.

Опять обернулся Каминский, по слогам прокричал:

— Си-ваш!

Журба услышал. Перегнулся через борт. Внизу взблескивала на солнце совершенно недвижная гладь с рваными зигзагами по краям, будто приложили к земле причудливо вырезанную аппликацию.

Несколько раз аэроплан проваливался в воздушные ямы, и Журбу словно приподнимало над сиденьем, ноги теряли опору, голова кружилась…

Каминский, теперь молча, показал рукой вперед. Журба глянул с надеждой: внизу земля с крошечными кубиками-домишками, проблески озер, чистая зелень равнин. Впереди, на горизонте, сквозь марево стали различаться горы.

И вдруг работавший мотор умолк — как обрезало его. И стало тихо. Аэроплан резко пошел на снижение.

«Садимся? Но почему? Почему здесь?» — ничего не понимая, подумал Журба.

Впереди показалась деревня — кривые улочки, церковь и рядом с ней площадь, заполненная солдатами. Задрав головы, они смотрели вверх.

«Неужели… неужели Васильев был прав?»

Огибая деревню, «ньюпор» лег в широкий вираж. Странно опрокинувшись, навстречу стремительно летела земля. Мелькнули редкие окраинные домики, впереди протянулось поле.

Чувствовалось, как напряжена спина Каминского, он смотрел за борт, вцеиившись в ручку управления.

«Ньюпор» коснулся земли, его подбросило. Потом новый удар, слабее, еще толчок, и, пробежав немного по полю, аэроплан остановился.

— Мотор! — крикнул Каминский. Лицо у него было посеревшее, застывшее, как маска. Спрыгнув с сиденья, он бросился к мотору. Журба, отстегнув привязные ремни, поспешил за ним.

Огляделся. Вокруг ровная степь. Скрыться негде. А из деревни, размахивая винтовками, уже бежали солдаты.

Упрямо стиснув зубы, Каминский с лихорадочной быстротой ощупывал мотор,

Журба вытащил пистолет.

— Магнето! — крикнул Каминский. — Отсоединился провод! Быстрей к пропеллеру, запускайте мотор! — Он кинулся в кабину.

Журба подбежал к винту и, отдавая рукам всю свою силу, крутанул его. Мотор загудел, набирая мощь.

Солдаты были уже совсем близко. Бежавшие впереди вскинули винтовки. Твердо ударило в борт аэроплана — раз, другой. Журба вскочил на свое сиденье.

— Держитесь! — крикнул ему Каминский, и аэроплан, развернувшись почти на месте, стремительно понесся по полю навстречу солдатам. Ошеломленные, они бросились в разные стороны.

Толчок, еще один, еще, и «ньюпор» оторвался от земли. Набирая высоту, он круто развернулся над деревней и пошел обратно.

«Зачем? — подумал Журба. — Ведь подбить могут». — Но в это время Каминский нагнулся и с видимым усилием вытащил из-под ног продолговатый свер-ток. Аэроплан летел прямо на солдат. Каминский сбросил сверток за борт — и десятка два железных стрел понеслись к земле… Солдаты в панике разбегались по полю. А «ньюпор» лег на курс к горам.

… Спустя час аэроплан приземлился в предгорье на небольшой поляне, заросшей по краям кустарником.

Не выключая мотора, Каминский вылез из кабины и жадно закурил. Журба заметил, что руки у летчика вздрагивают.

— Давно летаю, в каких переплетах ни бывал, но, кажется, так туго не зажимало еще, — перехватив его взгляд, заметил Каминский. — Признаться, думал все, конец… Да так оно и было бы, случись неисправность серьезней. Кто-то из нас в рубашке родился. А реакция у вас хорошая — летная. Ну, будем прощаться. Задерживаться мне здесь никак не следует.

… Превратился в точку, а потом растаял аэроплан. Тихо стало на поляне, лишь какая-то птица вскрикивала громко и беспокойно.

В Симферополе стоял один из первых, по-настоящему теплых весенних дней. Улицы заливало солнце.

Но в низких небольших комнатах домика Дерюгиных царил полумрак и было прохладно.

Дверь оказалась не запертой, значит, Вера должна быть дома. Но на оклик Лизы никто не отозвался, и она через небольшой коридорчик прошла в комнату.

Ну конечно, Вера была здесь, сжалась в уголке дивана, видимо, задремала.

— Вера, Верочка, очнись, — заговорила Лиза, усаживаясь на диван рядом с подругой. — Я тебе сейчас такое расскажу!..

— Здравствуй, — пробормотала Вера. Ей не хотелось видеть Лизу, но она постаралась не показать этого — ведь Лиза не виновата в том, что произошло тогда в Джанкое, искренне хотела помочь.

— Вера, ты не отчаивайся, все будет хорошо, — Лиза говорила быстро, оживленно. — Мне Анастасия Михайловна обещала… Нет, не только обещала. Она… Вера… Я не помню, как приехала домой. Со мной такое было… Анастасия Михайловна даже перепугалась. Ну, я все ей сказала. Я была так убита, так возмущена…

— Так что же госпожа Слащева? — перебила Вера.

— Прости… Болтаю, а нужно о главном. Анастасия Михайловна разгневалась на генерала. «Пусть только приедет, говорит, я ему покажу. Солдафон, говорит, бурбон». Ох, я опять. В общем, Анастасия Михайловна все сама сделала.

— Что же могла она сделать?

— Она такая решительная! Представляешь, заехал к нам по дороге в Джанкой полковник Дубяго, ну, в общем, ты не знаешь его, он начальником штаба у Якова Александровича. Так вот, она ему ничего не объясняла, просто сказала, что есть, дескать, там у вас среди пленных Николай Дерюгин, а она, то есть Слащева, интересуется, в каком он положении и прочее. Потребовала, чуть не приказала полковнику навести справки. И вот сегодня, прямо сейчас, он позвонил.

Вера вскочила с дивана.

— Ну и что?

— Жив-здоров Николай, — торжествующе объявила Лиза. — Жив и здоров твой брат, Вера. Полковник обещал, что все будет в порядке. Колю пока поместят в лазарет, а потом видно будет.

— В лазарет? Почему в лазарет? Он болен, ранен?.. Ты скрываешь?.

— Да здоров, здоров, — Лиза засмеялась радостно. — Просто в лазарете лучше — и питание, и вообще условия. Ах, Веруня, я так рада! Прямо извелась за тебя, за Колю.

— Вера, — послышался из соседней комнаты слабый голос. — Кто у нас, Вера?

— Это Лиза, папа, — громко сказала Вера. — Лиза Оболенская ко мне зашла. — И Лизе очень тихо: — Папа ничего не знает о Николае.

— Я понимаю… Как он, Павел Евгеньевич?

— Слаб очень. Ты извини, я сейчас. — Вера вышла и вскоре же вернулась. — Папа кланяется тебе и Ольге Викентьевне. Просит извинить, что не может выйти… Вот что, Лиза, надо передать Коле хотя бы письмо.

— Передадим, Вера. Я сегодня же спрошу Анастасию Михайловну и опять прибегу к тебе.

— Спасибо тебе, Лиза…

… Проводив Оболенскую, Вера заглянула к отцу — он дремал. Вера прикинула, что можно будет послать брату…

Опять подступили воспоминания о поездке в Джан-кой… Не только встреча со Слащевым, разговор с ним потрясли ее. Было и еще страшное, там, в Джанкое, о чем Вера не могла никому рассказать, что давило и жгло невыносимо.

После того, как Лиза уехала, Вера пошла в город, решив хотя бы что-то узнать о брате. Долго бродила по улицам, пока нашла Митиных знакомых, адрес которых он ей дал. Но на дверях маленького домика висел замок.

И снова Вера шла по грязным и тесным улочкам. Вечерело. Моросил мелкий дождь. Задувал холодный ветер. Редкие прохожие неожиданно появлялись из вязкого густого тумана и опять ныряли в него. Мглистая пелена, казалось, отделила Веру от всего мира, такого чувства одиночества она никогда не испытывала.

«Где же найти ночлег, к кому обратиться», — думала она.

В окнах домов, мимо которых шла Вера, зажигались огоньки, от этого на улице становилось еще холодней и бесприютней.

Единственно возможным местом ночлега был вок-зал. Туда и направилась, может быть, удастся перебыть до утра.

И тут ее окликнули. Она вгляделась — Юрьев, недавний их с Лизой попутчик.

Он удивился, увидев Веру, спросил, чем закончились ее хлопоты о брате. В его голосе Вере слышалось сочувствие, теплота, и она сказала, что пока ей ничего сделать не удалось, потому и осталась в Джанкое. И тогда Юрьев предложил свою помощь: она переночует у его знакомых, а завтра он поможет ей повидать брата. Большего обещать не может, но это — определенно.

Повидать Колю… Что ж, хотя бы это. Дальше будет видно. Юрьев был ее единственным знакомым в этом совершенно чужом, темном, продуваемом ветром городке, и он вызвался ей помочь… Поборов сомнения, она решилась ему довериться…

Ей сразу не понравился дом, в который они пришли. В полупустых, кое-как убранных комнатах чувствовалось что-то неустроенное, спешное, свойственное временному жилью. Не понравилась и пожилая хозяйка, которая осмотрела ее с кривой, двусмысленной улыбкой.

Уйти? Да, нужно уйти немедленно. Но Юрьев уже шумно усаживал ее на диван, предлагал снять ботинки и жакет, — ведь она совсем промокла, она простудится, — что-то ставил на стол. А Вера, попав в тепло, почувствовала, как продрогла, как голодна… Уйти… Куда? Представились темные, иссеченные дождем пустые улицы, забитый солдатами вокзал…

Вера медлила, а Юрьев между тем уже звал ее к столу, подождал, пока она сядет, придвинул тарелку с крупно нарезанными кусками рыбы, плеснув из бутылки в стакан, стал уговаривать выпить. Она отказывалась, он настаивал: это как лекарство, ей сейчас необходимо. Вера глотнула, закашлялась, задохнулась… Юрьев смеялся. Сам он опрокинул полный стакан, не поморщившись, сразу налил себе еще.

То, что было потом, Вере хотелось вычеркнуть из памяти — насовсем.

Юрьев пил, становился все развязней. Близко придвинувшись к Вере, он возбужденно, уже несколько бессвязно говорил о том, что все вокруг сместилось, подхвачено ураганом, куда-то мчится, возможно, к гибели, а они словно на маленьком теплом островке, они — вдвоем. Схватил вдруг Верину руку своей — сухой, горячей. Вера отстранилась. «Уйти, уйти, куда угодно, но прочь из этого дома!» Встала. И тут Юрьев обнял ее. Она увидела совсем близко страшные своей пустотой глаза, омерзительно запахло табаком, крепким одеколоном, сивухой. Она захлебнулась отвращением, рванулась, крикнула: «Пустите сейчас же…» Но Юрьев, продолжая бормотать что-то, прижимал ее к себе все крепче и крепче. Руки его заползли под блузку, это было мерзко, это было как смерть.

И тут рука ее нащупала край стола, потом бутылку с остатками самогона. Она ударила Юрьева бутылкой и бросилась к двери. Через мгновение она уже бежала по мокрым, холодным, ветреным улицам городка. Потом задохнувшаяся, смертельно уставшая стояла под дождем, среди темени, захлебываясь рыданиями.

… Остаток ночи она провела на вокзале и рано, в шестом часу, села в поезд. Все вспоминалось отрывками, как бы толчками: рассвет, пассажирский поезд возле платформы… И снова залитые дождем пустые поля за окном.

Потом, дома, когда нужно было разговаривать с отцом, Вера взяла себя в руки, но пережитое не уходило, не отступало. «Звери», — то и дело мысленно восклицала она, чувствуя, как вспыхивает в ней слепящий гнев.

Приход Лизы воскресил в ней надежду что-то сделать для брата. Но если бы не было той ужасной ночи в Джанкое…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Гостиница «Кист», построенная разбогатевшим баварским немцем Кистом, удобно располагалась в центре Севастополя, на Екатерининской площади, как раз напротив Графской пристани. Из окон второго и третьего этажей гостиницы открывался великолепный вид на море и залив, а в первом размещался ресторан, кухня которого считалась лучшей в городе.

Астахов в летнем, хорошего покроя костюме и светлой шляпе, не спеша спустился в вестибюль гостиницы. Швейцар в бежево-красной ливрее, шевеля от усердия губами, распахнул перед ним дверь.

У подъезда стоял заказанный экипаж. Астахов, с усмешкой посмотрев на рысака, на возницу татарина в круглой барашковой шапке, уселся в фаэтон.

— На Чесменскую, — приказал он.

Рысак промчал по Екатерининской мимо домов с традиционными ажурными балконами, обогнал открытый всем ветрам трамвайный вагончик без стенок, с деревянной ступенью во всю длину вагона и свернул на Петропавловскую. Мимо массивных колонн Петропавловского собора, поднявшись по Таврической, рысак примчал экипаж на самую зеленую в городе улицу — Чесменскую. Астахов вышел из экипажа и некоторое время постоял на тротуаре, оглядывая дворец.

Светлое, с большими стрельчатыми окнами здание дворца, окаймленное чугунной узорчатой оградой, стояло в тени огромных платанов. У входа застыли часовые- два юнкера с винтовками. Над ними свисало трехцветное знамя, то самое, под сенью которого в октябре семнадцатого Колчак перед тем, как навсегда покинуть дворец, сломал свою адмиральскую шпагу.

В обширном холле было людно.

— С кем имею честь? — дежурный офицер с шевроном на рукаве склонился над визитной карточкой Астахова, потом заглянул в журнал посетителей.

— Вахмистр! Проводить господина!

По мраморной лестнице, застеленной пушистым ковром, Астахов поднялся в бельэтаж дворца. В приемной, большой комнате с лепным потолком, Астахова почтительно встретил адъютант.

— Его превосходительство вас ждет! — Он распахнул дверь кабинета.

Навстречу Астахову поднялся высокий, грузный генерал с мясистым, тяжелым лицом, в котором все черты были крупны и несколько неуклюжи, как бы вылеплены небрежно, наспех, без должного тщания и шлифовки.

Последовало рукопожатие, и генерал Вильчевский пригласил Астахова сесть в одно из кожаных кресел, стоявших возле письменного стола. Уселся сам, поглядывая на Астахова не без любопытства и с оттенком настороженности, которую старался скрыть.

Степенное спокойствие во всем облике, уверенность в себе, внимательный и чуть ироничный прищур глаз говорили о том, что человек, сидящий против него в кресле, цену себе знает.

— Я понимаю, как вы заняты, господин генерал, — заговорил Астахов. — И поэтому, с вашего разрешения, начну сразу о делах. Надеюсь, генерал Лукомский уведомил о моем приезде?

— Да, от Михаила Юрьевича пришло письмо.

— Прошу прочитать еще одно, — Астахов достал запечатанный конверт. — Это письмо вашего шурина, господина Извольского.

Вильчевский удивленно вскинул голову:

— Вы видели Александра Дмитриевича? Где?

— Полмесяца тому назад в Лондоне. А вообще мы знакомы давно.

Вильчевский вскрыл конверт и углубился в убористо исписанные страницы. Прочитав, улыбаясь, сказал:

— Шурин и моя сестра рекомендуют вас отменно.

Астахов склонил голову.

— Они пишут, что вы оказали им поддержку… Финансовую.

— Да. Господин Извольский был в чрезвычайно затруднительном положении, но все обошлось, сейчас он имеет на своем банковском счете небольшой капиталец.

— Но позвольте… Каким же образом? — с нескрываемым любопытством спросил Вильчевский.

— Вспомните, что было несколько месяцев назад. Паническое отступление Деникина от Москвы, новороссийская трагедия, крушение всех надежд и, как следствие, откровенная паника на мировой бирже. Все русские ценные бумаги, акции, закладные, векселя, купчие, — все, решительно все, стремительно обесценивалось. Именно тогда ваш шурин стал обладателем пакета акции бакинской нефтяной компании. Он действовал по моим рекомендациям.

Вильчевский слушал, боялся проронить слово.

— Вскоре после этого стало известно, что Польша готовится к войне с большевиками, что Добровольческая армия по-прежнему представляет грозную опасность для Советской России, а это могло означать лишь одно — ведущие мировые державы не смирились с создавшимся положением. Биржа чутко реагирует на политические нюансы: русские акции резко поднялись. Извольский продает свой пакет — и разница в курсе приносит ему довольно солидную сумму.

— Да, но чем питалась ваша уверенность именно в таком исходе дела? — опять-таки с неприкрытой заинтересованностью воскликнул Вильчевский.

— Наш банкирский дом знал, что крупнейший в мире концерн «Ройяль Дэтч Шелл» вложил огромные деньги в кавказскую нефть. Кроме того, и это, пожалуй, самое главное, нам стало известно, что глава концерна «Дэтч Шелл» сэр Генри Детердинг вел в эти дни конфиденциальные переговоры с Ллойд Джорджем… Музыку заказывает тот, кто платит… — Астахов усмехнулся. — Несколько грубовато, но зато верно выражает суть.

Вильчевский постарался скрыть озадаченность. То, что он сейчас услышал, потрясло масштабностью.

Человек, получающий информацию о переговорах между первыми людьми Британской империи, безусловно, заслуживает доверия.

— Генерал Лукомский, видимо, посвятил вас в суть истории, в которую мы попали по милости некоего Сергеева?

— Да, я детально ознакомился с этим делом, — спокойно подтвердил Астахов, — и, признаться, крайне удивлен, как можно было пойти на такую сомнительную сделку… Ну что ж, я готов помочь. Но сначала выслушайте меня. — Астахов уселся поудобней. — Услуга за услугу, Павел Антонович. Банкирский дом, совладельцем которого я состою, хотел бы вложить кой-какой капитал в торговлю с правительством вооруженных сил Юга России. Поле деятельности у нас широкое — мы хотели бы закупить ненужное флоту имущество: старые пароходы, транспорты, портовые механизмы. Представляют для нас интерес и землечерпательные караваны

Платить будем, конечно, в твердой валюте. Ну а что касается злополучного документа, который вас волнует, то он будет вручен вам сразу после того, как банкирский дом получит договоры.

— А где же Сергеев? — не удержался Вильчевский.

— Он обезврежен и ничем больше не напомнит о себе… — В глазах Астахова мелькнула холодная усмешка.

«Не удивлюсь, если вслед за этим он скажет, что вместе с злополучным документом положил в свой банковский сейф и самого Сергеева», — подумал Вильчевский.

Астахов продолжал:

— Мы гарантируем строжайшее соблюдение тайны при ведении переговоров, в нашем банкирском доме существует свой строгий и неукоснительный кодекс. Иначе нельзя! И последнее. Мы предлагаем вам, Павел Антонович, быть нашим советником и экспертом при заключении торговых контрактов. Не надо это расценивать как нечто, затрагивающее вашу щепетильность. В конечном итоге вся наша совместная деятельность принесет пользу армии. Но дело есть дело, и вы, как эксперт, получите совершенно законные проценты ко-миссионных…

— Ну зачем вы об этом, — отмахнулся Вильчев-ский, думая о том, что дай-то бог выпутаться из этой истории — и то хорошо. Конечно, Астахов, по всему видно, человек надежный, опыт давнего хозяйственника подсказывал Вильчевскому, что это именно так, а кроме того, гарантийность отношений с ним подтверждена людьми, которым можно верить. Но… Вильчевский помнил предупреждение Артифексова, лишающее его возможности совершать какие бы то ни было самостоятельные действия.

«Оно и к лучшему, — утешил себя генерал. — Осторожность всегда оплачивается вернее, чем поспешность. Особенно в таком крупном и каверзном деле».

Условились о встрече через два дня.

Проводив Астахова, Вильчевский тотчас же стал собираться на доклад к Артифексову.

В кабинет заглянул адъютант:

— Ваше превосходительство, звонила Мария Николаевна. Вы были заняты.

Вильченская никогда не звонила прямо в кабинет мужа, обязательно осведомлялась у адьютанта, не занят ли чем-нибудь важным генерал, демонстрируя тем самым уважительную отстраненность от его служебных дел. На самом деле Мария Николаевна пребывала постоянно в курсе этих дел, к ее советам генерал прислушивался и неукоснительно им следовал.

Вильчевский хотел было тут же позвонить домой, но передумал. Он подробно поведает обо всем Марии Николаевне за обедом. Надо будет представить Марии Николаевне Астахова, — безусловно, ей будет интересно познакомиться с этим человеком. Она любит встречаться с умными, незаурядными людьми. Астахов был безоговорочно отнесен Вильчевским в разряд таковых.

Епархиальная канцелярия епископа таврического Вениамина размещалась в белом особняке на углу Нахимовского проспекта и Большой Морской улицы. В прохладных, полутемных коридорах с высокими потолками бесшумными черными тенями сновали послушники, смущенно озираясь по сторонам, проходили приехавшие из крымских уездов благочинные, деловито прохаживались уверенные в себе полковые священники. На втором этаже особняка, в просторной приемной, молодой секретарь в шелковой надушенной рясе на все вопросы о епископе отвечал с одинаковой твердостью;

— Владыка сегодня не принимает!

Вчера на даче главнокомандующего собрался особо доверенный круг лиц. Врангель был в отличном расположении духа. «Господа, — сказал он, — на плечи каждого из нас легла такая ответственность, что потомки не простили бы нам бездеятельности. И я, господа, рад, что вы, ближайшие мои сподвижники, с честью исполняете свой долг. В ближайшее время нам предстоят большие испытания. — Врангель пригласил гостей в зал, к накрытому столу. Взял под руку епископа Венкамина: — В молитвах мы черпаем силу для борьбы за веру православную, — сказал верховный. — Но и земными благами поощрять воинов-героев надо. Я принимаю ваше предложение об учреждении нового ордена — ордена Святого Николая Чудотворца и прошу подготовить его статут для отдачи в приказе».

И теперь епископ таврический Вениамин набрасывал положение о новом ордене.

«В воздание отменных воинских подвигов, храбрости и мужества и беззаветного самоотвержения, проявленных в боях за освобождение родины от врагов ее, учреждается орден Святого Николая Чудотворца, как постоянного молебника о земле русской.

Девиз ордена: верой спасается Россия. По положению, орден Святого Николая Чудотворца приравнивается к Георгиевской награде…»

Написав это, преосвященный Вениамин задумался: как же обосновать необходимость учреждения ордена?

Врангель заменил название армии — теперь она именовалась не Добровольческой, а Русской. Заменил для того, чтобы покончить с разладом, разъедавшим армию изнутри: корниловцы, дроздовцы, марковцы, алексеевцы, красновцы, положившие начало Добровольческой армии «ледяным походом», относились с высокомерием к недобровольцам. Отныне все войска составляют единую армию — Русскую. Вениамин потрогал в петлице шелковой рясы маленький крест, свидетельствующий о том, что епископ защитил диссертацию и является магистром богословских наук.

Пожалуй, так следует дальше сказать: «Боевые награды во все времена и у всех народов являлись одним из стимулов, побуждающих воинов к подвигам. В вооруженных силах Юга России вопрос этот решен принятием принципа о невозможности награждения старыми русскими орденами за отличие в боях русских против русских. А посему приказываю…» — ну а приказывать будет верховный. Вениамин откинулся на спинку кресла, облегченно вздохнул и вызвал секретаря,

— Распорядитесь, — попросил епископ. — Стаканчик чайку — крепкого, горяченького, с лимоном.

Исполнив просьбу Вениамина, секретарь не уходил, епископ с удивлением взглянул на него:

— Вы что-то хотите сказать?

— Я бы не решился тревожить ваше преосвященство, — тихо произнес секретарь, — но если позволите…

— Чай-то получился отменный! — благодушно кивнул епископ. — Слушаю вас.

— В приемной уже больше часа сидит молодая женщина. Она говорит, что ей совершенно необходимо видеть вас… — Увидел, как епископ, недоумевая, пожал плечами, и торопливо добавил: — Она утверждает, будто вы уведомлены о ее приезде…

— Молодая женщина? — Вениамин опять пожал плечами.

— Да, — подтвердил секретарь, — представилась как пани Грабовская…

Епископ молча допил чай, испытующе поглядел на почтительно склонившего голову секретаря:

— Вам это имя ничего не говорит?

— Эту женщину я вижу впервые, ваше преосвященство.

— Ох дела, дела наши тяжкие, — епископ пригладил холеную черную бороду, сказал:

— Просите. И пока будем беседовать, меня в канцелярии нет. Ни для кого!

Изумление промелькнуло на бледном лице секретаря.

Елена Грабовская поразила епископа: он не ожидал, что посетительница окажется столь молодой. Ему сразу бросилось в глаза изящество молодой девушки, ее элегантный наряд: модный костюм, отделанный мехом горностая, и такая же горностаевая шапочка. Вениамин приосанился.

— Прошу… Садитесь.

Елена села перед большим письменным столом епископа, смело улыбнулась:

— Пан епископ, я не задержу вас. Разговор совершенно конфиденциальный. Я должна передать пану епископу просьбу ясновельможного пана митрополита графа Шептицкого. Ну а там, — она оглянулась на плотно закрытую дверь, — там пусть думают, что к вам пришла поклонница. Ведь такое случается, не правда ли?

Вениамин смутился. Чтобы скрыть свое замешательство, спросил, опуская глаза:

— Что граф? Надеюсь, он здоров?

— Граф добже здоров, — Грабовская опять улыбнулась. — Он поручил передать вам следующее. На днях начнется решительное наступление польской армии я войск Петлюры на Киев. Возможно, барону Врангелю небезынтересно своевременно это знать.

Вениамин сидел внешне невозмутимый. Но подумал: «Барону, конечно же, интересно будет знать это. Но как он отреагирует на то, что подобные вести получает от католической церкви? Врангель — это "единая и неделимая", а Ватикан мечтает с помощью Петлюры превратить Украину в вассала Полыни, а со временем — в польскую провинцию. Вениамин вспомнил, какие "метал громы" барон, читая недавно французскую газету "Матен", где, в частности, писалось: "… Великая Польша, распространяющая при помощи Украины свое влияние от Риги до Одессы, — такова основная цель, вокруг которой вертится вся восточная политика Ватикана"».

— Что еще передавал граф? — спросил Ве-ниамин.

— В Варшаве получена секретная легитимация: если на Украине и в Белоруссии польская армия добьется успеха, Франция и Англия признают права Польши на границы 1772 года.

— Граф считает, что подобное возможно не только на бумаге? — сдержанно спросил епископ.

— Так будет! — сверкнула глазами Елена.

Беспокоили глубокие миндалевидные глаза Грабовской: заглянув в них, епископ так и не сумел определить, чего же больше в глазах — тревоги или фанатизма. Про себя подумал: вот такие, как она, мечтают о границах Речи Посполитой 1772 года. Это значит: Украина, Белоруссия, Литва, часть Латвии должны отойти Польше. Епископ внутренне усмехнулся: и в этом полякам помогают союзники, те самые, которые помогают и Врангелю в его борьбе за «единую и неделимую»! Спросил Елену:

— Вы сказали, что у графа есть ко мне просьба. Какая?

— Она касается меня… Вы не откажетесь помочь мне? — Елена вызывающе улыбнулась.

Она опять поражала: деловитость и кокетство сочетались в ней самым неожиданным образом. И епископ с досадой подумал, что он, считавший себя хорошим знатоком человеческой души, все еще не может до конца разобраться в своей посетительнице.

— Слушаю вас, — как можно учтивей сказал он.

— Меня нужно переправить к большевикам… В Харьков… И не только переправить, но и организовать в Харькове «крышу».

— Позвольте, позвольте, — огорошенный Вениамин встал. Совсем сбитый с толку, он отошел к книжному шкафу и оттуда смотрел на Грабовскую. «Переправить в Харьков? Организовать "крышу“? Так называют убежище для нелегального проживания», — вспомнил он. — «Что у них, больше некому заниматься шпионажем?» — думал епископ.

Грабовская, понимая, о чем он сейчас может размышлять, сказала:

— Езус-Мария! Это не для разведки. В Харьков приехал изменник польской нации Дзержинский. Он расстрелял наших боевиков и среди них моего друга. Наш «Союз» вынес ему смертный приговор, я должна привести его в исполнение.

«Час от часу не легче. В какую историю ввязывает митрополит! Вот тебе и святая католическая церковь!» — думал ошеломленный Вениамин, но отказать в просьбе не мог, они уже давно — к взаимной выгоде — оказывали друг другу секретные услуги. Епископ взглянул на Елену. Она сидела с какой-то неопределенной улыбкой на губах. Вениамин скользнул взглядом по се девичьей талии и, опустив глаза, сухо сказал:

— Пани Елена, из того, что вы говорили, я ничего не слышал. С вами свяжутся люди полковника Тума-нова. Запомните эту фамилию. Расскажете все, что считаете нужным, и они вам помогут.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Река Салгир делила Симферополь на две части. Когда-то на высоком левом берегу Салгира находился ретрашемент[1] Суворова, теперь это был почти центр города, а на правом, низинном, берегу привольно раскинулось сплетение «липовых», «луговых», «полевых» улиц так называемого нового города, особняки его прятались за каменными заборами, буйно цвели сады, овевая все вокруг пряным, вяжущим ароматом.

С возницей Журба расстался, как только проехали мост через Салгир. Щедро расплатился и пошел по теневой стороне Салгирной улицы, разглядывая старые дома со сплошными вывесками: «Ресторан Ланжерон», «Вина подвалов Христофорова», «Мануфактура братьев Мазлумовых», «Бакалея Сушкова».

За синагогой — гостиница «Большая Московская». К ней подъезжали нарядные экипажи, пожилой генерал помогал сойти даме в пестром шелковом пальто и широкополой шляпе, у подъезда чему-то смеялись две кокетливо одетые девушки, а напротив у зеркальных витрин торгового дома Цеткина друг за другом стояли пролетки извозчиков.

Сложное чувство испытывал Журба в эти первые минуты в Симферополе. Город он знал хорошо — не раз бывал здесь с отцом. Внешне Симферополь не изменился. Те же улицы, дома, вывески, и все же он попал как будто в иной город, только похожий на тот, памятный с детства, провинциально тихий, неторопливый. Журба тут же и понял, чем вызвано это странное неузнавание: город — не только улицы и дома, но прежде всего люди, их поведение, облик. По знакомой улице текла пестрая, шумная, чуждая ему жизнь.

Вот в эту жизнь ему предстояло войти, слиться с ней, здесь для него начнется главное, для чего он проделал длинный и опасный путь.

Ближе к большому, шумному базару, с которым сливалась Салгирная, потянулись лавчонки и кустарные мастерские матрасников, сапожников, шорников, тут же бойко торговали закусочные, чебуречные, шашлычные, из распахнутых окон и дверей несло кисловатым запахом дешевого вина, горелого бараньего жира и лука.

Журба присмотрел кофейню, где на его взгляд, можно было спокойно посидеть. В киоске рядом он купил газеты, все, какие были, и вошел в заведение. Выбрав место в сторонке и заказав еду и кофе, он углубился в чтение.

В Крыму в это время издавалось множество газет: симферопольские «Южные ведомости», «Таврический голос», «Заря России», «Курьер», севастопольские «Крымский вестник» и «Юг России», выходил официоз штаба Врангеля «Великая Россия»; выпускались газеты в Керчи и Феодосии, и даже в маленькой Ялте была своя газета «Наш путь».

Но Журбу интересовала одна: «Таврический голос». И даже не сама газета, а лишь отдел объявлений. Они были самые разнообразные. Броско рекламировала свою продукцию автомобильная фирма братьев Шлапаковых и посудный магазин Киблера, заезжий хиромант заявлял: «Я знаю тайну вашей жизни!», зазывал «только взрослых» кабачок «Летучая мышь», предлагали свой услуги врачи, акушеры, массажистки, репетиторы.

Журба внимательно прочитал всю эту пестрятину. Того объявления, которое предупреждало бы, что на нужную квартиру идти нельзя, не было. Бегло просмотрел другие газеты. Официальной информации в них было сравнительно мало, гораздо больше внимания уделялось всевозможной «хронике», то есть слегка подправленным и облагороженным сплетням, всякого рода пророчествам, наскоро обновленным анекдотам. Взахлеб восхвалялся новый правитель и новые порядки и, конечно же, в изобилии преподносились описания ужасов «большевистского ада».

Выйдя из кофейни, Журба пошел через базар. Здесь царило крикливое многоголосье. За длинными деревянными стойками замысловато расхваливали свой товар «дамы рынка». Сновали с большими графинами на голове продавцы пенной бузы и просто подслащенной, подкрашенной воды. В пестрый гул вливались выкрики точильщиков и стекольщиков, монотонные причитания нищих, разбойничий посвист беспризорников.

Базар с примыкавшим к нему «толчком» упирался в поросший кустарником откос, на котором высилась кладбищенская церковь. Журба поднялся на кладбище, похожее на огромный разросшийся парк. В зелени чернели мраморные кресты, холодно шелестели мертвыми листьями жестяные венки. Машинально читая надписи на памятниках, Журба прошел в глубь кладбища, в старую, уже заброшенную его часть. Было пустынно и тихо среди заросших травой могил и обветшалых надгробий.

Журба внимательно осматривал их. В основании одного из памятников зияла большая дыра. Оглядевшись, Журба тщательно свернул свою брезентовую куртку, вложил в отверстие и привалил лежавшей у подножия памятника плитой. Еще раз огляделся, примечая место.

Возвращаясь к церкви, он вдруг где-то совсем близко услышал голоса — детские, хрипловатые, сорванные.

«Что это?» — удивился Журба. Впереди открылась большая выложенная из темно-серого камня часовня с массивной чугунной дверью, с мраморным ангелом, печально опустившим крылья. Возле часовни за невысокой оградой расселись невероятно оборванные, замурзанные, худые мальчишки, старшему из них на вид было не больше двенадцати. Он сосредоточенно раскладывал на клочках бумаги по кучкам какую-то снедь, остальные не спускали глаз с его быстро шевелящихся пальцев.

Увидев Журбу, беспризорники, похватав еду, клубком поспешно вкатились в часовню. С глухим стуком захлопнулась за ними тяжелая дверь.

Журба повернулся, пошел к выходу. Было и у него такое: полуголодная жизнь с ночлегом где придется, — жизнь неустроенная, временная, без будущего. Было — но недолго.

И теперь он вдруг ощутил укол вины: ничего не может он сделать для этих мальчишек. Сейчас, немедленно не может…

С кладбища через пустырь Журба прошел на Пушкинскую улицу, пересекавшую весь город.

Пушкинская жила рядом с Салгирной тоже в деловом, суматошном ритме, однако более сдержанно, респектабельно — на Пушкинской и возле нее располагались самые солидные учреждения: городская управа, общество взаимного кредита и отделение международного банка, дворянское и офицерское собрания. Среди нарядных домов выделялись своей подчеркнутой парадностью дворянский театр и несколько легкомысленной вычурностью — варьете «Ша-Нуар». Сияли рекламой витрины кинотеатров «Баян», «Лотос», «Ампир».

Торговые заведения на Пушкинской располагались самые изысканные и дорогие: кондитерская Абрикосова, гастрономический магазин братьев Шишман и кафе знаменитого на Юге России Фанкони.

Все это осталось. Но и Пушкинская изменилась. Раньше днем она была малолюдной и тихой, только веселое треньканье трамвайчика, который заворачивал сюда с Екатерининской, а потом бежал к базару, нарушало покой богатых особняков.

Теперь же и днем царило тут оживление. Возле театра с огромной афиши, страдальчески заломив брови, простирал руки неестественно бледный человек в костюме Пьерро — кратковременные, всего трехдневные гастроли знаменитого артиста, изысканный его плач по уходящей России собирал множество желающих повспоминать, порыдать, попроклинать и понадеяться вместе с ним.

Людно было и возле синематографа, тоже обставленного афишами. Напротив, возле кафе Фанкони, прохаживались крикливо накрашенные женщины, тут же крутились пестро одетые молодые люди с испитыми, порочными лицами. Проплывали нарядные дамы и изысканно одетые господа.

И опять Журбе почудилось что-то ненатуральное, показное в этом оживлении, в людях, собравшихся сюда, в этот южный город, со всей России, в людях, которым так хотелось вернуть безвозвратно ушедшее прошлое.

Через Гимназический переулок, мимо почтово-телеграфной конторы, Журба прошел в городской сад. Остановился возле высокого пьедестала, на котором возвышалась чугунная Екатерина со скипетром в одной руке и картой полуострова в другой. Сквозь ветви деревьев просматривались крыши домов идущей на подъем Лазаревской. Нужный ему дом был наверху, по левой стороне.

При выходе из сада Журба задержался около киоска. Бутылку бузы пил медленно — осматривал улицу. Потом не спеша пошел вверх.

Здесь, на возвышенности, чувствовался ветер — он нес красноватую пыль с Петровских скал, где под слоем земли многовековым сном спал другой город — Неаполь скифский, еще не открытый археологами.

Ветер негромко постукивал плохо прикрытой форточкой одного из окон домика, стоявшего на правой стороне улицы. Два окна изнутри полуприкрыты ставнями.

Но… Журба даже сразу не понял, почему шевельнулось в нем чувство тревоги. А если оно появилось, то должна быть и причина.

Он прошел в самый конец Лазаревской, постоял над обрывом, по которому вилась каменная лестница с разбитыми ступенями, и повернул обратно. Шел медленно, рассеянно оглядывая крылечки, окошки, обвел взглядом окно с незакрытой форточкой. Поблескивал» промытые стекла, пламенела герань в горшке. Все говорило о том, что там, за окном, нет ничего, кроме сонной тишины и пригретого солнцем покоя.

Был уже поздний вечер, когда Журба, поднявшись на крыльцо небольшого домика, дернул ручку звонка. Послышались медленные пришаркивающие шаги, хрипловатый голос спросил:

— Кто там?

Журба проговорил пароль.

Дверь открылась, и он вошел в полумрак — свет едва сочился из глубины тесного, узкого коридора, заставленного какими-то вещами.

Совсем не рассмотреть было лица впустившего его человека, который, покашливая, запирал, закладывал засовом дверь. Журба определил только, что хозяин квартиры высок, сутуловат и очень не молод.

— Проходите… Впрочем, давайте я вперед… У меня тут тесновато.

Вошли в комнату, освещенную висячей керосиновой лампой под абажуром.

— Что ж, будем знакомы. Зовут меня Виктор Степанович.

Журба назвался.

— Значит, товарищ Николай, — произнес хозяин, вглядываясь в Журбу. И Журба теперь хорошо рассмотрел его.

Виктор Степанович был действительно не молод: худое, изрезанное морщинами лицо, глубоко запавшие глаза, обведенные болезненными тенями, и неожиданно густая, темная, лишь с редкой проседью шапка волос. Фигура, несмотря на сутулость, крепкая, костистая. В общем, таким он и представлялся по описанию По-лякова.

— Что я должен сделать для вас? — спросил Виктор Степанович.

— Мне необходимо встретиться с Петровичем.

— Вам придется подождать. День, а может, и больше… Да вы присаживайтесь. Сейчас будем чай пить.

— Мне товарищ Поляков рассказывал, как вы в Сибири на заимке чаи гоняли, — Журба улыбнулся. — Просил вам напомнить.

— Было, было… — растроганно произнес Виктор Степанович. — Бежали мы с ним вместе с каторги, жили некоторое время на глухой заимке. Между прочим, побег-то нам организовал Петрович, вот как все сходится… Значит, помнит товарищ Поляков? Как он?

— Да, в общем, в порядке.

— Ну да, ну да… Так я сейчас.

Он вышел. Журба огляделся повнимательней. Комната невелика, обставлена самым необходимым: у стены диван, шкаф — у другой, этажерка с кипой газет. Кроме двух закрытых ставнями окон, выходящих на улицу, сбоку еще одно. Оно приоткрыто, слегка вздувается занавеска. Журба подошел к окну, отведя занавеску, осторожно выглянул. Под окном росли кусты. Дальше виднелся каменный забор, около него темнело какое-то строение, по-видимому, сарай.

Послышались шаги, звякнула посуда. Журба обернулся. Виктор Степанович ставил на стол чайник, чашки. Посмотрел на Журбу, понимающе улыбнулся:

— Вообще-то у меня тихо. Но на всякий случай я вам сейчас покажу… Пойдемте.

Через маленький коридорчик прошли в кухню. Виктор Степанович отодвинул столик. Под ним оказалась крышка люка.

— Был небольшой подпол, но я прорыл лаз. Завтра по свету все вам покажу подробно. А теперь пошли, чай стынет.

Чай был очень вкусный — крепкий, ароматный.

— Хорош? — Виктор Степанович был явно доволен, — Особая заварка… А теперь рассказывайте. Как в Харькове, что на фронте? Пожалуйста, голубчик, поподробнее. Живу, знаете, как в лесу. Здешние газеты всякую чушь печатают.

Журба стал рассказывать…

— Да, сложная обстановка, — Виктор Степанович встал, прошелся по комнате. — Поляки и Врангель… Врангель ждет момента, чтобы ударить.

— Я сегодня в газете читал интервью Врангеля…

— Знаю, знаю, — подхватил сердито Виктор Степа-нович. — Говорит, что не собирается «освобождать» Россию триумфальным шествием на Москву. Только не станет он сидеть в «крымской бутылке», постарается вырваться.

Ну а пока порядки наводит. Сформировал правительство, во главе — бывший царский министр, ярый монархист Кривошеин. Петр Струве-министр иностранных дел, «легальный марксист», по сути — один из самых неистовых врагов революции. Бывший шеф департамента полиции Климович назначен министром внутренних дел…

Чего же ждать? Однако приходится Врангелю и в демократию играть: создал комитет, который разрабатывает закон о земле, чтобы привлечь крестьян. Это понятно — кто воевать-то станет? Вот и будет обещать золотые горы.

На словах, здесь, в Крыму, чуть ли не рай земной, а на деле жесточайший террор. Аресты, казни.

Климович и контрразведка стараются вовсю: в подполье серьезные провалы. Вот такие дела…

Видите, сколько я вам сразу наговорил! Признаться, устал от одиночества — не с кем слова сказать. Ну, у нас будет еще время на разговоры… А сейчас, наверное, пора отдыхать. Поздно уже, а вы с дороги…

В маленькой комнатке, отведенной Журбе, было слышно через стенку покашливание и возня Виктора Степановича, но вскоре он затих, а к Журбе сон сначала не шел. Чередой летели мысли. Он вспоминал дорогу сюда, думал о предстоящей встрече с Петровичем… Потом незаметно заснул.

С постели его поднял громкий стук. Сильно, настойчиво стучали в дверь.

В соседней комнате зашевелился Виктор Степанович, тревожно сказал Журбе:

— Ума не приложу, кто это может быть. На всякий случай идите на кухню. — Прошаркали его шаги.

Быстро одеваясь, Журба услышал, как на вопрос хозяина, ответили:

— Откройте, вам телеграмма! — Телеграмм сюда присылать было некому. Пятясь, Виктор Степанович вернулся в комнату, махнул Журбе:

— Быстро к лазу! Я — следом. Еще успеем уйти.

Журба потянул из-за пояса плоский восьмизарядный браунинг.

Наверное, за дверью поняли, что в телеграмму не поверили и открывать не собираются. В дверь раз за разом забухали чем-то тяжелым. Журба еще был в комнате, когда, брызнув осколками стекол, разлетелась оконная рама, и на подоконник вспрыгнул человек.

Журба выстрелил. Одновременно ответная вспышка озарила комнату, и тут же стоявший на подоконнике взмахнул руками, качнулся и повалился наружу. Но и его пуля нашла цель: Виктор Степанович неподвижно лежал на полу. Журба кинулся к нему, приподнял за плечи:

— Виктор Степанович!..

Пуля попала в голову. Виктор Степанович был мертв.

Трещала входная дверь. Стреляли со двора в разбитое окно. Журба понимал, что дом окружен. Он бросился в кухню, сдвинул стол и открыл люк. Перед ним зияла черная дыра. Держась за крышку люка, Журба спружинил тело и спрыгнул вниз.

При падении он больно ударился. Несколько мгновений лежал неподвижно. С грохотом захлопнулся люк, он лежал в кромешной тьме. Пахло затхлостью и сырой землей. «Как в могиле», — мелькнула мысль, и тут же возник страх, что у него сломаны ноги. С минуты на минуту надо ждать, что в дом ворвутся и увидят люк, Журба нащупал рукоять браунинга. Осторожно повернулся, пошевелил ногами. Острой боли не было. Облегченно вздохнув, он стал подниматься.

Погреб был глубоким, но небольшим. По струе свежего воздуха Журба сразу нашел лаз, который шел наклонно вниз. Двигаясь на четвереньках, Журба через несколько секунд ткнулся головой в поперечную балку, к которой были прибиты доски. Еще несколько секунд понадобилось ему, чтобы оторвать две доски. Образовалась довольно широкая щель…

Он стоял на крутом склоне Макуриной горки, Вокруг темнели кусты. Далеко внизу мерцали фонари Воронцовской улицы. Сзади нависали дома Лазаревской. Где-то недалеко каменная лестница, соединяющая две эти улицы, но искать ее не было времени: совсем близко слышались голоса. Не раздумывая и рискуя разбиться, он бросился вниз напрямую.

Скользя, падая и поднимаясь, Журба скатился к палисаднику небольшого домика на Воронцовской. Остановился, прислушиваясь. Сверху донеслись хлопки выстрелов, голоса. «Прочесывают горку», — понял Журба и выскочил на улицу, чуть не угодив под экипаж.

Возница, натянув вожжи, резко осадил лошадь:

— Я занят!.. — Он испуганно смотрел на Журбу, догадываясь, что стрельба на Макуриной горке имеет прямое к нему отношение.

Из экипажа выглянула молодая женщина. Она тоже слышала выстрелы и, по-своему оценив ситуацию, крикнула Журбе, чтобы скорее садился.

В жизни человека бывают такие моменты, когда решение надо принимать мгновенно. Журба вскочил в пролетку.

— Па-шел! — яростно хлестнул возчик лошадь, и пролетка быстро покатила по булыжной мостовой. На повороте с Воронцовской извозчик свернул в переулок, и Журба бросил беглый взгляд на свою соседку. Густо напудренное лицо, подкрашенные губы и подведенные глаза молодили довольно потрепанное лицо женщины лет тридцати. Она тоже украдкой разглядывала Журбу.

— Засыпался? — по-свойски спросила она. — По «тихой» ходил или на «скачок»?

Журба сразу понял, за кого она приняла его. Глупо было не воспользоваться этим. Не отвечая прямо на вопрос, он доверительно сказал:

— На «лягавых» нарвался.

Пролетка остановилась.

— Вот здесь я живу! — показала женщина калитку. — Пойдешь ко мне?

Не отвечая, Журба слез с пролетки и подождал, пока она отъедет. Достал деньги, не считая, сунул в руки женщины.

— Спасибо тебе, — искренне поблагодарил ее Журба.

… До утра он решил укрыться на кладбище, в часовне, возле которой видел беспризорников. Обдумывал случившееся. Как объяснить налет на явку?

Первая мысль: не он ли привел «хвост»? Шаг за шагом проследил весь прошедший день. Нет, слежки не было, он бы заметил, почувствовал.

Значит, следили не за ним, за явкой. И обоснованной была тревога, которую он испытал днем. Следили за домом, и, когда он вошел туда, замкнули кольцо. И все же удалось уйти. Ему — удалось. А Виктор Сте-панович остался там…

Так что же дальше? Днем он пойдет в город. Нет, других явок у него не было, ему дали всего два адреса: один здесь, второй в Севастополе. Уехать сразу же, ночью, было бы всего верней и безопасней. Но сделать этого Журба не мог: он обязан предупредить Петровича.

Когда он выбрался из часовни, уже вовсю светило солнце, громко щебетали птицы. Долетел глухой гул голосов, видно, с толчка. На самом кладбище было пустынно, только уже возле самого выхода, у свеженасыпанного холмика, сидела девушка, и рядом высокий черноволосый юноша сбивал из досок ограду.

Когда Журба поравнялся с ними, девушка подняла голову, мгновение, не видя, смотрела на Журбу и тут же отвернулась. Он пошел дальше, не задерживаясь, но это юное, мельком увиденное лицо, эти огромные, полыхнувшие на него горечью серые глаза, четкая определенность черт запоминались, и, выходя с кладбища, Журба обернулся, поймал взглядом тонкую фигурку в черном.

На Александро-Невской улице Журба вошел в подъезд большого дома, поднялся на второй этаж. В небольшой комнатенке было несколько столов, но только за одним, низко склонившись к растрепанному вороху бумаг, сидел очень полный мужчина. В ответ на приветствие Журбы он раздраженно пробормотал:

— По всем вопросам к редактору. Вон туда, — и ткнул рукой в глубину комнаты, где была еще одна дверь.

Постучав и не получив отзыва, Журба открыл дверь. Возле большого стола суетился весь высохший, желтый, как осенний лист, старик. Стол был завален бумагами, старик собирал их, сердито запихивал в пузатый портфель, стоявший тут же на столе.

— Мне объявление дать, — войдя сказал Журба.

— Не принимаем, — прошелестел старик и трудно, с надрывом прокашлявшись, продолжал резким, злым фальцетом: — Да-с, молодой человек, не принимаем ни объявлений, ни стихов, ни статей, ни даже фельето-нов. Все-с! Финита. Крышка. Нет больше «Таврического голоса». Кончился… Прекратил существование. Закрыт приказом начальника отдела печати…

Старик продолжал еще что-то зло и горестно выкрикивать, возмущенно потрясая руками, но Журба уже не слышал его.

Объявление в газете — единственный способ связи с Петровичем. Единственный потому, что казался абсолютно надежным. Всё старались предусмотреть там, в Харькове, когда снаряжали его на задание. Многое обсудили, стремясь предупредить всяческие мыслимые и немыслимые случайности, но вот такую предусмотреть не могли.

… На кладбище возле часовни уже собрались беспризорники. Перебрасывались обтрепанными грязными картами. При виде Журбы подобрались, готовые сыпануть в стороны.

Журба громко спросил:

— Кто хочет заработать, пацаны?

Мальчишки моментально окружили его плотным кольцом.

Невероятно оборванный мальчишка плелся по залитой солнцем Лазаревской улице от дома к дому, от столба к столбу. В руках — баночка с клейстером и стопка бумажных листков. На столбы и прямо на стены домов мальчишка клеил объявления, пришлепывая каждое рукой и оставляя след мурзатой пятерни.

Кто-то резко окликнул мальчишку, и он замер, готовый в любой момент дать стрекача. Но тут же, вспомнив, что в действиях его нет криминала, приободрился, лениво, не торопясь, подошел к стоявшему за деревом человеку в канотье и молча вложил в протянутую руку пачку листков.

Человек прочитал крупный машинописный текст: «Сдаются удобные комнаты с полным пансионом. Справляться по адресу: ул. Нагорная, № 32, собственный дом г-жи Сапожниковой».

Самое обычное объявление. Вернув беспризорнику листки, филер зевнул и ушел.

… Такое же объявление — слово в слово — Журба должен был поместить в газете «Таврический голос».

Капитан Савин был из тех людей, каких обычно не замечают. В недорогом пансионе на Корниловской набережной он слыл скучным армейским капитаном, с которым и поговорить-то не о чем. И на улице он был неприметен — мешковатый, явно нестроевой офицер, по виду всего-навсего военный чиновник из хозяйственного ведомства.

Но на Соборной улице Савин изо дня в день входил в здание, одно упоминание о котором несомненно пробудило бы в соседях по пансиону почтительный интерес к его особе. В здании этом размещалась Севастопольская объединенная сухопутная и морская контрразведка.

В это утро, как обычно, капитан Савин вошел в подъезд, по обеим сторонам которого стояли неподвижные и молчаливые часовые с черными погонами. От дежурного узнал, что о нем уже дважды осведомлялся полковник Туманов, и направился прямо к нему.

После мрачноватых, полутемных коридоров кабинет начальника контрразведки поражал нарядностью, такой неожиданной в этом учреждении. Сияли высокие окна, переливчато блестела хрусталем люстра, стены украшали дорогие картины. Комфортабельность кабинета подчеркивали резная изящная мебель и толстый спокойных серых тонов ковер на полу.

Когда Савин вошел, Туманов встал из-за письменного стола. Поздоровавшись кивком головы, указал на стул. Как обычно, спокойным было его лицо, однако это видимое спокойствие не обмануло Савина, он умел разбираться в настроениях полковника, и по тому, как у того в глубине пристально-внимательных глаз промелькнула недобрая тень, понял — что-то случилось.

Савин не то чтобы боялся своего начальника — долгая работа в царской охранке вытравила из него трепет перед какими бы то ни было чинами и рангами, — он слишком хорошо знал им цену, — но полковник Ту-манов даже в глазах Савина был личностью, безусловно, сильной.

— Штабс-капитана Белозерова знали? — отрывисто спросил Туманов.

— Конечно.

— Убит.

Известие о гибели симферопольского контрразведчика оставило Савина равнодушным. Он знал манеру полковника разговор начинать не с главного и продолжал ждать.

— Только что нарочным сообщили: Белозеров убит в перестрелке на большевистской явке, — тут же и перешел Туманов к ожидаемому главному. — Нет, можно только дивиться ротозейству наших симферопольских коллег. Явка была наиважнейшая, возле квартиры организовали засаду, долго ждали. И вот полюбуйтесь… — Туманов подошел к столу, взял бумагу и раздраженно потряс ею. — Ориентировка из Симферополя: мало того, что человек, пришедший на явку, бежал — они позволили чуть ли не на лоб себе наклеить шифрованное объявление! Вот оно! — Он опять потряс бумагой, прочитал: «Сдаются удобные комнаты с полным пансионом… Улица Нагорная, 32…» А на этой улице всего-то двадцать домов… — Туманов сел за стол и, успокаиваясь, заговорил ровнее: — Умный человек отличается от глупого тем, что учится на чужих ошибках, а идиоты не умеют исправить даже собственную. Никто в Симферополе и не попытался узнать, где размножено это объявление. Пишущих машинок в городе немного — все должны быть на учете, не трудно выявить, кто печатал, и узнать о заказчике. Во всяком случае — хотя бы словесный портрет! Прошу вас, немедленно займитесь.

— Александр Густавович, а почему мы должны заниматься этим человеком? — осторожно спросил Савин.

— Я почти уверен, что конечная цель «гостя» — Севастополь.

— Но явка была в Симферополе…

— Возможно, там ему и должны были дать или дали севастопольские адреса. Большевистскую разведку может сейчас интересовать лишь Севастополь. Дзержинский в Харькове и, поверьте, занимается не только охраной тыла большевиков, но готовит удары и в наших тылах. «Гость», который сумел вырваться из засады, может оказаться именно тем человеком, который пробирался к нам оттуда… из Совдепии.

«Какие основания думать так?» — хотел спросить Савин, но промолчал, понимая, что Туманов объяснит сам.

— На эту мысль меня натолкнула биография хозяина явки, — продолжал Туманов. — Оказалось, что он в прошлом профессиональный революционер, отбывал срок на каторге и в ссылке, как и большинство людей, работающих сейчас с Дзержинским. В Симферополе поселился он в июне прошлого года, за несколько дней до взятия города нашими войсками. Представляете себе? Вот поэтому и напрашивается вопрос: а не была ли явка чекистской? Короче, Василий Мефодиевич, поднимайте всю нашу агентуру. Человека, бежавшего с явки, надо найти во что бы то ни стало. Подключайте и Акима — разрешение на это генерала Климовича есть.

Туманов встал, обошел вокруг стола и остановился перед картиной на стене — отличной копией с «Богатырей» Васнецова. Он смотрел на картину и молчал. Савин ждал.

Полковник вернулся к столу.

— Вы можете взять реванш за константинопольскую неудачу с Сергеевым. В Севастополь приехал некто Астахов.

— Мне известно, — сдержанно ответил Савин.

— Может, документ с резолюцией Петра Николаевича Врангеля… при нем, — не то вопросительно, не то утверждающе произнес Туманов.

И эту интонацию шефа хорошо знал Савин. «Еще бы, — подумал, — документ! Сейчас за этот документ из рук в руки можно получить генеральские погоны: барон умеет быть благодарным. А реванш, дражайший Александр Густавович, не столько мне нужен, сколько вам». Но на лице его, припухшем, будто сонном, эта мысленная усмешка не отразилась никак. Коротко, по-солдатски, он сказал:

— Понятно, господин полковник. Будет сделано!

И с тем же выражением лица смотрел, как Туманов замер, насторожился.

— Что вам понятно, Василий Мефодиевич? — тихо, не поднимая от стола глаз, спросил полковник. Резко вскинул голову, ощупывая Савина взглядом холодным, сразу сделавшимся беспощадным. — Что, скажите на милость, вам понятно?

Савин едва заметно пожал плечами:

— Если Астахов сегодня располагает нужным нам документом, то завтра этот документ должен лежать у вас на столе.

Туманов глубоко и как-то обреченно вздохнул, теперь глаза его утратили холодную жесткость и стали едва ли не страдальческими. По виду полковника не трудно было понять, что могло означать это перевоплощение, он будто говорил: «Сподобил же господь бог помощниками!» Но Савин и на этот раз предпочел ничего не заметить: ему нужны были не намеки, а четкие инструкции, чтобы потом, в любом случае, не стать козлом отпущения. И он добился своего.

— Василий Мефодиевич, голубчик, — морщась, как от боли, сказал Туманов, — дело это требует чрезвычайной тонкости. Я бы сказал — деликатности! Не вам объяснять, как нужен нам этот документ, но… У Астахова не должно быть даже малейшего желания кивать на нас с вами! Не та эта фигура, понимаете? — в последних словах его прозвучали уже просительные нотки.

— Хорошо, Александр Густавович, — вставая, сказал Савин. — Все будет исполнено надлежащим обра-зом. Можете надеяться.

— Надеюсь, Василий Мефодиевич, — быстро ответил Туманов. — Вот именно: надеюсь! — Он тоже встал, давая понять, что разговор окончен.

Из кабинета начальника контрразведки Савин вышел вполне удовлетворенный. А полковник Туманов, проводив его, испытывал раздражение. Он ценил Са-вина, хотя и считал его несколько прямолинейным, неспособным к глубокому анализу человеком. «А впрочем, к чему раздражаться? — вдруг подумал. — Пожалуй, я излишне требователен к Савину. Он опытен в своем деле, исполнителен… Чего еще желать в наше-то время?»

Еще недавно в Крыму действовало множество контрразведок — кутеповская, шкуровская, военно-морская и иже с ними. «Надо же! — подумал Туманов. — Не столько за противником следили, сколько друг за другом… Оно бы и смешно, когда б не так печально. К счастью, преобразуя армию, барон Врангель и в контрразведке навел порядок. Объединенная морская и сухопутная контрразведка подчинялась теперь непосредственно главковерху и генералу Климовичу. В Севастополе возглавить ее довелось ему, Туманову».

Полковник знал: недоброжелатели — а у какого значительного человека их нет? — приписывали это обстоятельство давнему его знакомству с Врангелем.

«Что ж, господа, пусть будет так. Однако плохо вы барона знаете, если думаете, будто он способен поручить важное дело всего лишь старому знакомцу. Нет, его доверие еще заслужить надо. А это непросто!..»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С первыми лучами низкого, выплывающего прямо из моря солнца, под звонкий, по-утреннему чистый бой склянок просыпался Севастополь… Журба стоял на Портовой улице, смотрел на корабли, чернеющие на рейде. Полчаса назад он сошел с поезда, прибывшего из Симферополя.

— Команде вставать! — донеслось с тральщика, пришвартованного неподалеку.

Часы показывали шесть утра. Журба знал, что будет дальше. Через пятнадцать минут прозвучит команда: «На молитву!» На шканцах по левому борту выстроятся двойной шеренгой заспанные матросы.

«О-о-отче на-а-а-а-аш, иже еси-и…» — польется над водой хор охрипших мужских голосов. Потом, когда над мелкой зыбью растает молочная дымка, когда закончится утренняя приборка, засвистят боцманские дудки, заиграют горнисты, пронесутся над притихшими бухтами команды: «На флаг и гюйс — смирно!» И опять вдоль борта вытянутся во фронт матросы, единым порывом смахнут с голов бескозырки, медленно и торжественно поплывут к верхушкам мачт перекрещенные голубой андреевской лентой флаги…

Сколько раз видел он это, живя в Севастополе… Он представил себе то время, когда мальчишкой бегал сюда, к Южной бухте, и даже зажмурился. Ему захотелось сейчас же, немедля, пойти в слободку, побывать на улице своего детства, тем более, что в центр города подниматься еще нельзя — рано, слишком приметно.

Уверенно рассекая лабиринт узких улочек, крутыми корабельными трапами падают по склонам севастопольских холмов лестницы. Они очень старые, еще времен Обороны, полуразрушенные, и, кажется, многие из них обрываются прямо в зеленое буйство дерезы. Однако к разбитым ступеням подбегают тропинки: нельзя обрываться лестницам, для того и прорублены они исстари, чтоб довести до знакомой улицы, в знакомый двор, к знакомому дому. Для Журбы одна из таких лестниц- трап, спущенный к берегу детства.

Вот она, его улочка — домики лишь с одной стороны, а напротив ветви кустарника цепко обхватили край обрыва, далеко внизу плавится на солнце синева бухт. Много лет назад здесь, на перепаханном ядрами склоне слепил хибару дед Николая Журбы, отставной матрос Макар Журба, участник Обороны и георгиевский кавалер. Каждый день стучал деревяшкой по лестницам, спешил на Братское кладбище, служил там сторожем. Потом и сам лег рядом с боевыми дружками. Не стало и хибары: Роман, сын отставного матроса, построил на месте ее беленький домик и привел сюда жену Катю, певунью и рукодельницу.

Заплескались в окнах домика легкие занавески с летящими чайками. Вились чайки и на полотенцах, традиционном украшении слободских домов, — гордости их самолюбивых хозяек.

Мать Николай помнил смутно, умерла, когда ой был совсем мал. Отца, могучего весельчака, придавило горе, стал он угрюмым, неразговорчивым, попивал. Соседки, прибегавшие в дом прибрать и сготовить, осуждающе покачивали головами, жалели мальчика. А он не печалился. Рядом солнце золотило развалины старых бастионов — там, вместе со слободскими мальчишками, играл в войну. Внизу, в бухте, ловил рыбу и купался до одурения.

А если непогода удержит в комнате, тоже небольшая беда. Обрывок бумаги всегда найдется, карандаш припрятан. И вот уже на бумаге мачты кораблей, палят с бастионов пушки. Никто не учил мальчика рисовать- мать оставила ему единственное наследство — свой природный дар.

Так и летело детство до той поры, когда пришло время учиться.

Отец обивал пороги, писал прошения. И наконец показал Николаю большой, глянцевитый лист бумаги, где было написано, что внука героя севастопольской обороны дозволяется принять в гимназию на казенный счет, по именному ходатайству командующего Черноморским флотом.

Учился Журба легко, с интересом, но трудно привыкал к новой своей жизни, такой отличной от прежней, — с муштрой и вечными окриками, с зубрежкой и кичливым высокомерием сынков городской знати. Правда, обид Журба не спускал, кулаки у него были крепкие, решимости не занимать. А потому в кондуите инспектора гимназии постоянно множились записи об учиненных им «инцидентах».

Трудно сказать, какой путь выбрал бы Журба, не сведи его случай со старшеклассником Владимиром Каменевым. Однажды Каменев дал Николаю тоненький, от руки написанный журнал. «Зарницы» — было выведено на обложке. И ниже: «Пусть сильнее грянет буря!» Потом Журба прочитал «Что делать?», и Рахметов сразу же и надолго стал его идеалом. Приносил Каменев и суждения Журбы обретали остроту и зрелость. Как-то Каменев взял Николая с собой в матросский экипаж. Они раздавали матросам листовки: «Долой войну!»

Выросший в слободке, Журба, конечно, не раз слышал рассказы о событиях 1905 года, о потемкинцах, о лейтенанте Шмидте, о революционерах, и теперь сам стал приобщаться к опасной, тайной жизни людей, на которых с каждым днем мечтал походить все сильней,

Но тут Володю Каменева арестовали, схватили и Журбу, однако по малолетству отпустили. Он был в растерянности — как же теперь? Это было трудное для него время: тяжело заболел и умер отец, из гимназии Николая исключили… Пришлось уехать к дальней родственнице в Харьков. Там Журба поступил на механический завод Греттера, и началась для него совсем иная, взрослая жизнь.

Долго простоял Журба на пустынной улочке… Потом медленно пошел переулками к «кругосветке» — так тогда называлась круговая трамвайная линия, по которой можно было поехать в любую сторону и оказаться в центре.

Не свойственный ему облик приобрел Севастополь этой весной. Открылись новые рестораны, бары, кофейни, духаны. На пахнущих свежей типографской краской афишах красовались имена знаменитостей, в недалеком прошлом блиставших исключительно на столичных под-мостках. В дворянском собрании бойко работало казино. В игорный дом был превращен и купеческий клуб. На Екатерининской манила к себе валютная биржа. Особой популярностью здесь пользовались американский доллар, английский фунт, турецкая лира, французский франк. На Большой Морской работала вовсю коммерческая биржа. Здесь предлагались партии ходких москательных товаров, обуви, продовольствия, вин и табака.

По оживленным улицам катили фаэтоны и автомобили. Щеголяли в палантинах дамы, с привычной важностью несли себя мужчины в Пальмерстонах, при котелках и даже в накидках, при цилиндре. Но больше всего было военных: слепил блеск погон, палашей, аксельбантов.

Люди двигались, крутились в живом пространстве. Подхваченный этим потоком Николай Журба шел неотличимый от других, зорко вглядываясь в лица. Случай глуп: приведись сейчас встретиться с контрразведчиками, могут и опознать. Посчастливилось один раз уйти- на другой рассчитывать трудно.

От шумной Екатерининской Журба повернул на Никольскую улицу, спускавшуюся вниз — к пристаням Русского общества пароходства и торговли. Остановился у яркой вывески с изображением владыки морей бородатого Нептуна, державшего трезубец в одной руке и кружку в другой. Рассеянно оглянулся. Можно было подумать, что он поджидает приятеля. Но за несколько секунд, проведенных у входа в винный погребок, Журба убедился, что рядом ничего подозрительного нет, и спустился по скользким, обшарпанным ступеням.

В сумрачном и прохладном погребке в этот ранний час посетителей было мало. За высокой стойкой, на которую через запыленное оконце под потолком падал скупой свет, черноволосый парень цедил в графины вино из большой дубовой бочки. Журба постоял на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку, и подошел к стойке.

— Налить? — грубовато спросил парень. Он окинул Николая чуть настороженным взглядом, словно старался разглядеть в нем нечто значительное, что потребовало бы изменить тон, но, видимо, ничего такого не найдя, двинул к нему по стойке полную кружку и тут же перестал обращать на Журбу внимание.

Вино было кислым и теплым. Поморщившись, Жур-ба отставил кружку и негромко сказал:

— Мне бы хозяина. Дело есть.

Парень цепко глянул на него.

— А что за дело-то?

— Вот хозяину и скажу, — напуская на себя как можно больше безразличия, ответил Журба.

— Счас, — парень нырнул в маленькую дверь, почти совсем неприметную сбоку. Вернулся он скоро, а вслед за ним вышел плотный, кряжистый человек с немолодым лицом. Небольшие глаза, мясистые губы и нос, твердый, несколько выдвинутый подбородок — все обычно, заурядно, повторяемо. И одет он был неприметно: темный пиджак, под ним — такая же темная рубашка. Приставь к этому картуз — и перед вами мастеровой. Надень пиджак поприличней да затяни рубашку галстучком — мелкий коммерсант, примелькавшаяся по тем временам фигура.

По этой тяжеловесной неприметности Журба и узнал нужного ему человека — Бондаренко.

Подойдя к стойке, хозяин подвальчика обратился к Журбе:

— Вы хотели меня видеть? Слушаю…

Лицо у него было замкнутое, усталое.

— Имею предложить партию сухого вина… По весьма сходной цене, — подчеркивая последнюю фразу, вполголоса проговорил Журба.

— Вообще-то я недавно приобрел, — полуприкрытые набухшими веками глаза не выразили интереса. — Однако же обсудить можно, пожалуйте, — он открыл дверь за стойкой.

Они вошли в небольшую, просто обставленную комнату, и хозяин, приглашая садиться, смотрел вопросительно.

— Я от Виктора, — сказал Журба.

Пожалуй, ничего не изменилось в лице Бондаренко, только взгляд стал пристальней, тяжелей.

— Так, понятно, — сказал он. — Что же Виктор Игнатьевич просил мне передать?

— Сейчас… — Журба положил на стол небольшой кусок полотна — это был мандат, подписанный Дзержинским. Бондаренко расправил его на ладони, пробежал глазами текст. Лицо его сразу потеплело.

И только теперь, впервые после событий в Симферополе, Журба почувствовал, как смягчается в нем некая до отказа сжатая пружина, державшая его в неимоверном напряжении. Если бы и здесь ждала Николая неудача, это была бы катастрофа.

В отличие от Бондаренко, никогда не слышавшем о Николае, Журба знал о хозяине «Нептуна» многое — об этом человеке говорил ему Поляков.

Он знал, что Бондаренко — коренной севастополец, — прослужив много лет на флоте, расстался с городом не по своей воле: после подавления восстания 1905 года комендор-очаковец был приговорен к бессрочной каторге, откуда вызволила его Февральская революция. Два года дрался на фронте гражданской войны, завершая то, что не удалось сделать в девятьсот пятом, и лишь потом вернулся в Севастополь — тоже, к слову, не по своей воле. Бондаренко вызвали в Харьков, в губчека, где он узнал о решении направить его в Севастополь на нелегальную работу. Убежденный, что большую пользу он принесет на фронте, Бондаренко пытался спорить, но последнее слово осталось не за ним: к таким понятиям, как партийная дисциплина, бывший политкаторжанин относился свято. В Севастополе ему предписывалось сколотить группу из проверенных людей для подрывной работы в тылу врага. Тогда еще никто не знал, что Крым станет последней ставкой Антанты в борьбе с Советской Россией и что разведка в непосредственном тылу белогвардейской армии будет особо важным делом.

Руководители украинской ЧК мало знали о помощниках Бондаренко, и потому Поляков, инструктируй в Харькове Николая, подчеркнул, что па связь с этой группой он может выйти лишь по указанию Петровича или в самом крайнем, критическом случае…

Голос хозяина «Нептуна» вывел Журбу из задумчивости:

— Вы прямо из Харькова?

— Нет…

Выслушав рассказ Николая о событиях в Симферополе, Бондаренко, нахмурившись, покачал головой:

— Дела-делишки!.. Здесь в большевистском подполье, я знаю, тоже провал за провалом. И как верно бьют — словно кто-то руку наводит!

Лицо его исказила боль. Однако старый очаковец быстро справился с ней. Вновь бесстрастным, по-деловому собранным стало лицо, суховатым — голос, прицельно точными были вопросы.

Рассказав о задании, с каким прибыл в Севастополь, Журба замолчал.

— Разведку в меру своих возможностей ведем. Пароходами, имуществом флота поинтересуемся, посмотрим, это можно сделать, — подытоживая разговор, сказал Бондаренко. — А Петрович… Может, он, как и ты, на меня выйдет?

— Нет, — сказал Журба. — О вас Петровичу неизвестно. О вашей группе ему должен был сообщить я,

— Ясненько… — кивнул Бондаренко. — Тогда, Николай, тебе остается одно — ждать. Сдается мне, что Петрович найдет тебя сам.

— Боюсь, как бы и с ним чего не случилось, — признался в своих опасениях Журба. — Явка провалена, газета закрыта…

— У Климовича и Туманова ищейки опытные, промахов не простят! Но судя по всему, Петровича им так запросто не взять, — резюмировал Бондаренко. — Будем ждать. Горячиться нельзя! А сейчас надо тебе пристанище подыскать. Есть у меня на примете кое-что. Сейчас и пойдем. Это на Корабельной.

… Исстари селились на Корабельной стороне отставные моряки. Домишки ставили исключительно по своему разумению, о планировке вовсе на заботясь. В результате кривые улочки слободки переплелись так, что и заблудиться среди них было нетрудно. Журбе не раз приходилось бывать на Корабельной в детстве, но изрядно подзабыл он ее приметные ориентиры и сейчас лишь дивился тому, как уверенно отыскивал Бондаренко в сплетении переулков нужный.

В противоположность центру, на улицах Корабельной зелени было мало, лишь кое-где выстроились неприхотливые акации, но и они, присыпанные известковой пылью, с обглоданными козами стволами, вид имели довольно жалкий. Зато во дворах, заботливо ухоженные хозяевами, росли и вишни, и сливы, и абрикосы. Ветви деревьев тянулись на улицу поверх невысоких глинобитных заборов.

Молодые деревца окружали и небольшой домик отставного боцмана Терентия Васильевича, к которому привел Бондаренко Журбу.

Вначале хозяин и слышать не хотел о квартиранте — какие сейчас постояльцы, да и внучка должна к нему вот-вот приехать.

Однако, услышав фамилию Журбы, Терентий Васильевич вгляделся в Николая попристальней, припоминающе, спросил, не Романа ли Журбы он сын. Николай ответил утвердительно, и старый боцман смягчился. Бондаренко продолжал уговоры, и старик, наконец, согласился отвести Николаю комнатку в мезонине. Как можно отказать, когда речь идет о сыне человека, которого в свое время хорошо знал и уважал Терентий Васильевич? Да и просьбу Бондаренко, старого друга, тоже со счетов не сбросишь.

Дружба их началась давно, еще во времена совместной флотской службы. По-разному они как тогда, так и теперь смотрели на жизнь: боцман — как исполнительный служака, привыкший без раздумий выполнять приказы начальства, Бондаренко — в надежде увидеть хотя бы на горизонте то новое и справедливое, за что не жаль было и собственную жизнь отдать. Но разность взглядов не мешала дружбе. Получалось так, наверное, потому, что никогда не пытались они навязывать друг другу своей точки зрения, словно догадываясь, что ничего путного из этого не выйдет.

Быстро столковались о цене за комнату, и Терентий Васильевич, поколебавшись, все же предупредил Журбу:

— Тут вот оно какая оказия: внучка моя — сирота. Ты хоч и серьезен на вид, да парень молодой, с девкой под одной крышей жить будешь, так чтобы без баловства какого — не потерплю. Предупредить должон, извиняй, если что не так.

Журба тут же и забыл о предупреждении — не до того ему было. Впереди неопределенность. Что с Пет-ровичем? Когда он даст о себе знать? Когда?..

В домике Дерюгиных на Фонтанной стояла глухая, плотная тишина — ни шороха, ни звука — обычно так бывает в покинутом людьми жилище.

Но Вера была дома. За окнами быстро густели сумерки, и в комнатах стало совсем темно. Надо было зажечь лампу, но не хотелось вставать с дивана, что-то делать, вообще двигаться. Вялость и безразличие ко всему сковали Веру после смерти отца, даже самое необходимое делала она через силу, ей тягостно было кого-то видеть, с кем-то говорить. Часами могла она сидеть неподвижно. И мыслей не было. Холодная пустота вокруг…

А ведь совсем недавно, уже после поездки в Джанкой, после всего там пережитого, в ней то и дело вспыхивала и подолгу не гасла ее обычная потребность действовать. То она намеревалась опять ехать в Джанкой- известие о том, что Коля здоров, полученное через Лизу, успокоило ненадолго, она хотела сама повидать брата; то вдруг яростно твердила себе: слащевцы — не люди, нет, они хуже зверей, надо делать что-то, истреблять их, как заразу.

И вдруг ошеломляющий удар — смерть отца…

Хлопнула входная дверь, в соседней комнате раздались шаги.

— Вера, ты дома, Вера? — услышала она Митин голос.

«Митя пришел», — равнодушно подумала она и даже не шевельнулась.

— Ты здесь, Вера? Что же ты сидишь в темноте? — Митя нашел лампу, зажег ее. Подошел, сел возле Веры. — Ну как ты тут?

— Собираюсь в Севастополь, — тихо ответила Вера, — Надо же ехать. Дед ждет.

— Да, конечно, — Митя помолчал, потом спросил: — Ты хоть ела сегодня? Уходил — ты сидела на этом диване. Пришел — опять сидишь…

— Я ела. К папе на кладбище ходила…

— Ах, Вера, — в голосе Мити прорвалось волнение. — Не могу я тебя видеть такой!.. Я понимаю, горе. Но жизнь продолжается, надо жить, Вера, жить!

Она молчала, опустив голову.

Митя встал, подошел к окну, постоял там, потом вернулся и снова сел рядом.

— Слушай меня внимательно, Вера, — решительно заговорил Митя. — Я должен сказать тебе очень важное… Ты все говорила, что вот Слащев выносит приговоры, а мы не можем. Это не так, Вера, Слащев тоже приговорен. Приговорен к смерти нашей группой. Он уже давно приговорен, — продолжал Митя, — только, понимаешь, я не имел права тебе сказать…

Он говорил отрывисто и как бы заново переживал недавние события:

— Позавчера был получен сигнал: поезд Слащева готовится к отправлению. О времени следования поезда через Симферополь и Бахчисарай мы знали с точностью до минуты! Помчались в Бахчисарай. В пяти верстах от станции в бетонную водосливную трубу, ведущую под полотно, заложили взрывчатку, протянули бикфордов шнур и стали ждать. Но прошло расчетное время, а поезд не появлялся… Потом увидели казачий разъезд. Еле удалось уйти. Уже в Симферополе узнали, что в депо побывали контрразведчики. Несколько человек арестовано. Выходит, Слащева предупредили о покушении? Ничего, все равно, он свое получит!

Вера слушала, боясь пропустить хоть слово.

— Но я же не знала! — воскликнула она, когда Митя кончил. И сама удивилась: голос был не тусклый и безразличный, а прежний — звучный, звонкий. — Спасибо тебе, что рассказал! — она крепко сжала Митину руку. — Ты настоящий друг, Митя! Ты… Ты мой самый, самый первый друг, — горячо сказала Вера и осеклась…

Митя опустил голову, а когда поднял глаза, по выражению их, по взволнованному побледневшему лицу Вера поняла: сейчас он скажет то, что долго таил от нее. Таил, да. Но она-то догадывалась. Давно догадывалась…

Митя Афонин стал бывать в их доме несколько лет назад. Вначале Вера не выделяла его среди товарищей брата. Они приходили гурьбой, запирались в Колиной комнате, и допоздна не умолкали там молодые, спорящие голоса. Часто и надолго уходил к ним отец.

Когда Вера стала старше, раскрылась и перед ней эта уже взрослая, увлекательная, немного таинственная жизнь — она стала первой девушкой в кружке политического самообразования гимназистов, которым руководил ее отец.

Как-то ей поручили написать реферат по «Историческим письмам» Лаврова. Она прочитала реферат на кружке, Митя стал ей возражать, и в тоне его она почувствовала вежливую снисходительность старшего. Она разозлилась, раззадорилась и, как выразился Коля, положила Митю на обе лопатки.

Потом Митя стал заходить и в отсутствие брата, они много разговаривали, с ним было интересно. Так началась их дружба.

И в подпольную молодежную группу Веру ввел Митя. Здесь он был самым старшим, с ним считались, к его мнению прислушивались. Вера гордилась своим другом.

Да, все эти годы он был ей только друг, не больше. А она для него… Вот сейчас Митя скажет, и чем она ответит ему? Вере так не хотелось его обижать. И, чуть отодвинувшись, она быстро заговорила:

— Я тебя сейчас чаем напою. И поесть что-нибудь приготовлю. Ты посиди, я сейчас…

— Не надо, — голос Мити звучал глухо, он понял все. — Не надо, не беспокойся. Мне пора… А тебе нужно завтра же уехать. В Севастополь о тебе уже сообщили. Запомни… — он назвал адрес и пароль. — Как устроишься, сразу пойдешь туда. Не знаю, как у меня сложится… Но я постараюсь узнать о Коле.

… После ухода Мити Вера долго стояла у распахнутого окна, вслушиваясь в редкие ночные звуки, думала.

Так много обрушилось на нее в последнее время, столько ей пришлось пережить, и теперь что-то из прошлого умирало в ее душе, а что-то новое рождалось.

Получить номер в гостинице «Кист» в те дни могли только очень состоятельные, солидные люди. Таким и

показался Астахову человек средних лет, который вежливо поздоровался с ним в вестибюле.

— Позвольте представиться: граф Юзеф Красовский, — приблизившись к Астахову, отрекомендовался он. — Мы были соседями на «Кирасоне».

Астахов вспомнил, что действительно видел Красовского среди пассажиров «Кирасона».

— Рад знакомству, — отозвался Астахов. — Вы тоже остановились здесь?

— Да. Отличные номера, превосходная кухня.

— Кухня великолепная. Я как раз собираюсь отдать ей должное.

— Если не возражаете, позавтракаем вместе.

Красовский оказался человеком общительным. По его словам, он много ездил, недавно побывал во Франции, с увлечением рассказывал о поездке.

— Франция выиграла мировую войну. Но в дни, когда подписывался Версальский договор, тысячи жен-щин вышли на улицы Парижа с транспарантами, которые вопрошали: «Где нам взять мужей?..» Парижу и Франции не хватает полутора миллионов мужчин — они убиты. А парижанки…

О парижанках Красовскому не удалось досказать — принесли завтрак, и Астахов, разрезая на маленькие кусочки мясо, перевел разговор на другое.

— Вы знаете, к еде со священным трепетом надо относиться. Есть надо, я бы сказал, отрешенно, целиком уходя в этот процесс, и тогда придет истинное наслаждение. Да, да, не только насыщение, сытость, но именно наслаждение, — он произнес это с едва уловимым оттенком иронии. — Я бывал в Париже. На одном из бульваров там есть ресторан, ходил туда, как в святилище. Но боюсь, что все это в самом скором времени отойдет в область воспоминаний, а кухней я смогу пользоваться только диетической.

— Ну что вы, господин Астахов, — воскликнул Красовский. — Вам до этого еще далеко. Выглядите вы отлично, — он усмехнулся. — И на женщин производите впечатление. Пани Грабовская вами интересовалась. Просила при случае передать, что была бы рада продолжить знакомство.

— Вот как? Польщен, весьма. Вы близко знакомы с пани Грабовской? — с вежливой сдержанностью поинтересовался Астахов.

— Соотечественница. Это, знаете, сближает на чужбине. — Красовский заглянул в глаза Астахову, — Так что передать пани Елене?

— Буду рад встретиться с ней, — ответил Астахов и, посмотрев на часы, добавил: — Простите, дела. Тороплюсь.

Астахов действительно торопился — в Чесменский дворец, в Ставку.

Он уже подходил к кабинету Вильчевского, когда в глубине дворца вдруг возникло какое-то движение, и все, кто находился сейчас в коридоре, притихли, выжидательно отступили к стенам.

Показался Врангель. Очень высокий, подтянутый, гибкий, в неизменной черкеске. Гордо поднятая голова, нервный взгляд темных пронзительных глаз — все это, безусловно, впечатляло. Их взгляды встретились, и Астахов слегка склонил голову. Ему показалось, что Врангель ответил кивком, но это и впрямь могло лишь показаться — так незаметен был в общей стремительности тот жест.

«Узнал? — подумал Астахов. — Пожалуй, нет… В Константинополе виделись, но мельком, представлены друг другу не были…»

Вслед за Врангелем так же легко и неслышно шел молодой генерал Артифексов, за ним — офицеры свиты.

Увлекая всех за собой, Врангель сбежал по лестнице, скрылся за распахнутыми дверями, и сразу же ожила в коридорах прежняя суета.

В тихой приемной генерала Вильчевского уже знакомый Астахову адъютант приветствовал его с оттенком почтительного дружелюбия. Сообщил, что надо подождать: генерал разговаривает по телефону со своей женой Марией Николаевной.

Вильчевский в это время стоял в кабинете у окна. Поговорив с Марией Николаевной, он смотрел на отъезжающий от подъезда дворца автомобиль Врангеля. Вытянувшись, застыли на ступенях офицеры. Сановного вида старуха истово осеняла крестным знаменем автомобиль верховного.

«Да, это вождь! — подумал Вильчевский. — И не просто вождь — единственная надежда. Сильная личность, избранник божий, полководец, способный повести за собой и победить!..» — Растроганный Вильчевский вернулся к столу, несколько раз повторил про себя, как заклинание: «Дай-то бог!..»

Все происходящее на земле в это необыкновенное время имело свое далеко не божественное, а исторически оправданное объяснение. Пожалуй, можно было бы сказать и о Врангеле — избранник. Избранник случая и обстоятельств. Не будь их, не взошла бы счастливая звезда Врангеля над горизонтом белого бытия. Сиявшая до некоторых пор только в мечтах честолюбивого, напористого барона, звезда эта согревала теперь последнюю надежду, последнюю ставку многих. И далеко не все способны были проследить ту цепь случайных, но в какой-то степени и закономерных обстоятельств, которые подняли Петра Николаевича Врангеля на гребень удачи.

Приятнее, легче, желаннее было объяснить случившееся какими-то исключительными личными качествами барона — человеческими, дипломатическими, полководческими… И уже вспоминалось, как много и с толком учился барон — окончил Горный институт, а потом Академию Генерального штаба. Успешно воевал: в первую мировую войну командовал корпусом, не был обойден чинами и наградами. При Деникине командовал армией. Его маневры под Царицыном увенчались успехом и были признаны талантливыми. И те, кто еще недавно клялся в вечной верности Деникину, с умилением вспоминали теперь, что полководческая бездарность бывшего главковерха никогда не вызывала у барона сомнений и что всем просчетам Деникина Врангель всегда давал свою нелицеприятную оценку. Теперь многие и многие предпочли забыть, что однажды, когда Деникин, раздраженный непокорной строптивостью барона, отстранил его от должности и выслал в Константинополь, последний был тут же предан анафеме. Но, с другой стороны, кто мог подумать, что судьба опального барона совершит еще один непредусмотренный поворот!..

В начале апреля 1920 года на страницах константинопольских газет промелькнули два сообщения. Первое уведомляло, что английский верховный комиссар сэр де Робек имел встречу с генерал-лейтенантом бароном Врангелем на дредноуте «Аякс». Второе объясняло все: барон Врангель принял на себя главноначальствование вооруженными силами Юга России!

Так он оказался избранником — не армий, не народа. Его выбрали союзники. Но почему именно его, Врангеля? Что склонило чашу весов именно в его сторону? Себе на такие вопросы приходится отвечать честно. Врангель не мог не понимать, что в конечном итоге выбор определили не его военный опыт, тактическая грамотность или талант военачальника. Разве не хватало других — опытных, удачливых генералов? Правда, все они делили с Деникиным ответственность за поражения, а он стоял в оппозиции и оказался в своих предсказаниях прав. Но нет, это тоже не было причиной… Причина заключалась в другом: союзники понимали его лучше, чем сподвижники. Они знали — если Врангель получит всю полноту власти из их рук, то мятежная его несговорчивость замолчит раз и навсегда. Потому-то сэр де Робек, не считаясь с болезненным самолюбием барона, диктовал ему советы, вслух продумывая линию поведения. И Врангель действительно молчал: слишком многое ставилось на карту, и выигрыш был невозможен без всего того, что давали союзники в придачу к своим советам. А давалось немало: гидропланы, танки, оружие… Одни только обещанные двенадцать тысяч пулеметов системы «Виккерс» чего стоили?! А продовольствие, обмундирование для армии?.. Кредит в пятнадцать миллионов фунтов стерлингов и обещание новых кредитов… И главное — власть. Реальная, многообещающая. Ради этого можно было перетерпеть.

…Генерал Вильчевский на этот раз держался с Астаховым менее официально. Исчезла сковывающая настороженность, и уже одно это свидетельствовало, что предложение обдумано, обсуждено и, очевидно, не отвергнуто. Впрочем, сам Вильчевский тотчас же после взаимных приветствий подтвердил это, хотя и оговорился, что с оформлением деловых отношений придется немного подождать.

— Назревают события, — тон у Вильчевского был доверительный. — Мы буквально с ног сбились! Но как только горячая пора минет, а произойдет это, вероятно, в самом скором времени, мы все оформим, как и положено. В любое время вы можете побывать в порту, осмотреть суда и землечерпательные караваны. Необходимые распоряжения даны, вас встретят и покажут все, что вас будет интересовать.

— Я понимаю, такие дела в один день не решаются, — после некоторого раздумья проговорил Астахов. — Однако длительная задержка нежелательна.

— Конечно, конечно, — Вильчевский откинулся на спинку кресла. Раздумье Астахова было им замечено и вызвало обеспокоенность. — Обещаю вам, все решится без проволочек.

— Заранее благодарен, — суховато отозвался Астахов. — Все упомянутые мной условия остаются в силе. Полагаю, наше предложение выгодно вам не менее, чем банкирскому дому, от имени которого я имею честь вести переговоры. — И не давая Вильчевскому возможности ответить, продолжал уже без прежней сухости:

— Пока же я думаю заняться и другими делами. Нужно подыскать помещение для конторы, служащих. Видимо, в Севастополе придется задержаться на некоторое время.

— Вот как, — оживился Вильчевский. — Что ж, в добрый час, в добрый час. Значит, в круг ваших торговых дел входит не только закупка судов?

— Совершенно верно.

— Что же еще вас интересует? Возможно, табак, вино, фрукты?

— Если говорить откровенно, господин генерал, нас привлекают только значительные масштабы.

Помолчали. Затем Вильчевский осторожно спросил:

— А если бы вашей фирме предложили контракт на вывоз пшеницы.

— Пшеницы? — с оттенком удивления переспросил Астахов. — Откуда же ей быть в Крыму? Ну, возможно, какое-то количество наберется…

Теперь уже Вильчевский выдержал паузу, прежде чем значительно проговорить:

— Излишки пшеницы могут составить семь-восемь миллионов пудов.

— Вот как?! — Астахов смотрел озадаченно. — Но откуда такое количество?

— Будет пшеница, — с той же значительностью сказал Вильчевский. — Пшеница будет, — повторил он, — и в скором времени.

Что-то дрогнуло в лице Астахова. Глаза сощурились.

— Если позволите высказать предположение… — сказал он неспешно и тут же быстро, в упор, не оставляя времени на раздумье, спросил: — Хлебные запасы северной Таврии, не так ли?

Генерал едва заметно кивнул и предостерегающе поднял руку:

— Ни слова больше, господин Астахов!

Астахов с пониманием склонил голову, проговорил как бы в раздумье:

— В конце концов, нас меньше всего интересует военная сторона дела. Вы сказали, что пшеница будет, а все остальное… Слово такого человека, как вы, достаточная гарантия любому, самому масштабному предприятию. Благодарю вас, генерал.

Астахов встал, легко склонил в полупоклоне голову. Рукопожатие его было крепким, надежным. Когда он вышел, противоречивые чувства одолевали генерала Вильчевского: с одной стороны, его смущала напористость совладельца константинопольского банкирского дома, его властная манера не выпускать из своих рук нить разговора, но с другой… С другой стороны, не доверять ему не было никаких оснований.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Церковь Александра Невского стояла особняком на возвышенности, показывая всей Корабельной стороне высокие белые стены и шатровый шпиль с зеленой луковицей. Достопримечательностью этой церкви была икона Владимирской Божьей Матери. Похищенная французами во время Крымской кампании в 1855 году, она спустя тридцать лет была найдена в Париже и доставлена обратно в Севастополь, в Александро-Невскую церковь. Тогда же в честь этого события был отлит колокол, и оказалось, что по красоте звучания ему нет равного в городе.

Под мерный благостный звон этого колокола Жур-ба и проснулся поутру. Басовитый гул вскоре затих, разбудив другие звуки. В приоткрытое окно донесся девичий голос:

— Деда! Что же ты, деда, иди, я уже все приготовила!

— Тише ты, — проворчал старый боцман. — Постояльца разбудишь, егоза.

Звякнула посуда, прозвучал тихий девичий смех.

«К Терентию Васильевичу внучка приехала, — вспомнил Журба. — Вера…»

Вчера под вечер они чаевничали с Терентием Васильевичем во дворе, когда кто-то вдруг сильно подергал калитку.

Журба обернулся. Крепкая, смуглая рука уверенно отыскала запор, отвела щеколду. Калитка распахнулась, и во двор ступила девушка с кошелкой и чемоданом в руках.

— Деда! Деда, родненький! — девушка опустила поклажу, бросилась к поднявшемуся навстречу Терентию Васильевичу и вдруг заплакала.

— Ну вот и припожаловала, — боцман обнял внучку. — Ну, будя, будя. Приехала и ладно. Заживем с тобой не хуже других. Как добралась-то, Вера? О Коле узнала что новое?

— Нет, деда… Мне должны сообщить, — девушка говорила глухо, в плечо боцмана, всхлипывая. — Я тебе все-все расскажу.

— Ну ладно, ну хорошо, — уговаривал Терентий Васильевич. — Успокойся!

Журба почувствовал себя лишним. Встал, пошел в дом. — «Вера, Вера, — повторял он. — Ей очень идет это имя. Надо же, встретились опять…»

Журба сразу узнал девушку: он видел ее на кладбище в Симферополе. Подивился такому стечению обстоятельств и ощутил вдруг непонятную ему радость.

… Когда он спустился во двор, там уже никого не было. На столе высилась аккуратная горка вымытой посуды. С краю лежала книга. Поколебавшись, взял книгу. Горький.

— Вам это неинтересно, — прозвучал голос Веры. Николай поднял глаза. Лицо ее было замкнутым. Они поздоровались, и Журба спросил:

— Почему же неинтересно? — его задел небрежный тон девушки.

Вера, не отвечая, пожала плечами. Проговорила:

— Деда велел вас чаем напоить. Будете?

— Спасибо, не буду, — Журба полистал книгу, положил на стол. — Книга — это всегда интересно, — ему хотелось вызвать Веру на разговор.

— Горький — писатель серьезный.

«Решительная однако девушка! — подумал Журба и тут же спросил себя: — Что, собственно, она может о тебе думать? Все, что угодно». И все же произнес с вызовом:

— А я люблю Горького.

— Да-а? — с затаенной насмешкой протянула Вера. — И что же вы читали?

Журба мог бы рассказать, как в Харькове, в кружке, читал рабочим «Мать». Как в горячие дни, когда рабочий отряд выдерживал натиск петлюровцев на подступах к городу, он написал на красном полотнище: «Безумству храбрых поем мы песню!» — и это полотнище стало знаменем. Об этом он упоминать не мог, но все равно было у него что сказать.

— Да многое читал… Действительно, писатель серьезный. И очень точный. Вы помните: «… Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье… А по ущелью во тьме и брызгах поток стремился навстречу морю, гремя камнями…»

Вера кивнула.

— Я мальчишкой еще, — продолжал Журба, — отыскал возле Херсонеса балку. Там все точно так. Прямо как будто с этого места списано.

— А может, так оно и есть. — Вера теперь смотрела на Журбу совсем по-другому, голос ее потеплел. — Горький ведь пешком прошел почти все крымское побережье. Тогда он еще не был писателем, ходил, узнавал жизнь. В Севастополе тоже побывал. У него много крымского: горы, море, легенды, люди. Мы собирались пройти по этому же пути. Брат даже карту составил. Представляете, Симферополь, Севастополь, потом Ялта, Алушта и дальше до Феодосии и Керчи. И все берегом моря. Да, собирались… Но не вышло, — она опять нахмурилась, замкнулась.

— А ведь мы с вами уже встречались, — не удержавшись, сказал Журба.

— Встречались? Где же это? — с явной тревогой спросила Вера.

— Я видел вас в Симферополе на кладбище.

— Да? Ну и что из этого следует?

— Ничего. Извините. — Журба уже не рад был, что затеял этот разговор.

— Да, кстати, — остановила она его. — Вы у деда надолго поселились?

— Я вам мешаю?

Она молчала.

— Ненадолго. Так мы договорились с Терентиев Васильевичем.

Журба попрощался и пошел со двора. Все, решительно все нравилось ему в этой девушке, даже ее колючесть. «Надо же, — думал он, — а я представлял внучку боцмана почему-то беленькой, заплаканной девочкой».

… Открытый вагончик трамвая остановился на углу Екатерининской и Таможенной, идущей вниз, к пристаням Российского общества пароходства и торговли. Оттуда доносился шум лебедок, лязг цепей, громкие команды: «Майна!», «Вира!».

Сойдя с трамвая, Журба после некоторого раздумья все же решил спуститься к пристани, тем более, что разного люда шло туда немало. Вчера он слышал от Терентия Васильевича, что в Севастополь пришли два транспорта — американский и английский с военными грузами.

По пристани сновало множество людей. Грузчики и солдаты в брезентовых наплечниках и просто в разрезанных мешках, свисающих с головы, цепочкой ступая по сходням, разгружали пароход, на борту которого виднелась надпись «Фабари» — порт приписки: «Нью — Йорк». У соседнего причала стоял пароход под английским флагом. Из его трюмов выкатывались полевые орудия, выгружались ящики со снарядами.

Журба медленно прошел мимо пакгаузов. Возле них высились этажи ящиков и тюков, прикрытых бре-зентом. Пакгаузы были забиты до отказа, и штабеля грузов теснились по всей территории пристани, образуя узкие коридоры, в конце которых стояли часовые. Задерживаться здесь было нельзя: на него могли обратить внимание. Через лабиринт складских помещений и навесов берегом бухты он пошел к хлебным амбарам, откуда мощенная булыжником дорога повела его к Каменной пристани и товарной станции.

Журба долго шел мимо стоящих борт к борту, ошвартованных прямо к берегу всевозможных судов, на многих из которых не было никаких признаков жизни, пока не увидел характерные, фантастические силуэты землечерпательных караванов.

Огромные стальные ковши землечерпалок вздымались высоко над палубными механизмами и надстройками. Каждый караван состоял из землечерпалки, похожего на утюг плоскодонного лихтера и небольшого буксира.

Возле двухэтажного здания портовой службы Жур-ба увидел двух стариков в морских фуражках. В одном из них он узнал Терентия Васильевича.

— К морю потянуло? — спросил тот, улыбаясь. — То отцовская кровь в тебе говорит, — и пояснил своему спутнику, сухонькому старику: — Романа Журбы сын. Помнишь его, Тихоныч?

— Помню, как же, не одну чарку с ним выпил! — старик с любопытством посмотрел на Журбу, потом, козырнув, поздоровался и сказал: — Вот служим здесь по-стариковски — смотрителями.

Журба знал, что Терентий Васильевич, как и многие отставные моряки, работает в порту, но где именно, не спрашивал. Значит, здесь…

Отставной боцман позвал Журбу с собой.

— Пойдем, покажу наше хозяйство… Тут недалеко.

Идти оказалось действительно недалеко. Уныло стояли ошвартованные к стенке суда: «Березань», «Рион», «Казарский»…

— Смотрителями при них числимся, ну а попросту сторожами, охраняем, чтоб механизмы, значит, и что другое с них не разбазаривали, — пояснил Терентий Васильевич.

Но Журба его уже не слушал. Он увидел, как с одной из землечерпалок — крайней к стенке — спустился по сходням барственного вида господин в штатском и в сопровождении чиновника в форме морского ведомства направился к поджидавшему экипажу.

— Да-а, дела, — многозначительно протянул Тихо-ныч, провожая их взглядом.

— Оно и есть, что дела, — отозвался Терентий Ва-сильевич. — Зашныряли вокруг нашего хозяйства, поговаривают, что все вскорости за границу угонят. Вишь, как возле барина портовый инженер вьется, не иначе как сторговались!

Журбу это сообщение обожгло, будто удар хлыста.

Особняк генерала Вильчевского Вера увидела сразу, как только свернула в тишину Таврической улицы, убегающей от центра к морю.

После жаркого, шумного многолюдья поражала тишина белых особняков, словно спящих в тени больших акаций, пустынность вымощенных плитами тротуаров.

Вера вздохнула. До чего же не хотелось ей идти в этот дом! Но идти надо, необходимо. Еще раз вздохнув, Вера медленно направилась к широким ступеням. И тут распахнулась дверь, появился молодой, щегольски затянутый в новенький мундир офицер. Весело бросил несколько слов в дверь кому-то, кто оставался в доме, обернулся, еще не потушив улыбки, увидел Веру, посмотрел в упор, с интересом.

Вера, вспыхнув, нахмурилась, решительно взбежала по ступеням, с силой нажала кнопку звонка, услышала, как в прихожей рассыпалась требовательная, громкая трель и почему-то почувствовала удовлетворение.

Дверь открыла тоненькая горничная с высоко взбитой прической, в кокетливом, тщательно затянутом на талии фартучке.

— Мне к госпоже Вильчевской, — уверенно произнесла Вера.

— Пожалуйте в дом, — откликнулась горничная. — Как доложить?

— Вера Дерюгина, — все так же, не смягчая уверенной твердости тона, ответила Вера. — Я насчет места…

— Пожалуйте вот сюда, — горничная открыла перед Верой высокую двустворчатую дверь. — Сейчас. Посидите, я доложу госпоже, — и упорхнула в другую, скрытую портьерой дверь.

Комната, где осталась Вера — большая, очень светлая, с высокими окнами, обставлена была богато и со вкусом. Оглядеться Вера едва успела: шевельнулась портьера, бойкий голосок горничной четко выговорил:

— Пожалуйте. Госпожа ждет вас.

Вера оказалась в комнате, которая сразу поразила ее. Не размерами, хотя была она очень большая, не брызнувшим в глаза светом, щедро льющимся сквозь несколько окон справа и откуда-то из глубины, сверху… Вера никак не ожидала, что в этом доме может быть вот такая, вся сплошь заставленная шкафами, заваленная книгами комната. На какое-то мгновение она растерялась: такого обилия книг ни в одном доме видеть ей не приходилось. Строгие, тисненные золотом, тяжелые тома длинными рядами выстроились в высоких, до потолка, шкафах и на открытых полках вдоль стен, аккуратными стопками лежали на этажерках, на каких то подставках, столиках, и даже на полу. Это было всевластное царство книг, и Вера невольно оробела, ища взглядом хозяйку необыкновенной комнаты.

Возле окна стоял резной столик и большое, старинной работы кресло. В кресле сидела женщина, возраст которой Вера сразу же определила: «старуха» — настолько истонченным, иссеченным временем показалось ей продолговатое лицо, обрамленное седыми буклями. С этого лица смотрели на Веру внимательные темные глаза, совсем не выцветшие, с выражением настолько живым, что Вера подумала: «Нет, пожалуй, не старуха. Не молода, конечно, но не старуха». И тут же: «Что это я разглазелась… Как же некстати…»

Паузу прервала хозяйка. Замешательство Веры она, конечно, заметила. Голосом негромким, но очень четким она спросила:

— Вы любите книги? Вам нравится моя библиотека?

— О да, — совершенно искренне ответила Вера. — Здесь такое богатство, даже дух захватило. Кажется, за всю жизнь не прочитаешь столько!

— Ваша жизнь вся еще впереди, — в голосе старой дамы прозвучала грустная нотка. — Если правильно ее употребить, многое можно узнать и сделать… Подойдите ко мне и садитесь, милочка, — она указала на низенький пуф возле кресла.

— Меня зовут Вера Дерюгина, — Вера вскинула голову. Это небрежное «милочка» резануло ее. Так мадам Оболенская обращалась к горничным — ласково и в то же время с явно отстраняющей интонацией. И тут же смятенно подумала: «— Что же я! Словно нарочно злю ее. Ведь мне надо понравиться…»

Но Вильчевская не выказала признаков неудовольствия. Она приветливо повторила:

— Вера Дерюгина… А меня называйте Марией Николаевной. Насколько я понимаю, вы хотели бы помочь мне… — она обвела взглядом комнату. — Врачи запретили мне читать самой, а жить без книг не умею, не научилась. Вот так, дитя мое, — надеюсь, так вы разрешите мне обращаться к вам? — спросила Вильчевская.

Вера кивнула.

— Расскажите о себе, — попросила Вильчевская. — Надо же нам с вами познакомиться.

Вера рассказала очень коротко. Самое необходимое.

— А кто сказал вам, что мне нужна… помощница? — она чуть помедлила, прежде чем выговорить последнее слово, и Вера оценила чуткость Вильчевской.

— Я узнала от знакомого офицера, который служит в управлении вашего мужа…

— Да-да. Я поручила генералу расспросить на этот счет знакомых. Пожалуйста, возьмите вон ту книгу, — Вильчевская протянула руду к стоявшей рядом этажерке. — Да-да, именно эту.

Вера взяла толстый, изящно переплетенный том.

— Читайте, — попросила Вильчевская.

Сначала Вера помнила — нужно во что бы то ни стало понравиться, но потом увлеклась.

— Вы отлично читаете, дитя мое. Однако поговорим о деле. Вы, вероятно, захватили рекомендации?

— Рекомендации… — Вера растерянно умолкла, — Но… я не подумала…

Возникла неловкая пауза. «Вот и рухнуло все, — думала Вера. — Сейчас она откажет».

Вильчевская молча смотрела на девушку, в лице ее была нерешительность, явно непривычная для нее.

— Но я могу, — нетвердо проговорила Вера. — Мон симферопольские знакомые, например, госпожа Оболен-ская, мне не откажут…

— Вы знакомы с Ольгой Викентьевной Оболенской? — живо спросила хозяйка.

— Я училась с Лизой Оболенской. Бывала у них в доме. Ольга Викентьевна всегда была очень добра ко мне.

— Ну и прекрасно, — за веселостью скрывая облегчение, заулыбалась Вильчевская. — Ольга Викентьевна старинная моя знакомая. Да и мужа ее я знавала. Достойнейшие люди. Как они сейчас? Что Лиза?.

— У них все хорошо, — ответила Вера. — Мы виделись недавно…

— Считайте, что все официальности между нами закончены, дитя мое. Да, впрочем, одна осталась — вознаграждение за ваш труд.

— Это не главное, — опять смешалась Вера. — Право, мне неловко…

— Не главное, согласна, — мягко подтвердила Виль-чевская. — Но ваша помощь… — Какой-то шум послышался за дверью, и она, обернувшись, недовольно и властно спросила: — Кто там еще?

Душенька, Мария Николаевна, это я, — услышала Вера, и в комнату вошел генерал Вильчевский.

— Здравствуйте, друг мой, — с недовольством в голосе обронила Мария Николаевна.

— О, ты занята, душенька, — генерал приблизился, как-то неуверенно, неловко двигаясь в тесно заставленной комнате. — Здорова ли ты? — склонившись, он взял тонкую руку супруги так осторожно, будто это была хрупкая драгоценность. — Время обеда, дорогая… Нас ждут…

— Помню. Сейчас, мой друг, — и снова обратила взгляд на Веру. — Зайдете послезавтра, в понедельник. Ну, скажем, часов в пять… вас не затруднит?

— O, нет, — Вера поднялась, испытывая огромное облегчение. — Спасибо вам… Мария Николаевна, — и присела по всем правилам, которые внушала им, гимназисткам, строжайшая их классная дама, ярая ревнительница «этикета воспитанности», как она выражалась.

— Новая чтица? — спросил генерал, когда Вера вышла. — Мила! Она из хорошей семьи?

— Внучка боцмана, — коротко и сухо ответила Мария Николаевна и, вставая с кресла, добавила: — Но ее чувство достоинства и такт могли бы позаимствовать многие девицы из весьма благородных семейств.

Генерал послушно склонил голову. Оценки жены были для него непреложны, как и все ее указания, мнения, требования.

Он, человек громкоголосый, напористый, размашистый, дома, в присутствии жены, становился тихим и кротким. Женитьбу на Марии Николаевне генерал Вильчевский считал главной удачей всей своей жизни и не раз задумывался, почему именно его избрала эта женщина, такая умная, тонкая, обаятельная и властная, в общем — необыкновенная.

Не только генерал, многие считали необыкновенной его жену, урожденную Корсакову, представительницу рода знатного, влиятельного и весьма просвещенного. В доме своем она принимала немногих, попасть на ее приемы считалось привилегией. Известно было, что запросто, почти по-родственному заезжал к Вильчевской Врангель. Ни для кого не являлось секретом и то, что в этом доме решались и многие проблемы ведомства генерала Вильчевского.

Среди волнений и тревог последнего времени Вильчевская еще больше отдалась давней своей страсти — чтению. Но совсем ослабло зрение. Бывшие до Веры две чтицы генеральшу раздражали. Одна своим французским прононсом, чего генеральша решительно не терпела, другая глупостью.

Вера понравилась сразу — Вильчевская ценила в людях независимость, ум, нравственную силу и проницательно подметила в девушке эти черты.

Имела все основания быть довольной и Вера. Не поиски заработка привели ее в особняк Вильчевской, она пришла туда не по своей воле.

… Первые два дня по приезде в Севастополь Вера наводила порядок в дедовском доме — мыла, чистила, переставляла.

По адресу, который дал ей в Симферополе Митя, она пошла на третий день. В Ушаковой балке нашла нужный дом, остановилась у калитки. Дернула ручку звонка — и сразу же послышались чьи-то быстрые шаги, звякнул засов.

— Вам кого, барышня? — спросил ее сравнительно молодой, лет двадцати пяти мужчина с лицом, темным от въевшейся гари. Он с любопытством разглядывал Веру.

— Скажите, здесь живет фельдшер Куприянов? — заученно спросила Вера.

Хозяин дома в полглаза оглядел переулок и, пропуская в калитку Веру, сказал:

— Входите! Фельдшер переехал, но здесь вам скажут, где его найти.

Вера вошла во двор. Хозяин, легко шагая впереди, досадовал:

— Ну и пароль! У нас в слободке отродясь ни один фельдшер не жил и жить не станет.

В небольшой комнатке, куда они вошли, Вера увидела сидящего за столом плотного человека в зеленом френче с солдатскими погонами. Вера назвалась.

— Меня зовите Петром Степановичем, — сказал хозяин дома. — А его, — он кивнул на сидящего за столом, — Матвеем Федоровичем. — Помолчал несколько секунд и продолжал: — Вы что же сразу не пришли? Мы уже посылать хотели.

Вера поняла, что о ней сообщили. Обрадовалась: сообщить могли только через Митю, значит, с ним все и порядке. Тем временем Петр Степанович усадил ее к столу и попросил рассказать о себе.

— Значит, в гимназии вы учились? — спросил внимательно слушавший ее человек в солдатском френче.

— Да. Окончила в прошлом году.

— Очень кстати, очень кстати, — раздумчиво повторил он, глядя на Веру изучающим взглядом. — Мы хотим поручить вам, Вера, серьезное дело. О генерале Вильчевском слышали?

Вера отрицательно покачала головой.

— Начальник снабжения у Врангеля. Вам надо стать вхожей в его дом.

Вера растерянно оглянулась, как бы в надежде, что есть здесь еще кто-то, к кому обращается Матвей Федорович, и наткнулась на усмешливый взгляд хозяина дома.

— Я не сумею, наверное, — нерешительно произнесла Вера.

— Должны суметь, — резко проговорил Петр Сте-панович. — Это боевое задание. У нас некого послать туда…

— Подожди, Петр! — поднял руку Матвей Федоро-вич. — Что вас смущает, Вера?

— Ничего! — лицо Веры вспыхнуло от обиды, что ее неправильно поняли, — я готова выполнить любое задание, но…

— Но вы не выслушали до конца, — спокойно сказал Матвей Федорович. — Сейчас как раз есть возможность попытаться устроиться в дом Вильчевских, и это важно. Очень важно, Вера! Прислуживать белым противно, а что делать, если надо? Я вот служу! — он показал на свои погоны.

— Что я должна там делать?

— Это же дом Вильчевских, Вера! А нам нужна информация…

От казино на Миллионной улице до гостиницы «Кист» было недалеко, но Красовский подъехал к ней на извозчике. Рассчитаться он не успел — в экипаж вскочили двое в штатском:

— Тихо! — сказал один из них, показывая удостоверение. — Контрразведка!

— Но позвольте… — пытался протестовать Красовский.

— Не шумите — наденем наручники! — предупредили его,

Через несколько минут экипаж остановился на Соборной, возле здания врангелевской контрразведки.

Красовского провели мимо неподвижных часовых, мимо офицеров внутренней охраны с их быстрыми ощупывающими взглядами, дали прочувствовать мрачноватую таинственность полутемных коридоров и втолкнули в комнату с зарешеченными окнами.

— Вам придется побыть здесь до утра, — сказали ему. С лязгом захлопнулась обитая железом дверь.

Когда утром помятого Красовского ввели в кабинет начальника контрразведки полковника Туманова, тот задумчиво стоял возле одной из картин, украшавших стены кабинета.

Туманов терпеть не мог подделок. На стенах кабинета висело несколько полотен известных художников, и это были только подлинники. Да еще какие! Искусствовед, заглянув сюда, изумился бы: ведь совсем за другими коллекционерами значились эти полотна!.. Но, во-первых, искусствоведы отнюдь не рвались в кабинет начальника севастопольской контрразведки, а, во-вторых, если и заносила их сюда судьба, то по вопросам, с живописью никак не связанным. Кроме того, здесь нужно было бы не задавать вопросы, а отвечать на них.

Встретил вопросом полковник Туманов и Красовского. Указывая на картину, он спросил:

— Граф, как вы понимаете вот этот сюжет, предложенный художником?

Красовский шагнул от двери и посмотрел на полотно. На нем был изображен просветленный после покаяния грешник.

— Сюжет библейский и вечный, — проговорил Туманов, направляясь к столу. — Раскаяние всегда облегчает душу. Не правда ли? Садитесь, Красовский… — он помолчал и спросил: — Имя, отчество, фамилия?

— Не понял вас, господин полковник.

— Зачем, ну зачем так? — рукой с бриллиантовым перстнем, блестевшим на пальце, Туманов вновь указал на картину. — Вы же прекрасно понимаете: раскаяние не только облегчает душу, но может смягчить и участь грешника… Так кто вы? Граф Красовский, барон Гекулеску, князь Юсупов-младший?..

— Это уже слишком, полковник…

— Молчите! Я еще не сказал, что хорошо осведомлен о ваших способностях! И потому спрашиваю: передо мной-то зачем играть? Меня ваши манеры, ваше умение носить фрак и прочие атрибуты сиятельной светлости не обманут! Те, кто послал вас сюда, видимо, не слишком хорошо знают меня.

— Меня никто не посылал, поверьте! — Красовский сидел совершенно поникший.

— Это надо доказать, — усмехнулся Туманов. — А пока отвечайте — кто вы?

— Мои документы…

— Они поддельные. Отличная работа!

Теперь по растерянному виду Красовского нетрудно было догадаться, что готов он уже не только покаяться в своих многочисленных грехах, но и признать грехами даже редкие свои добродетели. Словом, недолго отстаивал Красовский графский титул. Но этого Туманову было мало: он без особого труда распознал в «графе» самозванца и теперь хотел увидеть истинное лицо его. И не мог: под сорванной маской оказался, образно говоря, многолетний слой грима всех оттенков и свойств.

Как мог этот человек назвать свое имя и фамилию, если переменил их за годы жизни десятки? Как мог определить род занятий и профессию, если все, чем занимался в сознательной жизни, оценивалось судьями едва ли не всех европейских столиц? Можно было бы, конечно, применить такие слова: «аферист», «шулер», «вор-медвежатник», но не слишком ли это грубо, если речь идет о работе высшего класса, о работе артиста?

На вопрос Туманова, с какой целью он приехал в Севастополь, ответил:

— По причине самой прозаической — поживиться. В городе, как в древнем Вавилоне, — столпотворение. У многих завелись приличные деньги, офицерство не вылезает из кабаков и казино. В общем, здесь вполне созревшее для обильной жатвы поле. Но, господин пол-ковник… Будучи игроком по натуре, я знаю, что во все игры можно играть, кроме одной — политики: слишком велики ставки, без головы остаться можно! Это не моя игра!

Туманов выслушал его задумчиво, но, пожалуй, беззлобно: он понимал, что Красовский говорит правду. И были уже у полковника Туманова кой-какие соображения о дальнейшей его судьбе.

— Как вы сказали? — Туманов засмеялся. — Созревшее для жатвы поле?.

— Смею вас заверить, я не один так думаю.

— Догадываюсь! — улыбка сбежала с лица Тума-нова. — Но давайте продолжим разговор о вас. Вы знаете, что грозит вам по законам военного времени?

— В Крыму я не нарушал закона, господин пол-ковник.

— Допускаю. И вообще ваши уголовные похождения меня интересуют менее всего, сейчас дело в другом. Город забит приезжими. Среди них, безусловно, могут оказаться люди, нас интересующие. Вы вращаетесь среди этой публики. Знают вас как солидного, имеющего деньги и вес человека, вам и карты в руки! — улыбнулся Туманов. — Кстати, по-моему, вы знакомы с неким господином Астаховым?

Красовский удивленно посмотрел на полковника.

— Да, мы немного знакомы, — и добавил: — Не знаю, чем вызван ваш интерес к персоне господина Астахова. Но что касается репутации этого человека, несомненно одно: и сам он и представляемый им банкирский дом пользуются достаточным доверием в самых широких деловых кругах.

— Вот и чудесно, — опять улыбнулся Туманов. — Постарайтесь познакомиться с господином Астаховым поближе. Нам необходимо кое-что выяснить…

Через час Красовский покинул здание на Соборной улице. И ко многим его «профессиям» добавилась еще одна — осведомителя врангелевской контрразведки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Летний зной приходит в Севастополь рано, не дожидаясь, когда закончится весна. Цвели акации, и медовый, душистый запах висел на улицах города, пьяня и внося в души людей какое-то смутное, тревожное беспокойство…

Впрочем, тревога, овладевшая людьми, вызывалась не только временем года. Наступление, скоро наступление — это чувствовалось по всему. По дорогам на север полуострова передвигались колонны солдат, катились пушки и броневики, шли обозы.

Тревожно было и на душе у Николая Журбы. Направляясь в «Нептун», он думал: а все ли он сейчас делает так, как надо? Донесение в Харьков отправлено: составляли они его вместе с Бондаренко. Сообщили о концентрации войск в Феодосии, Керчи, в северном Крыму. Указали системы орудий, доставленных английским транспортом. Перечислили военное имущество, выгруженное из трюмов американских пароходов «Сангомон» и «Честер Вальси»… Предупредили, что ожидаются транспорты с танками и аэропланами.

Донесение получилось обстоятельным, сведения в нем важные. Лишь бы дошло.

А сейчас Журбе предстояло встретиться с группой Бондаренко.

Спустившись по выщербленным ступеням «Нептуна», Журба чуть замешкался у открытой двери, вглядываясь в прохладный полумрак подвальчика. Все было спокойно: невозмутимый Бондаренко грузно нависал над стойкой, ближайший его помощник Степан протирал столы. Как и предполагалось, посетителей в это время почти не было: лишь в глубине подвала сидел над стаканом вина пожилой, уныло-потертого вида чиновник, да неподалеку от него тихо толковали о чем-то своем двое дрогалей.

Мельком взглянув на Журбу, Степан сказал посетителям:

— Извините, господа хорошие, заведение закрывается. Прошу-с!..

Дрогали встали сразу, послушно и дружно, чиновник же почему-то заупрямился.

— Что такое?! — недовольно воскликнул он. — Хозяин!

Бондаренко величественно повернулся к нему:

— Так у нас заведено. Идите с миром, пока стражника не кликнул. У нас это быстро!

Чиновник хотел что-то ответить, но Бондаренко едва заметно сдвинул брови, и этого оказалось достаточно: бормоча что-то, чиновник направился к выходу. Но уже Степан остановил его:

— Извольте рассчитаться, господин! Нехорошо-с!..

Склонив к плечу голову с лоснящимися, надвое разделенными пробором волосами, Степан обмахивался полотенцем. На круглом лице его блуждала полупочтительная, полупрезрительная — ни дать ни взять лакейская — ухмылка. Если бы Журба не знал, что перед ним сын потомственного балаклавского рыбака, он бы мог поспорить с кем угодно, что предки Степана и сам он проходили всю жизнь в трактирных половых — столь естественно держался один из самых доверенных и умелых людей Бондаренко.

Да и сам хозяин «Нептуна» вел себя так, будто родился за этой стойкой. Принимая от чиновника сторублевую бумажку, то бишь «казначейский билет правительства вооруженных сил Юга России», Бондаренко презрительно сморщил губы, а потом неподражаемо небрежным жестом кинул на мокрую стойку несколько «колокольчиков» — мелких врангелевских ассигнаций, получивших легкомысленное свое название не то за изображенный на них царь-колокол, не то за низкую, почти никакую, покупательную способность — пустой звон, а не деньги!

Наконец чиновник ушел.

Бондаренко распорядился:

— Степан, останешься здесь, проследишь за порядком! — и повернулся к Журбе: — Пойдем, Николай.

… В маленькой комнатке без окон сидели за дощатым столом четверо. Один из них был в солдатском френче с погонами. Дружно повернулись навстречу Журбе и Бондаренко. Журба негромко поздоровался.

— Здравствуй, товарищ! — голос могучего, широкоплечего человека перекрывал голоса остальных. Бас у него был еще гуще, чем у хозяина «Нептуна».

Николая поразило, как неузнаваемо переменился Бондаренко за те несколько секунд, что шли они от стойки к комнате: исчезло сонливое выражение лица, не осталось и малейшего следа от недавней вялости; с молодой пристальностью смотрели глаза, силой и уверенностью веяло от всей его крепкой фигуры. Показав Николаю на свободный табурет, тоже сел к столу.

— Значит, так! — сказал Бондаренко, легонько прихлопнув ладонью по столу. И повторил: — Значит, так. Я сейчас буду говорить о вас, если кто с чем не согласен- не перебивать! Потом поправите. С кого начнем?

— Полагается с гостя! — быстро вставил худощавый человек с почерневшим от въевшейся гари лицом.

Журбе показалось, что столь же прочно, как гарь, прижилась на этом лице постоянная усмешка. Складывалось впечатление, будто он ни на минуту не перестает размышлять о чем-то легком, веселом и приятном. «Легкомысленный какой-то», — недовольно определил Журба.

— Опять поперед батьки в пекло? — сказал Бондаренко. — А может, послушает-послушает гость, какие вы есть, да и называться не захочет?

Шутке засмеялись, но сдержанно — умел Бондаренко сообщать людям нужное настроение.

— Значит, с тебя и начнем, — сказал Бондаренко. — Товарищ Ермаков. Работает на железке. Говорит, что жить без своих паровозов не может, но я ему не верю: ломает их почем зря. Полный реестр по этой его линии сейчас не составишь — об этом знают те контрразведчики, что перебывали в Севастополе за два с лишним года.

Есть о чем потолковать с ним полковнику Туманову, но Петр Степанович стеснительный: не захотел с ним познакомиться!

— Я в армии не служил, говорить с полковниками не умею! — усмехнулся Ермаков.

— Оно и видно, что не служил! — ворчливо подтвердил Бондаренко. — Там бы тебя живо отучили встревать, когда говорят старшие! Теперь факт последний, но главный: в партии с марта шестнадцатого…

«Ненамного старше меня, а партиец с дореволюционным стажем! — подумал Журба. — Вот тебе и легкомысленный!..» — Теперь ему все нравилось в Ермакове и улыбчивое лицо тоже.

— Дальше пойдем… — Бондаренко перевел взгляд на немолодого человека с бородкой. — Михаил Михайлович Баринов. Служил на «Пруте». После разгрома восстания был приговорен к пожизненной каторге. Бежал из пересыльной тюрьмы, долгое время жил на нелегальном положении в разных городах. Пять лет назад вернулся в Севастополь. Организовывал боевые дружины, потом красногвардейские отряды.

Следующим был человек с солдатскими погонами. О нем Бондаренко сказал:

— Матвей Федорович Рогожин. По заданию партии вел революционную пропаганду в царской армии, потом — в войсках Деникина. Матвей Федорович — человек тихий, незаметный. Дальше старшего писаря не продвинулся. Взрывов, перестрелок и всего такого за ним нет. Но то, что он делал и делает, для того же полковника Туманова страшней любых взрывов и стрельбы. Он людям глаза открывает на правду. Знает, что который уже год по острию ножа ходит, что если выявят его, пощады не жди! Но работу свою делает. — Чуть помедлив, Бондаренко спросил:

— Кто у нас еще? Ты, Илларион?

— Меня не перепутаешь! — грузно сидящий за столом Илларион добродушно подмигнул Журбе.

— Еще бы! — столь же добродушно откликнулся Бондаренко. — Ты у нас знаменитость!

Уверенный в себе, большой и сильный Илларион вдруг опустил глаза и смущенно вздохнул.

— То-то меня и волнует, что нашего чемпиона ни с кем не перепутаешь! — опять заговорил Бондаренко, — Отменный кузнец. Начальство судоремонтных мастерских на руках бы его носило… когда б поднять смогло. Товарищи уважают. Но этого ему мало. Ему слава нужна.

— Сколько можно! — не поднимая глаз, жалобно пробасил Илларион. — Усвоил уже…

— Раз усвоил — посмеешься вместе с нами, а товарищ должен знать, какой номер ты выкинуть можешь. — И повернулся к Николаю. — Представь ситуацию. Совершен налет на полицейский участок. Получилось не совсем хорошо, поднялась стрельба. Наши-то все ушли, но появилось опасение, что будут искать. Как ты мог заметить, Илларион мужчина у нас видный, Ему бы притаиться и помалкивать. А он… Молчи, Илларион! — сказал Бондаренко, заметив, что тот хочет перебить. — А он пошел на следующий вечер в цирк. За одно это пороть надо, но слушай дальше. Номер там был такой: несколько человек выносят огромную гирю, а силач ее выжимает. Выжал, утер пот, кланяется. Тут и вылазит на арену медведем Илларион. Потоптался, посопел, гирю поднял… Публика — в ладошки. Тогда Ларя хватает за пояс силача, поднимает его и осторожно кладет на опилки. В цирке — рев и стон. Наш чемпион поворачивается, уходит. И, обрати внимание, поклониться не забыл!

Журба даже не заметил, когда и как превратился из экзаменатора в простого слушателя, внимательно и чутко реагирующего на все, о чем говорил Бондаренко.

Каждый из сидящих в этой комнате людей, понятый им благодаря щедрой мудрости Бондаренко, уже виделся Николаю не просто подходящим, а незаменимым человеком. Только теперь он понял, почему Бондаренко начал знакомство с представления своих товарищей, а не наоборот: Бондаренко хотел уберечь его от ненужного позерства. А оно бы прорвалось, неизбежно прорвалось, как только он попытался бы излагать с высоты своего представительного мандата прописные истины о трудностях предстоящей совместной работы. Он вспомнил свои сомнения, с которыми шел сюда, и почувствовал неловкость.

Уже все смотрели на него, ожидая, когда Журба заговорит. А он не знал, что сказать, надо было собраться с мыслями, и опять Бондаренко пришел на помощь.

— Товарищ Журба прибыл к нам из центра, — весомо сказал он. — Если точнее — из Харькова.

— По линии Закордота[2]? — быстро переспросил Ермаков.

— Не суетись, Петр, — остановил его Матвей Рогожин. — Придет черед вопросам.

Журба встал. Смущенно улыбнувшись, сказал:

— Зовут меня Николаем. Я, товарищи, по линии ЧК. Правда, чекист я молодой, надеюсь на вашу помощь — и делом, и советом.

Внезапно он успокоился: наверное, сказалось доброе, спокойное доверие, исходящее от этих людей. Говоря о судах и землечерпательных караванах, он не скрывал ни важности задания, ни возникших трудностей, и это его ответное доверие еще крепче, еще надежнее сплачивало их всех.

Услышав о напутствии Дзержинского, о том, что судьба флотского имущества заботит его, подпольщики взволнованно переглянулись.

— Вроде и далеко от нас Феликс Эдмундович, — тихо сказал Рогожин, — а выходит, что одно дело де-лаем. И я так думаю, товарищи, уж тут промахнуться нельзя — не будет нам прощения!

— Правильно, Матвей, — отозвался молчавший до тех пор Баринов. И Журба поразился, что голос у него мягкий, певучий. — Вот тут говорили о покупателе, а кто о нем что знает?

Ответил Петр Степанович:

— Фамилия его Астахов, из Константинополя при-ехал. Крупный деляга! С генералом Вильчевским он столковался, так что в любой момент может стать владельцем многих судов и караванов.

— Сведения проверенные? — спросил Баринов.

— Да уж точнее не бывает, — вздохнул Петр Степанович. — Есть у нас с Матвеем в доме Вильчевского свой человек.

«Вот даже как?» — удивленно подумал Журба и коротко сказал:

— Я видел этого покупателя в порту. Нам надо опередить его!

— Есть предложение, — неторопливо сказал Баринов. — Мы собираемся провести диверсию в порту. Самая пора: вчера еще один французский транспорт под разгрузку встал. Так вот, рванем склады — белякам будет не до землечерпалок. Сейчас для нас главное — время. А его мы таким путем выиграем. Да вот пусть Бондаренко скажет.

Бондаренко отозвался не сразу. Но когда заговорил, всем стало ясно, что это уже не просто продолжение разговора, а решение.

— Склады будем уничтожать. Как это дело лучше провернуть — обсудим. Для этого и собрались.

О предстоящем они говорили просто и буднично, с той уверенностью в успехе, какая свойственна людям, чувствующим себя хозяевами положения. И Журба вдруг с волнением и гордостью подумал: в городе, забитом вражескими войсками, терроризируемом контрразведкой, эти люди и есть истинные хозяева — несмотря ни на что! И он почувствовал, как впервые за много дней пришла к нему уверенность. Такой уверенности в себе, в своей силе Журба не испытывал с тех пор, как покинул Харьков…

Один из наиболее почитаемых постояльцев гостиницы «Кист», совладелец константинопольского банкирского дома Василий Степанович Астахов, подбирая галстук к вечернему костюму, открыл дорожный кофр и… насторожился. После некоторого раздумья откинул крышки других чемоданов, прошелся по комнатам комфортабельного люкса и вызвал горничную.

Молоденькая миловидная горничная, неслышно приоткрыв дверь, остановилась на пороге. Постоялец молчал, пристально глядя на нее. Горничная, невольно краснея, опустила голову и тихо спросила;

— Да, господин?..

Астахов подошел к ней, мягко взяв за подбородок, приподнял голову.

— Катя, у нас ость основания быть недовольной мною?

— Как можно… — окончательно смутилась девушка. — Ваша доброта, господин…

— Она останется прежней, но ответьте мне, Катя: кто был здесь в мое отсутствие?

— Никого. Я только навела в комнатах порядок.

— Вы наводили его и в моих чемоданах?

— Как можно! — испуганно отшатнулась горничная. В глазах у нее появились слезы. — У нас с этим строго…

Астахов покачал головой:

— Катя, я не хочу вам зла. — Он помолчал, а когда заговорил опять, голос его был жестким: — Но если вы не ответите, я потребую объяснений у хозяина гостиницы. Произойдет скандал. Он не пойдет на пользу ни хозяину гостиницы, ни вам, Кати! Ну?

По щекам горничной текли слезы, но она не отвечала.

— Вам велено молчать? — догадался Астахов. — Тогда я спрошу иначе: молчать приказали люди, которые были здесь?

Прикусив губу, горничная быстро взглянула на него и так же быстро, едва заметно кивнула.

— Спасибо, Катя, — серьезно сказал Астахов. В руке его появилась ассигнация.

— Не надо…

— Молчите, — остановил ее Астахов. — О нашем разговоре не узнает никто! — Он опустил ассигнацию в карман туго накрахмаленного передника горничной. — Идите, Катя.

С облегчением вздохнув, девушка повернулась к двери, но в последний момент задержалась:

— У вас что-то пропало? Ценное?

— Нет, Катя, нет. Успокойтесь, все будет хорошо!

Завязав галстук, Астахов переложил из кармана снятого костюма в вечерний те мелкие вещицы, без которых не обходится человек даже в минуты отдыха: портмоне, часы, блокнот, визитные карточки…

Он уже пошел к двери, но вдруг вернулся, вынул из внутреннего кармана английского смокинга небольшой пакет из плотной непромокаемой бумаги и осторожно положил его в кофр…

Стемнело, но знойная духота не спешила покинуть город: стены домов, раскаленные камни мостовых возвращали накопленное за день тепло. От гостиницы «Кист» до гостиницы «Бристоль» было недалеко, и Астахов, выйдя из вестибюля, в нерешительности остановился: день выдался хлопотливым, трудным, хотелось пройтись по свежему воздуху, но… Увы, вечер не принес желанной прохлады!

У подъезда стояли экипажи. Это были не те ободранные коляски с жалкими одрами, что в великом множестве дребезжали на улицах города. На козлах лакированных мягких экипажей, запряженных сытыми лошадьми, важно восседали осанистые кучера. В их позах и жестах не было угодливой суетливости. Заметив Астахова, они не спешили с заливисто-бахвальскими обещаниями: «Эх, прокачу!», — они знали, что сам вид их экипажей обещает приятную и скорую езду, и цену себе прекрасно знали; к тому же постояльцы «Киста», как правило, не торговались…

Астахов сел в экипаж, назвал адрес. Пара породистых рысаков резво взяла с места, в экипаже не ощущалось и малейшей тряски, казалось, будто колеса его вращаются, не касаясь брусчатки мостовой. К «Бристолю» вылетели стремительно, лихо.

Астахов не успел еще сойти с экипажа, когда мимо, встревожив лошадей густым бензиновым выхлопом, проехал и остановился автомобиль с открытым верхом. На заднем его сиденье Астахов увидел начальника контрразведки полковника Туманова и свою спутницу по «Кирасону» Елену Грабовскую. Туманов что-то сказал ей. Они рассмеялись. Затем шофер распахнул дверцу, помог Грабовской выйти, и она скрылась в вестибюле гостиницы. Автомобиль уехал.

— Аль передумали? — спросил Астахова возчик. — Говорите, еще куда — мигом домчим!

— Задумался, братец, извини, — усмехнулся Астахов.

В вестибюле он подошел к стойке портье, написал несколько слов на обороте визитной карточки. Расторопный посыльный побежал с ней по лестнице. Вернувшись, сообщил:

— Госпожа Грабовская сейчас будут!

Вскоре на лестнице показалась и сама Елена. Она с улыбкой подошла к Астахову, протянула руку.

— Простите, что побеспокоил, пани Елена. Я надеялся узнать у вас адрес госпожи Плевицкон… Она еще не начала концертировать, а мне хотелось бы ее увидеть…

— Мы были только попутчиками на пароходе, — пожала плечами Грабовская, — и я не знаю, где она живет…

— Мне казалось, что вы близко знакомы… Еще раз извините, что побеспокоил. Ну как вам Севастополь?

— Я его почти не видела. Это же большая казарма — на улицах невозможно появиться одной!

— Вот как! — искренне удивился Астахов, — Мне казалось, что в этом городе одинок только я.

— Вы? Одиноки?.. — Елена улыбнулась. — Не верится. Круг вашей деятельности…

— Верно, достаточно обширен. Но одиночество делового человека утверждают вечерние часы.

— Как и одиночество женщины, — задумчиво сказала Грабовская.

— Думаю, это явная несправедливость. И если бы мне было дозволено ее исправить… — Астахов замолчал, с ожиданием глядя на Елену.

— Я должна понимать ваши слова как приглашение? — не без лукавства спросила Грабовская.

— Если не сочтете назойливостью, — да.

— Не сочту! — ответила она. — И куда же мы пойдем?

— Куда прикажете! — склонил голову Астахов.

— Тогда… — Грабовская на мгновение задумалась и засмеялась: — Тогда — в казино! Вы подождете, пока я приведу себя в порядок?

Вернувшись в номер и занимаясь туалетом, Грабовская думала об Астахове.

Этого человека она выделила сразу, еще на «Кирасоне». И то, что они встретились теперь, было ей приятно. Астахов обладал, на ее взгляд, ценнейшими в нынешнем суетливом времени качествами: в нем была та основательная уверенность, какой не обладали даже люди, занимающие самое высокое положение. Несомненно, он был одним из тех немногих, кто всегда остается над схваткой — к их выгоде оборачиваются и чужие победы, и чужие поражения. «Таких людей выбирает и отличает сама судьба, — думала пани Елена, — Рядом с ними всегда надежно…»

Ее рука, не донеся гребень до пышных волос, вдруг замерла, Грабовская посмотрела на свое отражение в зеркале трельяжа и усмехнулась: «Ну а я? Кто я для него?..»

Было ясно, что вопрос о Плевицкой — лишь предлог, не более: Астахову нужна была она, Грабовская, «Но зачем? — спросила себя. — Допустим, он хочет узнать, что привело меня в Севастополь…»

Это предположение показалось ей столь нелепым, что она засмеялась: невесело, коротко: «Дева Мария, да ему ли снисходить до такого! — и, снова вглядываясь в зеркало, продолжала думать: — Разве я не красива и не могу нравиться мужчинам? Просто — нравиться?» Молодая женщина, отраженная зеркалом, и впрямь была красива. Грабовская опять засмеялась, но теперь с удовольствием, легко. Тщательно причесываясь, она уже не думала ни о чем, что могло бы испортить то радостное настроение, что явилось к ней сейчас: в конце концов, каждый человек имеет право на светлые минуты даже в самые черные дни. Слишком часто, слишком горько несправедливой была к ней судьба…

Размышляя так, Грабовская и сама верила, что жизнь ее не сложилась по чьей-то вине, а не по ее собственной.

В свои двадцать четыре года она повидала столько, сколько не всегда узнает и доживший до глубокой старости человек. Она происходила из именитого шляхетского рода. Но к тому времени, как Елена появилась на свет, от былого богатства семьи не осталось и следа, сохранились лишь упрямо передаваемые из поколения в поколение легенды. Потеряв еще в детстве родителей, она жила у дальнего родственника — в обстановке тусклой, почти нищенской. Глядя на тоненькую, скверно одетую девчушку с мечтательными глазами, трудно было предположить, что в ней уже родилось и с каждым днем растет стремление во что бы то ни стало вырваться, любой ценой приблизиться к тем блистающим, манящим вершинам, где некогда обитали предки. Меж тем реальная жизнь отличалась от сладких грез весьма существенно. В шестнадцать лет Елена вышла замуж. Удачнейший, на первый взгляд, брак оказался грандиозным обманом: немолодой барон-француз, увезший ее из Варшавы, был безнадежно беден, и она без колебании бросила его, как только нашелся богатый покровитель. На смену первому покровителю явился второй, третий… Броская яркость этой новой жизни, смена лиц и впечатлений увлекали. Но шло время, менялись имена и лица, и однажды Грабовская с ужасом поняла, что будущее не обещает ничего, кроме падения на самое дно того мира, из которого она так долго и так неудачно пыталась бежать…

Случайно познакомилась она с одним из вожаков боевиков-националистов, и человек этот, разглядев и оценив те качества пани Елены, о которых она пока лишь смутно догадывалась, ввел ее в свою организацию.

Здесь часто и много говорили о патриотизме, о независимой Польше. И если вначале, связывая свою судьбу с организацией боевиков-националистов, она думала лишь о том, что с возрождением былого могущества Речи Посполитой вернутся прежние богатства и слава рода Грабовских, то постепенно забота о личном отошла на второй план — все мысли и чувства теперь были о «великой, от моря до моря Польше».

Выполняя волю стоящих над ней, уверенная, что действует во имя благополучия родины, Грабовская одинаково охотно и рьяно оказывала услуги разведке немецкого Генерального штаба, французской Сюртэ дже- нераль и английской Интеллидженс сервис…

Весной двадцатого, когда Пилсудский двинул свои полки против красных, она готова была идти с винтовкой в руках впереди атакующих цепей — так воодушевил ее этот поход. Но, как выяснилось, предначертание Грабовской заключалось в другом: ей назначалось совершить покушение на жизнь Дзержинского. И она, понимая, сколь огромен риск, согласилась. Предстоящее виделось ей теперь именно тем главным делом жизни, к которому она готовилась все последние годы и месяцы…

Ярко вспыхивала разноцветными лампочками огромная, в полстены надпись: «Казино». Белая борода рослого швейцара окрашивалась то синим, то желтым, то красным цветом. А сам он, сверкающий призрачным золотом многочисленных галунов, казался добрым волшебником, приглашающим людей к сказочной удаче.

В просторном фойе казино неторопливые, но сноровистые служители в белоснежных манишках встречали гостей: непостижимым образом догадываясь о склонностях каждого, они безошибочно препровождали посетителей в зал рулетки, либо к столам для игры в карты, либо в ресторан…

У двери, ведущей в зал рулетки, стояло чучело огромного медведя. Весело поблескивая маленькими глазками, разинув в вечной улыбке пасть, медведь держал в передних лапах небольшой щит, на котором было начертано: «Судьба ленива. Поторопи ее!» В самом зале вокруг рулеточных столов толпился многоликий и многоязычный люд: сановного вида старухи и лощеные офицеры, спекулянты и контрразведчики, процветающие коммерсанты, моряки английские и французские, американские, греческие… Все торопили судьбу, все рвались к удаче.

Появление Астахова и Грабовской не прошло незамеченным, молодая элегантная женщина привлекала к себе внимание. Тонкие черты удлиненного лица, грациозность стана и поступи, улыбчиво-задумчивый взгляд- все это производило впечатление. Склонив голову к плечу Астахова, она улыбнулась:

— Будем играть? Почему бы и нам не испытать судьбу? — Не ожидая ответа, а быть может, предугадывая его, расстегнула черную лакированную сумочку.

Астахов, тоже улыбнувшись, положил на сумочку руку:

— Сегодня вы моя гостья, — и пошел за фишками.

К удивлению Грабовской, Астахов, усадив ее за стол рулетки, сам остался стоять сзади. Заметив недоумение, весело шепнул:

— Нет, пани Елена! Свои ставки я делаю на биржах Европы, — и, улыбаясь, показал взглядом на столбики фишек перед Грабовской.

В тот же миг крупье объявил:

— Дамы и господа, делайте ваши ставки!..

Огромный двухцветный стол, расчерченный квадратами, покрылся фишками разного достоинства.

— Игра сделана! Ставок больше нет!

С треском помчался по диску шарик, множество горящих глаз пытались уследить за ним… А диск кружил все медленнее, все медленнее прыгал через лунки с цифрами шарик.

Прикусив губу, Елена смотрела на стол. Длинные ее ресницы вздрагивали, глаза расширились.

— Двадцать пять! Нечет! Черная половина! — выкрикнул крупье.

Елена проиграла. Делая новые ставки, она забыла, казалось, об Астахове — так увлекла ее игра.

Фишки кончились, и, прежде чем Астахов успел предложить новые, Елена встала.

— Довольно! Слишком однообразно да и не по-везет. — Лицо се было спокойно, без следа недавнего азарта.

Не торопясь, прошли они по другим залам. В том, где шла карточная игра, увидели Красовского. Судя по толстой пачке банкнотов, лежащей перед Красовским, удача не оставляла его. Тонкие, длинные пальцы Красовского ласкали карты, изящно открывали их, небрежно касались денег…

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Астахова Елена.

— Меня восхищает отточенность движений графа… Поразительный артистизм!

— Еще бы! — презрительно поморщилась Грабовская. — Ловкость рук у него потрясающая!

— Не судите строго игроков, пани Елена, — внимательно посмотрев на нее, сказал Астахов. — Поверьте, азарт — не худший из человеческих грехов…

— Это не азарт, — покачала головой Грабовская, — Это — порок.

Они спустились в ресторан. Разливая шампанское, Астахов продолжал начатую тему:

— И все-таки не понимаю, в чем провинился перед вами бедный граф. Буквально днями мы виделись с ним, и я заметил, что он преисполнен к вам почтения…

— Не заблуждайтесь на его счет, — опять поморщилась пани Елена. — И я бы не советовала вам иметь с ним дело — обманет!

— Кто, граф? — изумился Астахов.

— Какой там граф! Это самозванец, квалифицированный мошенник, — увидев, что Астахов растерялся, Грабовская доверительно добавила: — Шулер — не единственная его «специальность». Он еще и профессиональный взломщик. Нам с вами труднее открыть консервную байку, нежели ему любой сейф!

— Но…

— Не спрашивайте, откуда я это знаю, — остановила его Грабовская. — Но в истинности моих слов можете не сомневаться!

За ужином Астахов рассказывал ей о Константинополе, где Грабовская была лишь проездом. Чувствовалось, что он прекрасно знает этот город, расположенный одновременно в двух частях света, — город, в облике и жизни которого так тесно и противоречиво переплелись европейская современность и древняя азиатская дикость… Астахов говорил о знаменитых дворцах, о всемирно известных мечетях, о бесподобных стамбульских фонтанах. Рассказывал увлеченно, интересно, зримо, но заметил вдруг, что Грабовская слушает его невнимательно, что мысли ее заняты чем-то другим.

— У вас утомленный вид, пани Елена, — прервав рассказ, заметил Астахов. — Вы устали?

— Признаться, да, — виновато улыбнулась Грабовская.

— В таком случае, позвольте проводить вас…

Когда вышли из казино, Астахов хотел взять извозчика, но Грабовская отказалась: идти было недалеко, всего квартал.

Прощаясь, она смотрела вопросительно, выжидающе. но Астахов коротко поблагодарил за приятный вечер и ушел. Поднимаясь в номер, Грабовская подумала о нем не без разочарования: она рассчитывала, что Астахов будет просить о новой встрече.

… Астахов уже подходил к своей гостинице, когда на пути его встали трое. Мгновенно затолкали совладельца константинопольского банкирского дома в тоннель темной подворотни. Кто-то ударил его сзади по голове. Удар был настолько сильный, что Астахов едва не упал. Попытался было рвануться в сторону, но тут же холодное лезвие ножа коснулось горла.

— Поднимешь хай, порежу, чтоб мне жизни не видать! — угрожающе прозвучал чей-то голос.

Три пары рук проворно вывернули карманы. Бумажник, записная книжка, пачка визиток — все перекочевало к налетчикам. Один из них заметил упавшую бумажку, поднял и ее. Исчезли налетчики так же внезапно, как и появились.

Астахов пощупал голову, крови на руках не было. В полутьме тускло блеснули на пальцах перстни… Оказалось, что и золотой брегет остался в жилетном кармане… Астахов посмотрел на часы, опять — на перстни… И — засмеялся.

Утром, когда полковник Туманов приехал на службу, капитан Савин уже ждал его в приемной.

— Что-нибудь срочное? — добродушно полюбопытствовал Туманов, пропуская помощника в кабинет. — Или, упаси бог, неприятности?

— А это как сказать… — усмехнулся Савин.

— Интригующее начало! — Туманов кивнул на кресло у стола: — Прошу. Ну-с, что у вас?

Савин молча положил перед ним донесение, из которого явствовало, что сотрудникам контрразведки не удалось обнаружить у Астахова сергеевского документа.

— Кто конкретно принимал участие в операции? — спросил Туманов.

— В гостинице был я. — Савин замолчал, полагая, что этим все сказано.

— Я не сомневаюсь в вашем профессионализме, Василий Мефодиевич, — нахмурился Туманов, — но все- таки: вы уверены, что он не догадался о вашем визите?

— Александр Густавович! — укоризненно посмотрел на него капитан. — Подобных обысков на своем веку я провел десятки! — Пожав плечами, добавил: — Какие-то незначительные следы моего пребывания в номере, наверное, можно обнаружить, но… Для того, чтобы их заметить, Астахов должен обладать не меньшим опытом, чем ваш покорный слуга. А он, как нам известно, в жандармском корпусе не служил.

— Хорошо, — кивнул Туманов, — пойдем дальше. Вечерний налет вы обставили достаточно топко?

— Старались. Учитывались даже мелочи… — Видимо, вспомнив что-то, Савин усмехнулся. Заметив нетерпение полковника, пояснил: — Я потребовал от моих помощников, чтобы они изъяснялись со своей жертвой на блатном жаргоне, как настоящие налетчики-рецидивисты. Но все это оказалось ни к чему, документа при нем не было.

— Ваши выводы?

— Одно из двух, — тихо произнес Савин, — или Астахов сумел перехитрить и меня и моих людей, во что я не склонен верить, или… — он посмотрел в глаза Ту-манову, — или нет у него этого документа и не было никогда. Это афера.

— Позвольте, Василий Мефодиевич, — откинулся на спинку кресла удивленный Туманов. — Мы же знаем с вами, что Астахов солидный коммерсант, а не афе-рист.

— А разве обязательно, чтобы одно исключало Другое? — невозмутимо ответил Савин. — Всего лишь один пример из недавнего прошлого. Вы помните Митьку Рубинштейна? Как же — банкир-миллионщик! К его услугам прибегала сама императрица… А чем кончилось, каким скандалом?! Так вот, боюсь, что и в нашем случае…

— Не спешите, Василий Мефодиевич, не спешите… — Туманов встал из-за стола, прошелся по кабинету. — Не забывайте, что появлению здесь Астахова предшествовало рекомендательное письмо генерала Лукомского.

— Старый маразматик! — быстро вставил капитан. — Смотрел, как Сергеев потрясает у него под носом документом особой важности и не мог принять нужные меры! Хотя бы из виду не выпускал мерзавца! А то ведь пока я приехал в Константинополь, Сергеева и след простыл…

— Обида, Василий Мефодиевич, обида в вас говорит, — недовольно остановил помощника Туманов, — А это для нас непозволительная роскошь: обида мешает делать правильные выводы. Но — к делу! Допустим, Астахов, прослышав о сергеевском документе, сумел убедить Лукомского, что обладает таковым. И допустим, что он отважился шантажировать нас… Но это же все равно, что примеривать, стоя на ходулях, петлю! Астахов не производит впечатление человека, способного на это. Нет, Василий Мефодиевич, не производит!

Недовольство начальника контрразведки было напускным: ему не хотелось, чтобы Савин понял, какое значение придает он высказанным в адрес Астахова подозрениям. Ему вдруг представились перспективы, открывшиеся лично перед ним в случае, если сергеевского документа у совладельца константинопольского банкирского дома действительно нет…

Возня вокруг судов флота, затеянная генералами из окружения Врангеля, не нравилась Туманову с самого начала. И не потому, что полковник усматривал в замышляемой распродаже что-то предосудительное. Выгода не только для казны Врангеля, но и для всех, кто непосредственно в этом деле участвует, была очевидной. Однако его не допустили в круг избранных. И если теперь окажется, что генералы опять попали впросак, пробьет его, Туманова, час! Останется лишь информировать барона о случившемся, а уж тот и сам поймет, с какой легкостью ставят приближенные под удар его репутацию, поймет, на кого ему следует опираться в дальнейшем!..

Подойдя к притихшему Савину, спокойно, едва ли не равнодушно Туманов спросил:

— У вас ко мне все, Василий Мефодиевич?

— А разве мы закончили с Астаховым? — недоуменно вскинулся капитан.

— Пока — да. Конечно, здесь есть над чем подумать, но… Посмотрим, как будут развиваться события…

Савин все-таки понял: его шеф замышляет что-то, но пытается скрыть это. Сухо сказал:

— Вы приказывали вызвать в Севастополь Акима. Он здесь. Хочу обратить ваше внимание на одно его сообщение. Подполье получило указание своего Центра оказывать всяческое содействие и помощь человеку по прозвищу Петрович, который должен появиться в Крыму.

Сообщение было действительно очень важным, и полковник, заставляя себя не думать пока об Астахове, быстро спросил:

— Что еще вы знаете об этом человеке?

— У меня есть предположение…

— Говорите!

— Я подумал: не его ли наши коллеги упустили на симферопольской явке красных?

— Уверен, что нет! Судя по словесному портрету, на явке был человек молодой, если не сказать — юный. Мог ли большевистский Центр наделить его широкими полномочиями? Нет, Василий Мефодиевич, на явке был кто-то другой…

— Молодость — это еще не аргумент, — пожал плечами Савин. — Разве у красных юнцы не командуют полками, а то и дивизиями?

— Там — фронт, там, чтобы выдвинуться, иногда достаточно личной храбрости. А здесь — разведка… Вот вы, Василий Мефодиевич, доверили бы юнцу функции резидента? — Туманов, увидев, что слова его мало в чем убедили Савина, подчеркнул: — Мне думается, Петрович не станет отсиживаться на конспиративных квартирах. Он если и появится в Крыму, то обязательно снадежной легендой.

— Что ж, не буду отстаивать свою точку зрения, — жмурясь сказал Савин. — Но почему — появится? Быть может, он давным давно здесь!

— Сомнение справедливое, однако… лишь на первый взгляд! — усмехнулся Туманов. — Если бы Петрович уже был здесь, он неизбежно вошел бы в контакт с подпольем. И нам не пришлось бы тогда гадать на кофейной гуще, кто он. Аким, надо отдать ему должное, умеет работать!

Туманов задумался. «Петрович… — повторял он мысленно. — Петрович…» С чем-то это имя было определенно связано, но он не мог вспомнить с чем. Начальник контрразведки гордился своей памятью и не без оснований: однажды увиденное, услышанное или прочитанное, он запоминал навсегда. Однако на этот раз память молчала, и полковник обескураженно подумал: «О, господи, неужто старею? Или переутомился?..»

Заметил, что Савин, выжидательно на него поглядывая, вертит в руках серебряный портсигар с монограммой, невнимательно кивнул:

— Да-да, Василий Мефодиевич, курите. — Сам полковник старался с утра не курить.

«Петрович… — опять повторил про себя. — Да что за черт!..» Быстро просматривал в мыслях год за годом, мгновенно охватывая время, имена и лица, выделяя все главное, что могло иметь хотя бы какое-то отношение к ускользающему воспоминанию. Дойдя до девятьсот четвертого, насторожился… «Подпольная типография большевиков в Москве на Лесной… Ну и что? Ее устраивал Красин…»

Полковник Туманов с облегчением вздохнул и засмеялся: вспомнил!

— Красин! — вслух повторил начальник контрразведки, — Красин, он же — Никитич… — Взглянул на Са-вина и опять рассмеялся: — Ради бога, Василий Мефодиевич, не смотрите вы на меня такими глазами!

— Меня удивило, что вы вдруг заговорили о Красине: он в Москве, член правительственного кабинета красных…

— У них это называется Совнарком, — поправил Туманов. — Ну а к чему я вспомнил об этом человеке?

Контрразведчик должен уметь проводить аналогии: называя фамилию, я назвал и подпольную кличку… В свое время мне пришлось долго и, к сожалению, безуспешно охотиться за Красиным, который имел кличку Никитич. В тысяча девятьсот четвертом я искал его в Петербурге, не догадываясь, что он в это время организовывал подпольную типографию в Москве… Разговор, впрочем, не о том. Я заметил когда-то закономерность: чем крупнее подпольный деятель, тем бесцветнее его кличка. «Никитич», «Петрович» — похоже, не правда ли?

— Извините, Александр Густавович, — развел руками Савин, — но я не в силах понять, к чему вы ведете…

— Сейчас поймете, — успокоил ого Туманов. — Помните, я высказал предположение, что разведка красных предельно активизирует свою работу в нашем тылу? Мы готовимся к наступлению — такое скрыть невозможно. Естественно, противник постарается узнать о наших планах как можно больше. Первым для нас сигналом был случай на симферопольской явке. Теперь — Петрович… Не знаю, какая связь между ними, но, что она существует, не сомневаюсь. Надо искать симферопольского беглеца — именно он приведет нас к Петровичу… — Выдержав паузу, Туманов твердо продолжал: — Мне нужен этот человек, капитан! Не следует забывать, что иногда умелый разведчик способен предопределить судьбу наступления целой армии… — И добавил: — Пожалуй, организуйте мне встречу с Акимом. Хочу поговорить с ним сам.

— Когда? — спросил Савин.

Резкий телефонный звонок помешал полковнику ответить, он снял трубку.

— Слушаю. Доброе утро, пяте превосходительство!..

Разговор был недолгим. Туманов осторожно положил на рычаг трубку и зло посмотрел на Савина.

— Поздравляю вас, капитан!

— Что случилось, господин полковник?

— Звонил генерал Артифексов — к нему обратился Астахов с просьбой немедленно устроить встречу с вер-ховным. Утверждал, что контрразведка не дает возможности заниматься делом, ради которого он здесь. Настаивает, что вчера ночью на него было совершенно нападение, организованное именно контрразведкой.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Савин неуверенно сказал:

— У него нет никаких доказательств!

— Это несерьезно, капитан.

И вдруг Савина обожгла догадка. Подавшись вперед, он сдавленным от волнения голосом, сказал:

— Это блеф, Александр Густавович! Понимаете: это грандиозный блеф! Я понял, почему Астахов добивается встречи с главнокомандующим и почему он прямо указывает на нас! Он решил убедить верховного, что мы похитили у него сергеевский документ. Вы понимаете? Это тонкий расчет афериста!

Вот теперь пришло время полковнику Туманову забыть о задуманной игре — ему стало по-настоящему страшно. «И сам барон, и его окружение считают, что документ у Астахова, — думал он. — Если этот коммерсант скажет, что мы его ограбили… Ему поверят, не нам! И тогда…»

Туманов тихо проговорил:

— Не дай бог, чтобы Астахов додумался до того, что придумали за него вы! Если такое случится… — Ту-манов нервно дернул ворот кителя, — то от меня останется разве что этот хорошо сшитый мундир, а от вас…

— Не посмеют, Александр Густавович. Это невозможно! — глухо сказал Савин.

— В наше время все возможно!

Начальник контрразведки медленно поднялся. Встал и Савин. Капельки пота выступили на его лице.

— Идите, — тяжело произнес Туманов. — Я должен подумать, — И уже когда Савин открывал дверь, добавил: — Меня нет! Ни для кого!

Оставшись в одиночестве, полковник подошел к одной из своих излюбленных картин и задумался. Впервые за многие годы он почувствовал и поверил, что обстоятельства могут быть сильнее даже самого сильного человека. Конечно, ни Артифексов, ни тем более Вильчевский не забыли, как упрямо стремился он войти в число тех, кто намечал распродажу флота. Знают они, что эта неудача была воспринята им далеко не равнодушно? Помнят… И теперь, если Астахов действительно пожалуется, что сергеевский документ похищен, подозрение сразу падет на него, Туманова. Подозрение, опровергнуть которое не дано: в Ставке решат, что документ ему понадобился для контригры против самого Врангеля…

Туманов вдруг подумал: он, всю жизнь ставивший ловушки на других, оказался сам в западне. Надо было искать выход! Но где он?..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Как всегда к вечеру, по кольцу трех центральных улиц Севастополя текла бурливая, шумная, пестро одетая толпа.

В толпе этой шли Вера и Николай Журба.

— Господи, кого только не принесло сюда! — вздохнула Вера.

— Да, — согласился Журба. И подумал не без горечи: «Эх, Севастополь, Севастополь!.. Превратили тебя, город русских матросов, в белогвардейский балаган!..»

Вера и Николай шли в синематограф.

Как родилось такое решение, кто первым сказал о новом фильме, ни Вера, ни Журба, наверное, и вспомнить бы уже не смогли, но о том, что дало им право на это, оба помнили твердо. И каждый, разумеется, свое.

Вера хотела разгадать тайну Николая.

Узнав, что в дедовом доме появился посторонний человек, она почувствовала досаду. Вначале это и определило ее отношение к Журбе. Но потом был памятный разговор о Горьком… И тогда Николай заинтересовал ее: он так верно, умно говорил о ее любимом писателе, что впору было заслушаться. Вера сердилась на себя и потому была с Журбой резка до грубости. Дедов жилец старался напоминать о себе как можно реже: он рано уходил из дома и поздно возвращался или, наоборот, почти не покидал своей комнаты. И все-таки Вера, улучив момент, попыталась поговорить с ним на тему весьма и весьма ей не безразличную — как относится Николай к событиям, происходящим в России? Но, удивительное дело: он, так тонко чувствующий творчество лучшего пролетарского писателя, этого разговора не поддержал. Столь явная противоречивость была непонятна Вере.

Подпольная работа уже приучила Веру к осторожности и — в той, разумеется, мере, на какую вообще способна юность. Природная ее проницательность помогла понять, что Николая окружает какая-то тайна. Но дальше… Кем только не представляла она Журбу в своих раздумьях!.. И лишь за того, кем был он на самом деле, принять не могла.

Убежденная, что многие и многие ее сверстники делают для победы революции несравненно больше, она привыкла считать, будто люди, ведущие настоящую, связанную с постоянным риском борьбу, живут и работают где-то далеко от нее, в тех пределах, куда не заносили Веру даже самые смелые мечты. И потому она гораздо легче поверила бы, наверное, что Журба — оживший вдруг граф Монте-Кристо, нежели красный разведчик, чекист. Так или иначе, но загадка требовала срочного разрешения. Ради этого можно позволить себе пойти в синематограф и с человеком, куда менее знакомым!..

Вера надеялась, что в непринужденной обстановке сумеет вызвать Журбу на откровенность. В свою очередь, надеялся на это и Николай. Когда Вера неожиданно и открыто заговорила с ним о происходящем ныне, Журба был озадачен: с одной стороны, это обрадовало его, но с другой — столь наступательная откровенность настораживала.

В свое время Поляков учил Журбу:

«Если видишь, что честный, наш человек, может попасть по своей неопытности в беду, — помоги ему».

«Даже если ты занят делом? — спросил Журба. — Даже если обстоятельства не позволяют?»

«Дело у нас у каждого свое, ты прав. Да цель-то общая! — ответил Поляков. И усмехнувшись, добавил: — А обстоятельства… Их надо создавать — это труднее, чем подчиняться им, но зато надежнее!»

… И вот Вера и Николай неторопливо шли Екатерининской и не знали, как заговорить о том, что волновало обоих.

А может, не только тайные причины соединили их в этот вечер? Может, это непреодолимая сила, правящая человеком с незапамятных времен, подтолкнула их друг к другу, заставляя теперь смущаться и краснеть?..

Быть может… Да только и в мыслях своих не допускали они подобного — они свято верили: нет и не может быть в мире силы, способной хотя бы отдаленно сравниться с силой революционного их горения. Им только предстоит еще убедиться, что существует в природе чувство, которое не умаляет самые высокие и чистые убеждения, и что имя этому старому как мир чувству- любовь. Не спрашиваясь, она приходит сама. Если, разумеется, вообще приходит…

Синематограф «Аполлон» манил к себе ярким светом электрических лампочек. Огромные красочные афиши кричали аршинными буквами:

«МОЛЧИ, ГРУСТЬ, МОЛЧИ!» Несравненная ВЕРА ХОЛОДНАЯ в салонной драме!!!

К окошечку кассы было не подступиться. Николай охотно променял бы духоту зрительного зала на прогулку по Приморскому бульвару, но, взглянув на Веру, отказался от этой так и не высказанной мысли: глаза девушки оживленно блестели, на лице читалось нетерпение. «Совсем девчушка, — подумал. — Девчушка, которая старается во что бы то ни стало казаться взрослой, но порой забывает об этом».

Попросив Веру подождать, он вклинился в толпу, разрезая ее крепким плечом. И почти тут же окошечко кассы захлопнулось. Разочарованная толпа отхлынула на тротуар, где уже ждали своего часа разбитные подростки: билеты они продавали втридорога. Журба одному из них сунул в руку деньги. К Вере он вернулся, помахивая над головой двумя билетами, и ответом ему была благодарная улыбка…

Они вошли в слабоосвещенный зал и сели на расхлябанные скрипучие стулья. Свет погас, невидимый в темноте тапер ударил по клавишам пианино, и зал наполнила тревожная музыка — это было как штормовое предупреждение: сейчас, сейчас распахнется перед вами во всей своей обнаженности чужая жизнь и вы забудете о себе, сольетесь с героями, сострадая их горю, ликуя их радостью… Ожил квадрат белого полотна, пристально и задумчиво глянули в темный зал с экрана огромные, сводящие с ума гимназистов, юных офицеров и провинциальных чиновников глаза Веры Холодной.

Николай первое время следил за происходящим на экране вполглаза, рассеянно и снисходительно — для таких ли, как он, эта буря в стакане воды! — но постепенно увлекся.

Когда закончился сеанс, люди из зала выходили притихшие, продолжая жить чужой судьбой. Уже скрылось солнце, но на улице было светло — южный вечер начала лета неспешен. Вера шла молча, потом негромко спросила:

— Хотите я расскажу вам о Вере Холодной?

— С удовольствием послушаю, — согласился Журба.

— Представьте себе такое: семья полтавского учителя, а после смерти его — жизнь у родственников, которые отдали ее в балетное училище Большого театра. Там, правда, пробыла она недолго. Потом гимназия… В семнадцать лет — замужество, и муж — неприметный чи-новник… Вот таким было начало — начало, которое для многих женщин становится концом. — Вера глянула на Журбу. — Знаете, в каком первом фильме она снялась?

Мобилизовав все свои познания в этой далекой для него области, Журба неуверенно ответил:

— Кажется, «Песнь торжествующей любви»?

— А вот и нет! — засмеялась Вера. — Еще в четырнадцатом году она снялась в «Анне Карениной». Но там она успеха не имела. Зато — потом!.. Только я вовсе за другое люблю эту женщину. Знаете, за что? — Не дожидаясь ответа, и, как Николаю показалось, не без вызова, сказала: — Она человек необыкновенный. В прошлом году ее расстреляли в Одессе. Расстреляли за то, что она была красной разведчицей!

— Вы очень неосторожны, Вера… — сказал старательно отбирая слова, Журба. — Время теперь такое, что нельзя вот так, в открытую признаваться… Ну, скажем, в симпатиях к разведчице красных. Кроме того, все, что вы сказали сейчас, — не более чем легенда.

— Ах, вы поверили газетам, в которых писали, что Веру Холодную расстреляли красные матросы, как шпионку белых, — запальчиво ответила девушка. — Вас это больше устраивает, да?

Столько гнева было в последних словах Веры, что Журба не мог не улыбнуться:

— А я еще слышал, что Веру Холодную задушил из ревности деникинский комендант Одессы генерал Гришин-Алмазов. Наконец, говорят, будто она задохнулась во сне от запаха белых лилий, которые ей преподнес французский консул — почитатель таланта артистки, А истина…

— Перестаньте! Я не верю этим гадостям и вашей истине — у меня есть своя! — оборвала Журбу девушка.

— Двух истин не бывает, — резче, чем хотелось бы, ответил Николай. — Вера Холодная умерла в феврале прошлого года в Одессе. Самым прозаическим образом — от простуды.

И Николай вспомнил, как стояли они с Поляковым холодным февральским днем на тротуаре Дерибасовской, а мимо текла за белым усыпанным цветами гробом многотысячная процессии… Поляков тогда скачал ему: «Жаль. Ей бы жить и жить еще!.." Непонятная Журбе горечь прозвучала в голосе Полякова, и он бездумно ответил: «Нам-то чего ее жалеть?» Поляков сердито ответил: «Кто надоумил тебя, будто люди, не примкнувшие к нам сразу, вчерашний для нас день? И почему ты решил, что мы — Иваны, не помнящие родства? Да, история Советской власти начинается с октября семнадцатого, но история России — гораздо раньше! Разве можно все забыть, ото всего отказаться!» И чтобы было понятнее, Поляков кивнул на удаляющийся гроб: «Она для русского искусства немало сделала, ее будут помнить. Потому и говорю: жаль…»

Все это теперь вспомнилось Николаю сразу, подробно, хотя Вере он рассказал о смерти и похоронах знаменитой актрисы гораздо короче, никак не связывая тот февральский день с собой. Однако Вера, кажется, сумела услышать больше — видимо, ее интересовали не только слова, но и то, как произносились они… Девушка притихла, задумалась.

Они поравнялись с большим сумрачным зданием гостиницы, когда Журба заметил подвыпившего офицера. Замедляя шаг, он не спускал глаз с Веры.

Дальнейшее произошло неожиданно, с той стремительностью, в которой действие определяет не столько сознание, сколько инстинкт…

Увидев офицера, Вера словно споткнулась, остановилась: это был Юрьев. Рука ее сдавила локоть Журбы: то ли успокаивая, то ли в поисках защиты…

Юрьев подошел и тоже остановился.

— Те-те-те! — скривясь в улыбке, протянул он. — Какая неожиданность! Мы расстались в Джанкое, я искал вас в Симферополе, а встретиться довелось вот где!

— В чем дело? — шагнув вперед, спросил Журба. — Что вам надо?

Офицер брезгливо поморщился:

— С тобой, шпак, мы потом разберемся! У меня к ней дело есть: как расплачиваться будем?

— Подлец! — отчетливо и громко сказала Вера. — Негодяй и подлец!

Несколько человек остановились рядом, но Журба знал: друзей здесь нет.

— Ах ты стерва! — поднял руку Юрьев.

Журба резко оттолкнул Веру к стене и, не давая Юрьеву опомниться, коротко, прямо ударил его в под-бородок. Невнятно всхлипнув, он рухнул под ноги про-хожим. Журба метнулся к оцепеневшей Вере, схватил за руку и рванулся в подворотню.

«Двор проходной или нет?» — билось в голове…

Сзади доносились крики и топот погони.

— Быстрее, быстрее!.. — сквозь стиснутые зубы приказал Журба Вере. — Да быстрее же!..

Двор, к счастью, был проходным. Потом они проскочили узкий переулок, вбежали в новый двор и здесь, среди рослых кустов сирени, остановились. Шум погони затихал, удаляясь куда-то в сторону… Журба утер вспотевшее лицо… Только теперь осознав, какой угрожающе опасный для него поворот мог принять этот нелепый случай, он чертыхнулся.

По-своему истолковав его восклицание, глядя исподлобья, Вера сказала:

— Я, между прочим, не просила вас вмешиваться! — Она изо всех сил пыталась держаться независимо и гордо. Но в глазах ее были слезы.

Насупив брови, Журба промолчал. Наверное, если бы он заговорил, попытался успокоить девушку, что-то, быть может, и удалось бы исправить в этом безнадежно испорченном вечере. Но Журба продолжал молчать, и Вера, еще раз взглянув на него, бросилась прочь.

— Не ходите за мной! — крикнула не оборачиваясь. — Не смейте!

Убедившись, что она побежала в другую, противоположную от скрывшейся погони сторону, Николай медленно побрел по улице. Во многом ему следовало разобраться, о многом подумать.

Невеселыми были думы его!

Дверь в номер Астахова была заперта изнутри. Полковник Туманов негромко постучал. Щелкнул замок, и дверь отворилась. Астахов был в рубашке без галстука, в домашних туфлях. В правой руке он держал вечное, английского производства перо. На лице совладельца константинопольского банкирского дома промелькнуло удивление:

— Чем могу служить? — спросил он, пропуская Туманова в номер.

— Вы удивлены моим визитом? Разве вы сомневались в его неизбежности? — усмехнулся Туманов, закрывая за собой дверь.

Астахов прошел к столу, не оборачиваясь, сказал:

— Прошу, садитесь.

Он аккуратно сложил в папку бумаги, тщательно навинтил на вечное перо колпачок и наконец повернулся к Туманову.

— Слушаю вас.

Туманов не спешил с ответом. Собираясь в гостиницу к Астахову, он не знал еще, с чего начнет свой разговор. Но было ясно: от того, чем закончится этот разговор, будет зависеть многое.

Туманов понимал, что Астахов не относится к той категории людей и людишек, на которых одно упоминание о контрразведке способно нагнать ужас. Но все- таки и он, несмотря на свои капиталы и положение в обществе, был простым смертным. Да что об этом!.. В сложившейся ситуации все тайные и огромные возможности полковника Туманова, вся его власть над людьми, весь опыт контрразведки в делах подобного рода — все было бесполезно! Заявив в штабе Врангеля, что его преследует контрразведка, Астахов уже сам обрел власть над главой этого всесильного ведомства. И Туманов знал: теперь любой поворот с сергеевским документом может обратиться против него…

— Не кажется ли вам, полковник, что наше молчание затягивается? — напомнил о себе Астахов. — Я жду объяснений.

— Объяснений жду я, господин Астахов, — сдержанно сказал Туманов. — Вы позволили себе заявить, что мои сотрудники преследуют вас. Столь необоснованное обвинение, забота о чести вверенных мне людей заставляют меня решительно требовать от вас объяснений!

Астахов выслушал его спокойно. Неспешно ответил:

— Знаете, полковник, боюсь, что подобный тон лишает меня возможности вообще говорить с вами о чем бы то ни было. Что же до объяснений и доказательств, то за ними остановки не будет: их получит его высокопревосходительство Петр Николаевич Врангель. Вы, в свою очередь, сможете обратиться за разъяснением к нему!

Астахов встал, давая понять, что разговор окончен. Теперь в его глазах была только насмешка — насмешка сильного, ничего не боящегося и, кажется, беспощадного человека.

Все протестовало в Туманове, однако пришлось забыть и о гордости, и о самолюбии. Он знал: надо как-то спасать положение, но как?..

Словно подслушав его мысли, Астахов вдруг сказал:

— Господин полковник, я готов верить, что случившееся — результат недобросовестности ваших сотрудников. И если виновные принесут мне свои извинения… — он замолчал, как бы предлагая Туманову право выбора.

Это была прекрасная возможность перевести разговор в иное — спасительное русло, и полковник Туманов тут же воспользовался ею.

— Вы правы, Василий Степанович! Пожалуй, я не с того начал… Извините.

— Что ж, Александр Густавович, тогда начнем наш разговор сначала, — улыбнулся Астахов. Помолчав, добавил: — Знаю, у контрразведки есть тайны, посвящать в которые посторонних не принято. Понимаю также, что далеко не все вам приходится делать по своей воле. И все-таки позвольте задать вам вопрос, Александр Густавович: что хотели найти у меня ваши помощники?

Ответить на этот вопрос было не просто — ответить на него полковник Туманов вообще не мог. И он сказал то единственное, что ему оставалось:

— Прошу понять меня правильно, Василий Степа-нович. Вы сами изволили заметить, что в нашей… э-э… работе есть свои особенности. Это облегчает мое положение. Скажу откровенно: произошло недоразумение. Мои сотрудники приняли вас за другого человека. Они будут строго наказаны. Что же касается меня… — Он сделал паузу, как бы подчеркивая значимость признания, которое собирается сделать и, одновременно показывая, как нелегко дается оно. — Должен признать: я повел себя неверно, тщась во что бы то ни стало спасти честь мундира. Конечно же, мне следовало сразу же принести вам свои извинения. Позвольте сделать это теперь.

Астахов кивнул, показывая, что принимает извинения.

Сам никогда и никому не веривший, Туманов всегда искал в поведении других людей некий тайный подтекст. Он и сейчас усомнился в искренности Астахова. Подумал: «Не потому ли так легко удовольствовался он моим объяснением, что сергеевского документа у него все-таки нет?!»

Астахов продолжал расспрашивать:

— Хотелось бы знать, Александр Густавович, если что, конечно, не секрет… За кого же меня ваши люди приняли?

— К сожалению, этого-то я и не могу сказать, — улыбнулся Туманов. — И рад бы, но — увы!.. Да и неинтересно это: инцидент исчерпан, недоразумение мы уладили. Должен откровенно признаться: прийти к столь удачной развязке мы смогли лишь благодаря вашей терпимости.

— Нам ли, призванным заботиться о судьбах родины, опускаться до мелких склок! — отмахнулся Астахов. — А что до откровенности… Любое доброе чувство должно быть ответным, не так ли?

Астахов, говоря это, по-прежнему улыбался, глаза его излучали доброжелательность. Но что-то насторожило Туманова.

Тем временем Астахов уже протягивал ему небольшой пакет из плотной бумаги.

— Что это? — спросил Туманов.

— А вы посмотрите…

Развернув вынутый из пакета лист, едва взглянув на него, начальник контрразведки вздрогнул: это был злополучный сергеевский документ. Еще не веря своим глазам, не в силах унять появившуюся вдруг дрожь пальцев, Туманов прочитал неровные, положенные наискось в углу листка строки: «Провести надо срочно, дабы союзники не наложили рук на наши суда. Врангель».

«Резолюция верховного», — ахнул про себя полковник.

Он рассматривал документ, повергший в панику все врангелевское окружение, и чем дальше смотрел, тем крепче убеждался, что в руках у него не фальшивка, а подлинник. И когда последние сомнения исчезли, как можно сдержанней произнес:

— Интересный документ… Но, признаться, не понимаю, зачем вы показали мне его?

Когда Астахов заговорил, голос его был тих, и, как показалось Туманову, насмешлив:

— Не знаю, насколько интересен сам документ, но любопытство ваших людей ко мне, как я думаю, было вызвано именно им. Правда, вы разуверили меня в этом. Не сомневаюсь, однако, что вам в любом случае не лишним будет увериться, что этим документом я все-таки располагаю. Вы понимаете меня?

«Черт тебя поймет!» — подумал Туманов. Он хотел осознать, свести в единую цепь происходящее и не мог.

— А вам не кажется, что вы рискуете? — прямо спросил он.

— Я рискую, решаясь на что-то, но не тогда, когда привожу свое решение в исполнение, — ответил Астахов, Взглянув на документ, который держал в руке Туманов, он усмехнулся и добавил: — Простите, Александр Густавович, но я всегда верен принципу: прежде чем пускаться в какое-либо предприятие, необходимо заручиться определенными гарантиями. Мой вояж в Севастополь был бы ненужным риском, если бы я не имел достаточных гарантий. Так что, поверьте, показывая вам документ, я абсолютно ничем не рискую…

Астахов замолчал. Он сидел в кресле, внимательно рассматривая свои безукоризненно отполированные ногти.

Все то, что минуту назад Туманов не мог сложить воедино, слилось теперь в столь прочную, логически обоснованную цепь поступков и слов, что полковник понял: тщетной явилась бы попытка найти в этой цепи уязвимое звено. И, несмотря на огромное, ни с чем не сравнимое разочарование, почувствовал невольное восхищение и зависть к сидящему перед ним человеку… Нет, таких людей гораздо лучше иметь в числе друзей, нежели врагов!

Молча положил он на низкий столик перед Астаховым документ, так же молча присоединил к нему конверт с изъятыми при налете вещами, сел и, не пряча глаз, сказал:

— Василий Степанович, не буду краснобайствовать — мы достаточно хорошо понимаем друг друга. Я хочу, чтобы вы знали: буду рад оказать вам любую услугу, вы всегда вправе рассчитывать на меня.

— Весьма признателен, — склонил голову Астахов. — Дружелюбие и поддержка такого человека, как вы, Александр Густавович, дороги для меня. — И, как бы показывая свое расположение к полковнику, начал рассказывать о своих планах в Крыму.

Были эти планы обширны: Астахов уже подыскивал складские помещения, причалы, фрахт на пароходы и даже присмотрел особняк для своей конторы… Они долго говорили о делах Астахова в Севастополе, о самом городе, вспоминали общих знакомых и расстались взаимно довольные друг другом, почти друзьями.

Выйдя из гостиницы, перед тем как садиться в автомобиль, полковник вдруг вспомнил о Савине, о том, в какую идиотскую историю он мог попасть по его милости.

— В контрразведку! — садясь и автомобиль, коротко бросил он.

«Быть грозе!» — безошибочно определил шофер.

Двигатель взревел, и машина рванулась вперед. Прохожие провожали ее испуганными взглядами — этот автомобиль в городе знали хорошо…

Утро выдалось пасмурным, душным. Старый боцман ходил по дому, тяжело покряхтывая — ломило поясницу, болели суставы. В такие дни он не любил, чтобы его затрагивали, — неосторожное слово могло вызвать раздражение у этого в общем-го сдержанного старика. И все-таки, как ни худо было ему, отставной боцман заметил, что мается в это хмурое утро не только он: будто грозовая туча бросила тень на Веру. Причины своей хвори старик знал хорошо: к перемене погоды аукаются давние штормовые деньки и годы. А с внучкой-то что? В одну ночь осунулась, почернела, и взгляд такой колючий, что не подходи! «Вот когда порода сказывается, — вздыхал про себя. — Характерная, как же!.. Чем хуже нам, тем крепче молчим…» Мимоходом, как бы невзначай, коснулся узловатыми, негнущимися пальцами Вериного лба, — может, застудилась? Нет, лоб холодный. Да уж не сердечные ли дела?.. Поди догадайся! А спросить не спросишь — налетишь на риф…

Себе старик мог признаться: если что-то и держало его на этом свете, заставляло бояться смерти, так только тревога за судьбу внучки — как оставишь ее одну в целом мире, ведь кругом одна! Другое дело, когда б нашелся хороший человек, чтоб определилась Вера, тогда и страшиться нечего… Но вот беда: где нынче женихов искать? Суматошное время, маятное…

Еще пуще кряхтя и вздыхая, он склонился над кованым мореного дуба сундуком, открывать который помимо него никто и никогда не смел, долго копался в нем, потом вынул кусок тонкой, выбеленной холстины, захлопнул крышку.

— Ну-ка, — сказал, обращаясь к внучке, — разрежь и подруби… Пара добрых простынь будет.

— Хорошо, — не оборачиваясь, ответила Вера, — сделаю. Потом.

— Потом — суп с котом! — ворчливо и обиженно буркнул старик. — Просят сейчас, так сделай. А не можешь — к соседке пойду. Хоть оно, конечно, и совестно при хозяйке-то в доме…

Боцман был уверен: вид его сейчас соответствует моменту — грозен и непримирим. Но Вера, повернувшись, увидела совсем другое: вконец расстроенный старик стоял перед ней. Она поставила на стол старую зингеровскую машинку с бронзовым сфинксом на боку, взяла ткань и ножницы…

Убедившись, что все идет по задуманному, Терентий Васильевич тихо вышел из комнаты. Боль в пояснице и суставах не унималась, но он улыбался: нужны ему новые простыни, как снег прошлогодний! А все ж, пусть работает внучка: работа — дело святое, она от душевных хворей лучший лекарь… И так, улыбаясь, пошел со двора, решив навестить кого-нибудь из старых приятелей — благо оставались они еще на этой улице!

Тем временем Вера, разрезав полотно, занялась шитьем.

Строчка получалась неровной, нитка под иглой скручивалась, рвалась, и Вера, сердито выдернув холстину из швейной машинки, распорола шов, снова заложила под лапку край ткани… Она старалась не отвлекаться, быть внимательной и терпеливой, но ничего не получалось… И это при том, что в общем-то Вера любила шить: обычно под монотонное стрекотанье машинки так хорошо, так легко и свободно думалось…

Сейчас — иное. Встреча с Юрьевым, все последующее мучило ее. Вспоминая случившееся, она опять, с новой силой испытывала и унижение, и стыд, и гнев. Она не думала о том, какой опасности подвергалась, и, наверное, поэтому страха не было. Но разве не страшнее любой опасности стыд? Господи, как ненавидела она Юрьева!..

Вчера вечером, когда ушли они с Журбой от погони, когда стояли, задыхаясь в чужом дворе, Вера надеялась, что Журба хотя бы спросит ее о Юрьеве, и уже готова была рассказать ему все. И как пыталась вызволить брата из лагеря военнопленных, и как Юрьев обещал ей помочь, но оказался негодяем… Нелегко, непросто было бы Вере рассказывать такое Николаю, но оказалось, что признание ее Журбе и не нужно: он молчал, а это значило, что гнусные слова Юрьева поняты им по-своему и говорить больше не о чем… Вот тогда она и почувствовала этот страшный, испепеляющий и одновременно гневный стыд. Не помня себя, бросилась бежать… Ночью не могла уснуть. «Ну и пусть, — стараясь одолеть обиду, думала Вера. — Пусть воображает, что ему заблагорассудится. Надо забыть о нем!»

Наверху послышались осторожные шаги, скрипнули высохшие половицы: попробуй забудь, если вот он — рядом!

Вера не знала, что Николай, во всех деталях вспоминая происшествие, сразу и навсегда запретил себе строить догадки об ее отношениях с Юрьевым. И что было закономерно: людям открытой и чистой души несвойственна глупая и черная подозрительность. В какой-то степени выручала его и чекистская наука, одна из заповедей которой гласит: не зная всех причин и обстоятельств, преступно делать выводы! И, конечно же, Николай надеялся, что сама Вера сочтет необходимым объяснить ему этот странный случай…

Но вот что мучило сейчас Журбу — собственное его преступное легкомыслие. Он позволил себе расслабиться, потянуться к личному, будто борьба уже кончилась и можно смотреть на мир счастливыми глазами. Нет, до тех пор, пока окружающий мир смотрит на тебя сквозь прицел револьвера, личного быть не должно! Иначе — провал, иначе — не выполнить приказ, иначе — презрение товарищей. В синематограф отправился, развлечений захотелось!

Так говорил себе Николай Журба. Был он сейчас и судьей, и прокурором, и подсудимым в одном лице — только защитнику не было места и этом строгом, взыскательном суде.

Что он мог сделать в том положении, в котором оказался вчера? Как ни стремительно развивались события, он ни на мгновение не забывал, что ввязываться в скандал, привлекать к себе внимание нельзя. Но когда Юрьев уже занес для удара руку, сомнения больше не имели смысла… Страха тогда он не испытывал — страх пришел потом. Обвиняя себя и только себя, Жур-ба подумал: «Если бы его схватили вместе с Верой, обоим была бы уготована одна судьба, и под удар ставился человек, ни в чем его ответственность и право на риск не разделявший…»

Внимание Журбы привлек голос Веры, донесшийся со двора:

— Митя! — восклицала Вера. — Митя! Какая неожиданность… Да, входи же, входи!

Журба выглянул в окно:

У распахнутой калитки стоял высокий, сухощавый парень с черными вьющимися волосами.

— Митя, Митя! Ну какой же ты молодец! — Вера протянула ему руки. Парень, улыбаясь, сжал их.

Они прошли к столу под вишней.

— Как ты тут? — спросил парень. Разглядывая девушку, он по-прежнему улыбался.

— Да как тебе сказать… — Вера тревожно оглянулась на дом.

— Терентий Васильевич отдыхает? — по-своему понял ее гость.

— Деды нет. Но… — и она проговорила что-то совсем тихо.

Журба отошел от окна.

Что-то знакомое почудилось ему в этом парне. На кого-то похож?.. И сразу же вспомнил: Вера и рядом он… Все правильно, они были вместе, когда Николай впервые увидел Веру на симферопольском кладбище.

«У меня есть настоящий и верный друг, — всплыли в памяти слова Веры. — Мы с ним часто спорим, но всегда находим общий язык…»

Вера сказала это несколько дней назад, мельком, и тогда Николай не придал услышанному никакого значения. И вот друг, — а судя по всему, это был именно он, — появился здесь. Куда девалась обычная Верина сдержанность! Она радовалась Мите так открыто и бурно, что невольно напрашивался вопрос: да только ли друг?..

Журба почувствовал вдруг, что ему стало тоскливо.

Он взял с подоконника листок бумаги, посмотрел на только что сделанный им набросок, и усмехнулся, хотя меньше всего на свете хотелось ему сейчас смеяться… Механически раскрыл томик Лермонтова, сунул в пего листок — несколько его рисунков уже лежали здесь.

Когда Журба спустился во двор, Вера и Миш о чем-то тихо разговаривали, склонившись друг к другу

— Здравствуйте, — сухо произнес Николай.

— Здравствуйте, — откликнулся гость.

Издали он казался Журбе моложе. Николай заметил, что вначале Митя глянул па пего без особого интереса, но тут же посмотрел еще раз, и взгляд его стал напряженным, тяжелым.

«Все ясно, — с неприязнью подумал Журба, — ревновать чудак-человек вздумал».

Он испугался вдруг, что Вера захочет их познакомить, и быстро пересек дворик. Уже выходя из калитки, не выдержал и обернулся. Оба смотрели ему вслед: Митя все с тем же напряженным прищуром, Вера вопросительно и с досадой, будто хотела что-то сказать, да так и не успела или не смогла…

После ухода Журбы оживление Веры угасло. Она сдержанно объяснила Мите:

— Его зовут Николай. Он снял у деды комнату перед моим приездом.

Митя осторожно прикрыл теплой ладонью ее руку, мягко и заботливо спросил:

— Ты уверена, что он нам не опасен? Чем занимается этот Николай, кто он?

— Знаешь, мне сначала показалось, что он — типичный обыватель, — задумчиво сказала Вера. — Ну, из тех, кто хотел бы переждать грозу на теплой печке. А потом… В общем, странный человек.

Митя засмеялся:

— Люблю загадки! Разгадывать их люблю — слишком неожиданными бывают ответы! — И быстро, как бы невзначай, спросил: — Откуда он приехал? Надолго?

— Кажется, из Симферополя… — наморщила лоб Вера. — А, впрочем, может, я и ошибаюсь. А надолго ли? Нет, не знаю…

— Ты узнай, — посоветовал Митя. — Для нас осторожность — мать крестная! Чтобы не опасаться, ты должна знать о нем все!

Вера так не думала: по ее мнению, достаточно было знать о степени порядочности любого человека, чтобы определить свое отношение к нему. Но спорить с Митей она не решилась.

— А знаешь, — предложила вставая, — давай-ка пить чай!

Встал и Митя.

— Вера, — тихо сказал он, опустив глаза. — Вера, я хочу просить тебя… Пусть не теперь, не сейчас, но мы должны поговорить серьезно. Я вправе рассчитывать, что ты меня выслушаешь?

— Но, Митя…

— Я хочу, чтобы ты знала, — твердо, уже в глаза ей глядя, произнес Митя. — Ты должна знать, Вера: дороже тебя и ближе у меня никого нет!

— Ну хорошо, Митя, потом… — Вера, смущенная его напором, не знала, что отвечать. — Ты прав — мы поговорим, но, пожалуйста, потом! — Она уже не рада была, что позволила себе втянуться в этот разговор — Сейчас я поставлю самовар! — И быстро, не давая Мите ответить, повернулась уходить.

— Не надо, Вера! Я спешу.

— Но ведь ты, наверное, голоден…

— Мне надо идти. Так знай, Вера, что бы ни случилось, знай — кроме тебя, у меня нет никого!

Митя ушел. Стараясь спрятаться от дум своих, тревог и волнений, Вера опять села за машинку, но так и не притронулась к шитью — трудно было отвлечься от душевной сумятицы…

Взгляд ее остановился на широкой полке, тесно заставленной книгами. С раннего детства они с братом проводили каждое лето у деда. Многие любимые ими книги оставались здесь, и с годами их скопилось немало. В раздумье стояла Вера у полки, старые книги казались ей добрыми друзьями: Майн Рид, Купер, Луи Буссенар… Это — неразлучные спутники детства. Потом было открытие великой простоты Пушкина и пронзительной мудрости Толстого, спокойной прелести аксаковских пейзажей и прозрачной чистоты тургеневских героев…

А где же Лермонтов? Вера еще раз обежала взглядом книжную полку и не нашла двух небольших красных томиков с золотым тиснением на переплете. Они могли быть лишь в комнате наверху, где обычно жил брат…

Вера поднялась в мезонин и возле узенькой низкой двери приостановилась, хотя и знала, что Журбы в комнате нет. Потом решительно толкнула дверь.

Все здесь было как прежде. Тщательно застеленная постель, пустой стол, плотно прикрытый шкаф… И красные томики на тумбочке.

Вера взяла книгу, перелистала. Несколько листков, заложенных меж страницами, выскользнули и, покружившись, легли на пол. Вера подняла их. Карандашные наброски…

Везде была она! Смеющаяся, задумчивая, с книгой в руках под вишней…

Вера растерянно оглянулась, будто кто-то невидимый мог объяснить ей, откуда взялись здесь эти рисунки. И только теперь она заметила еще один лист бумаги. И здесь была она — лицо испуганное, глаза широко раскрыты… А рядом — искривленная ухмылка Юрьева, перечеркнутая жирным крестом. Это можно было нарисовать лишь сегодня. Значит, Журба думал о ней?..

— Господи! — в отчаянии прошептала Вера. — Что же он может думать, если ничего, ну ничего не знает!..

Капитан Савин не любил цивильной одежды. И не без основания: даже прекрасно сшитая светлая тройка сидела на нем мешковато. Зато полковник Туманов, облаченный в великолепно отглаженный бостоновый костюм, чувствовал себя прекрасно и держался с врожденной легкостью аристократа.

На автомобиле они доехали до площади Новосильцова: здесь полковник приказал шоферу остановиться — к конспиративной квартире контрразведки не следовало привлекать внимания.

Туманов и Савин шли мимо католической церкви. На серых каменных ступенях стояли английские военные моряки. Туманов, посмотрев на них, негромко сказал:

— Вчера вечером на дредноуте «Аякс» в Севастополь прибыл верховный комиссар Великобритании де Робек. Мне дали знать из штаба, что он намеревается поехать на Южный берег. Сопровождать де Ро- бека будет личный конвой главнокомандующего, но нашу агентуру тоже надо подключить…

«Да кому нужен этот де Робек», — хотелось сказать Савину. Но он промолчал: в Туманове еще не улегся гнев, вызванный его промахом в деле Астахова, затевать спор было бы неразумно.

Они прошли Католическую улицу и свернули на малолюдную Георгиевскую. Остановились у высоких железных ворот. Савин дважды потянул ручку звонка, и почти сразу угрюмый привратник распахнул калитку.

Одноэтажный особняк стоял в глубине сада. В комнате, куда они вошли, зеркально сверкал начищенный паркет, у стены стоял большой буфет, двухъярусная люстра нависала над квадратным столом, вокруг которого выстроились полукресла с высокими спинками.

— Присядем, Василий Мефодиевич, — сказал Тума-нов, посмотрев на часы. — У нас еще есть время. — Они сели, и полковник продолжал: — Сегодня епископ Ве-ниамин справлялся у меня о Грабовской… И, странное дело, у меня возникло ощущение, будто наш преосвященный и митрополит Шептицкий работают в одной упряжке!..

— Ватикан и православная церковь? — удивился Савин.

— Я не о том. Речь об их мирских делах. Епископ Вениамин ориентируется на Францию, и поэтому поддерживает связи даже с Русским бюро, созданным французской разведкой в Константинополе. А Шептицкий?.. В свое время он был настроен пронемецки, не стеснялся даже встречаться с шефом германской разведки полковником Николаи. А теперь? Я не удивлюсь, если узнаю, что теперь его навещают наши французские коллеги. В общем, время покажет. Однако вернемся к Грабовской. Ее маршрут, продуманный вами, приемлем. Когда отправляете?

— В ближайшие дни.

— Хорошо. — Туманов откинулся на спинку кресла. — Это, конечно, не мадам Лаваль, но пусть она выполнит свое предназначение!..

— Мадам Лаваль? — наморщил лоб Савин. — Я, откровенно говоря, плохо верю в историю этой мадам, бывшей одновременно и наемным убийцей и романтиком… Сюжет для бульварных книжонок!

— Вы совершенно правы, — охотно согласился Туманов. — Но что делать — бульварные книжонки рассчитаны на дилетантов! Я, признаться, ни одной приличной книги о разведчиках еще не читал. Вот постарею и сам возьмусь за перо. Да-да, серьезно! Я напишу книгу.

И она будет без всякой примеси фантазий: факты, только факты!

— И начнете ее с жизнеописания «королевы шпионажа» Мата Хари?

— Мата Хари как таковой не было, — серьезно ответил Туманов. — Ее настоящее имя — Маргарита Зелла, и легенды о ней далеки от действительности. Меня же интересует не вымысел, а факт. Нет, я начну с Сун-Тзу… Читая древние рукописи этого китайского военного историка, видишь, что шпионаж был широко распространен в его стране за пятьсот лет до рождения Христова. Так что, по сравнению с китайцами, англичане, кичащиеся многолетним опытом своей разведки, — младенцы. Нет, я напишу книгу, в которой будет рассказано только о лучших разведчиках мира.

— О чекистах тоже расскажете? — попробовал шутить Савин.

Туманов смотрел на него без тени улыбки, и Савин, уже пожалев о шутке, приготовился выслушать очередную колкость в свой адрес. Но Туманов, к удивлению, заговорил спокойно:

Непростительно в нашей профессии умалять достоинства врага, это ведет к неизбежным ошибкам. Ни одного серьезного труда о разведке и контрразведке невозможно сейчас написать, не упоминая чекистов Дзержинского. Давайте порассуждаем! Дзержинский создавал ЧК на голом месте. Подобной организации в мире еще не было, значит, негде позаимствовать опыт, стиль работы, структуру. Но за два с небольшим года они провели не одну блестящую операцию. Вспомните хотя бы «дело Локкарта»: перед ЧК спасовал даже такой человек, как Сидней Рейли, а был богом английской разведки. Да и мы с вами… Всегда ли единоборство с чекистами заканчивается в нашу пользу? Вот и подумайте: откуда у них такие успехи?

— Я думал об этом, Александр Густавович. И не раз. Однако ответа на вопрос так и не нашел.

— Ответ есть, Василий Мефодиевич. Дзержинский привлек к работе людей, не просто одержимых идеями большевизма, а тех, кто имел ко всему еще и опыт борьбы с жандармской агентурой, опыт подполья. Понимаете? Все, чему в свое время учили нас, эти люди знают достаточно хорошо, но — обратите внимание! — с другой, неведомой нам стороны. И это не все. Хотим мы того или нет, но над нами довлеет груз традиций — как хороших, так и плохих. А сотрудники Дзержинского ими не связаны: ЧК еще лишь создает свои традиции. В общем, смею вас заверить, Василий Мефодиевич, нам есть чему поучиться у этих людей!..

Приоткрылась дверь, и привратник бесцветным голосом доложил:

— Аким здесь.

— Пусть войдет, — кивнул Туманов.

Появился Аким. На мгновение остановился у порога, привыкая к полумраку, прищурил темные глаза. Его смуглое, спокойное лицо оживилось, когда он увидел, что в комнате не только капитан Савин, но и начальник контрразведки.

— Здравствуйте, господа! — негромко сказал Аким. — Я не опоздал?

— Отнюдь! — улыбаясь, Туманов шагнул к нему, пожал руку. — Вы точны по обыкновению! Проходите, садитесь. — Придерживая Акима под руку, прошел вместе с ним к креслам.

«Все-таки надо отдать шефу должное, — невольно отметил Савин, — умеет демонстрировать свое обаяние! Правда, и агент того стоит!..»

Некоторое время Туманов говорил с Акимом о незначительном, спрашивал, не нуждается ли он в чем-нибудь, — это было естественное, общепринятое начало разговора с агентами. Полковник излучал доброжелательность, но Савин все же подмечал в его голосе оттенок глубоко скрытой снисходительности — она появлялась всякий раз, когда полковник обращался к людям необходимым, но малоуважаемым. Впрочем, это не слишком занимало сейчас Савина: он думал об Акиме.

Агентурной работой Савин занимался давно, и кого только ни довелось повидать ему в этой роли: мужчины и женщины, пожилые и совсем юные, великосветские денди и проститутки… Разные характеры отличали известных ему агентов-провокаторов. Как правило, все они начинали одинаково: сломавшись, новоявленные агенты пытались оплатить свою жизнь или свободу как можно меньшей ценой — за этим стояли угрызения совести, желание не перегружать грехами запроданную душу. Потом, позже, все шло обычно по-иному, но это — потом, когда человек уже понимал, что выхода нет и не будет. Иначе получилось с Акимом,

Человек, проходивший теперь в тайных списках контрразведки под этим именем, был задержан случайно. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, не попади он на допрос к генералу Климовичу, который не знал тогда ни настоящего имени арестованного, ни роли его в симферопольском подполье.

Климович психологических подходов не признавал: он шел напролом — кричал, запугивал, бил… В данном случае достаточно было окрика: арестованный сразу согласился сотрудничать с контрразведкой. Тут же, назвав несколько явок и паролей, доказал, что это не пустые слова. Ему инсценировали побег, и подпольщики, радуясь его удаче, не знали, что отныне каждый из них, столкнувшись с Акимом, доверившись ему, обрекают себя…

Аким работал хладнокровно, точно и беспощадно. Не ожидая очередных заданий, сам подсказывал их. Глядя на него, капитан Савин хотел понять: что движет этим человеком? Страсть к деньгам, патологическая жестокость?

Словно догадавшись, что мысли Савина обращены к нему, Аким взглянул на капитана в упор и тут же отвел глаза.

— Ну что ж, теперь о наших севастопольских делах, — перешел наконец к главному полковник Тума-нов. — Как вас здесь встретили… товарищи? — Начальник контрразведки усмехнулся.

— Пока все хорошо, — ответил Аким.

— Ну а главное, то, ради чего мы вас вызвали в Севастополь?

— Удивительная у нас работа! — засмеялся Аким. — Бывает, землю под собой роешь, чтобы выяснить какой-то пустяк, под удар себя ставишь, а в итоге — пшик! А на этот раз… В общем, имею удовольствие доложить, что человек, разыскиваемый в связи с известными событиями на большевистской явке в Симферополе, прожинает здесь. Адрес я установил. Зовут его Николай.

— Но почему вы уверены, что это именно тот человек? — спросил Савин. Он все еще не верил в удачу.

— Во-первых, словесный портрет, — отозвался Аким. — Во-вторых… Он появился здесь на следующий день после провала в Симферополе. Согласитесь, что такие совпадения маловероятны.

— Кто хозяин квартиры? — спросил Туманов.

— Хозяин — отставной боцман, он не представляет для нас интереса, — ответил Аким. Скороговоркой добавил: — Вместе с боцманом живет его внучка.

Туманов и Савин переглянулись, как бы сверяя впечатления: им показалось, что агент чего-то не договаривает, и это настораживало.

— Не знаете, почему он остановился именно там? — спросил Савин.

— Боцман был знаком с его отцом. Раньше этот Николай жил в Севастополе. — Какая-то нервная, по- прежнему непонятная торопливость звучала в голосе Акима. — И вот что любопытно. Я сообщал Василию Мефодиевичу, что подпольщики ждут некоего Петровича. Думаю, что ждет этого человека и Николай. Фактов у меня нет, но знаете — интуиция подсказывает…

— Значит, опять Петрович… — медленно проговорил Туманов. — Видимо, он и прочитал шифрованное объявление Николая в Симферополе, согласны, Василий Мефодиевич?

— Вполне возможно. Скорее всего, именно так.

— Да, конечно, так, — как бы подводя черту под своими размышлениями, вздохнул Туманов. — Ваши соображения, капитан?

— Думаю, кому поручить слежку за Николаем. Чтобы и на этот раз не ушел…

Туманов чуть помолчал, посмотрел на Савина.

— А ведь уйдет, Василий Мефодиевич. Опять уйдет, — мягко, даже ласково проговорил он, и тут же в голосе его прозвучали отметающие нотки. — Нет! Никакой слежки!

— Но как же… — удивился Аким, — как мы узнаем?

— А с вашей помощью, — Туманов легко встал, прошелся по комнате. — Подполье — вот единственный ключ! Туда обратился за помощью Николай. И еще не раз обратится! Значит, ваша задача — знать обо всем, что происходит в подполье. Мне нужен Петрович. Я понимаю, как это трудно, но что делать — мне очень, очень нужен Петрович!

Начальник контрразведки подошел к буфету, достал рюмки и бутылку старого шустовского коньяка.

— Выпьем, — едва ли не весело сказал он, разливая коньяк, — выпьем за удачу! И, кроме того, это подкрепит наши силы перед дальнейшим разговором…

Они выпили. Аким поперхнулся, пробормотав извинения, поспешно вышел.

— Положение у него и впрямь не из легких, — произнес Савин.

— Не жалейте его, капитан. Это все-таки мразь. — Осторожно, двумя пальцами, полковник взял рюмку Акима, брезгливо отставил ее на край стола. — Вы думаете, зачем он вышел? Понял, что мы заметили его недоговорки и решил взять тайм-аут — хочет собраться с мыслями.

— Ну, это он напрасно! — покачал головой Са-вин. — Куда он денется?

— Да вот и я так думаю…

За дверью послышались шаги — возвращался Аким.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Накинув на плечи пушистую шаль, Вильчевская сидела в глубоком кресле тихо, не шевелясь, лишь рука ее осторожно поглаживала задремавшего на коленях кота. Близорукие глаза генеральши задумчиво щурирись, время от времени она легко, едва слышно вздыхала…

Вера читала негромко, ровно и четко — именно так, как просила ее Вильчевская. Обычно она и сама увлекалась книгой, забывая, что читает вслух, не для себя и тогда оживали слова, сходили с книжных страниц люди, и комната превращалась то в бальзаковский Париж минувшего века, то в диккенсовский Лондон…

Но сегодня, сейчас, Вера не вдумывалась в смысл прочитанного: она опять и опять возвращалась к событиям минувших дней, с новой силой переживала их, осмысливала, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Как забудешь, что позволила Мите тогда, после ухода Журбы, по сути дела, объясниться? Если бы она любила его… Но как ни искала в себе Вера готовности сделать хотя бы шаг навстречу Митиным чувствам, — найти не могла. Все перепуталось, перемешалось, и невозможно было отделить истинное от внушенного, придуманного… Как лесное озеро после грозы не сразу возвращает своим водам естественную прозрачность, так чувства наши обретают необходимую ясность, лишь отстоявшись в душе… Вера хотела немедленно и точно разобраться во всем, не догадываясь, что ничего, кроме еще большей путаницы, кроме ненужной боли это не принесет и принести не может. И если, в конце концов, она заставила себя не думать пока о неразрешимом, то были на это свои весьма и весьма важные причины.

В этот день ее ждали в Ушаковой балке. Назначая встречу, Ермаков предупредил, что Веру будет ждать человек, от которого во многом зависит ее дальнейшая работа…

— Вера! Дитя мое, что с вами? — донесся вдруг голос Вильчевской. — Я дважды окликнула вас, а вы не слышите…

Вера, вспыхнув, оторвалась от книги, а вернее, — от своих мыслей, посмотрела на генеральшу.

— Вы чем-то расстроены, Вера?

— Нет… — Вера не знала, что отвечать. — Я плохо читала?

— Как бы это правильнее сказать… — Вильчевская погладила кота, — вы читали не так, как обычно. Вы читали, но… вас не было здесь. Понимаете?

Окончательно смутившись, Вера молчала.

— Может быть, вам просто чужда проза мадам де Сталь? — спросила Вильчевская. — Не нравится?

— Я недостаточно хорошо знаю ее…

— Ничего удивительного, — вздохнула Вильчев-ская. — Курс гимназии почему-то относит серьезные, полезные молодежи книги к нежелательным. — Она удобнее села в кресле, потревоженный кот спрыгнул с колен и, недовольно фыркнув, вышел из комнаты. — Какие мы важные! — засмеялась генеральша. — Сама не пойму, за что люблю это ободранное чудовище. Ах, Вера, — опять засмеялась генеральша, — иногда мне кажется, что эта хитрая бестия, Гришка, уверен, будто все в доме и мы с мужем тоже созданы лишь для него одного — такая неблагодарность и неучтивость!

Вера поняла: Вильчевская говорит это с одной лишь целью — дать ей время прийти в себя, собраться с мыслями.

Вильчевская откинула на спинку кресла голову.

— Знаете, Вера, великий Пушкин весьма ценил мадам де Сталь. А всесильный Наполеон панически боялся ее! Да, но я отвлеклась. «Коринна и Италия»… Почему я попросила вас читать именно этот роман? Дело в том, что герои его совершают путешествие по Италии — памятники старины и искусства Рима, Венеции, Неаполя… Я не раз бывала там. И когда перечитываю… — Вильчевская запнулась, губы ее дрогнули, лицо на миг запечалилось, — когда я вновь слушаю этот роман, мне кажется, что я возвращаюсь в Италию… А это все равно, что вернуться в молодость. Вот так, Вера. Не утомила вас своими разговорами?

— Как можно, Мария Николаевна! — искренне возмутилась Вера. — Вы всегда так увлекательно говорите!.. Мне с вами интересно!

Вера подумала, что последнее говорить не следовало- это, наверное, нескромно да и нетактично: все-таки она здесь для того, чтобы генеральше не было скучно, а не наоборот.

Впрочем, Вильчевская, кажется, не обратила внимания на ее признание: она опять замерла в своем кресле, приготовившись слушать…

Вера читала, стараясь не отвлекаться. Ей было жаль Вильчевскую.

Выполняя приказ подполья, она вошла в этот дом, готовая к любым испытаниям — к капризам сановной старухи, возможно даже, — к унижениям… Но все оказалось не так, как она думала. С генералом, о котором говорили, что он человек тяжелый, вспыльчивый, Вера почти не встречалась, да к тому же в доме, как очень быстро поняла она, полной хозяйкой была Мария Николаевна — женщина властная, умная… и неожиданно добрая. По крайней мере, жаловаться на нее у Веры не было никаких оснований. И порой Вера с болью спрашивала себя: как же и почему не может Вильчевская при всем своем уме понять, что дело, за которое отчаянно цепляется ее муж, давно и безоговорочно проиграно, что только в новой, в Советской России будущее русского человека?.. Вера видела: Вильчевская, привычно ведя дом, соблюдая укоренившиеся традиции, сама обходится малым. Безгранично и жадно ее влекли лишь книги.

… Так и не суждено было Вильчевской в этот день насладиться путешествием по милой ее сердцу Италии: генерал прислал через посыльного записку, прочитав которую, она нахмурилась.

— Очень жаль, но придется прекратить наши занятия, — сказала она. — Вы не очень спешите, Вера? Мне хотелось бы просить вас об одном одолжении…

До встречи в Ушаковой балке оставалось достаточно времени, да и отказать Вильчевской Вера не могла, не имела права.

— Пожалуйста, Мария Николаевиа…

— Дело вот в чем. Днями мне привезли заказанные книги — они здесь, в этом шкафу. Их надо пронумеровать, внести в каталог и оттиснуть экслибрис…

— Я готова, Мария Николаевна. Если не успею сегодня, закончу в следующий раз.

— Вот и отлично, — улыбнулась Вильчевская. И тут же ее лицо приняло прежнее, озабоченное выражение. Она достала из стола громоздкую книжку каталога, маленькую печатку с изящно вырезанной ручкой. — Посмотрите, как это сделано на старых книгах, и по их образцу…..

— Я поняла, — кивнула Вера.

Она осталась одна. Работала неспешно, осторожно и тщательно. В каталог записывалось имя автора и название книги, на титульном листе ее отпечатывался экслибрис — одинокая фигурка женщины на высоком утесе и надпись по краю овала: «Из книг княгини Вильчевской», ставился номер, под которым внесена книга в каталог, после чего книгу нужно было считать полноправным жильцом большой, со вкусом подобранной библиотеки…

В доме, судя по всему, ждали гостей: хлопали двери, часто и дробно стучали в столовой каблуки горничной, там же бубнил что-то генеральский денщик, доносилось позвякивание посуды…..

Вера слышала, как подъехал к особняку автомобиль. Осторожно выглянула в окно: так и есть, Виль-чевский приехал не один — с ним был генерал Шил-линг. Его портреты в прошлом году не сходили со страниц газет, и Вера сразу узнала его. Поднимаясь по ступенькам дома, он, будто почувствовав на себе чужой изучающий взгляд, посмотрел на окна особняка. И хотя генерал скорее всего не смог бы заметить ее, Вера отпрянула от окна…

В передней громко хлопнула входная дверь, легкий сквозняк пронесся по дому, чуть приоткрылась дверь, ведущая из библиотеки в столовую.

Вера продолжала работать, но теперь уже внимание ее привлекали не книги, а разговор, доносившийся из столовой.

Вначале он шел о вещах малозначительных, беспорядочно перескакивал с одного на другое: обычно так и бывает, когда собираются люди недостаточно близкие для того, чтобы сразу заговорить о главном…

Вильчевский и Шиллинг были знакомы давно, но особой приязни между ними не замечалось. И только в последнее время общее чувство несправедливой обиды несколько сблизило их: бывший главноначальствующий Одессы и Крыма Шиллинг получил при Врангеле лишь бригаду, а Вильчевский, вынужденный во всем согласовывать свои действия с выскочкой-генералом Артифексовым, тоже считал себя незаслуженно ущемленным.

— И вот доложу я вам, — недовольно говорил Шиллинг- наши судьбы, судьбы всей армии, а возможно, и России вручены нынче генералу Слащеву. Каково?

— Похоже, Врангель только ему и доверяет, — вздохнул Вильчевский.

«Слащев… Слащев!» Вера почувствовала, как все в ней напряглось, обострилось — слишком велика была ее ненависть к этому человеку, чтобы она могла остаться спокойной. Теперь она боялась пропустить хотя бы слово…..

— Доверяет? — засмеялся Шиллинг. — Вы думаете, верховный способен приблизить к себе человека, равного, если не более сильного, по уму и таланту? Я Слащева не люблю — это все знают — но умен, ничего не скажешь — умен! У Врангеля в избытке амбиции, а у Слащева — талант военачальника. Барон воспользуется им, а там!.. Скажите, как вы относитесь к слухам о каком-то тайном плане Слащева?

— Это не слухи, — ответил Вильчевский. — Слащев действительно разработал план какого-то десанта. И поставил верховному условие: все должно держаться в строгом секрете. Барон согласился.

— Когда прибывает Слащев?

— Поезд его ожидается через два дня…

— Мне приходилось встречаться с супругой генерала Слащева, — вступила в разговор Вильчевская. — Оригинальная женщина, непохожая на других.

— Да-да, — подтвердил Вильчевский и добавил усмехаясь: — Он и сам большой оригинал. Особенно если это к его выгоде. Представьте, Александр Андреевич: гоню в Феодосию оружие, снаряды, транспорты, а истинной цели не знаю…

— Все это авантюрой попахивает, — брюзгливо проворчал Шиллинг. — Нет чтобы обсудить на военном совете — мы в тайны играем! Ведь не рядовая операция, будущее поставлено на карту, будущее!..

— Ах, господа, будущее в руках божьих, — с иронией заметила Вильчевская.

В столовой послышался скрип отодвигаемых стульев, и через несколько минут в библиотеку вошла Вильчевская.

— Вы еще работаете, Вера?

— Собираюсь уходить. Мне пора.

Ей и в самом деле нужно было идти. Торопясь в Ушакову балку, она опять и опять повторяла про себя услышанный разговор, догадываясь, что каждое слово о Слащеве и его планах старшие, более опытные товарищи способны понять и осмыслить гораздо полнее, чем она сама.

Остановившись у знакомой калитки, она украдкой осмотрелась и дернула ручку звонка — в глубине двора затрепетал колокольчик. Встретивший ее Ермаков как всегда доброжелательно улыбался.

— Угадала в самую точку! Сейчас познакомлю тебя с товарищем — у-у, это большой человек!

Легко было с Ермаковым — спокойно и просто.

В низенькой комнатке с маленькими, завешенными плотными шторами окнами Вера не сразу разглядела сидящего у стола мужчину. Однако что-то в его фигуре показалось знакомым…

Человек резко поднялся, и тут же она поняла: Журба!..

Это было так неожиданно, невероятно и странно, что Вера шагнула назад, к порогу.

— Чего испугалась? — удивился Ермаков. — Проходи, садись. Буду знакомить вас.

Ермаков дружески обнял девушку за плечи, подвел к столу.

— Вот это и есть наша Вера, — сказал Журбе. — Знакомься, товарищ Николай.

— Мы знакомы, — тихо ответил Журба.

Глаза уже привыкли к темноте, и Вера отчетливо видела, что Николай взволнован и растерян не меньше ее.

— Я должна передать важное, — дрогнувшим голосом сказала Вера. — Сегодня я стала невольной свидетельницей одного разговора у Вильчевских…

Вера присела к столу, начала рассказывать свои новости. Журба и Ермаков слушали внимательно, не перебивая. И по тому, как обменялись они несколько раз быстрыми встреноженными взглядами, Вера поняла: предполагаемая ею ценность информации подтвердилась…

— Спасибо, Вера, — оказал Журба, когда она закончила. Повернулся к Ермакову: — Не позднее завтрашнего утра надо будет нам всем собраться.

— Есть! — кивнул Ермаков. Глаза ого зло сощурились, резко обозначились на смуглом лице скулы. — Опять Слащев… Это же позор для нас, что он но земле ходит! Перед светлой памятью всех наших товарищей, казненных им, — позор! Так получается, будто сам сатана взял под свое крыло этого гада! Несколько раз совершали на него покушение — все мимо. Последний раз симферопольцы поезд хотели взорвать — опять промашка! — Ермаков в сердцах стукнул кулаком по столу. — Предупреждают его, что ли?!

— Завтра, Петр, завтра все обсудим, — настойчиво повторил Журба.

Он посмотрел на Веру, как ей показалось — с беспокойством, и девушка вспыхнула: «Господи, как глупо, легкомысленно я вела себя! Но кто же мог знать!..»

Однако совсем иная причина вызвала беспокойство Журбы: предстоял еще один разговор, но он не знал, как приступить к нему — слишком переплеталось здесь личное с делом, и Николай опасался, что Вера неправильно, слишком однозначно, унизительно для него воспримет приготовленные вопросы. Он посмотрел на Ермакова, и тот, не посвященный в обстоятельства, смущающие Журбу, прямо и сразу спросил у Веры:

— Что за человек Дмитрий Афонин? Ты должна знать его хорошо…

Смутилась и Вера: меньше всего ей хотелось говорить об этом при Журбе. Но Ермаков и Николай ждали, надо было отвечать.

— Ему можно верить. Он надежный товарищ, боевой. И смелый! — Вера говорила, глядя на Ермакова. И то, что Петр Степанович слушал ее, мягко кивая, как бы соглашаясь, успокаивало девушку.

Ермаков одобрительно кивнул:

— Молодец, не жалеешь для друзей доброго слова. Однако вопрос серьезный. Спрашивай, товарищ Николай.

На мгновение Журба задумался, будто взвешивая что-то, и решительно сказал:

— Против кандидатуры Афонина у меня возражений нет. Можно включить его в нашу группу.

— Ты, товарищ Николай, поговори с Верой, как собирался. Скоро темнеть начнет, отпускать одну опасно, а провожать — конспирация не дозволяет.

— Мне можно! — скупо улыбнулся Журба. — Мы с Верой под одной крышей живем.

— Вон-на! — присвистнул Ермаков. — А я — то никак понять не мог… Тогда прощаться будем, что ли? Времени у вас на разговоры вполне хватит! Ну, держите, ребята! — Ермаков протянул им большие, с жесткими ладонями руки. Уже уходя, весело добавил: — Есть все- таки справедливость на белом свете! Кому как не вам жить под одной крышей?..

… Вера и Журба медленно шли по Хрулевскому спуску. Еще страшась чего-то, смущаясь, Вера чувствовала: вместе с сегодняшней их встречей в Ушаковой балке, пришло к ним что-то необыкновенно важное, и это открытие кружило голову своей новизной — никогда не испытывала она ничего подобного, никогда — ни в мыслях своих, ни во сне…..

— Ты знаешь, я только теперь поняла, как ты рисковал, связываясь с тем офицером, — сказала вдруг Вера. — С Юрьевым. Ты очень рисковал, ты не имел права…

Николай видел, что Вере трудно говорить, что она заставляет себя, и хотел прервать ее, перевести разговор на что-нибудь другое, но Вера решительно продолжала:

— Я должна объяснить, рассказать. Нет, нет, не перебивай, я знаю, что должна!

Вера рассказывала о поездке в Джанкой, о брате, Лизе Оболенской, о встрече со Слащевым… Она все время хмурилась, но откровенность ее радовала Николая так же, как и естественный их переход на «ты».

Вера рассказывала ему о своей джанкойской встрече с Юрьевым, и Журба видел, что она мучительно краснеет.

— Не надо, Вера, — тихо сказал он.

И тут в гомоне многолюдной улицы Журба услышал то, что обожгло его вдруг.

— А вот «Таврический голос»! Покупайте «Таврический голос»! — выкрикивал пронзительный мальчишеский голос.

Журба все еще не мог поверить.

— Подожди, Вера, я сейчас, — быстро сказал он. Бросился к мальчишке, выхватил газету. С волнением вглядывался в жирно оттиснутые буквы… Да, это был именно «Таврический голос!» И вот объяснение — в правом верхнем углу страницы напечатано: «Выпуск возобновлен по разрешению Отдела печати штаба вооруженных сил Юга России».

На мгновение позабыв обо всем, торопливо просмотрел справочный отдел. Бросились в глаза строчки объявления, полный смысл которого был понятен только ему, Журбе.

Рядом стыло в тревоге озабоченное лицо Веры. Неожиданно для себя, не обращая внимания на многоглазую суету улицы, Николай схватил Веру за плечи и поцеловал.

— Живем, Вера! — осевшим от волнения голосом прошептал он. — Теперь — живем!..

И опять посмотрел на объявление.

Петрович вызывал его на связь!..

На станции Симферополь, прежде чем дали зеленый семафор, поезд генерала Слащева около часа стоял на запасных путях: ожидали, когда пройдет встречный из Севастополя. Явился с извинениями комендант станции, но Слащев не пожелал его слушать. Он уже знал, что встречный идет с военным грузом, по срочному графику, однако недовольство, вызванное задержкой, не уменьшалось. В окно он видел, как комендант — пожилой благообразный полковник, выйдя из вагона, с явным облегчением перекрестился и суетливо засеменил прочь, спеша от генеральского гнева подальше. Что-то жалкое было во всей его солидной фигуре. Слащев подумал, что не следовало обрывать полковника, как провинившегося кадета, на полуслове, и тут же забыл о нем…

Странно устроена жизнь! Когда ты безудержно спешишь, она ставит на твоем пути преграды. И наоборот, когда ты останавливаешься, когда готов повернуть назад, жизнь гонит тебя вперед. Совсем недавно он лихорадочно искал и не мог найти весомой причины, чтобы задержаться на пути в Севастополь, куда обязывал его срочно прибыть строжайший приказ верховного. Предстоял тяжкий, ненужный, быть может, даже опасный последствиями разговор, и он обрадовался бы любой задержке в пути, но… Но поезд шел зеленой улицей! И не было бы, как говорится, счастья, да несчастье помогло: в последний момент поступило сообщение, что на перегоне Бахчисарай — Севастополь будет произведена попытка взорвать его поезд. Прекрасно понимая, что тайная опасность, превращаясь в явную, уже ничем ему не угрожает — об этом, безусловно, позаботились те, кому должно, — не мало не беспокоясь о том, что подумают о личной его храбрости в Ставке Врангеля, он все-таки повернул обратно. Но вот теперь, когда сам спешит в Ставку, возникают на пути непредвиденные задержки…

Успокоился Слащев еще до того, как поезд покинул Симферополь, и довольно неожиданным образом: глядя из окна на проплывающие мимо вагоны и платформы встречного состава. На тормозных площадках стояли усиленные караулы, на крышах вагонов — пулеметы; под брезентом, укрывающим громоздкий груз на платформах, угадывались очертания танков и тяжелых орудий. Судя по всему, состав предназначался для генерала Кутепова — скоро, совсем уже скоро понадобятся и эти орудия, и эти танки… Человек, в военном деле искушенный, Слащев понимал еще и другое: всяческое усиление корпуса Кутепова, спешно наращиваемое в последнее время, не пройдет мимо внимания разведки противника. И это — войне свойственны и такие парадоксы! — могло сыграть свою положительную роль во всей наступательной операции в целом.

Когда за окном промелькнули последние домишки симферопольской привокзальной окраины, Слащев, твердо ступая по ковру, устилающему пол салон-вагона, подошел к дивану, сел. Глядя прямо перед собой на смутно синеющий квадрат незашторенного окна, опять и опять думал о предстоящем наступлении, о главнокомандующем и о себе — обо всем, что предшествовало этому вечернему пути в Севастополь, и о том, что должно произойти вскоре…

Две недели назад барон Врангель провел в Ставке совещание, на котором присутствовали главы союзнических миссий: американской — адмирал Мак-Келли, английской — генерал Перси, французской — генерал Манжен. С русской стороны верховный, как бы подчеркивая особую важность совещания, пригласил лишь самых доверенных, а правильнее сказать — тех, без кого обойтись было нельзя: командующего первым корпусом генерала Кутепова, командующего сводным корпусом генерала Писарева, командующего Донским корпусом генерала Абрамова, командующего флотом адмирала Саблина и его, Слащева. Обсуждался общий план наступления.

Наблюдая за подчеркнуто бесстрастным Врангелем, Слащев пришел к выводу, что барон пребывает в глубоком смятении. И понял почему.

Многие считали Врангеля едва ли не авантюристом- сам барон немало способствовал тому своими неожиданными действиями. Но далеко не все знали, что Врангель наделен чрезмерной осторожностью. Он ничего не делал случайно, поддавшись эмоции мгновения. В любом, самом незначительном его начинании был глубокий скрупулезно взвешенный расчет. И если какой-то шаг барона казался все-таки неожиданным, то происходило это по одной причине: еще крепче, еще глубже, чем осторожность, жила в нем скрытность — тоже, к слову, тщательно маскируемая.

Открывая совещание, Врангель заявил о намечаемом прорыве из Крыма как о деле, лично им продуманном и решенном. Но кого он хотел обмануть? Союзников? Их вполне устраивала такая ложь. Сподвижников? Но ведь даже Кутепов, не отличающийся особой прозорливостью, едва не засмеялся, выслушав заявление главнокомандующего. Всем было ясно, как день божий: Врангель не хочет, боится уходить из Крыма. Одно дело — сидеть под прикрытием перекопских укреплений, и совсем другое — оказаться на оперативном просторе. На карту ставилась судьба всего белого движения — чудом уцелев в конце девятнадцатого, оно отогрелось, ожило опять уже здесь, в Крыму, и вот теперь ему назначалось новое испытание.

Слащев знал: еще до совещания главы союзнических миссий поставили Врангеля перед выбором — или немедленное начало военных действий, или прекращение всех видов поставок для белой армии. Не принять этот ультиматум было бы самоубийством: запертая и Крыму армия не имела бы пи продовольствия, пи боеприпасов.

Вероятно, тогда, в начале памятного совещания, у Слащева впервые и промелькнуло нечто похожее на сочувствие к Врангелю…,

В общих чертах план наступления сводился к следующему: захват юга Украины, Донбасса, районов Дона и Кубани. В исполнение намеченного утром седьмого июня корпус генерала Кутепова начинает прорыв на перекопском направлении. Одновременно с ним корпус Писарева выступает через Чонгар. Затем в бой втягивается, развивая успех, Донской корпус генерала Абрамова. Корпус Слащева предполагалось держать в резерве.

Все в этом плане было так просто и так скучно, что Слащев, не скрывая усмешки, бросил реплику: хорошо бы сразу и с красными договориться — чтоб не мешали!

Эта откровенная насмешка могла ему дорого обойтись. Врангель, побледнев, некоторое время молчал, молчали и остальные, видимо, решив, что взрыв неизбежен… Но верховный после длительной паузы, тихо, тише обычного спросил:

— Что же вы предлагаете, Яков Александрович?

— Думать! — грубо ответил он, все еще распаленный, готовый к схватке, и все еще не понимающий, что ее не будет — на этом совещании Врангель открылся в новом качестве. — Надо думать не только за себя, но и за противника, который ждет нас именно на Перекопе, именно на Чонгаре!

И Врангель по-прежнему тихо спросил:

— У вас есть конкретные предложения?

— Пока нет. Но не сомневаюсь — будут!

— Хорошо, — кивнул Врангель, — я готов выслушать их в любое время. — Губы его болезненно скривились, и он, совсем уже тихо, едва слышно, вздохнул: — Хорошо…

Эта странная, непонятная кротость повергла Слащева в такое изумление, что он замолчал и не проронил больше ни слова до конца совещания — благо продолжалось оно недолго.

Потом, вернувшись к себе, в салон-вагон, он обложился картами, схемами, оперативными сводками, разведданными- сидел остаток дня и всю ночь. Он упорно искал свой вариант операции, тот вариант, который осветил бы новым смыслом, новыми перспективами все наступление в целом. Вот когда по-настоящему понадобились и знания, полученные в Академии Генерального штаба, и весь его военный опыт!

Сначала он попытался повернуть по-своему все: изменил направления главных ударов, наметил полную перегруппировку войск… Но в конце концов с сожалением должен был признать, что первый вариант разработанного им плана получился слишком громоздким, требующим для исполнения длительного времени, на что союзники, а значит, и Врангель не пойдут… Уже на рассвете, когда казалось, что воспаленный мозг отказывается повиноваться, явилось озарение. Пусть и Кутепов, и Писарев, и Абрамов выполняют то, что предписывает им план главнокомандующего. Но вот его корпусу будет поставлена особая задача: решительное, дерзкое, масштабное действие! Теперь уже от него, Слащева, будут зависеть успех или неудача и Кутепова, и Писарева, и Абрамова — всей армии, всего наступления!

Суть этого плана выражалась двумя словами — десант и внезапность. Удар силами целого корпуса по тылам противника, там, где никто этого удара не ждет и ждать не может, — это уже достаточная гарантия успеха. А если корпусу будут приданы кавалерийская бригада и артиллерия на конной тяге?.. Такого история войн, накопившая немало примеров более или менее усиленных десантов, еще не знала!

Надо отдать должное Врангелю: когда он, Слащев, — невыспавшийся, возбужденный, рассказал в общих чертах о своем замысле, барон понял и оценил задуманное сразу. Преимущества, которые сулил такой десант, были настолько очевидны, что у Врангеля нашелся лишь один вопрос: какое кодовое название дать безоговорочно принятому и тут же утвержденному плану?

Вспомнив бессонную, полную разочарований и мучений ночь, Слащев ответил: «Второй вариант». «Быть может, короче — одним словом?» — спросил барон.

Мелочь, разумеется. Можно было закодировать операцию как угодно — суть ее от этого не менялась! — но он почему-то не захотел менять название.

Впрочем, Врангель и не настаивал. Как бы демонстрируя свое неведомо откуда взявшееся дружелюбие, верховный сказал, улыбаясь: «Второй так второй… Однако любите вы таинственность, Яков Александрович!»

Сам того не подозревая, барон дал ему выход на другую, гораздо более серьезную тему.

«Таинственность? — переспросил, подчеркивая значимость произнесенного слова. — Совершенно справедливо заметили, Петр Николаевич: да, я люблю таинственность, но не ради нее самой, а ради интересов дела. Я понимаю: нельзя незаметно провести подготовку целого корпуса к десанту. Поэтому вместе со «Вторым вариантом» появятся еще и «Первый» и даже «Третий»: в «Первом варианте» местом высадки десанта будет назван район Одессы, в «Третьем» — район Новороссийска. Это — для чрезмерно любопытных. А что касается «Второго варианта»… О нем должны знать мы: вы и я». «А главы союзнических миссии? — быстро и сухо уточнил Врангель. — А Кутепов, Писарев, Абрамов?.. Мой штаб, наконец?! Вы не считаете, что подобное недоверие оскорбительно?» «Не считаю!» — ответил резко, даже резче, чем следовало, видимо, сказались и возбуждение, и усталость, и раздражение, вызванные нежеланием барона понять очевидное.

Тяжело молчали. Потом он, щадя самолюбие барона, примирительно сказал: «Опыт войны показывает, что многие наши планы преждевременно становятся достоянием разведки красных. Я не хочу, чтобы мой план постигла такая же участь. И потому настаиваю на строгом, строжайшем соблюдении тайны». «Ну что ж… — вздохнул, не глядя на него, Врангель. — Ну что ж, Яков Александрович, пусть и на сей раз будет по-вашему…»

Тогда, в Ставке, он не обратил внимания на это «и на сей раз» — до мелочей ли было! Но теперь, вспоминая подробности разговора двухнедельной давности, подумал: неужто хотел барон даже в столь ответственную минуту подчеркнуть, что ведет свой неукоснительный счет каждому возникшему меж ними недоразумению?!. Ай да верховный!..

Щелкнула открываемая дверь. Только теперь Слащев обнаружил, что в салоне непроглядная темень — уже и назашторенное окно превратилось из синего в черное.

— Ваше превосходительство, дозвольте? — тихо спросил денщик. И еще тише: — Аль спите?

— Нет, не сплю, — отозвался Слащев. — Что тебе, Пантелей?

— Негоже без свету сидеть… И ужин совсем застыл.

— А кому говорилось, чтоб не беспокоил, пока не позовут? — раздраженно спросил Слащев. Он был недоволен, что размышления его прерваны, но уже знал, что этот поединок закончится отнюдь не в его пользу.

— Так ить я Анастась Михаловне побожился, — скромно вздохнул денщик. Можно было поручиться, что он усмехается в бороду-лопату. — Обещал, что и ужинать будете в аккурат, и вобче… А если что, значится, так отписать обещал сразу.

— Вот я тебе отпишу когда-нибудь! — уже сдаваясь, вяло пообещал Слащев. — Прикажу выпороть старого, что тогда?

— Оно, конешно, лишнее, да воля ваша… А все ж кара, Анастась Михайловной назначенная — пострашней.

Этот разговор в разных вариациях повторялся уже не однажды, и все-таки Слащев подыграл старику — задал поджидаемый вопрос:

— Это что еще за кара?

— Так они ж мне что обещали? — охотно откликнулся из темноты денщик. — Смотри, грит, старый черт! А не усмотришь, как велено, за моим супругом и твоим генералом, случится с ним что, я, грит, самолично тебе дырку меж глаз сотворю! — восхищенно причмокнул губами, добавил: — Они женщина строгая, и даже по нынешнему своему положению на такую кару очень способные!

— Ладно, Пантелей, иди, — усмехнувшись, сказал Слащев. — Делай, что тебе велено «нашей супругой и твоей генеральшей».

Денщик вышел.

… Все дальше, все быстрее уходил в ночь поезд генерала Слащева.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Как поминальные свечи векам давно минувшим вздымались на дальней окраине Севастополя беломраморные колонны Херсонеса. О многом могли бы рассказать развалины некогда грозного и богатого города-государства: о том, как возводили здесь античные греки дома и храмы, как разбивались о стены города разноплеменные волны захватчиков…

Было здесь тихо, сонно. Жарко пригревало солнце. За мраморными колоннами плескалось море.

Николай Журба пришел в Херсонес с номером «Таврического голоса» в кармане тужурки.

Нетерпение привело Журбу в Херсонес раньше назначенного времени — почему-то он был уверен, что и Петрович поступит так же. Внимательно и незаметно оглядывал он каждого, кто забрел в этот час в развалины давно умершего города.

Высокая девушка в холщовом платье с изящным томиком Андрея Белого в руках и следующий за ней на почтительном расстоянии юноша-гимназист… Пожилая чопорная пара — мужчина бережно поддерживал свою спутницу под руку, и так брели они меж развалин, словно отыскивали ушедшую в прошлое жизнь…

За обломками изъеденных временем стен Журба увидел высокого немолодого мужчину в кремовом чесучовом костюме. Опираясь на украшенную серебряными монограммами трость, он стоял перед остатками базилики и оглядывался, будто поджидая кого-то.

Журба подошел, остановился рядом. Мужчина взглянул на него, сказал:

— Древность, какая седая древность! И обратите внимание: как тесно переплелась она с историей Руси… В 988 году приходил сюда Киевский князь Владимир…

Бывший профессор столичного университета, привыкший делиться с аудиторией каждой своей мыслью, он томился одиночеством и, увидев Журбу, обрадовался появлению хотя бы одного слушателя.

Несколько минут Николай терпеливо слушал журчащую речь профессора, потом понял, что конца импровизированной лекции не будет, и, воспользовавшись короткой паузой в рассказе, поспешно отошел. Внимание Николая привлекли идущий к берегу ялик с одиноким гребцом и приближающаяся к Херсонесу коляска — в ней, кроме кучера, сидел какой-то тип в канотье и светлом костюме. Издали вглядевшись в его плотную фигуру, различив барственные черты лица, Николай отпрянул в сторону, скрылся за невысокой стеной: всего лишь раз видел он этого человека, но был уверен, что запомнит на всю жизнь. Но может, ошибся?

Николай осторожно выглянул из-за стены… Нет, так и есть: по расчищенной, присыпанной желтым песком дорожке важно нес собственную персону совладелец константинопольского банкирского дома Астахов. «На экскурсию захотелось? — едва ли не с детской обидой подумал Николай. — Гуляй, гуляй — недолго осталось!..»

Ужо причалил к берегу ялик, и сухощавый, средних лет мужчина в толстовке выпрыгнул на песок, внимательно огляделся…

Стараясь оставаться незаметным для Астахова, Журба быстро пошел к берегу. Остановился возле ялика так, чтобы прибывший мог увидеть газету в правом кармане тужурки.

Окинув Журбу спокойным взглядом, человек в толстовке достал из ящика переносный мольберт, закинул ремень на плечо и направился к остаткам собора.

Опять не то…

Меж тем уже пришло и назначенное время встречи. Журба вернулся к стене, из-за которой удобно было наблюдать за происходящим, достал из кармана газету, развернул — неужели напутал что-то, неправильно понял шифрованное объявление?..

Ошибка исключалась. Водворив «Таврический голос» в карман, Журба невесело вздохнул: надо же, не успел толком порадоваться, как появилось опасение, что долгожданная встреча с Петровичем может не состояться…

Сколько надежд вселила в него первая скупая, но многообещающая весточка, так неожиданно принесенная воскресшей из праха газетой!.. Время и события требовали немедленной связи с Петровичем: лишь с появлением его надеялся Журба развязать те узлы и узелки, которыми катастрофически прочно связывали белые все нити, ведущие и к планам предстоящего наступления врангелевской армии, и к судьбе кораблей флота…

Но бежали минуты, истекал контрольный час встречи, а Петрович не появлялся!

Легкий скрип гравия послышался за спиной, Жур-ба резко обернулся. В метре от него стоял Астахов. «Да что ж это такое! — недобро подумал Журба. — Еще этого мне не хватало!..»

— Ну-с, молодой человек, — спокойно спросил Астахов, — с чего бы это вы вздумали прятаться?

«Вам-то что за дело?!» — хотел ответить Николай. Но тихо произнесенные слова пароля лишили его речи, пригвоздили к теплой стене. С трудом выдавив отзыв, все еще не веря случившемуся, Журба беспомощно спросил:

— Петрович?..

— Да! — Астахов улыбнулся, и пропала барская надменность лица, была лишь глубокая усталость.

Так они встретились: чекисты Николай Журба и Василий Степанович Астахов — он же Петрович, он же совладелец константинопольского банкирского дома. Как долго, как трудно шли они к этой встрече!..

— Как же так… — Николай провел по лицу ладонью, будто смахивая остатки сновидения. — Как же так, — повторил. — Мы же только вчера о вас говорили, поминали недобрым словом…

— А за какие такие, позвольте спросить, грехи? — деловито, но с улыбкой уточнил Астахов.

— За караваны! — признался Николай. — Еще бы день-два и…

Отсмеявшись, Астахов сказал:

— Пойдемте куда-нибудь на бережок.

Укрывшись в тени высокого берега, они присели на теплые камни.

— Ну, рассказывайте, Николай… Обо всем по порядку, не спеша, с самого начала, — предложил Астахов.

Все происходящее еще казалось Николаю Журбе невероятным, хотя и радостным, волнующим сном. Он заставил себя собраться с мыслями и начал рассказывать. Вспоминая свои мытарства в Симферополе, он невольно сбивался на подробности, и в его рассказ вплетались те детали, которые и могли, собственно, помочь Астахову составить мнение о молодом своем помощнике. Отмечая про себя ошибки Журбы, Василий Степанович не спешил тут же, сразу указывать Николаю на них — он понимал: ничего, кроме излишнего, мешающего их разговору смущения, это Журбе пока не при-несет. Будет время и на разбор ошибок! Но все, что заслуживало похвалы, отмечал вслух незамедлительно. Когда, например, речь зашла о событиях на симферопольской явке, Астахов, положив руку на плечо Николая, с теплотой в голосе сказал:

— С машинописными объявлениями у вас хорошо получилось. Остроумно и лихо!

Как бы оправдываясь, Николай сказал:

— Так ведь у меня другого выхода не было… Я только боялся, что вы не заметите объявлений…

— Ну, это было бы невозможно! — усмехнулся Астахов. — Они пестрели на каждом шагу. А симферопольские контрразведчики генерала Климовича? Они что же — смотрели, как вы клеете объявления и молчали?

— Сам бы я не рискнул, — признался Николай. — Разве в самом крайнем случае… Нет, меня выручили беспризорники.

Отмстил про себя Астахов и эту откровенность, и эту скромность. Тогда, в Симферополе, на Лазаревской, увидев шифрованное объявление, предупреждающее о провале явки, и выяснив, что газета «Таврический голос» закрыта, он оценил находчивость посланного ему в помощь человека, но не больше. Теперь же, познакомившись с Журбой, уже зная, как молод он и неопытен, Астахов представил то состояние, в котором находился Николай после ночных событий на явке, и подумал, что находчивость — закономерный итог бескорыстного мужества и чувства долга, которыми, судя по всему, был наделен его помощник. Не каждый человек, чудом избежавший смерти, способен тут же, не оправившись толком от потрясения, отважиться на новый риск…

Видимо, опять-таки из скромности Николай лишь в конце своего рассказа упомянул о том, что перед отъездом из Харькова его принимал Дзержинский.

— Что же вы молчали! — укоризненно воскликнул Астахов. И чтобы объяснить свое волнение, добавил:

— Вы не представляете, как дорог мне этот человек!

— Он говорил, что многому научился у вас, — улыбнулся Журба.

— Все было наоборот, — покачал головой Астахов, — «Железный Феликс"!.. — Астахов прикрыл глаза, опять качнул головой. — Железный-то железный, но надо знать, какая нежная, щедрая это натура! Нет, Николай, вы непременно должны рассказать мне буквально все о вашей встрече с Феликсом Эдмундовичем! Как выглядит он сейчас, как чувствует себя?.. Поверьте: любопытство мое не праздное!

Он слушал Журбу и мысленно возвращался в сентябрь 1909 года: тогда в далеком селе Бельском Енисейской губернии свела их впервые судьба. И увидел Дзержинского тех дней: в сером арестантском халате с уродливым красным тузом на спине, в плоской тюремной шапочке и с холщовой сумкой через плечо… Немало было среди ссыльных людей по-настоящему крепких, но даже они поражались Дзержинскому: измученный болезнью, он вел себя так, будто и болезнь, и назначенная ему пожизненная ссылка вовсе не тревожили его, не мешали думать о путях и способах дальнейшей борьбы.

Журба, закончив рассказ о памятном для него дне, молчал, но Астахов видел: в свою очередь, и Николаю хочется что-то спросить у него о Дзержинском…

— Когда-нибудь, если появится такая возможность, мы еще вернемся к этому разговору, — задумчиво проговорил Астахов. — А пока, чтобы лучше знали человека, под руководством которого нам с вами выпало счастье работать, я приведу лишь один пример… — Астахов прищурился, раздумывая, заговорил опять: — Храбрости его, выдержке, силе воли — несть числа примерам! Десять с небольшим лет назад мы отбывали ссылку в Енисейской губернии. Феликс Эдмундович готовился к побегу. В его одежде был тщательно запрятан паспорт на вымышленное имя и необходимые деньги. Как удалось ему провести жандармских ищеек, я, признаться, до сих пор не пойму! Но факт есть факт. Паспорт и. деньги при тех обстоятельствах — это почти гарантированная свобода. И вот накануне уже подготовленного побега выяснилось, что одному из наших товарищей угрожает жесточайшее наказание по новому делу. Феликс Эдмундович сделал то, что мог в тех условиях сделать, наверное, только он, — отдал товарищу паспорт и деньги. Тот бежал. Ну а сам Дзержинский, понимая, что идет на огромный риск, бежал через неделю — без всяких документов… Вскоре, кстати говоря, отправился за ним и я, а способствовал этому в немалой степени опять же Феликс Эдмундович…

— А потом? Потом вы скоро встретились?

— Скоро, — подтвердил Астахов. — В феврале девятьсот десятого, уже за границей. — Неожиданно для Журбы тихо засмеялся: вспомнил, как бродили они с Феликсом Эдмундовичем по зимнему Монте-Карло, заглянули в знаменитое на весь мир казино и даже решили сыграть, — разумеется, шутки ради. Его ставка оказалась неудачной, а Дзержинский выиграл десять франков — потом они часто посмеивались над этим…

Астахов, заметив, что Николай с ожиданием посматривает на него, уже про себя усмехнулся: нет, дорогой товарищ, о казино ты не услышишь — в твоем возрасте трудно поверить, что и такому борцу, как «железный Феликс», никогда и ничто человеческое не было чуждо!

— Даже в самые трудные дни мы очень любили жизнь, — вслух сказал он. — И этот оптимизм нередко помогал нам, выручал… — Астахов отщелкнул массивную крышку золотого брегета, посмотрел на циферблат. — Однако, увлеклись мы с вами, Николаи. Продолжим о деле. Прежде всего — подготовленное врангелевцами наступление! Некоторой информацией я располагаю, учтем и то, что рассказали мне вы. Но этого мало. Меня весьма смущает разработанная Слащевым операция. Есть хоть какие-нибудь сведения, куда нацелен его десант?

— Подпольщики, работающие в порту, называют два направления: Одесса или Новороссийск.

— Слышал об этом и я… Да что-то не могу свести концы с концами. Белым эта авантюра будет стоить слащевского корпуса, но и нам она может обойтись недешево… Смотрите, — Астахов подобрал щепку, быстрым и точным движением начертил па песке контуры черноморского побережья, отметил звездочками Одессу и Новороссийск. — Район предполагаемой высадки, как видите, довольно обширен. Срочно и достаточно мощно усилить береговую охрану наше командование, уверен, не сможет — события на польском фронте доказывают это. Другое дело, если будет известен точный пункт высадки, — тогда, стянув имеющиеся в этом районе войска, можно создать ударную группировку, и десант Слащева удастся локализовать. Понимаете?

— Кроме одного: каким образом мы можем узнать план Слащева, в котором указано место высадки, если его не знает даже штаб армии?

— Этого я вам пока не скажу, ибо и сам не ведаю как. Будем искать. Но вот задуманная диверсия в порту — это уже кое-что, это хорошо! К ней все готово?

— Можно рвануть хоть сегодня. Но Бондаренко почему-то медлит…

— И прекрасно делает, — удовлетворенно сказал Астахов. — Передайте, пожалуйста, Бондаренко, что пока в порту должно быть тихо. Эта диверсия поможет нам в главном… — Астахов ненадолго задумался, потом спросил: — Помощники Бондаренко надежные люди?

— Охарактеризовать?

— Пока не надо. Коль вы уверены в них, этого вполне достаточно. Когда, говорите, прибывает Слащев в Севастополь?..

— Завтра.

— М-да, времени совсем нет… — Астахов с сожалением тряхнул головой. — Предупредите Бондаренко, что завтра нам понадобится его помощь. Это очень важно.

— Я понял вас, Василий Степанович! — ответил Журба. Хладнокровие Петровича вселило в него твердую уверенность в удачном исходе любого задуманного этим человеком дела.

Почему-то подумав, что их встреча подходит к концу, Журба набрался решимости и задал вопрос, к их разговору не относящийся, но очень для него любопытный.

— Я хотел спросить: возобновление «Таврического голоса» — это случайность или…

— Или, — улыбнулся Астахов. — Случайности, как правило, бесплатны, а мне пришлось платить. Но бог с ней, с газетой, она свою роль выполнила и, думаю, пригодится нам в дальнейшем. Теперь о судах и землечерпательных караванах. То что вы, потеряв надежду на встречу со мной, направили на них свои усилия — логично. И что в одиночку действовать не могли, это я понимаю. Но вот в чем беда — сведения о вашей деятельности просочились в контрразведку.

Журба замер.

— Не может быть!.. Как же это?!

— К сожалению, это так, — вздохнул Астахов. — У меня завелся приятель — полковник Туманов. Он и сообщил. Информация, как видите, из первых рук. — Только теперь заметив, каково Николаю, добавил: — В общем-то, особых причин для волнений нет: тот план спасения судов и землечерпательных караванов, который существует в действительности, не может даже присниться Туманову. Но для вас это должно послужить уроком: не следовало посвящать в свои замыслы широкий круг людей.

— В том-то и дело! — Журба с силой ударил кулаком по колену. — В том-то и дело, что о нашем плане знают лишь несколько человек — надежных, проверенных!

— Это все меняет, — нахмурился Астахов. — Речь идет о вашей группе?

Журба, подтверждая, кивнул.

— Тогда все-таки расскажите мне о ней…,

Николай рассказывал, а Василий Степанович пытался представить и понять незнакомых ему людей. Это оказалось нелегко — за каждым стояли конкретные и весомые дела, и невозможно было поверить, что кто-то из этих людей способен на предательство. Но если раньше Астахов объяснял себе случившееся элементарной утечкой информации, — когда в тайну посвящены многие, сохранить ее почти невозможно, — то теперь он знал наверняка: среди доверенных людей Журбы есть предатель. И выявить его следовало сейчас же, немедленно, ибо всякое промедление грозило огромной и страшной бедой не только для Журбы, не только для тех, кто был связан с ним, но ставило под сомнение весь смысл чекистской миссии в белом Крыму…

— Может, кто-то еще? — спросил он, когда Николай замолчал.

— Остается Бондаренко и я…

Астахов задумался. Задача казалась трудной, почти неразрешимой. Будь у него в запасе время… Но времени не было. «Стоп! — сказал себе. — Так можно загнать себя в тупик. Попробуем начать с другого конца…»

Подумал о полковнике Туманове и сразу почувствовал — отгадка где-то рядом, совсем близко.

Вспомнил: начальник контрразведки сказал ему: «Василий Степанович, а у вас появились конкуренты! И знаете кто? Пробольшевистски настроенная чернь! Так называемые подпольщики горят желанием сохранить суда и караваны для Советов… Каково, а?!»

Нет, дело не в дословности сказанного. Но в чем?..

Полковник сказал об этом сегодня утром, когда они встретились в приемной генерала Вильчевского. В последнее время, после памятного визита в гостиницу, Туманов всячески старался подчеркнуть свое к нему расположение. Он был уверен: это сообщение окажется небезынтересным для совладельца константинопольского банкирского дома… Но почему он сказал об этом только сегодня, а не тогда, в «Кисте», например?.. Не потому ли, что раньше и сам не знал?.

— Николай, постарайтесь вспомнить, — попросил Астахов, — попытайтесь вспомнить, кто из вашей группы узнал о судах и караванах только в последние два-три дня?

— Афонин, — сразу ответил Журба. — Остальным все было известно гораздо раньше. Вы думаете…

— Думаю, — кивнул Астахов. — Потом я вам объясню почему, А пока… О сегодняшней нашей договоренности этот человек не должен знать ничего. И нельзя, чтобы он почувствовал подозрение.

— Как же так? — побледнев, сказал Журба, — Если он… — так и не сумев выговорить страшное слово — предатель, Николай взволнованно продолжал:

— Он же знает всех! Его надо срочно обезопасить!

— Не горячитесь, Николай, — спокойно остановил его Астахов. — Боюсь, слишком далеко зашло дело: может статься, и вас-то контрразведка пока не трогает лишь потому, что уверена, будто ее агента никто не подозревает. Скажите, у вас есть возможность встретиться с Афониным сегодня же?

— Конечно! Но я могу не сдержаться…

— Сдержитесь! — сурово сказал Астахов. — Еще как сдержитесь! И будете, черт возьми, улыбаться ему, если этого потребует обстановка! Вы чекист или сентиментальная институтка?

Эта грубость была необходима — Астахов знал. Он не хотел винить в намечающемся провале своего помощника — Николай действовал, как подсказывали ему обстоятельства. На его месте трудно было бы уберечься и человеку более опытному. Но сейчас уже он, Астахов, был в ответе и за Николая, и за его группу, и за все задание в целом. И он не мог допустить, чтобы горячность Журбы привела к еще более худшему.

— Извините, Василий Степанович, — виновато сказал Журба. — Я сделаю все как надо.

— На том и порешим, — уже мягче произнес Астахов. — Что вам сказать Афонину, подумаем чуть позже. А пока давайте еще раз вернемся к плану Слащева. Рассказывая о девушке, вхожей в дом генерала Вильчевского, вы упомянули, что она в свое время побывала в поезде у Слащева. Повторите ее рассказ об этом посещении, по возможности, подробней.

Десятки штабистов сидели сейчас над военными картами и сводками… И сотни тысяч людей, разделенных на два лагеря, ждали, когда пробьет пока не ведомый им, но уже грядущий, не знающий жалости час. Из многих причин и факторов складывались надежды и сомнения; скрупулезно взвешивались и брались обеими сторонами в расчет свои возможности и чужие, что-то подчеркивалось как явь и что-то должно было остаться до последнего мгновения строжайшей тайной, отметались случайности — казалось, что в непрерывном движении огромной, запущенной на полную мощь военной машины все гак отлажено и бесповоротно, что любая попытка одного пли нескольких человек вмешаться в четко спланированный ход событий будет наивна и смешна…

Обо всем этом ни Астахов, ни тем более Журба не думали сейчас. Но, остро ощущая свою партийную, свою чекистскую причастность ко всему происходящему, оба они готовы были к любым действиям, к любому риску для достижения той главной цели, ради которой будут биться их товарищи на фронте, ради которой находились они здесь… Что могли изменить они, пытаясь вмешаться в спланированную врангелевскими генералами операцию? На это могла ответить лишь работа — незримая чекистская работа, которой занимались не только они, но и многие другие люди, руководимые Первым чекистом Республики — Феликсом Эдмундовичем Дзержинским…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Приморский бульвар… Еще со времен адмирала Ушакова предназначался он исключительно для благородной публики. Десятилетиями висели здесь таблички: «Нижним чинам и собакам вход воспрещен». К двадцатому году таблички исчезли, но привычки остались: как и прежде, в старые времена, наводняла бульвар только нарядная, на первый взгляд, беззаботно-праздная толпа.

Астахов шел по аллее вдоль невысокой узорчатой ограды. Внизу вздыхало и шевелилось море. Легкая прохлада и свежий, настоенный на запахах моря воздух успокаивали, помогали собраться с мыслями. События последних дней требовали от Астахова особой собранности в делах и мыслях. Многое было сделано и предстояло еще сделать. И эти дарованные прогулкой минуты отдыха пришлись как нельзя кстати.

Над обрывистым берегом в конце бульвара светился ресторан, цветные лампочки освещали открытую, повисшую над самыми волнами веранду. У входа пожилые тихие женщины продавали цветы. Астахов купил несколько пышно-багряных роз, поднялся по ступенькам. Услужливый швейцар, распахнув дверь, низко поклонился, метрдотель проводил его на веранду.

Елена Грабовская и Юзеф Красовский уже были здесь. Они сидели в некотором отдалении от других, в самом углу веранды. Астахов преподнес Грабовской цветы, склонился к ее руке.

— Благодарю, что не пренебрегли приглашением, — тихо сказала Грабовская. — Вы подарили мне такую радость…

— Я, признаться, был глубоко опечален, когда узнал о вашем отъезде, — усаживаясь за стол, произнес Астахов. — Что случилось, пани Елена!

— Дела, Василий Степанович, дела! Они бесцеремонно вмешиваются не только в жизнь мужчин, но довлеют и над слабым, как некогда считалось, полом — Грабовская вздохнула, и тут же, легко улыбнувшись, добавила: — Впрочем, все это довольно скучно! Что бы ни случилось завтра, послезавтра, сегодняшний прекрасный вечер принадлежит нам, прочь дела и заботы!

Красовский, слушая Грабовскую, едва заметно усмехался. Как только она замолчала, нетерпеливо спросил:

— Надеюсь, мне будет позволено взять бразды правления в свои руки?.. — И, не ожидая ответа, прищелкнул над головой длинными пальцами.

Бесшумно, будто из-под земли, рядом вырос официант. Салютуя присутствующим, вырвалась пробка из укутанной белоснежной салфеткой бутылки, искрящееся шампанское запенилось в хрустальных бокалах.

— На этом, голубчик, твоя миссия пока исчерпана, — сказал официанту Красовский.

Официант подкатил к нему столик с напитками, поклонился и исчез — так же тихо и незаметно, как появился.

Пили за легкую дорогу и счастливое возвращение Грабовской. Она оживилась, была очаровательно нежна с Астаховым и снисходительно шутлива с Красовским. Обращаясь к нему не иначе как «ваше сиятельство», Елена заговорщицки улыбалась Астахову. Но Красовский, похоже, ничего не замечал: он сегодня до неприличия много пил.

В поведении Грабовской Астахов многого не понимал. Непонятно было, например, почему она, отзываясь столь уничижительно о Красовском, сочла возможным передать свое приглашение именно через него. Непонятным было и то, зачем понадобилось ей присутствие Астахова на прощальном ужине.

Опыт подсказывал Астахову, что Грабовская — не тот человек, за которого себя выдает. Однако сейчас не время было думать об этом: все помыслы Астахова и действия его были направлены на выполнение плана собственного. Отводилась в этом плане роль и Красовскому — роль своеобразная, по весьма важная. Поэтому когда Астахов узнал, что Красовский тоже приглашен на прощальный ужин, это решило его сомнения.

— Какая красота и покой! — проговорила Грабовская. — Посмотрите, господа, разве не прелесть?!

Небольшие волны, рождаясь из темноты, плескались у берега, шуршали галькой. Прибрежные огни освещали только узкую полоску бухты, а дальше плотной стеной стояла тьма. И на грани ее смутно угадывался Памятник затопленным кораблям…

— Вот памятник, на который мы с вами, пани Елена, имеем право в первую очередь! — с пьяной торжественностью произнес Красовский.

— Как прикажете понимать это, ваша светлость? — улыбнулась Грабовская.

— Очень просто: как память о кораблях, которые нам приходилось сжигать за собой!

— Странная шутка… — Грабовская нахмурилась.

Возбужденный шепот пронесся по веранде, на смену ему пришла почтительная тишина, а потом послышались аплодисменты.

Метрдотель сопровождал к отдельному кабинету через веранду весьма примечательную пару — знаменитую певицу Плевицкую и входящего в широкую известность генерала Кутепова.

Рассеяно улыбаясь, певица отвечала на приветствия поклоном головы. Заметив своих спутников по «Кирасону», приветливо улыбнулась, чуть приподняв руку, затянутую белой атласной перчаткой. Кутепов, вышагивающий рядом с ней, был преисполнен отчужденности, но, заметив, что Плевицкая приветствует кого-то из знакомых, счел необходимым обратить на них и свой взор. Глаза у него были холодные, настороженные.

Певица и генерал скрылись в кабинете. Проводив их взглядом, Красовский сказал:

— Слушал ее в Константинополе недавно… Там ведь сейчас много русских. И вот когда зазвучала «Замело тебя снегом, Россия», — коронная ее, зал заплакал.

— Талант действительно яркий, — подтвердила Грабовская.

— Речь о том, — поморщился Красовский, — что когда она пела эту песню, все поняли: Россия потеряна, оплакивали ее…

— Надеюсь, вам-то Россию оплакивать незачем? — вдруг сказала Грабовская.

— Незачем… — Красовский отрешенно помолчал, налил полный, до краев бокал и быстро выпил.

— Когда поет Плевицкая, звенит и тоскует сама душа русской песни, — заговорил Астахов. — Может быть, это происходит еще и потому, что певица знает народ не понаслышке… Я имею в виду ее происхождение.

— Теперь она знатна и богата, а спутник ее — генерал, — пожала плечами Грабовская.

«Что ждет ее дальше? — думал о певице Астахов, — Талант ее истинно русский, разлуки с Россией он не вы-несет… А судя по тому, что она предпочитает общество того же Кутепова, — эмиграция неизбежна…»

Мог ли Астахов предположить, что спустя несколько лет в крупнейших европейских газетах появятся сенсационные сообщения, в которых имя Плевицкой будет ставиться рядом с именем генерала Кутепова?

Бывший лейб-гвардии его императорского величества полковник, а затем — генерал, командир корпуса Кутепов в эмиграции возглавит российский общевоинский союз — РОВС, самую махровую антисоветскую организацию изо всех, когда-либо существовавших. И вот однажды Кутепов бесследно исчезнет. Поднятая на ноги парижская полиция выяснить ничего не сможет, и на смену Кутепову в РОВС придет известный своим изуверством генерал Миллер — бывший командующий белой армией на севере России. Но однажды и он, выйдя из штаба РОВС, который помещался в центре Парижа, на улице Колизе, так же бесследно сгинет… А на другой день парижская прокуратура выдаст ордер на арест… Натальи Васильевны Плевицкой. Ей предъявят обвинение «в соучастии в похищении неизвестными лицами русских генералов Кутепова и Миллера…» Следствие и суд над Плевицкой превратятся в событие. На протяжении этого громкого процесса все крупные газеты будут печатать стенографические отчеты о заседаниях суда. Плевицкая и па следствии, и на суде будет отрицать свою виновность, и все-таки суд приговорит ее к двадцати годам тюремного заключения: ее отправят в тюрьму, где она умрет в годы оккупации Франции гитлеровцами…

Так будет. Но никто, разумеется, из тех, кто только что приветствовал знаменитую певицу, не мог знать об этом…

В суете, вызванной приходом Плевицкой и Кутепова, совершенно незамеченным осталось появление еще троих посетителей. Официант подпел их к свободному столику, усадил. Посетители были прилично одеты, но официант своим наметанным глазом сразу же увидел, что они чувствуют себя неуверенно. И действительно: ни Журба, ни Ермаков, ни тем более Илларион никак не могли отнести себя к завсегдатаям ресторанов.

Первым освоился Ермаков. Кажется, этот человек умел мгновенно приспособиться не только к чужой ему одежде, но и к чуждому обществу: он раскрыл карту вин в тяжелом, с золотым тиснением переплете, с видом знатока пробежал взглядом по незнакомым ему названиям, весело захлопнул карту и сказал официанту:

— Дай-ка нам, братец, холодной водочки, свежего пивца, и что-нибудь на зуб положить! — чуть помедли», важно добавил: — И само-собой… шампанского!

У Иллариона, наблюдавшего за действиями Ерма-кова, даже рот приоткрылся от восхищения. Журба тоже улыбнулся. Он уже увидел Астахова, понял, что все идет как намечалось. А Илларион, склонившись к Ермакову, укоризненно спросил:

— Шампанское-то на кой ляд тебе потребовалось? Нам валюту для дела выдали, а не для баловства!

— Потому и заказал, что для дела так надо! — не смущаясь, ответил Ермаков. — Я же знаю: буржуи без него не могут! Да ты сам погляди: все вокруг шампанское пьют! — повернулся к Журбе, тихо спросил: — Ну что, здесь он?

Журба молча кивнул.

Товарищи ни о чем больше не спрашивали, но Журба видел: небрежно посматривая по сторонам, они пытаются угадать, кто тот человек, ради которого затеян весь этот поход в ресторан с парадным переодеванием.

Уже оправившись после первого потрясения на Херсонесе, Николай все-таки не переставал удивляться той легкости, с которой вел свою трудную роль совладельца константинопольского банкирского дома Астахов. Если бы Николай не знал доподлинно, что этот респектабельный, охотно веселящийся человек — чекист, то даже предположение такое показалось бы ему невероятно смешным и нелепым.

Незаметно, но внимательно рассмотрев Красовского, Журба перевел взгляд на Грабовскую. Она поразила Николая не только яркой красотой, но и какой-то странной встревоженностью. Не зная, кто она, Журба не пытался угадать, что может связывать Астахова с этой женщиной. Он подумал о другом: а ведь Астахов все время, изо дня в день, вынужден общаться с людьми другого, чуждого и враждебного ему мира — ошибиться там, допустить хотя бы малейший промах нельзя. Впрочем, вынужденное присутствие среди врагов — это далеко не главное и, наверное, не самое трудное. В конце концов, существуют такие понятия, как чекистская выдержка, мастерство перевоплощения — этим можно было объяснить многое. Но вот чего не мог объяснить себе Журба: как удается Астахову убедительно и надежно вести роль делового человека, коммерсанта? Выдержки и умения тут мало, нужны еще и специальные знания, опыт. А объяснение было простым: свое образование Астахов начал в Московском университете, продолжил в Лондонской коммерческой школе, а закончил в высшей школе подпольной большевистской борьбы.

… Странное несоответствие царило к концу вечера за столом в углу веранды. Грабовская по-прежнему выглядела веселой, но веселье ее было нервным, надрывным. Красовский, заметно опьянев, окончательно помрачнел и молчал. Лишь Астахов оставался таким, каким был всегда — спокойным, уверенно-благополучным.

Пани Елена не была бы сама собой, если бы даже в трудные, преисполненные самоотрешения и решительности дни не попыталась обмануть судьбу — для человека, привыкшего на протяжении долгих лет обманывать и людей и себя, это вполне закономерно и естественно. Она готовилась к худшему, но в то же время действовала с хладнокровной расчетливостью. Могло статься, что покушение на Дзержинского почему-либо сорвется. И тогда — Грабовская знала это — обратной дороги в Польшу нет. Замышляя террористический акт, ее руководители долго и убедительно толковали бог весть что о неизбежной каре для всех и каждого, кто противопоставляет себя Великой Польше. И потому Гра-бовская знала: если ее миссия в Харькове не увенчается успехом — этого ей не простят! Следовало подумать, предусмотреть и такое. Первая же встреча с Астаховым подсказала Грабовской: вот человек, за которым можно надежно спрятаться и от опасности, и от трудностей. И теперь она стремилась расположить к себе Астахова. Ради этого был затеян и прощальный ужин, ради этого она возобновила несколько дней назад отношения с Красовским и терпела его.

Впрочем, уже настал момент, когда дальнейшее присутствие Красовского только мешало, и следовало дать понять ему это.

— Юзеф, — сказала Грабовская, — как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! — буркнул тот. Налил в рюмки коньяк. — Предлагаю выпить…

За что «граф» предлагал выпить на сей раз, ни Грабовская, ни Астахов так и не узнали, он шумно вздохнул и опрокинул в себя коньяк.

— Вы совсем пьяны! — с прорвавшимся вдруг раздражением сказала Елена.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уйти, — пьяно ухмыляясь, Красовский встал из-за стола. — Прощайте, пани Елена! Честь имею, господин Астахов!

Он прищелкнул каблуками лакированных туфель, одновременно кланяясь и Астахову и Грабовской. Его не удерживали и он отошел, нетвердо ступая и чуть покачиваясь. Астахов, завладев вниманием Грабовской, краем глаза увидел, как встали из-за своего стола и двинулись за Красовским Журба и его помощники.

… Красовский прошел под аркой бульвара и свернул к стоянке извозчиков. Журба и Ермаков, быстро обойдя его, подхватили под руки.

— Вам надо пройти с нами! — негромко приказал Журба.

Красовский с возмущением посмотрел на них.

— Господа! Это уже переходит пределы допустимого! Так мы с вашим шефом не договаривались!

— С кем, с кем? — переспросил Ермаков.

— Бросьте, господа! Людей из контрразведки я узнаю сразу! По почерку!

— Ну так иди, раз узнаешь! — пробасил из-за его спины догадливый Илларион.

Красовский обернулся, явно собираясь сказать что-то еще, но, окинув взглядом мощную фигуру кузнеца, лишь оскорбленно передернул плечами:

— Так и будете вести меня по улице? Глупо, господа!

— Экипаж ждет за углом, — сказал Журба. — Не беспокойтесь.

Когда в полутемном переулке его подвели не к фаэтону, как он ожидал, а к обычной, с брезентовым верхом фуре, Красовский мгновенно протрезвел: только теперь он понял, что принял за контрразведчиков явно других людей.

Ермаков отпустил его локоть, откинул брезентовый полог:

— Прошу!

Красовский понял — надо бежать! Резко рванулся в сторону, освободился от рук Журбы и ударил Иллариона головой в грудь, вкладывая в этот удар всю свою силу…

Не покачнувшись даже, Илларион принял его в свои объятия, и Красовский беспомощно затих.

Журба торопливо огляделся: вокруг было спокойно. Но Красовский мог закричать, и тогда…

— Ваша безопасность зависит от вас! — быстро сказал Журба. — Вы нам нужны ненадолго, не волнуйтесь!

— Да он уже не волнуется, — успокаивающе сказал Илларион. — Он человек понятливый. — Бережно прижимая к себе Красовского, он шагнул к фуре. — Поехали!

Штабной поезд генерала Слащева стоял на запасной ветке железнодорожных путей, подведенных к пристаням Российского общества пароходства и торговли. От приземистых, вытянутых вдоль моря пакгаузов его отделял невысокий каменный забор. Полуденный зной повис над землей, воздух пропитался терпким запахом смолы и моря. Ни в штабных вагонах, ни рядом с ними не было никакого движения, лишь одинокий часовой мерно, как маятник, ходил вдоль короткого состава, придерживая приклад закинутой за потную спину винтовки.

В Севастополь поезд прибыл па рассвете минувшего дня, и вначале его подали к городскому вокзалу. По комендант станции, посоветовавшись с комендантом поезда, распорядился перегнать состав, в котором все, кроме часовых, еще спали, к пристаням РОПиТа: здесь штабные вагоны могли находиться, никому не мешая, и день, и два, и три — сколько потребуется. Кроме того, у этой стоянки был целый ряд своих преимуществ — место безлюдное, автомобиль можно подать прямо к салон-вагону.

Ермаков и Журба — оба в промасленных спецовках, вооруженные деревянным коробом с инструментами и лейкой, в которой вязко плескалась смазка, — неспешно вышли из-за последнего вагона, равнодушно поглядывая по сторонам, направились к часовому.

— Стой! Кто такие будете? — немолодой унтер-офицер взял винтовку на руку — скорее, пожалуй, для порядка, чем от чрезмерной подозрительности.

— Ружьишко-то опусти, — посоветовал Ермаков. — Идем проверить буксы, да и смазка требуется…

— Все одно — стой! — Часовой полез в карман за свистком. — Сейчас караульного начальника вызову, а уж он…

Унтер-офицер поднес свисток к губам, и в тот же миг взрыв страшной силы сотряс воздух. Дрогнула земля, взметнулось вверх пламя. Вагоны дернулись, ударились друг о друга буферами, заскрежетали сцепления, со звоном посыпались стекла.

Часовой бросился наземь, прижимая к себе винтовку. Взвыла сирена, послышались прерывистые, тревожные гудки пароходов, и вновь, заглушая все звуки, грянул взрыв. В небо летели пылающие доски, искореженные листы железа, камни. Черный клубящийся дым, поглощая все вокруг, окутывал и слащевский поезд.

Распахнулась дверь салон-вагона, со ступенек кубарем скатился босоногий, в исподней рубашке Пантелей. «Господи помилуй, господи помилуй!..» — мелко крестился он. Новый взрыв швырнул его на землю, распластал рядом с часовым. Журба нырнул под вагон, выскочил с другой стороны состава и, прыгнув на подножку, открыл специальным ключом дверь. И сейчас же из-за насыпи поднялись Илларион и Красовский, одетые в форму железнодорожного ведомства.

— Илларион, оставайся здесь, страхуй! — крикнул Журба. Подтолкнув вперед Красовского, поднялся в вагон.

В выбитых окнах салона полоскались занавески, под ногами хрустело стекло, было дымно, и Журба не сразу разобрался, что за черный комок бросился ему под ноги — лишь потом по истошному воплю понял, что это был кот.

Сейф стоял на прежнем месте, возле киота. Подняв лежащий на полу стул, Красовский подсел к сейфу и долго — так во всяком случае показалось Журбе — разглядывал его. Потом вынул из кармана куртки набор длинных и тонких отмычек, завернутых в белоснежный платок, задумчиво посмотрел на них и опять замер…

Снаружи, в разбитое окно донеслись громкие крики команд. Кто-то пробежал мимо вагона надрывно вопя: «Паровоз!.. Скорей гоните паровоз, надо оттянуть состав!..» И опять исчезли голоса — неподалеку полыхала пристань, пакгаузы, рвались снаряды и ящики с патронами; все слилось в сплошной, непрерывный гул, грохот, треск…

Красовский повернул к Журбе побледневшее, потное лицо, что-то сказал. Николай, не расслышав, наклонился.

— Мне нужна тишина, — прокричал ему в самое ухо Красовский. — Я не могу работать, не слыша механизма замка!..

Упругая волна очередного взрыва качнула вагон. Красовский, поняв всю несостоятельность своих притязаний, обреченно махнул рукой, опять поднес к глазам отливающие синевой отмычки… Выбрав, наконец, одну, осторожно ввел ее в отверстие замка, прильнул ухом к дверце сейфа… На смену первой отмычке пришла вторая, затем третья, и Журбе уже казалось, что возне этой конца не будет. И вдруг очередная отмычка легко повернулась в замке, еще одна манипуляция чутких пальцев — и тяжелая дверца сейфа открылась…

Только теперь почувствовав, как измучило его ожидание, и одновременно испытывая огромное, радостное облегчение, Журба бросился к сейфу.

Вверху — рулоны полевых карт с нанесенной цветными карандашами обстановкой, на средней полке, особняком — кожаная папка. Николай достал из нес документы. Это был боевой приказ Врангеля и инструкции к нему.

«Удача! — торопливо подумал. — Вот она, удача!..»

Посмотрел на часы: они находились в вагоне десять минут. Все шло по плану! Быстро открыл дверь примыкающего к салону спального купе, нетерпеливым жестом приказал Красовскому зайти туда. И сделано это было вовремя: едва захлопнул за Красовским дверь, как и салоне появился Астахов.

Пригибаясь к столу, чтобы его не увидели в окно, Астахов вглядывался в страницы приказа. Максимально сосредоточившись, стараясь сразу запомнить каждое слово, читал:

«Генералам Слащеву, Кутепову, Писареву, Абрамову и комфлота адмиралу Саблину.

Мой план летнего наступления из Крыма предусматривает занятие Северной Таврии, Донбасса, районов Дона и Кубани…»

Дальше, дальше!

«… Я решил: 7 июня 1920 г. силами 1-го армейского корпуса генерала Кутепова и Сводного корпуса генерала Абрамова при поддержке танков, бронепоездов и аэропланов прорвать оборону красных в перекопском и чонгарском направлениях…»

Информация важная, но не главная — где постановка задачи второму армейскому корпусу генерала Сла-щева?..

Астахов перевернул еще одну страницу:

«… Адмиралу Саблину подготовить суда для переброски войск генерала Слащева в пункт и срок согласно указаниям, которые он получит дополнительно».

Астахов побледнел: ничего конкретного о действиях Слащева в приказе не было. Операция, потребовавшая от них огромных усилий и риска, могла свестись в конечном итоге к полной неудаче. Астахов закрыл папку.

В любом случае никто не должен был догадываться об их пребывании здесь, поэтому он спросил стоящего рядом Журбу:

— Где она лежала?

Николай взял папку, положил ее на место, и тут же оба они увидели, что на полке лежит еще какой-то документ, с приколотой к нему калькой — выкопировкой крупномасштабной карты.

Астахов осторожно взял бумаги, откинул кальку. На первой странице документа, в левом углу, четко выделялась размашистая надпись: «Утверждаю. П. Врангель».

Это и был план Слащева.

Первые же строки потрясли, ошеломили Астахова. Многотысячный корпус Слащева, усиленный кавалерийской бригадой и артиллерийской группой на конной тяге, погрузившись в Феодосии и Керчи на транспортные суда и боевые корабли флота, должен был рано утром 6 июня скрытно высадиться на северном побережье Азовского моря у деревни Кирилловки с тем, чтобы нанести внезапный удар в тыл частей 13-й армии и захватить Мелитополь, где располагался штаб армий.

Более коварного плана представить было невозможно. Астахов понимал: никто не ждет войсковой десант такой мощности на этом участке азовского побережья, значит, нет там ни укреплений, ни достаточных для противоборства сил — обычные сторожевые посты, не больше. Им ли остановить, задержать продвижение усиленного корпуса!.. Если слащевцам удастся скрытно высадиться у Кирилловки, они беспрепятственно перережут все коммуникации, ведущие к Мелитополю, и тогда корпуса Кутепова, Абрамова и резервный Писарева завершат разгром красных частей, лишенных связи и управления…

Задуманная белыми операция грозила обернуться для всей 13-й армии полнейшей катастрофой. И Астахов вдруг почувствовал страшное ощущение беспомощности — для людей по-настоящему сильных это худшая из пыток.

Время!.. Как предупредить своих о десанте, если времени почти нет!..

Астахов аккуратно положил документы в сейф, приказал Журбе:

— Как только Красовский закроет сейф, пусть Илларион уводит его. И сразу же оповещайте Бондаренко о конце операции.

— Собираемся, как условились? — спросил Журба.

Астахов молча кивнул, прошел через коридор вагона в тамбур и спрыгнул на землю.

Дым огромного, бушующего рядом пожара плотной пеленой стлался вокруг. В двух шагах ничего не было видно…

Астахов не подозревал, что обстановка складывается еще хуже, чем он предполагал. В то время, когда стали ему известны подробности плана Слащева, и штаб 13-й армии пришла срочная телеграмма: командующий Юго-Западным фронтом Егоров и член Реввоенсовета Сталин предупреждали командарма-13 о десанте белых… в районе Одессы и Новороссийска.

Дезинформация, придуманная Слащевым, сработала. Побережье Азовского моря у Кирилловки осталось неприкрытым, беззащитным.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Рыбацкая лайба — деревянное суденышко, оснащенное керосиновым движком, шла в пределах видимости берега. Сторожевые корабли, патрулировавшие гораздо мористее, ею не интересовались. Да и кому пришло бы в голову, что лайба, по носовой части которой вилась надпись «Надежда», средь бела дня, ни от кого не таясь, несет на своем борту двух человек, за которых люди полковника Туманова дали бы немало…

Когда лайбу догнал попутный ветер, хозяин судна — крепкий и высокий человек с обветренным лицом, стоявший на руле, что-то скомандовал сыновьям. Похожие на отца братья-близнецы одновременно кивнули круглыми, выгоревшими на солнце головами, склонились над свернутым парусом. Бондаренко взялся помогать им и, глядя на его ловкие руки, отмечая, с какой охотой он работает, Журба подумал: наверное, нет такого дела, которого не знал бы старый очаковец…

Взметнулся над палубой квадратный брезентовый парус. Лайба, набирая ход, запрыгала на волнах. Близился вечер, но солнце палило без устали, жарко.

Хозяин, не отходя от руля, крикнул:

— Чего в кубрик не пойдете? Отдыхайте, пока можно!..

Журба и Бондаренко спустились в кубрик.

— Разве и впрямь вздремнуть? — не то спросил, не то посоветовал Бондаренко. — Поди знай, как оно дальше обернется — глядишь, и не до сна будет!

Через несколько минут Бондаренко уже спал. Николай тоже прилег на жесткие нары, долго ворочался с боку на бок, но сон не шел.

С момента нападения на поезд Слащева и проведенной в порту диверсии прошло всего несколько часов, но казалось, что это было давно: так много важного вместилось в столь короткий отрезок времени.

Когда после операции они собрались в «Нептуне», Астахов не скрывал своей тревоги, и Николай, уже решивший было, что главные трудности позади, понял, как ошибался. Да, узнать подробности слащевского плана было нелегко, но теперь следовало своевременно предупредить командование Красной Армии о десанте, и задача эта казалась неразрешимой… Вариантов срочной эстафеты было, разумеется, много, но все они, лихорадочно отыскиваемые, на первый взгляд, спасительные, разбивались при детальном обсуждении об один и тот же, зловеще непоколебимый риф — время. Сложность заключалась еще и в том, что Крым в дни, предшествующие наступлению белых, перешел на особое положение: перекрыты все дороги, вокзалы, станции.

Гражданское население в эти дни из Севастополя не выпускали, но не это препятствие останавливало чекистов: непреодолимым выглядело дальнейшее. Самый короткий путь к своим лежал через Перекоп, однако прорваться через боевые порядки приготовившихся и наступлению белых было невозможно. Путь через Черное море перекрыли корабли флота…

Однако не зря собрались они в «Нептуне». То, что было бы непосильно одному, они сумели решить сообща: перебирая свои возможности, детально взвешивая каждое предложение, удалось наконец выработать тот маршрут, который обещал пусть и небольшую, но все- таки возможность — обогнать время. Журбе и Бондаренко предстояло сделать это, с «Надежды» начинался их путь…

Уходя из «Нептуна», Астахов предупредил: все, о ком мог знать Дмитрий Афонин, должны немедленно перейти на нелегальное положение. Этот приказ касался и Веры. К ней Бондаренко собирался послать своего помощника Степана, и Николай, готовясь к дальней дороге, смирился с неподвластной ему реальностью: все, что не успел сказать он Вере — необходимое, необыкновенно важное для каждого из них, удастся теперь сказать в лучшем случае не скоро… Единственное, что мог он себе позволить, так это, краснея, опустив глаза, попросить Бондаренко, чтобы его посланец передал Вере записку, в которой было всего несколько слов: «Я вернусь, я обязательно вернусь!"

A потом, когда они поджидали на пустынном берегу у Херсонского маяка лайбу, Юондаренко сообщил, виновато покашливая, что Николая пришел проводить один товарищ.

Как догадался он, что увидеться Журбе и Вере необходимо, — этого никто но знал.

Суров был старым очаковец. Казалось, пережитое должно было выжечь в нем способность чувствовать и понимать чужую радость. Но за угрюмостью его и далеко не показной суровостью жила еще и удивительная, чуткая сердечность. Он понимал, что не должен вызывать Веру на Херсонес, но он понимал также, что не могут они с Журбой расстаться, не повидавшись. Потому что знал Бондаренко: наравне с правом бороться и ненавидеть, всегда, даже в самые трудные времена, наделена молодость еще и правом любить.

На пустынном песчаном берегу простились Вера и Николаи. Коротким было их прощание. Но это не страшно, если у людей есть будущее. А в свое будущее они верили…

Чем дальше на север шла «Надежда", тем скуднее становился берег. За мысом Лукулл и вовсе исчезла зелень, лишь волны оживляли серый унылый песчаник. Солнце уже коснулось горизонта, когда справа по курсу показались разбросанные на пологом берегу крестьянские дворы.

Упал с глухим стуком парус. Керосиновый движок застучал спокойнее, а потом и вовсе умолк. «Надежда» вздрогнула и заскрипела, прижимаясь к дереву причала.

Раскуривая свернутую из газеты огромную самокрутку, в кубрик заглянул хозяин лайбы, сказал:

— Пришли, значит, в Николаевку. Я двинул в деревню, а вы тем часом наверх выглядывать посторожитесь. Тут мои парнишки останутся, присмотрят… А с темнотой и я на линейке прибуду. Раньше утра в Симферополь нельзя — ночные патрули перехватят.

Время! Теперь ему не было цены. С каждым ушедшим часом приближался срок высадки десанта. Многое не зависело от Журбы: ему не дано было ускорить бег лайбы или сократить число верст, что пролегли между ним и Кирилловной. Но когда наступили часы бездействия, он опять и опять спрашивал себя: все ли зависящее от тебя сделано? Он понимал, что рыбак совершенно прав, говоря о том, что ехать следует ночью, и в то же время готов был, пренебрегая опасностью, мчаться в город теперь же. Но он уже впитал в себя один из важнейших законов разведки: открытый риск возможен лишь в положении совершенно безвыходном. Рисковать же в данном случае он не имел права: Николаевна — это лишь начало их трудного пути, закончиться которому предстояло на берегу уже не Черного, а Азовского моря…

Журба опять мысленно перенесся в Севастополь.

Вспомнил о Дмитрии Афонине. Обида и гнев с новой силой обожгли Николая — надо же!.. Тогда, после разговора с Астаховым на Херсонесе, он пришел к Афонину и, стараясь держаться ровно, призывая себя к спокойствию, сказал, что тот должен в течение двух-трех дней безотлучно находиться в доме Ермакова в Ушако-вой балке. Мотивировка, предложенная Астаховым, была простой и вместе с тем достаточно убедительной: Ермаков на время уезжает, а к нему должен прийти связной с особо важным сообщением. И ничего не подозревающий Афонин тут же перебрался в дом на Ушаковой балке.

Вспоминая теперь об этом, Николай не без досады подумал: а не получится ли так, что товарищи, занятые каждый своим делом, позволят предателю уйти от возмездия? Это было бы непростительно, несправедливо…

Дмитрий Афонин, проходящий в списках агентов белогвардейской контрразведки под кличкой Аким, нервничал. Заканчивался второй день пребывания его в доме Ермакова на Ушаковой балке, но никто не приходил сюда, и Афонин начал тревожиться. Позавчера вечером, когда неожиданно явился к нему непривычно возбужденный Журба, он даже обрадовался поручению, решив, что оно свидетельствует о растущем к нему доверии. И допустил ошибку, согласившись идти сюда сразу же вместо того, чтобы любым способом оторваться от Николая, хотя бы на время и предупредить капитана Савина о вынужденном своем переселении.

Нынче в полдень, когда со стороны порта донеслись мощные взрывы, он, ничего не знавший о подготовленной диверсии, готов был бегом бежать отсюда — прямо в контрразведку. Если это дело рук Бондаренко и его группы, значит, ему не доверяют, значит, здесь он в ловушке! Но звериный инстинкт, безошибочно подсказавший истину, был заглушен сомнениями: а если взрывы — всего лишь результат несчастного случая, чьей-то небрежности? Тогда, покинув преждевременно Ушакову балку, он выдаст себя и оскандалится перед контрразведкой. И Аким покорно продолжал сидеть и чужом доме, вздрагивая от каждого шороха за его ненадежными стенами…

Когда стемнело, он плотно задвинул занавески на окнах и зажег лампу-трехлинейку. Сомнения не проходили — наоборот, усиливались, перешли в страх, заставляя гулко колотиться сердце… Странно, но он, весь обращенный в слух, не слышал, как открылась калитка, — лишь когда прозвучали осторожные шаги под окном, Афонин понял, что кто-то пришел.

Открылась незапертая дверь. Аким посмотрел на остановившегося у порога человека и неожиданно успокоился: незнакомый, прекрасно одетый, осанистый человек был перед ним. «Господи!.. — едва не плача от радости, подумал. — Сколько никчемных страхов, подозрений, впустую растраченных нервов! Все так, как говорил Журба, тот, кто должен прийти — пришел…»

— Здравствуйте! — сказал Аким. — Я заждался вас!..

— Меня ли? Кажется, вы не слишком осторожны!

— Ах да! — Афонин смущенно покачал годовой — На радостях я даже о пароле забыл!

Он назвал полученный от Журбы пароль и услышал отзыв. Все складывалось должным образом, и Аким подумал, что этот визит, кажется, поднимет его акции в ведомстве полковника Туманова еще выше. Чутье подсказывало: такой человек не может быть рядовым подпольщиком!..

— Мне сказали, что вы должны прийти с чем-то важным?

— Правильно сказали, — ответил пришедший.

Некоторое время он смотрел на Афонина, и с каждым мгновением взгляд его обретал все большую остроту.

— Вот вы какой, Дмитрий Афонин… Я представлял вас другим.

— Это имеет значение? — попытался шутить Афонин.

— Теперь уже — нет, не имеет, — серьезно ответил мужчина. И быстро, не оставляя времени на раздумья, спросил: — Полковник Туманов не знает, что вы здесь, не так ли?

Сердце Акима рванулось в груди и словно оборвалось, липкая, сосущая тошнота поднялась к горлу.

— Не понимаю, о чем вы…

— Понимаете! — жестко отрезал мужчина. — И знаете, что контрразведка вас теперь не спасет!

— Это какая-то ошибка! — захлебываясь от страха, воскликнул Аким. — Это чудовищная ошибка или клевета!

— Сказать, кого вы предали?..

«Бежать! — промелькнуло в сознании. — Еще можно… Бежать!» Аким шагнул назад, стараясь оказаться поближе к окну. Мужчина опустил руку в правый карман, и он понял, что бежать не удастся. Хрипло, с трудом ворочая одеревеневшим языком, спросил:

— Кто вы?

— Пытаетесь угадать, знает ли обо мне контрразведка? — усмешка была колючая, ничего хорошего не обещающая. — Отвечу: я — Петрович.

Аким понял, что в его распоряжении секунды. Поспешно, судорожно выталкивая застревающие в горле слова, заговорил:

— Не надо! Я могу все, что скажете! Мне Туманов верит! Все, что потребуется!

Он говорил безостановочно, нескладно, что-то обещал и в чем-то клялся, а немигающие, остановившиеся его глаза были прикованы к чужой руке: ему чудилось, что до тех пор, пока оружие остается в кармане, еще есть шанс выжить…

Плоский никелированный смит-вессон глянул на него своим черным глазом, и последняя надежда исчезла. Почувствовав, что задыхается, Аким рванул на груди рубашку, но легче не стало. Он попытался закричать, но лишь хриплый стон вырвался из пересохшего горла. Какой-то странный, искрящийся свет вспыхнул перед глазами, растворяя в себе комнату и весь безбрежный мир. Он успел еще удивиться, что не слышит выстрела, а потом рухнул на грязный пол…

Астахов подошел к нему, ничего не понимая.

Аким был мертв — страх опередил выстрел, сделал его ненужным.

В полночь хозяин лайбы разбудил Журбу. Бондаренко был уже на ногах.

— Возница — человек надежный, — сказал рыбак, упираясь головой в потолок кубрика. — Но лишнего ему знать все ж не следует…

В темноте, тесно держась друг друга, они пошли по узким, прогибающимся доскам причала.

Легкая линейка с выгнутыми над колесами крыльями, запряженная парой лошадей, стояла у самого берега. Пожелав счастливого пути, рыбак растаял во тьме.

Покачиваясь на рессорах, линейка миновала спящие хаты. Почувствовав под копытами мягкую пыль проселочной дороги, лошади перешли на рысь.

Молчаливый возница похлопывал вожжами, глухо и односложно понукал лошадей. Лишь когда проезжали через села, жавшиеся к дороге, он коротко комментировал: «Дорт-Куль — тут жить можно, ничего…», потом, несколько верст спустя: «Булганак. Имение здесь богатое» и затем: «Каяш — тоже мне село…»

Догорала ночь. Лошади заметно устали и шли теперь шагом. Уже совсем рассвело, и вот впереди показались окраины Симферополя.

Дымилась высокая труба кожевенного завода. Когда проехали мимо небольшого, окруженного ивами пруда, из дома, стоявшего на отшибе от других, вывалилось пятеро казаков. Они стояли, выставив перед собой винтовки, и лица их с обвислыми усами не обещали ничего хорошего.

К линейке неторопливо подошел седой вахмистр, зачем-то отряхнул мешковатые шаровары с засаленными лампасами и уставился на Бондаренко зеленоватоблеклыми глазами:

— Кто? Куда?

— Я землемер, — сказал Бондаренко. — Осматривал земли в Николаевке и Булганаке. Теперь возвращаюсь со своим помощником в Симферополь.

Казаки молча окружили линейку. Журба сунул руку в карман, нащупал рукоять пистолета. Бондаренко при- кинул глазами расстояние до ближайшей казачьей винтовки. И вдруг вахмистр радостно оскалился:

— Так это ж то, что нам надо! — воскликнул он, — Ну-к, землемер, слезай с линейки, да помощника своего забирай! Нам обратно в Булганак требуется!

И только теперь Журба и Бондаренко поняли, что казаки безнадежно пьяны.

— Нехорошо, господин вахмистр, — укоризненно сказал Бондаренко. — Это чистый разбой…

— Вылазь добром, коли говорят! — кто-то из казаков щелкнул затвором винтовки. — Иль помочь?

«Какой глупый случай!» — подумал Журба. Он спрыгнул с линейки, и Бондаренко последовал за ним. Возница пытался было объяснить казакам, что лошади заморены, что ему надо в город, но его никто не слушал. Казаки развернули линейку, попрыгали в нее, сплющив рессоры. Монотонно, но слаженно затянули:

Ай, да ты по-о-о-дуй, по-о-дуй,

Да ветер ни-изовой!

Ай, да ты раздуй, раздуй

Тучу черную…

— Ну, не гады?! — сказал Бондаренко, озадаченно глядя вслед линейке. — Видно, пропьянствовали ночь у какой-нибудь вдовы, а теперь заторопились в свой Бул-ганак…

Журба промолчал. Они находились в черте города, и встреча с казаками не отняла у них слишком много времени. Но он подумал, что даже такой вот случай мог прервать их путь…

В город входили через кладбище. Впереди открылась знакомая Журбе часовня, в которой он однажды провел ночь, и оттуда вдруг раздался тонкий, захлебывающийся крик. Журба и Бондаренко остановились. Распахнулась чугунная дверь, и к ограде выкатился грязный, оборванный клубок. Дрались два беспризорника. Один из них прижимал к себе цинкового ангела.

— Я сам снял этого пацана, — кричал он. — Сам и загоню!

Бондаренко цыкнул на них, и беспризорники, позабыв о драке, поспешно вкатились обратно в часовню. С глухим лязгом за ними захлопнулась тяжелая дверь.

Журба и Бондаренко вышли с кладбища. Бондаренко сказал, будто продолжая начатый разговор:

— Детишки-то больше взрослых страдают… Чем кормятся! Цинк с памятников продают. — И добавил, вздохнув: — Сколько безотцовщины растет!..

С Севастопольской они свернули на Кантарную. Пошли медленнее. На стенах одноэтажных домиков с одинаковыми калитками и заборами появились жестяные вывески с изображением сапога или шапки, пузатого матраца или кастрюли — здесь жили ремесленники. Подошли к дому с односкатной крышей. На калитке виднелась вывеска с большим нарисованным замком. Среднее окно было закрыто ставнями. Бондаренко вздохнул с облегчением — ждут.

Через несколько минут они сидели в просторной комнате. Кузьма Николаевич — хозяин квартиры — напряженно слушал, что ему говорил Бондаренко. Журба рассматривал в это время фотографии, веером приколотые над лакированным, солидных размеров комодом. На одной из фотографий был изображен солдат с георгиевским крестом на груди.

— В японскую получил, — кивнул в сторону фотографий Кузьма Николаевич. — Там проще было: пуля — дура, штык — молодец, вперед за батюшку царя, а здесь… — Он нахмурился. — Значит, говорите, именно завтра надо быть в Керчи?

Журба подтвердил:

— Если не завтра, то опоздаем!

— Предписания командировочные в Керчь я вам изготовлю надежные, — сказал Кузьма Николаевич, — но вот с билетами на поезд… Сейчас строгости большие введены, придется самому идти на вокзал. А пока займемся документами.

Они спустились вместе с хозяином в подпол, вырытый под сараем, там остро пахло какими-то химикалиями.

— Подождите, лампу зажгу, — послышался из тем ноты голос Кузьмы Николаевича.

Семилинейная лампа осветила столик, заставленный бессчетными пузырьками, здесь же что-то плавало в блюдечках, лежали кисти и скальпели, увеличительные стекла, стоял утюг. На веревке сушились бланки пас-портов.

— Цех! — улыбнулся Журба.

— Нет, прачечная! — серьезно ответил Кузьма Николаевич. — Моем, гладим, крахмалим, сушим! Достаем старые паспорта и смываем своей химией все вписанное. Покрываем потом бланки крахмалом, разглаживаем их и сушим. Взгляните! — Он прищелкнул по одному из паспортов на веревке. — Чист, словно только из типографии! Сейчас на официальном бланке городской управы вы и получите предписание отправиться по делам службы в Керчь…

— Ваше превосходительство! Приказы командирам кораблей. На подпись.

— Проходите, полковник. Садитесь.

Слащев стоял у окна. Со второго этажа феодосийской гостиницы «Астория» открывался вид на море. Неповоротливые транспортные суда теснились у причалов. На рейде дымили миноносцы. Застыл посреди тихой бухты серый, похожий на огромный утюг, английский крейсер. Взглянув на него, Слащев вспомнил о Деникине. И, уже направляясь к столу, подумал: а ведь живя в этих апартаментах, Антон Иванович не предполагал даже, что станет ему феодосийская гостиница «Астория» последним пристанищем на русской земле — прямо отсюда отбыл он на английском миноносце в Лондон…

Полковник Дубяго осторожно положил перед генералом две стопки машинописных листов.

— По два приказа на каждый вымпел… Пакеты будут доставлены на корабли сегодня же.

— Не спешите, Виктор Петрович! — остановил его Слащев. — Будет лучше, если флот получит приказы непосредственно перед выходом в море. — Заметил, что начальник его штаба удивленно поднял брови, и пояснил: — Видите ли, пока флотские командиры, да и не только они, склонны думать, что десант предполагается на кавказское или одесское побережье, — я спокоен. Не хочу сказать в адрес моряков ничего плохого. Но помилуйте! Мало ли что может случиться с этими пакетами. Нет, пусть неприятель узнает о десанте как можно позже.

— Слушаюсь, Яков Александрович, — склонил голову полковник.

— Что с отрядом «охотников»?

— Как вы и приказывали, он сформирован из офицерской полуроты. Командование отрядом возложено на поручика Юрьева.

— Разве он еще не капитан? Мы же представляли его к производству в следующий чин.

— Пока из штаба верховного ответа нет.

Гримаса раздражения мелькнула на лице Слащева, но он заставил себя успокоиться:

— Виктор Петрович, прошу вас, задачу перед Юрьевым и его людьми поставьте сами.

— Понимаю вас, Яков Александрович.

— Главная задача Юрьева: скрытно высадиться в районе Кирилловки, блокировать и, по возможности, ликвидировать заставу красных. Люди Юрьева обязаны помнить: на время высадки десанта Кирилловна должна быть изолирована от внешнего мира! Кстати, вы их отправляете отсюда?

— Никак нет, Яков Александрович. Сегодня перебросим их в Керчь — там приготовлен быстроходный катер…..

— И еще, Виктор Петрович. Отдайте распоряжение военным комендантам Феодосии и Керчи усилить патрульную службу. Подскажите нашим контрразведчикам: именно в эти дни необходима особенная строгость.

— Будет исполнено, Яков Александрович.

Слащев встал, подошел к висевшей на стене карте.

Задумчиво посмотрел на полковника.

— Успех десанта не вызывает у меня сомнений, и северной Таврией мы овладеем… Ну а что вы думаете о наших перспективах в целом?

Полковник Дубяго тоже подошел к карте и долго молчал. Слащев не торопил его. Он считал Дубяго не только способным штабистом, но еще и человеком предельно честным.

Ответ полковника разочаровал его.

— Конечно, многое будет зависеть от успеха нашего десанта… — осторожно произнес Дубяго. — Ну а потом… Думается, что перспективы у нас хорошие… — Он перевел взгляд на участок карты, который занимала Советская Россия, и замолчал.

Круто повернувшись, Слащев пошел к столу, думая о том, что ни в какие перспективы вооруженных сил Юга России полковник не верит. Это можно было простить Дубяго, но его неискренность была досадна.

— Да-да, благодарю вас, — кивнул он. — Вы свободны, господин полковник!

Оставшись в одиночестве, Слащев долго ходил по кабинету, чувствуя, как растет в нем злость. Отнюдь не полковник был причиной тому. В Севастополе верховный выразил полную уверенность в успехе наступления. Но дальше-то что, дальше! А об этом барон предпочел не говорить, сославшись на преждевременность. Некоторые считают, что наступление предполагает в конечном итоге соединение с войсками Пилсудского. Сказки для маленьких детей: Врангелю нужна «единая и неделимая». Что же все-таки тогда означает наступление на северную Таврию? Начало нового похода на Москву? Или поход по хлебным местам, как делали в старину крымские ханы? Сомнений нет — это уступка союзникам, требующим активных военных действий.

Военных действий!.. Он посмотрел на карту, и расстояние, отделяющее Москву октября семнадцатого от Крыма июня двадцатого года, представилось ему бесконечной глубокой могилой, из которой уже никогда не встать десяткам тысяч людей, воевавших с ним в одних рядах…

Нет, уж лучше о предстоящем десанте думать!

Слащев вернулся к карте, еще раз проследил мысленно, как будут разворачиваться события.

Пятого июня суда с погруженными на них войсками выходят в море и берут курс на юг. Там вскрывается пакет номер один. К ночи эскадра проходит мимо Керчи, где к ней присоединяются боевые суда прикрытия. В Азовском море командирам всех тридцати двух кораблей, входящих в состав эскадры, надлежит вскрыть пакет номер два, в котором они обнаружат приказ следовать к деревне Кирилловне.

За судьбу десанта Слащев был спокоен: тщательная подготовка его, протекавшая в обстановке строгой секретности, правильный выбор места высадки, внезапность — это обеспечивало успех. Успех несомненный еще и потому, что из разведсводки было известно: «Восточное побережье Азова охраняется небольшими гарнизонами красных. Все ударные силы 13-й армии сосредоточены на перекопском и чонгарском направлениях». Хорошо было известно и соотношение сил: 13-я армия красных намного уступала по численности и особенно по техническому оснащению войскам Врангеля.

Осведомлен был Слащев и о положении — общем — в Советской России. Еще смертельно опасен для нее польский фронт — туда оттянуты все наличные военные силы красных. На Дальнем Востоке хозяйничают японцы, американцы и армия Миллера. В Средней Азии войска эмира Бухарского. На Украине ожесточенные схватки с бандами Петлюры и Махно. Голод и разруха ужасающие.

Странно, но вся эта информация не принесла Слащеву удовлетворения. Он сел в глубокое кресло и долго сидел задумавшись.

Точно так же в свое время сидел в этом кабинете генерал Деникин…

Почти сутки шел поезд от Симферополя. После Багерова — предпоследней перед Керчью станцией — началась проверка документов. Предъявленные Журбой и Бондаренко удостоверения, изготовленные в Симферопольской «прачечной», никаких подозрений у стражников не вызвали. Но на всякий случай договорились о месте встречи.

И вот, наконец, паровоз подтащил состав к перрону керченского вокзала. Измученные давкой и духотой, из вагонов выходили пассажиры. В этой пестрой толпе Журба и Бондаренко, не отличимые от других, двигались в общем потоке к выходу с перрона, у решетчатых ворот которого стояли патрульные, вновь проверяя документы. Самые разные лица мелькали в толпе, но, увидев одно, Журба будто споткнулся: у стеклянных дверей вокзального ресторана стоял в группе офицеров поручик Юрьев. Он тоже увидел Журбу, и глаза его округлились. «Влип!» — пронеслось в сознании Николая. Замедлил шаг, хотя больше всего ему хотелось сейчас бежать. «Какая нелепая встреча!» — успел подумать он.

Да, на первый взгляд, случайной казалась эта встреча — Журбы и Юрьева. Но это только казалось. Цель у них была одна. Юрьева с офицерами — «охотниками» ждал в порту быстроходный катер, который должен был доставить их в Кирилловну. Журба стремился туда же.

— Попался голубчик?! — Юрьев перекрыл путь Журбе.

На раздумье времени не было, и возможность оставалась одна…

Резкий, короткий удар опрокинул Юрьева на грязный перрон. Выхватив из кармана пистолет, Журба кинулся к вагонам. На ходу обернувшись, увидел, что сквозь толпу рванулись за ним патрульные. Хлестнули выстрелы, неслись вслед крики. Нет, так запросто не возьмете! Николай несколько раз выстрелил поверх голов толпы и нырнул под вагон…

По ту сторону пассажирского состава, на котором они приехали, спрятаться было негде. Прыгая через рельсы запасных путей, Журба мчался вперед, но понимал, что от погони ему не уйти. Юрьев с наганом в руке обогнал патрульных, и ясно было, что преследование он не прекратит.

«Остается одно…» — подумал Журба. Он нащупал в кармане запасную обойму и тут же услышал совсем рядом тревожный гудок — на него мчался окутанный паром маневровый паровоз. Мгновение — прыжок в сторону, затем рывок вперед к поручням паровоза.

Машинист схватился за ручку реверса.

— Не останавливать! — скомандовал Журба, впрыгивая в паровозную будку.

Машинист и кочегар переглянулись.

— Ты револьвером пугни нас, — негромко попросил машинист, потянул ручку реверса вниз, — пусть видят, не по своей охоте едем!..

Шумно отдуваясь клубами пара, паровоз стал набирать ход. Ошалелыми глазами Юрьев смотрел ему вслед. Какое-то время суматошно бежали по путям солдаты. Но, простучав колесами по стыкам стрелки, паровоз выскочил на изогнутую заводскую линию и скрылся от них. Вскоре он стал притормаживать, и Журба, торопливо поблагодарив паровозников, спрыгнул возле окраинных домиков города…

Вот тут и пригодилась предусмотрительность Бондаренко. Как уговаривались, они встретились на Соборной, возле грязелечебницы Баумгольца.

Улицы города, как на осадном положении, жителей почти не видно — одни военные. Громыхая по мостовой, шла к порту артиллерия, катились двуколки, фурманки, брички, прошла кавалерия.

— Надо уходить отсюда, и немедленно! В городе повальные аресты… Вчера забрали нашего связного — сторожа лечебницы, — рассказал Бондаренко, как только они встретились.

… Отдохнуть они позволили себе, лишь когда ушли далеко за город. Керчь скрылась за высокими скифскими курганами, над которыми, распластав черные крылья, парил одинокий коршун.

Журба сидел на сероватой, словно сединой тронутой солончаковой земле, обхватив руками колени. Задумался: «Все испытания, выпавшие на долю его и Бондаренко, весь риск сотен верст пути в конечном итоге не имеют никакого значения — важность донесения несравнима ни с чем. Но как теперь поступить? Керченское звено из цепочки выпало…»

— Нет у нас другого выхода, кроме как добраться самим до следующего звена эстафеты, — будто услышав его мысли, сказал Бондаренко. — Деревня Мама верстах в пятнадцати отсюда, там живет рыбак, Петр Анисимович Бугров. Не знает он меня, но помочь может только он. Попробуем…

Журба, закрыв глаза, попытался представить себе карту Керченского полуострова. Когда-то он тоже удивился названию селения, расположенного на берегу Азовского моря: Мама — и все тут! Он встал:

— Идем!

Вдали узкой полоской белела разрезавшая степь дорога. Они направились к ней. Шли, и казалось, что степи не будет конца.

Сзади послышался скрип колес. Их догоняла высокая зеленая бричка, запряженная парой коротконогих, с косматыми гривами лошадей. За спиной возницы блестел на солнце вороненый ствол винтовки.

— Не оборачивайся, — сказал Бондаренко. — Иди как ни в чем не бывало.

Запыленные лошади догнали их. Раздался голос возницы:

— Есть огонь? Курить надо!

По круглому и плоскому лицу в вознице не трудно было узнать калмыка. Журба не удивился — знал, что в свое время из донских калмыков в белой армии сформировали целый полк — Зюнгарский. Вид у солдата был скучный. Оживился он, лишь увидев в руке у Бондаренко зажигалку из патронной гильзы. Сам предложил подвезти их — видимо, одиночество наскучило. Направлялся он в деревню Большой Тархан — от нее до Мамы рукой подать.

Ехали. Возница жаловался на жизнь, Журба ему охотно поддакивал. Когда калмык начал рассказывать, как отходили они с Кавказа на Крым, совсем детская обида выступила на его плоском лице.

— Матер-черт офицера! — сказал он. — Моя кричит ему: ты погоны снял, и кто тебя знает, а мой кадетский морда всяк большак видит! Просил — бери моя с собой! Все равно бросал. Опять побежит — опять бросит!

— А ты бы раньше убежал, — серьезно посоветовал Журба.

— Куда бежать? Зачем бежать? — грустно сказал калмык. — Служба нельзя бежать, матер-черт! — Он подстегнул лошадей.

Попрощались с ним на въезде в Большой Тархан — отсюда дорога к Маме круто забирала влево. Деревня стояла на берегу, пологим амфитеатром спускающимся к морю. Первая же старуха, к которой Бондаренко обратился с вопросом о Петре Анисимовиче, указала на дом рыбака.

Петр Анисимович встретил их равнодушно. Это был человек лет пятидесяти; в жилистой фигуре его чувствовалась скорее не сила, а выносливость. Во дворе, отгороженном от улицы редким плетнем, он старательно выстругивал широкую, тяжелую доску. Рядом с ним играли трое детей…

— Поговорить надо, — сказал Бондаренко.

Не глядя на него, рыбак взвалил на плечо доску, взял топор и пошел со двора, не оборачиваясь. Журбе и Бондаренко оставалось лишь терпеливо следовать за ним.

По морю одна за другой шли высокие, с белыми гребнями волны. Десятка полтора баркасов и лодок стояло у песчаного берега на приколе.

Рыбак подошел к выкрашенному суриком баркасу, прислонил доску к его высокому борту. Бондаренко повторил:

— Поговорить надо… Мы из Севастополя…

Петр Анисимович внимательно посмотрел на него.

— Ну, говорите.

Бондаренко начал рассказ, однако видно было, что рыбак не верит ни одному его слову. Он даже пригрозил кликнуть стражников, и тогда Бондаренко вынужден был назвать людей, которых Петр Анисимович по эстафете переправлял на ту сторону.

— А сейчас товарищу надо в Кирилловну. Если не успеет, — беда, — говорил Бондаренко. — Белые готовят десант, и наши не знают об этом.

— Вот как! То-то засуетились. — Петр Анисимович кивнул в сторону моря. — Миноноска уже несколько дней за берегом следит, и рыбаков предупредили — кто выйдет в море, тот больше не увидит своей посудины. Ну, допустим, ночью я проскочу, не заметят, так ведь еще и шторм идет…

— Ладно, приготовь кой какой припас и горючку, мы сами пойдем, — решился Бондаренко. — От донесения этого, может, тысячи человеческих жизней зави-сит…

— Погоди, не горячись, — рыбак взглянул на него исподлобья. — Погубите и себя, и лайбу, а толку… — Достал из кармана короткую трубку-носогрейку, набил табаком.

— Завтра я должен быть на том берегу, — негромко, но твердо проговорил Журба. — Любой ценой должен!

— Ты что, один на ту сторону переправляться будешь?

— Один, — сказал Журба. — Товарищ Бондаренко вернется в Севастополь.

— Ладно, пошли со мной. Надо керосину взять, харч, воду. Выходить будем в ночь…

От берега они уходили на веслах, с трудом выгребая против ветра. Только в морс Журба понял, как ненадежен и мал при такой погоде баркас, он трещал всеми своими скрепами от ударов волн. Наконец запустили движок, и Журба с облегчением привалился к борту.

Был поздний вечер, когда в номер к Астахову постучали.

Вошел и остановился у порога Юзеф Красовский — бледный, осунувшийся, но привычно затянутый в безукоризненно сшитый фрак. Руки он держал за спиной, и, наверное, потому было в его ладной и крепкой фигуре что-то уныло-арестантское.

— Не помешал?

— Проходите, граф, садитесь.

Красовский поставил на стол бутылку коньяка и уже потом сел.

— Что случилось, граф? Вы не в казино, а сейчас там, кажется, самый пик игры?

— Игра сделана, ставок больше нет! — голосом профессионального крупье произнес Красовский. И уже буднично, невесело продолжал: — Игра идет полным ходом, а выиграть невозможно — одни банкроты вокруг!

— А я, признаться, думал, что вам обычно везет…

— Эх, Василий Степанович! — с горечью вздохнул Красовский. — Раньше говорилось «везет дуракам», а теперь и этого не скажешь: столько их расплодилось, что никакого везения не хватит! Играют в жизнь, как в рулетку, и каждый уверен, что его ставка — самая надежная. Красное или черное — других цветов в рулетке нет. А эти, с позволения сказать, дальтоники поставили на белое, и сидят ждут, когда последняя их ставка куш сорвет.

Астахов нахмурился.

— Что-то я не понимаю вас… Извините за резкость, но ваши аналогии дурно попахивают, граф!

— Ради бога! — Красовский прижал руки к груди, тряхнул головой. — Хотя бы за провокатора меня не принимайте, и без того тошно! — неловко улыбнувшись, добавил: — Я ведь попрощаться хотел…

— Как, и вы покидаете Севастополь? — удивился Астахов.

— Вот именно. — Красовский уныло огляделся, взгляд его остановился на коньяке. — Не откажетесь выпить со мной на посошок? Есть такой русский обычай…

— С каких это пор поляки начали придерживаться русских обычаев? — пошутил Астахов.

— Бог с ними, поляками! — отмахнулся Красовский. Оттолкнувшись от подлокотников кресла, пружинисто встал, выпрямился и склонил голову: — Позвольте еще раз представиться: русский дворянин, но не граф, Юрий Александрович Миронов…

Астахов с любопытством смотрел на него: такого превращения не ожидал даже он. Сделав паузу, словно давая возможность привыкнуть к себе — новому, Красовский-Миронов продолжал:

— Не надо удивляться: люди часто оказываются не теми, за кого мы их принимаем. Полбеды, если фальшивым оказывается имя, хуже, если таковым окажется сам человек.

Астахов все еще не мог решить: как следует ему принимать эти откровения? Проще всего было бы отнестись к происходящему как к грубой провокации и, не мешкая, выставить Миронова за дверь. Но Астахов чувствовал: этот человек растерян и подавлен, и трудно было указать ему на дверь… Осторожность, однако, в любом случае не мешала.

— А зачем, собственно, вы сказали мне все это? — спросил Астахов.

— Некому больше… — Миронов тяжело опустился в кресло, опять заговорил: — Знаете, Василий Степанович, я и сам себе напоминаю сейчас грубо сработанный империал, с которого в самый неподходящий момент слезла фальшивая позолота. Трудно думать об этом, поверьте… Потому и пришел к вам, что вы здесь — единственно порядочный человек…

И комплементы ваши, и обвинения явно преувеличены, по — допустим. — Астахов без тени улыбки посмотрел на Миронова: — Однако все остальное… О том, что вы — профессиональный игрок, я догадывался, понаблюдав за вамп в казино. Не в моих правилах вмешиваться в чужие дела, однако вы пришли… Вам нужна помощь?

— Нет, Василий Степанович. Спасибо, но — нет. — Миронов покачал головой, улыбнулся: — Жизнь приучила меня рассчитывать на себя и только. Я мог бы рассказать вам, как способный и восторженный мальчик из старой дворянской семьи выродился в квалифицированного шулера, взломщика и прочее в том же духе. История сама по себе любопытна и поучительна, но дело не в том. В другом дело: устоявшиеся мои убеждения — пусть дурны они и порочны — вдруг дали трещину. И я, никогда не знавший сомнений, почувствовал себя дурак дураком… Я приехал в Севастополь полный надежд и планов, догадаться о них вам, очевидно, не составит труда. Но все пошло вкривь и вкось. Сначала полковник Туманов отвел мне в своих игрищах некую малопочтенную, надо сказать, роль. Потом… Потом те, с кем сражается полковник, втянули меня уже в свою игру. Видит бог: я умею играть и играю во все игры, кроме одной — политики. Слишком велики здесь ставки, можно голову на кон положить! А меня вынуждают!

— Вы не ребенок, должны были понимать, направляясь сюда, что па нейтральной полосе в наше время отсидеться нельзя, — сказал Астахов. — И, как я понимаю, уже убедились в этом. — Он помолчал, задумчиво кивнул: — Теперь мне ясно, почему вы начали с аналогий между рулеткой и жизнью. Но что же дальше? Положение у вас такое, что надо выбирать…

— Мой выбор сделан, — быстро ответил Миронов. — Но я хочу сказать о другом. Когда мне навязывал свою игру полковник Туманов, ничего удивительного в его действиях для меня не было: полиция, в том числе и политическая, везде и всегда пользуется одинаковыми методами. Но вот красные… Извините, что я без деталей, красные поразили меня. Понимаете, по всем законам логики, правящей нашим миром, красные должны были ухлопать меня сразу же после того, как я оказался им ненужен. А они… — Красовский замолчал, с недоумением развел руками.

— Выходит, у красных своя, непонятная нам логика? — невозмутимо спросил Астахов.

— Выходит, что так, — согласился Миронов. — Впрочем, не знаю. Ничего не знаю! И ничего понять не могу…

Он потянулся к бутылке, ловким и точным ударом в дно выбил пробку. Неуверенно спросил: — Так выпьете со мной?

— На посошок? — улыбнулся Астахов. — Что ж, давайте… — Достал из буфета рюмки, разрезал золотистый лимон. Прежде чем выпить, сказал: — Не берусь судить, насколько правилен сделанный вами выбор. Но полковник Туманов — он-то, видимо, не захочет согласиться с вашим выходом из игры!

— Полковник Туманов! — презрительно поморщился Миронов. — Доказать сему господину, что даже последний шулер может иметь понятие о чести, невозможно, значит выход один — елико возможно быстрее с ним расстаться. А согласится он или нет… Отобрав мой польский паспорт, полковник наивно решил, что приковал меня к вертепу, когда-то называвшемуся Севастополем, прочной цепью. Но… — Миронов осторожно поставил на стол рюмку, легким, едва уловимым жестом фокусника выхватил из кармана несколько тонких разноцветных книжиц, развернул их веером: — но чем хуже польского вот эти паспорта — английский, румынский, французский…

— Однако! — Астахов, не выдержав, рассмеялся, — Я вижу, вы человек весьма и весьма предусмотрительный!

— Положение обязывает… — Миронов вынул из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой: — Через два часа я сяду на пароход и уже как французский подданный сделаю полковнику Туманову последнее «адью»!

Молча подняли они рюмки, выпили.

— Прощайте, Василий Степанович, — сказал новоявленный французский подданный. — Доведется ли свидеться еще?

— Жизнь покажет…

Астахов подумал: «Парижская полиция, надо полагать, и не подозревает, какие хлопоты ожидают ее в ближайшем будущем».

Глядя в спину этому, уже шагнувшему к двери, человеку, почувствовал, что невольно жалеет его — по- своему он был несчастен. Понимая, что допускает ненужную, быть может, даже опасную неосторожность, сказал:

— А вы не боитесь, что однажды, какое бы ими вы в тот момент ни носили, Юрий Александрович Миронов проснется в вас и затоскует по родине?

Миронов обернулся.

— Этого единственно и боюсь. Но другого пути у меня уже нет… В отличие от соотечественницы «графа Красовского» пани Елены я человек трезвый и авантюр не люблю.

— Не понял, — внутренне насторожившись, сказал Астахов. — При чем здесь пани Елена? Вы что-нибудь знаете о ней?

— Я знаю одно: она направилась в Харьков, — Он взялся за ручку двери, помедлил и потом добавил: — Убить Дзержинского. Как будто этим можно что-то изменить!

Несколько мгновений, пока не остался один, Астахов стоял не шевелясь: любой жест, любое слово могли выдать то состояние, в которое его повергло сообщение о страшной миссии Грабовской. Усилием воли он подавил рвущийся из груди стон. Астахов знал: опередить Грабовскую на пути в Харьков уже не сможет никто.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Подгоняемый посвистом моряны, мотался по Азову шторм. Среди бесконечно огромных волн, то налетая на кипящие гребни, то ухая вниз в мутную круговерть, с трудом двигался вперед баркас.

Так прошла ночь, прошел день, а бушующая стихия не унималась. Измученные Журба и Петр Анисимович поочередно залезали в крошечный кубрик, забывались коротким тревожным сном. Но даже во сне Николай с болью ощущал, как уходит драгоценное время. Еще в Севастополе они с Астаховым и Бондаренко рассчитали, что в случае удачи опередить десант удастся на сутки, но теперь, когда наступила уже вторая ночь пути по морю, Журба опережал десант лишь на несколько часов-то, что оказалось не под силу врагам, сделала стихия…

К рассвету шторм пошел на убыль.

— Ну, парень, молись богу, что живы остались! — крикнул Николаю повеселевший рыбак. — Скоро берег откроется!

И действительно, едва только посветлело небо, далеко впереди показалась темная полоска.

— С курса не сбились? — тревожась спросил Журба.

— Не должно, — успокоил его Петр Анисимович.

Приближаясь, быстро рос берег, был он совершенно пустынен. Но рыбак, по каким-то ему одному известным приметам определился:

— Вон там, правее, за холмами — Кирилловка. В балочке, потому и не видно ее.

До берега оставалось еще с версту, когда вдруг сразу стихли волны. Только зыбь колыхала желтую от песка воду. Петр Анисимович выключил движок, наступила неправдоподобная тишина..

— Ну, Николай, давай прощаться, дальше нам ходу нет. Дальше пешком пойдешь!

«Могуч! — подумал о рыбаке Журба. — После всего пережитого еще и шутить может!»

Но Петр Анисимович не шутил. Переложив руль, он развернул идущий по инерции баркас кормой к берегу.

— Вы что, серьезно? — ничего не понимая, спросил Журба. — Я же не Иисус Христос, чтоб пешком по морям ходить!..

— Мелководье здесь, воробью по колено…

И как бы подтверждая слова Петра Анисимовича, баркас чиркнул о невидимое в мутной воде дно.

— Будешь идти, не забирай влево, там глубина. Не хочу я с баркасом к посту подходить, пока проверят что да как — день кончится, а мне надо спешить обратно.

Прощание получилось коротким — торопились оба.

Разгребая ногами воду, Журба пошел к берегу и, едва ступив на сухой ершистый песок, увидел двух бегущих к нему людей с винтовками.

— Стой! — клацнул затвор. — Товарищ Федоренко, обыщи-ка его!

Это были свои! Журба почувствовал, как по его воспаленному, изъеденному солью и ветром лицу ползет невольная, счастливая улыбка.

— В кармане тужурки револьвер… Товарищи, срочно ведите меня к своему командиру!

Красноармеец в линялой застиранной гимнастерке и фуражке, на околышке которой тускло поблескивала вырезанная из жести звездочка, вытащил из его кармана револьвер.

— Пошли, — настороженно глядя на Журбу, сказал он. — Сейчас на посту разберемся, кто ты такой есть.

Шестого июня начальник Кирилловского поста Иванченко проснулся на рассвете: его разбудил телефонный звонок. Комполка Коротков спрашивал, не прибыл ли на пост комиссар, велел передать, чтобы, как только тот появится, позвонил, ну и, по обыкновению своему, приказал повысить бдительность. Закончив разговор, Иванченко присел к столу, с раздражением посмотрел на телефонный аппарат «Эриксон», висевший на стене. Значит, решил комполка комиссара прислать… Что ж, надо подготовиться к встрече…

Еще неделю назад был счастлив и горд своим положением Иванченко, командир первой роты полка. С тем же Коротковым держался на дружеской ноге. Но ничего не помогло, когда вершил свой скорый суд комполка. А из-за чего весь сыр-бор поднялся — сказать стыдно: с вечера выпил Иванченко лишнего, не предполагая, что придет Короткову на ум устраивать ночью внезапную учебную тревогу. Узнав, по какой причине нет при роте командира, Коротков рассвирепел и уже на следующее утро отстранил Иванченко от командования ротой и отправил начальником поста в Кирилловну. Только-то и славы…

Громыхнув входной дверью, вошел запыхавшийся красноармеец:

— Понимаешь, товарищ Иванченко, почудилось мне, будто корабль верстах в трех от нас подошел к берегу, постучал машиной, а потом и назад ушел… — Голос у красноармейца был тревожный. — Я пока добежал — ничего…..

— Ладно… Иди обратно. Я пошлю по берегу до-зорных.

Иванченко задумался. О подобных происшествиях он обязан был без промедления сообщать в полк. Но за ту неделю, что он командовал постом, никаких кораблей в районе Кирилловки не появлялось. Было здесь спокойно и раньше — это он тоже знал. Несколько шаланд кирилловских рыбаков теснилось у общего причала неподалеку от поста. Ночью никто из них в море не выходил. Иванченко смотрел на телефонный аппарат, думал: ну о чем сообщать в штаб полка? О том, что часовому показалось, будто в море стучала машина? Иванченко надеялся, что комполка сменит гнев на милость в ближайшее время, и потому решил: Короткову лучше всего считать, что на Кирилловском посту полный порядок.

Это была его первая ошибка. Он не послал дозорных обследовать берег, и это была ошибка вторая.

… Перед рассветом того самого дня в море, недалеко от Кирилловки, появился быстроходный катер с отрядом «охотников» поручика Юрьева на борту. Он подошел с притушенными огнями. Осторожно, почти на ощупь, приблизился к берегу. Легли на землю сходни. «Охотники» быстро и без суеты покинули катер.

Самым опасным местом для них являлся сейчас участок ровной, как скатерть, степи, окружающей Кирилловну. Юрьев знал, что в полуверсте от деревни должна быть роща. И пока шли к ней, держались настороженной цепочкой — лис не ходит тише. Юрьев понимал, что успех операции во многом зависит от этих первых шагов. В густых и высоких зарослях орешника, невдалеке от которого шла проселочная дорога, они нашли хорошо укрытую со всех сторон поляну. Офицеры — «охотники», сняв походные английские ранцы, расположились на отдых.

Весь отряд состоял из кадровых офицеров. Юрьев сам отобрал людей, неоднократно проверенных в подобных делах. Они знали, что кто-то из них будет убит, но сейчас на их серьезных лицах не отражалось ничего, кроме усталости. Юрьев подумал, что если бы они вышли из Керчи двумя-тремя часами позже, то высадка могла бы сорваться. К концу пути шторм потрепал катер основательно, многих укачало, а впереди ждала трудная задача.

Первые же минуты наблюдения показали, где размещен сторожевой пост, — к нему вдоль дороги тянулся подвешенный на шестах телефонный провод.

План Юрьева был прост: перерезать провод, бесшумно снять часового у околицы и, проникнув в деревню, окружить здание поста…

Федоренко ввел Журбу в комнату, где сидел за столом человек в гимнастерке с красными «разговорами».

— Задержали вот этого, товарищ Иванченко. Он с баркаса высажен. Пока добежали — баркас ушел. Оружие сам отдал. — Федоренко выложил на стол перед начальником поста револьвер Журбы. Добавил: — Сопротивления никакого не оказывал.

Иванченко смотрел на Журбу, положив тяжелую руку на револьвер с подчеркнутой подозрительностью.

Николай увидел на стене громоздкий ящик «Эриксона».

— Мне надо передать срочные сведения командованию! — сказал он. — Очень срочные и важные.

— Какие есть при тебе документы? — будто не слыша его слов, сказал Иванченко. Посмотрел на Федоренко: — Ты побудь пока здесь…..

Журба положил перед ним на стол удостоверение, полученное в симферопольской «прачечной».

— С этим шел по Крыму. Но я чекист.

Иванченко повертел в руках документ, опять перевел взгляд на Журбу.

— Тут сказано, что ты землемер… — Он не верил Журбе. На всякий случай сказал: — Что ж, садись… Подумаем, примем решение…

Николай знал цену каждой минуты потерянного времени.

— Немедленно доложите обо мне командованию! — И сам шагнул к телефону. — Белые с часу на час высадят здесь десант. Звоните в штаб. И немедленно!

Смущенный его напором, Иванченко растерялся. Он медлил, и в его медлительности была еще одна, страшная ошибка.

— Под трибунал пойдешь! — с холодной яростью бросил ему Журба. — Немедленно соединяй меня с командованием!

Иванченко, невольно подчиняясь его напору, протиснулся мимо стола к телефону. Сомнения не давали покоя. Он подумал: если все, сказанное этим человеком, правда, — беды не миновать! Энергично закрутил ручку телефона, снял трубку. «Эриксон» молчал. Иванченко скосил глаза на Журбу и опять покрутил ручку.

— Нет связи! — удивился Иванченко. — Такого еще не случалось! Я ж только что говорил…

— Может, провод оборвался? — предположил Федоренко.

И в это время где-то рядом с деревней послышались выстрелы. Иванченко показалось, что он прозрел: в баркасе, который подходил к Кирилловне, вражеский лазутчик был не один!

— Чекист, говоришь? — крикнул он, сузив глаза. — Десант, говоришь? — Скомандовал: — Федоренко, в подвал его! — Ударом ноги распахнул дверь, громко скомандовал: — В ружье!

Федоренко вместе с подоспевшими красноармейцами скрутили Журбу и вытащили во двор. Отворив дверь подвала, втолкнули Николая в душную, пахнувшую прелью тьму…

В спешном порядке красноармейцы занимали оборону.

Едва комиссар полка и его вестовой придержали коней возле обрезанного телефонного провода, как из зарослей кустарника ударил винтовочный залп. Вестовой был убит. Комиссар выхватил наган и выстрелил. Ответный залп опрокинул его на лошадиный круп. Лошадь рванулась в сторону, тяжело волоча запутавшегося в стременах комиссара…..

Юрьев понимал, что план внезапного нападения на Кирилловский пост сорван. Когда ему доложили о приближающихся к деревне всадниках, «охотники» уже перерезали телефонный провод в нескольких местах, и всадники заметили это. Пришлось открыть огонь.

Поручик прислушался. В Кирилловке пока было тихо. Он не сомневался, что в деревне уже поднята тревога, но попытаться овладеть Кирилловной с ходу все-таки следовало.

— В цепь! — скомандовал он. — За мной!

«Охотники» двинулись скорым шагом, почти не пригибаясь, Когда до первых дворов оставалось метров пятьдесят, из-за черных плетней хлестнули очереди пулемета, ударили винтовочные выстрелы. Над цепью засвистели пули. Юрьев скомандовал залечь, и пулемет, полоснув степь еще двумя очередями, замолчал Понимая, что захватить красноармейский пост не удастся, Юрьев приказал «охотникам» рассредоточиться. Теперь от них не мог ускользнуть ни один человек, который попытался бы вырваться из деревни.

… Журба метался в темном, пустом подвале. Он на ощупь проверил стены — они оказались предательски прочными. Попробовал высадить дверь, но она крепко держалась на петлях и запоре… Изменить что-либо он был не в силах. Даже ценой собственной жизни. Он не утешал себя оправданиями — их нашлось бы сколько угодно, не думал о том, что на его месте большего сделать было нельзя. Многое в разведке зависит и от удачи. Но если бы она всегда и во всем сопутствовала разведчикам, то даже представить трудно, во что бы превратились войны, в которых противники знают друг о друге все.

Убедившись, что нападающие цепи противника залегли, Иванченко снова кинулся к телефону, надеясь, что связь все же восстановилась. Он теребил ручку телефонного аппарата, хрипел в трубку сорванным голосом, но она молчала.

Вбежал Федоренко, сказал, что задержанный бушует в подвале, требует начальника поста к себе и называет его предателем.

Иванченко боялся новой встречи с Журбой. Боялся потому, что уже начинал понимать всю тяжесть своих ошибок. Однако, поддавшись растерянности, Иванчен-ко бездействовал. Сказав, что с вражеским лазутчиком разбираться сейчас не время, он отослал Федоренко проверить, что делается на северной окраине Кирилловки.

С моря надвигался густой туман, он уже опеленал кромку берега, когда Федоренко подошел к окопу на северной стороне Кирилловки.

Трое красноармейцев лежали на бруствере окопа, к чему-то прислушиваясь.

— Чего вы? — спросил Федоренко.

— Подожди, — предостерегающе поднял руку пожилой красноармеец.

Какое-то время, кроме всплеска волн и шуршания прибрежной гальки, они не слышали ничего.

И вдруг с моря явственно донеслось ржание лошадей.

Красноармейцы переглянулись: почудилось!.. И снова раздалось ржание — казалось, что в море пасутся кони. «Свят, свят», — перекрестился пожилой красно-армеец.

Федоренко же испугался по другой причине: лошади могли быть лишь на кораблях…

— Десант!.. — с отчаянием воскликнул он. — Бегу к старшому! Доложить бегу!

Иванченко, услышав о десанте, затравленно оглянулся. Он ринулся к окну — кораблей пока не было видно, но грохот якорных цепей, приглушенные расстоянием команды, ржание лошадей не оставляли никаких надежд. И ему стало ясно, что лично для него этот десант означает гибель…

Странно, но мысль эта принесла облегчение — теперь все стало на свои места. Иванченко почти спокойно подумал, что высокий подоконник будет выгодным местом для станкового пулемета.

— Станкач сюда! — крикнул он Федоренко. И вместе с ним бросился в коридор за «Максимом».

Вдвоем они поставили станковый пулемет на подоконник. Иванченко торопливо сунул ленту в приемник. И когда сцепил пальцы на ребристых ручках «Максима», окончательно успокоился — что-что, а трусом он не был.

Когда из поредевшего тумана вырвались первые солдаты с винтовками наперевес, Федоренко сдавленным от волнения голосом прошептал:

— Стреляй! Чего не стреляешь?

— Не спеши! — сквозь стиснутые зубы сказал Иванченко. — Задержать десант не задержим, но уж кровью белой я подкрашу море.

Солдаты шли, а он все смотрел на них, склонившись к прицелу. И когда увидел, что едва ли не каждая пуля найдет свою цель, нажал на гашетку…

В Кирилловку поручик Юрьев с «охотниками» входил героем. После того, как его люди перехватили трех красноармейцев, вырвавшихся из деревни, он мог с чистой совестью доложить полковнику Дубяго о том, что задачу свою выполнил: за пределами Кирилловки о начавшемся десанте не знает никто.

«Охотники» шли медленно, их лица почернели от усталости. Двое придерживали сидевшего на лошади тяжело раненного подпоручика.

Улицы Кирилловки были заполнены солдатами и офицерами из кавалерийской бригады генерала Шифнер-Марковича. Оседланные лошади поражали своим видом: широко расставив ноги, они сонно стояли, прислонившись к плетням. Юрьев, увидев знакомого капитана, смеясь, спросил:

— Что ваши кони — перепились?

— Укачались самым бессовестным образом! — развел руками капитан. — И теперь мы обречены час-два бездействовать!

Во дворе особняка, в котором недавно находился пост красных, суетился комендантский взвод. Солдаты выбрасывали из дома полуразбитую мебель, подметали полы. Здесь всем распоряжался адъютант полковника Дубяго. Юрьев направился прямо к нему.

— Поручик, передаю слово в слово, — весело крикнул ему адъютант вместо приветствия. — Генерал при мне сказал полковнику Дубяго: «Оправдал себя Юрьев. Достоин самой высокой похвалы. Похвалы и награды!»

— Благодарю! — Юрьев коротко поклонился. — Штаб еще не перебрался на берег?

— Ждем с минуты на минуту, — Адъютант увидел солдата с кофром, бросился к нему, крича на ходу: — Осторожно, там же посуда! — Вместе с солдатом он скрылся в доме.

Юрьев приказал отправить раненого подпоручика и санлетучку, «охотникам» разрешил отдыхать. Огляделся. У забора сидели под охраной солдата двое раненых пленных. Вспомнив, что скоро сюда прибудет начальство, еще раз осмотрелся: нельзя ли убрать их подальше? Взгляд его натолкнулся на окованную железом дверь, ведущую в подвал…

— Поручик! — крикнул с высокого крыльца адъютант. — Как смотрите? — Взболтнул алюминиевую флягу.

— С удовольствием, — Юрьев взбежал на крыльцо.

… Сидевший у забора Федоренко долго смотрел на привязанную к крыльцу лошадь — с нее только что сняли раненого подпоручика. С трудом шевеля разбитыми губами, сказал:

— На этой лошади ездил наш комиссар. — И тут же, повернувшись к Иванченко, яростно продолжал: — Ты, ты один во всем виноват! Тебя человек предупреждал о десанте. А ты что сделал? Ты сунул его в подвал!

— Я дрался, — прохрипел Иванченко. — Ты сам видел, скольких уложил!

— Не притворяйся дураком! — еще резче сказал Федоренко. — Теперь наших погибнет во много раз больше — как будто не знаешь!

Иванченко тяжело вздохнул и промолчал.

— К нам человек с той стороны шел, а ты… А мы его в подвал сунули… — Он зло сплюнул, поднял голову к часовому, охранявшему их: — Эй, служба! Дай закурить. Бог тебе это милосердие зачтет!

Солдат, не шелохнувшись, процедил сквозь зубы:

— Ты с богом раньше меня встретишься! Ишь сколько людей погубили! Я б тебя своими руками кончил…

— Жалко, что и ты на тот бережок не выходил… — Федоренко, вздохнув, привалился к стене. Он дышал тяжело, лицо от потери крови стало матовым.

С крыльца спустились Юрьев и адъютант.

— Надо убрать отсюда пленных, ну, хотя бы в подвал, — сказал Юрьев. — Им здесь не место.

Он подошел к двери подвала и отодвинул засов. Дверь распахнулась. Юрьев достал из полевой сумки фонарь…

Журба, услышав под дверью разговор Юрьева и адъютанта, замер у стены. Вскоре, ржаво проскрипев петлями, дверь открылась, и в освещенном солнцем проеме встала фигура офицера, которого Журба узнал сразу. «Юрьев!..»

Он рванул поручика на себя и вырвал из его кобуры наган.

Выстрелы, донесшиеся из подвала, заставили Федоренко встрепенуться…

— Нам терять нечего, — шепнул он Иванченко. — Человека спасать надо!

Иванченко неожиданно легко вскочил на ноги и, сбив наземь часового, перехватил его винтовку.

К пленным ринулись солдаты. Стрелять они не могли: рядом с пленными безвольно стоял, не сводя с них глаз, адъютант. Иванченко знал: в обойме четыре патрона, пятый уже в патроннике. Выстрелил. Рванул на себя затвор, мгновенно перезарядил винтовку…

Неравный бон продолжался минуту — не больше. Но этого оказалось достаточно Журбе. Он проскользнул к стоявшему у крыльца коню. Развязал повод, прыгнул в седло. Шенкелями и поводом бросил коня с места в галоп.

Теперь его заметили. Ударили вслед запоздалые выстрелы.

Адъютант крикнул:

— В погоню! Догнать!

— На чем догонять-то? — спросил бородатый вахмистр. — Кони-то как пьяные, укачало их…

Журба промчался по деревне, оставляя за собой переполох и клубы пыли. Дважды по нему стреляли. Он видел на улицах коней и ждал погони. Вырвавшись за околицу, несколько раз оглянулся, но его не преследовали.

Торопливо стучали по мягкой пыли копыта, мелькали придорожные вязы. Конь, разбрызгивая пену, летел бешеным аллюром.

С холма, помеченного белой пролысиной дороги, Ефремовна с ее густыми садами и чистыми белыми хатами открылась перед Журбой вся сразу. Справа от нее вилась серебристая лента реки.

На околице его остановил парный дозор красно-армейцев. На их молодых лицах не было и следа тревоги — скорее любопытство. И спокойствие их, не подозревавших даже, какая надвигается беда, показалось Журбе противоестественным.

— Где штаб? — крикнул он.

Вид его был грозен, голос — резок, и красноармейцы, поостереглись с расспросами. Быстро и толково объяснили, как попасть в штаб полка. С нетерпением выслушав их, Николай опять погнал коня — храпящего, тяжело вздымающего мыльные бока. И опять ему казалось, что село живет до неправдоподобия размеренно и спокойно: во дворах дымился прошлогодний курай, сушились нанизанные на колья плетней глиняные макитры, глечики, босоногие мальчишки с громкими выкриками бросались вслед за конем, женщина посла на коромысле выстиранное белье…

У штаба Журба спрыгнул на землю. Часовой, взглянув на коня, сказал с укоризной в голосе:

— Эк, запалил лошака! Теперь он не работник…

— Где командир? — не слушая его, спросил Журба.

… Вскоре поднятый по тревоге полк срочно окапывался на узком перешейке у реки Молочной. Бригаде белогвардейского генерала Шифнер-Маркевича, рассчитывавшего на внезапность удара, придется задержаться здесь: конная лава с гиком и свистом, в блеске шашек будет мчаться на позиции полка, а потом, теряя людей, уже без крика и блеска, задыхаясь в поднятой пыли, покатится назад…

Но этого Журба не увидит — к тому времени он будет уже в Мелитополе, где ему придется еще раз, теперь уже во всех подробностях, изложить в штабе армии задачи слащевского десанта и план врангелевского наступления в целом.

А еще позже, на подступах к станции Акимовна, будет метаться перед залегшими цепями генерал Слащев. Но и смелость его, и ярость будут бессильны: упорное сопротивление красных бойцов не позволит Слащеву овладеть Мелитополем с ходу, а именно на этом строился его расчет… Каждый час вынужденной задержки ставил под сомнение весь смысл десанта…

Вместо стремительного наступления получалось топтание на месте: поднятые в атаку цепи отборных офицерских полков отбрасывались назад. Когда же на станцию прибыл бронепоезд красных, когда над стальными коробками бронированных вагонов поднялся в небо аэростат с корректировщиком, когда ударили направляемые им орудия и пулеметы, атака захлебнулась окончательно. Положение не смогли выправить теперь и подоспевшие английские танки: три из них были повреждены и захвачены красноармейцами, остальные отошли на безопасное расстояние и лишь коротко огрызались огнем…

Слащев видел: десанту в этом бою нанесен серьезный урон. Он не сомневался, что овладеет в конечном итоге и станцией Акимовка, и Мелитополем, но мысль о том, что внезапность, инициатива утеряны безвозвратно, приводила его в бешенство. Если возникают такие непредвиденные трудности на первых шагах, если уже теперь приходится нести столь огромные потери, то что же будет дальше?..

Задавая себе этот вопрос, генерал Слащев пытался предугадать ближайшее будущее предводимого им корпуса. О себе и о своем будущем он задумается позже, в дни боев за Каховку, когда его разногласия с Вран-гелем достигнут критической точки, и выход останется один — немедленная отставка. Внешне все будет выглядеть пристойно: отставку назовут отпуском по состоянию здоровья, барон в специальном приказе распорядится впредь именовать его Слащевым-Крымским… Поселившись в Ливадии, будет он день за днем размышлять о прошлом и взвешивать надежды на будущее: мрачная слава генерала-вешателя и нелепая приставка к фамилии — Крымский — невеселым окажется итог!

Мучительный процесс осмысления дней минувших будет продолжен и в Константинополе, куда сбежит Слащев в ноябре двадцатого на своей паровой яхте «Жанна».

Страшно человеку, уверенному, что все дела его и помыслы были направлены на благо Отечества, осознать однажды, что ничего, кроме страшного вреда, не принесли его действии ни России, ни русскому народу… Но это произойдет. И Слащев, спасаясь от неотступного, палящего страха, напишет в своей книге «Требую суда чести!», что возлагает всю вину за содеянное на предводителей белого движения. Книга эта лишит Слащева генеральского чина, приговорит его к беспощадной ненависти белоэмигрантов… И тогда, вопреки всем законам о праведной мести, сам русский народ в лице правительства Советской России дарует ему прощение и жизнь.

Так будет после окончания войны. Но пока еще идет она: тяжкая, кровавая, беспощадная — Гражданская. И не опальный, а всесильный генерал Слащев, взбешенный неудачным началом десантной операции, ищет возможность исправить положение, продолжить свой марш к вершинам бесславия…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Феликс Эдмундович Дзержинский, чей штаб по-прежнему находился в Харькове, в здании Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии на Совнаркомовской, принял Николая Журбу ранним утром 13 нюня 1920 года.

Уже четвертый день жил Николай в Харькове. Была у него возможность подробно доложить руководству ВУЧКа о проделанной в Крыму работе, о положении дел в белом тылу, о своем переходе в Кирилловну и о многом другом. Сейчас, в дни наступления врангелевской армии, его информация была чрезвычайно важна, и Николаю пришлось беседовать с представителями самых разных служб и организаций. Журба уже знал: деятельность чекистов в Крыму признана успешной, и все-таки, услышав от Полякова, что его вызывает Дзержинский, почувствовал волнение.

Когда Журба вошел в знакомый ему кабинет, Дзержинский внимательно, с добрым любопытством посмотрел на него и сказал:

— О вашей одиссее я знаю…

Решив почему-то, что Дзержинский произнес эти слова с иронией, Николай виновато заметил:

— Мне помешал шторм. И потом — эта задержка в Кирилловне. Если бы не это, я бы успел гораздо раньше.

На лице Феликса Эдмундовича промелькнула едва заметная усмешка.

— Скажите, а как лично вы оцениваете свои действия?

— Не знаю, — смущенно признался Николай. — Боюсь, что не смогу быть достаточно объективным.

— Вот уж с этим позвольте не согласиться! — покачал головой Дзержинский. — Запомните: чекист всегда должен видеть себя и свои поступки как бы со стороны. Особенно если со всех сторон на тебя смотрят враги. В таких случаях самоанализ и полная объективность необходимы нам трижды! — Он подошел к Журбе, положил на плечо руку. — Будем надеяться, что вы научитесь и действия: вы сделали все, что мог сделать человек в вашем положении, и даже чуточку больше.

Журба, смутившись и покраснев, — теперь уже от радости, — встал. Набравшись храбрости, произнес:

— Если вы считаете, что я справился с работой, позвольте обратиться к вам с просьбой.

— Говорите.

— Я прошу направить меня в Крым для дальнейшей работы, — горячась сказал Журба. — Просил об этом товарища Полякова, но он считает, что мое возвращение туда связано с неоправданным риском. Я очень уважаю товарища Полякова и отношусь к ному как к учителю, но согласиться с ним в этом вопросе не могу. — Мгновение помедлив, Журба добавил: — Я сказал ему об этом. Предупредил.

— Это правильно, по-мужски, — серьезно сказал Феликс Эдмундович. — И что же он?

— Поляков. — неуверенно произнес Николай, — он посоветовал мне не говорить с вами на эту тему.

Дзержинский негромко и с удовольствием засмеялся.

— Видите, как опасно пренебрегать советами более опытных и старших товарищей? Я ведь точку зрения Полякова разделяю полностью! Выходит, вы и меня обвинили в чрезмерной осторожности?

— Извините, Феликс Эдмундович… — Журба окончательно растерялся. — Я не думал, что так получится…

Дзержинский подошел к столу, сел.

— К вопросу о дальнейшей вашей работе мы еще вернемся, — пообещал он. — Что же касается необходимой осторожности в права на риск… Когда люди живут в условиях, где лично для них риск практически исключен, важно не разучиться трезво взвешивать степень допустимого риска для других. Если бы я почувствовал, что потерял способность реально оценивать опасность, угрожающую в том или ином случае моим сотрудникам, то не счел бы для себя возможным возглавлять такую организацию, как ВЧК. Говорю об этом с одной целью: наверное, когда-нибудь и вам придется руководить людьми, и от продуманности нашего решения будут зависеть чьи-то жизни. Знайте же: тот, кому дано право посылать людей на риск, права на ошибку не имеет. Нет! Поэтому когда вы говорите о Крыме, я решительно поддерживаю товарища Полякова, но не вас.

— Но разве те, кто остался там, не рискуют? — тихо спросил Журба, — Тот же Астахов?

— Василий Степанович… — Взгляд Дзержинского потеплел, лицо смягчилось. — Я ведь для того вас и пригласил, чтоб справиться о нем. Рассказывайте!

— Мне, собственно, и рассказывать не о чем… Между прочим, Василий Степанович, узнав, что я видел вас перед отправкой в Крым, замучил меня расспросами!

— И как: нашлось что рассказать?

— Нашлось! — улыбнулся Николай.

— Ну так и теперь придется! — весело кивнул Феликс Эдмундович. — Все-таки с ним вы общались дольше, чем со мной. Вот и рассказывайте.

Журба рассказывал об Астахове, а Дзержинский, подперев щеку ладонью, задумчиво щурил глаза — то ли пытаясь представить старого товарища в нынешней его жизни, то ли вспоминая дорогое для них обоих прошлое… Когда Николай замолчал, он не задавал вопросов, видимо, понимая, что ничего существенно важного Журба добавить не сможет. Он молчал, и по этому затянувшемуся молчанию нетрудно было догадаться, как хочется Феликсу Эдмундовичу хотя бы в мыслях своих продлить встречу с Астаховым… Потом повернулся к притихшему Журбе, печально улыбнулся:

— То ссылки, то тюрьмы: не успеешь, бывало, встретиться — опять разлука. Ничего, успокаивали мы себя, после революции будем видеться чаще! А получается наоборот… — Дзержинский вдруг нахмурился, лицо его обрело привычную твердость. Сурово добавил: — Что делать: до тех пор, пока борьба продолжается, мы не принадлежим себе!

Он встал, приблизился к карте, на которой флажками были обозначены линии польского и врангелевского фронтов.

— Подойдите, товарищ Журба. Думаю, обстановка вам понятна? Пытаясь во что бы то ни стало задушить Советскую власть, империалисты направили против нас войска помещичье-буржуазной Польши. К седьмому июня Красной Армии удалось нанести интервентам несколько ошеломляющих ударов и перейти от обороны к наступлению. Тогда международный империализм бросил на помощь Пилсудскому Врангеля. И до тех пор, пока мы вынуждены воевать на два фронта, положение будет оставаться тяжелым. Усугубляется оно еще и тем, что в тылах героически сражающейся Красной Армии действуют недобитые банды. Особую опасность представляет сейчас Махно. И вот возникает вопрос: как его обуздать?

Николай, решив, что вопрос обращен непосредственно к нему, решительно сказал:

— Этого гуляйполевского волка может образумить только пуля. Но я понимаю: сейчас все наши силы нужны фронту.

— Дело не только в этом, — покачал головой Дзержинский. — Среди махновцев немало отпетых негодяев, но достаточно и обычных крестьян — одних заманили в банду обманом, других вовлеки насильно. Вот им-то мы должны, я бы даже сказал — обязаны, помочь. Нужно привлечь этих людей на свою сторону… — Феликс Эдмундович помолчал, посмотрел на карту, на заштрихованные районы, где базировались отряды Махно. — В общем, сейчас создается специальная чекистская группа для работы среди махновцев. Там нужны люди действия, по-настоящему храбрые. Вы доказали, что обладаете этими качествами. И потому включены в состав группы. — Внимательно посмотрел на Николая: — Кажется, у вас есть вопросы?

Еще как хотелось спросить Николаю — о том, например, кто будет теперь помогать Астахову, и о многом, многом другом… Но уроки общения с Дзержинским не прошли зря, и Николай, подтянувшись, спросил:

— К кому мне следует обратиться по вопросу нового задания?

Видимо, догадываясь, что душой Журба по-прежнему рвется в Крым, Феликс Эдмундович ободряюще улыбнулся:

— Не печальтесь: думаю, что уже скоро вы сможете вернуться в освобожденный Красной Армией Крым. А пока… — Он сокрушенно покачал годовой; — Что-то мне не нравится, как им выглядите! Вам надо отдохнуть. Через три дня явитесь к Полякову, он знает, что делать. А сейчас передайте коменданту, чтобы подыскал вам квартиру, и — отдыхать!

— Но я…

— Знаю: вы хотите уверить меня, что прекрасно отдохнули, ночуя в кабинете на сдвинутых стульях. Не надо: что это за удовольствие, я знаю по личному опыту. Так что извольте выполнять приказ! И помните: в течение трех дней вам запрещается появляться в ЧК.

Они попрощались. Журба вышел.

Благодарный судьбе за то, что она уже дважды сводила его с Дзержинским, Журба понимал, что на новую, а тем более скорую встречу с председателем ВЧК надеяться трудно — слишком велик был круг его дел и забот! Но все та же судьба уже распорядилась иначе…

Прежде чем обратиться к коменданту Николай решил наведаться на старую свою квартиру — быть может, и сохранила Серафима Павловна, как обещала, комнату за ним?

А Серафима Павловна, увидев своего жильца живым и невредимым, обрадовалась ему неподдельно искренне — словно родной и близкий человек в дом вернулся! Она провела Николая в его комнату: здесь царили чистота и порядок. Оставленные им книги лежали на столе чистыми стопками, свежевымытый пол блестел. Да, чувствовалось, что его возвращения ждали, и это не могло не тронуть Журбу.

Николай отдал хозяйке свой паек, и она, смущенно бормоча слова признательности, отправилась на кухню, а через некоторое время пригласила его к столу. Несмотря на всю настойчивость, с какой потчевала его Серафима Павловна, Николай ел неохотно, не чувствуя вкуса пищи.

— Здоровы ли вы? — встревожилась хозяйка.

— Здоров. Просто устал…

Он и сам понимал, что отдохнуть необходимо: какая-то тягучая, непривычно тяжелая усталость разливалась по всему телу.

К огорчению хозяйки, так и не позавтракав толком, встал из-за стола…

Он не знал, чем заняться: пробовал читать и не мог сосредоточиться над книгой, принялся было рисовать, и опять ничего не получилось — карандаш, вдруг утратив обычную послушность, валился из рук. Едва дождавшись вечера, лег в постель и сразу забылся, Пережитое не отпускало его даже во сне: оно вставало перед ним с такой зримой выпуклостью, будто пройденное повторялось не во сне, а наяву. И снова летел Журба в Крым, и что-то кричал ему, обернувшись, летчик… Опять он шел по симферопольским улицам, отстреливался на явке… Он видел Астахова, Бондаренко, старого боцмана… Потом из темноты выплыло бледное лицо Красовского и его напряженные, прильнувшие к сейфу руки… Что-то кричал ему Ермаков, и сам он приказывал что-то Иллариону… Темноту разрывали языки пламени, и тут же зарево слизывали крутые волны, из которых вдруг бешеным аллюром вылетали всадники. И, наконец, явилась ему Вера: улыбалась, произносила ошеломляющие, прекрасные слова — как когда- то, вечность назад, прощаясь с ним на пустынном берегу моря. Но теперь почему-то не чувствовал Журба в себе той удивительной легкости, которую сообщали ему слова Веры в реальном их прощании…

Утром Николай встал совершенно разбитый — ломило тело, колкая сухость во рту. Он подошел к окну, прохладная свежесть остудила лицо, показалось, что стало легче.

«Нет, не по мне безделье, — подумал Журба. — От него я устаю с каждым днем все больше. И не послезавтра надо идти к Полякову, а сегодня же, сейчас: он поймет».

Уже когда шел по улице, обнаружил, что забыл побриться. Он решил было вернуться, но, вовремя вспомнив, что на Совнаркомовской, неподалеку от здания ВУЧК, есть парикмахерская, отправился дальше.

… Окно-витрина, украшенное фотографиями красавцев с прилизанными прическами и одинаково бессмысленными лицами, соответствовало убогому салону парикмахерской, в которую зашел Николай. В небольшой комнате перед зеркалом стоял стул, обитый вытертым плюшем, у стены — продавленный диван, колченогий столик.

Высокий худой парикмахер встретил Николая приглашающим жестом; в его больших и печальных глазах мудреца проснулось ласковое нетерпение — в этот час посетители были редки. Он усадил Журбу на стул, быстро и ловко обвязал ему шею белой салфеткой, направил на широком ремне бритву, взбил мыльную, выскальзывающую за край стаканчика пену. И пока проделывал все эти привычные манипуляции, говорил, говорил, говорил… Речь его лилась негромко и мелодично, парикмахер задавал вопросы и тут же сам отвечал на них — это был разговор привыкшего к одиночеству человека:

— Если человеку не нужна борода, значит, ему нужна хорошая бритва, а если нет, значит, он постареет раньше, чем такое захочется его дорогой супруге, дай ей бог здоровья!..

Откинув голову на деревянный валик, Журба бездумно смотрел в зеркало — там отражалась текущая за окном жизнь. Пробежал мальчишка, прогрохотала по булыжнику телега, прошаркал старик с палочкой…

А парикмахер, скобля щеку Журбы, уже перешел к иной теме:

— Боже ж мой!.. И чего только мне ни говорили, когда здесь открылась ЧК! Какой же, говорили мне, приличный клиент захочет брить себя там, где рядом ЧК. Приличный клиент не захочет, чтоб вместе с деньгами тратить еще и нервы. А что с того, я вас спрашиваю, если рядом со мной появилась ЧК? Может, мы мешаем — она мне, а я ей? Но как, скажите вы мне, мы можем мешать друг другу? О, теперь многие завидуют мне, я работаю и совсем не беспокоюсь, как другие, что однажды ко мне зайдет какой-нибудь недобитый петлюрчик и перережет мое горло моей собственной бритвой. Полный враг Советской власти и ЧК не захочет теперь гулять по нашей Совнаркомовской улице!..

Не вслушиваясь в слова говорливого парикмахера, Журба смотрел в зеркало, а вернее — в отраженное нм окно. Что-то непонятное происходило с ним: все ощутимее ломило тело, все большей тяжестью наливалась голова. Хотелось сидеть здесь бесконечно долго, никуда не спешить и ни о чем не думать.

Женщина с большим черным ридикюлем остановилась у окна, посмотрела на свое отражение, поправила волосы.

«У кого-то я уже наблюдал такой жест, — вяло подумал Николай. — Да и лицо это где-то видел…» Ему даже не хотелось вспоминать где.

Подставив парикмахеру недобритую щеку, он закрыл глаза. Но неясное, тревожное ощущение опасности заставило его опять посмотреть в окно — женщины там уже не было. Однако тренированная память тут же восстановила, повторила перед ним и знакомый жест, и знакомое лицо. «Где? — требовательно спросил себя Журба. — Где и когда я мог видеть ее?»

Вспомнил: Приморский бульвар, ресторан, за одним столом — он, Илларион и Ермаков, за другим — Астахов, Красовский и эта женщина… Как же фамилия ее?..

К черту фамилию! Астахов говорил потом, что она — враг! «Грабовская, — услужливо подсказала память. — Грабовская…»

И рядом само собой встало услышанное только сейчас, в парикмахерской:

«… Враг не захочет гулять по Совнаркомовской!..»

Забыв о бритье, Николай вскочил — парикмахер едва успел отвести руку с бритвой. Не обращая внимания на его испуганные возгласы, вытирая на ходу мыло с лица, Журба бросился на улицу. Увидел, что женщина быстро идет к зданию ВУЧК, у иодьезда которого только что остановился автомобиль Дзержинского: Феликс Эдмундович уже вышел из машины и, склонившись к шоферу, говорил что-то…

В следующий миг Николаи увидел, что женщина достает из ридикюля пистолет, и понял: прежде чем он догонит ее, произойдет страшное, непоправимое…

— Грабовская! — крикнул на всю улицу. И еще раз: — Грабовская!..

Женщина резко обернулась, поняла: у нее нет времени! И поспешно выстрелила.

В Дзержинского.

Было слышно, как пуля с треском пробила ветровое стекло автомобиля.

Грабовская опять выбросила перед собой руку с пистолетом.

Дзержинский, выпрямившись, смотрел на нее, и такая спокойная сила была в его взгляде, что сразу нажать на спусковой крючок она не смогла. А уже в следующую секунду подоспел Журба…

Все произошло мгновенно — даже редкие прохожие не поняли, что случилось.

Несколько человек из внутренней охраны ВУЧК, встревоженные выстрелом, выбежали на улицу. Опережая вопросы, Дзержинский приказал:

— Всем в вестибюль: незачем привлекать к себе внимание.

Журба вошел в вестибюль последним. Покачнувшись, привалился спиной к стене: мелкая дрожь сотрясала тело, казалось, он не чувствовал ничего, кроме изматывающей, непреодолимой слабости. Впрочем, нет: еще жила в сознании радость — Дзержинский невредим!

— Прошу всех, кто был свидетелем инцидента, — ровно и строго проговорил Дзержинский, — никогда и нигде о нем не вспоминать. Если угодно — это приказ! — Помолчав, счел нужным добавить: — Я бы не хотел, чтоб слух об этом эпизоде дошел до Владимира Ильича. — Председатель ВЧК обвел взглядом сотрудников, негромко сказал: — Срочно пригласите доктора.

Через несколько минут к Дзержинскому уже подбегал бледный, перепуганный доктор.

— Феликс Эдмундович!..

— Со мной ровным счетом ничего, — поморщился Дзержинский и указал на Журбу.

Доктор подошел к Николаю, взял его за руку.

— Пойдемте-ка со мной, голубчик…

— Зачем? — удивленно и беспомощно спросил Журба. — Зачем я должен идти с вами?

— У вас жар. И пульс нехороший.

Журба двинулся за ним на ватных, подгибающихся ногах. Когда поднялись на первый пролет лестницы, обернулся. Дзержинский внимательно и тревожно смотрел на него.

«Ну да, я же нарушил приказ… — вспомнил Журба. — И даже не успел объяснить почему… Но главное, что Дзержинский жив и здоров, а все остальное неважно!..»

Феликс Эдмундович на мгновение прикрыл глаза и кивнул ему подбадривая.

… Сквозь мутную, искрящуюся пелену проступало девичье большеглазое лицо, на лоб опускалась мягкая прохладная рука.

— Вера!.. — непослушными губами выговаривал Николай. — Как ты меня нашла?.

— Попей, миленький, попей…

Ощущение приятной, живой влаги на губах было недолгим, исчезала куда-то Вера, и он летел в темную глубокую пропасть. Казалось, не будет конца этому падению. Но вдруг темнота расступалась, и он оказывался в холодных, кипящих волнах Азова. Бесконечно и жадно пил горько-соленую воду и никак не мог утолить обжигающую жажду.

Скорее почувствовал, чем увидел: опять склоняется над ним чье-то лицо.

Поляков!..

— Где я? — кричал во весь голос, но почему-то не слышал себя. — Что со мной?!

— Тиф, Николай, тиф, у тебя!.. Держись, Николай!

— Куда Вера ушла? Где она?

— Ах ты, мать честная! — голос у Полякова огорченный. — Снова бредит!

«Да нет же, нет! — хочется закричать. — Она только что была здесь!»

Но оказывается, что уже ни о чем спрашивать и не надо: они с Верой идут вдоль берега — и светит солнце, и море играет, и волшебную музыку дарит миру невидимый оркестр…

А потом — опять падение в черную ночь. И тогда сквозь беспамятство и кошмары пробивается к нему ласковый голос Веры и он молит неизвестно кого об одном: пусть не погаснет родной голос, пусть зовет!

Голос звучал, Николай выбирался из пропасти, и снова шли они с Верой вдоль мори…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Уже осень раззолотила прощальным цветом деревья на улицах Севастополя. То ли потому, что заметно похолодало, то ли потому, что красные стояли у Пере-копа, но генерал Артифексов, к которому зашел со словами благодарности совладелец константинопольского банкирского дома Астахов, зябко поводил плечами.

— Когда землечерпательные караваны смогут двинуться в путь? — спросил Артифексов.

— Идет приемка на борт топлива, воды и провианта. Главный инженер порта уверил генерала Вильчевского и меня, что в трехдневный срок караваны будут готовы к отплытию.

Артифексов посмотрел на плотно закрытое окно, прислушался к неясному шуму улицы.

— Медлить нельзя, — вздохнул. — Трудно сказать, как будут развиваться дальнейшие события на фронте…

— Но, ваше превосходительство, — с мягкой укоризной в, — задержка случилась, как вы знаете, не по моей вине.

Астахов еще раз напомнил Артифексову о той нечестной игре, которую до последнего времени пытались вести с ним. Когда началось наступление в северной Таврии, переговоры были практически прекращены. Оправданием служил тот факт, что штаб, занятый военными действиями, не имеет возможности заниматься делом второстепенным, не требующим к тому же срочного решения. Но истинная причина бесконечных проволочек заключалась в другом: опьяненные первыми успехами наступления, врангелевские чины боялись продешевить — им казалось, что чем более ощутимых побед добьется армия, тем большую сумму смогут они запросить за имущество флота.

— Полно, Василий Степанович! — невесело ответил Артифексов. — Что теперь виновных искать. Караваны ваши.

— Моими они станут тогда, когда придут в порт назначения, — поправил его Астахов. — Я не суеверен, но знаете… Вот рассчитаюсь с правительством вооруженных сил Юга России, тогда и можно будет считать дело сделанным!

Провожая Астахова к двери, генерал Артифексов предлагал в случае необходимости обращаться лично к нему, в любое, как говорится, время.

— Благодарю, ваше превосходительство, — учтиво поклонился Астахов. — Но ничего серьезного, я думаю, случиться не может, а беспокоить столь занятого человека, как вы, по пустякам — право, грешно!

Чуть позже Астахов встретился с Бондаренко, который доложил: на каждом из судов караванов есть свои люди. Так что печаль нынче об одном — скорее бы выйти в море!

Можно было вздохнуть спокойно: все получалось как задумано!

Разрабатывая план операции по спасению судов и землечерпательных караванов, чекисты не собирались покупать у кого бы то ни было законно принадлежащее народу добро. Но вместе с тем переговоры Астахова с врангелевскими чинами являлись не отвлекающим маневром — они предусматривались планом. В проекте договора, представленного Астаховым правительству вооруженных сил Юга России, обуславливалось, что расчет будет произведен после того, как суда перегонят из Севастополя в один из иностранных портов. Но по замыслу чекистов караваны, выйдя в открытое море, должны были направиться не к чужим берегам, а в советский Новороссийск. И теперь, как явствовало из слов Бондаренко, все готово к тому.

Прощаясь, Бондаренко спросил:

— О Журбе ничего неизвестно? — и сразу, будто оправдываясь, торопливо добавил: — Девчушка тут есть одна, очень ей надо знать! Да и ребята интересуются.

— Кое-что знаю, — ответил Астахов. — Болел наш Николай долго — тиф, потом возвратный тиф… Но сейчас все в порядке: жив и здоров, работал вместе с другими товарищами среди махновцев.

— Так Махно вроде на нашу сторону перешел? — спросил Бондаренко.

— Да, но кто-то должен был поспособствовать этому, — Астахов улыбнулся. — А девчушку я знаю. Передайте ей: может статься, что недалек тот час, когда встретятся они с Николаем. Он сейчас в Особом отделе армии товарища Фрунзе.

— Вон как! Да, уж кому-кому, а чекистам скучать не приходится!

Астахов задумался.

— Мучит меня какая-то тревога. А в чем дело — не пойму!

— Может, просто устали?

— Нет! Не в этом суть. Вот что беспокоит: у нас каждый третий на судне знает истинную цель выхода в море…

— До отплытия недолго осталось…

— Это и утешает. Что ж, будем ждать!

Утром в день выхода судов в море генерал Артифексов конфиденциально сообщил Астахову «трагическое» известие: красные начали штурм Перекопа. В Южную бухту Астахов ехал в приподнятом настроении: близок, близок час победы!

… Причалы, у которых стояли землечерпалки, были оцеплены солдатами. Командовавший ими капитан отказался не только пропустить Астахова к причалам, но даже не захотел объяснить происходящее.

В этот момент и появился сопровождаемый несколькими офицерами контрразведки полковник Туманов. Увидев Астахова, направился прямо к нему.

— Каково, а?! — воскликнул вместо приветствия Туманов. — Вот вам случай убедиться, что контрразведка блюдет ваши интересы, как свои собственные! — Туманов даже внешнего приличия ради не скрывал, что ищет расположения Астахова.

— Ради бога, Александр Густавович, объясните мне, что происходит?

— Знаете, что задумали так называемые подпольщики? — начальник контрразведки попытался говорить в заданном ранее тоне, но, натолкнувшись на нетерпеливый и холодный взгляд Астахова, закончил совсем иначе, тоном доклада: — Используя пробольшевистски настроенных моряков, они собирались поднять в открытом море бунт и угнать караваны к красным!

Астахов почувствовал, что задыхается, все оборвалось в нем: операция, потребовавшая столько сил, сорвалась в тот момент, когда успех ее казался пред-решенным…

По-своему истолковав его состояние, Туманов поспешил сказать:

— Право, Василий Степанович, волноваться незачем! Теперь все позади: экипажи будут заменены. Это несложно: дипломированные инженеры с радостью станут к топкам, найдутся сотни желающих покинуть Севастополь… В общем, через день-два караваны выйдут в море и придут в порт назначения!

Астахов слушал начальника контрразведки, сжимая в бессильной ярости кулаки… Круто развернувшись, провожаемый удивленными взглядами, пошел к поджидавшей его коляске: сейчас ему необходимо было одиночество.

Он думал: «Теперь остается последнее — любым способом надо помешать белым вывести караваны из Севастополя».

Продержаться до прихода Красной Армии, — таким было решение. Для того, чтобы осуществить его, требовался Бондаренко…

Выслушав невеселые новости, Бондаренко какое-то время сидел неподвижно, будто окаменев, но когда заговорил, не было в его словах бесполезных теперь эмоций — Бондаренко начал речь с главного:

— Караваны мы придержим: расплавим подшипники в машинах. А когда дело до последнего момента дойдет, поднимем рабочих порта.

Астахов верил в Бондаренко. Знал, что тот сделает все необходимое. И все-таки тревога не отпускала его.

Штурм перекопских укреплений, считавшихся неприступными, был начат в третью годовщину Великого Октября. К 11 ноября на Перекопском перешейке сложилась обстановка довольно сложная: красные части и врангелевские полки, добившись успеха на противоположных флангах, угрожая друг другу ударами по тылам, стремились удержаться на занятых рубежах. Атаки сменялись контратаками, временный успех — неудачей…

На одном из участков, исчерпав все свои возможности, обе стороны бросили в бой последние, тщательно сберегаемые прежде резервы: белые — сводную бригаду юнкеров, красные — сводную бригаду курсантов. Вместе с красными курсантами шел и чекист Николай Журба…

Одна за другой выкатывались из окопов молчаливые цепи. Ровная, чистая, без малейшего укрытия степь разделяла их.

Замолкли пушки. Притихли пулеметы. В неестественно странной, тревожной, опасной тишине шли навстречу друг другу цепи… Трудно было предсказать исход этого боя, но Справедливость — та высшая Справедливость, что движет вперед историю, уже предопределила исход войны, назначив в награду одним бессмертие, осудив других бесславием.

И вот идут они — враги, сжимают винтовки побелевшими от напряжения пальцами…

В тот же день командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе, стремясь остановить ненужное кровопролитие, обратился по радио к Врангелю с предложением прекратить сопротивление, сообщил условия…,

«Если противник примет их, — писал В. И. Ленин в телеграмме командующему Южфронтом, — то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их, и нужно расправиться беспощадно».

Врангель, скрывая предложение советского командования от своих солдат, не ответил Фрунзе: он все еще надеялся на что-то…

И тогда командующий Южфронтом, в полном соответствии со своим планом, приказал продолжить решительное наступление одновременно в двух направлениях- через Перекопский перешеек и Чонгар. Не выдержав сокрушительных, тщательно подготовленных ударов, белогвардейцы обратились в бегство…

Упав на колени, замер перед амвоном барон Врангель.

Гулким эхом отдается в соборе могучий бас епископа Вениамина: «Дерзай, вождь! И ты победишь, ибо ты — Петр, что означает — камень, опора…» И хор, ликуя, подхватывает: «Боярину Петру — слава! Во веки веков — слава!..»

Бесславный генерал Врангель поднял голову и открыл глаза — один он был в пустом полутемном соборе. Лишь где-то у входа, далеко за спиной, стояли, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, сверкая обесцененным золотом погон, генералы. Как никогда, был одинок он в прощальной своей молитве…

Вот молится он и не понять сразу: то ли клянется Врангель вернуться сюда с огнем и мечом, то ли корит равнодушно взирающих на него святых…

Прерывая молитву, торопливо подходит к нему генерал Артифексов, что-то шепчет на ухо, и Врангель отдает в соборной тиши один из самых черных своих приказов: взорвать минные погреба и склады боеприпасов. Этот взрыв должен был уничтожить едва ли не половину Севастополя…

Будет стоять на высоком мостике крейсера генерал Врангель, будет смотреть на белеющий вдали Севастополь, будет ждать взрыва…

А на палубе штабного парохода будет стоять в волнении Астахов, уходящий с белыми в Константинополь — еще не время ему быть самим собой… И генерал Артифексов, посматривая на часы скажет, не пряча цинизма: «Белая Россия проиграла. Проиграла навсегда. Так лучше же никакой России, чем Россия красная!»

Но не будет взрыва. Севастопольские рабочие и подпольщики, ведомые Бондаренко, успеют предотвратить трагедию.

Часом позже вырвется на пристань передовой разъезд буденовцев. И вернется в Севастополь Николай Журба, уверенный, что помнят его здесь и ждут.

Лихо развернется на берегу запыленная тачанка, и бородатый, опьяненный последним и решительным боем красноармеец прильнет к прицелу пулемета готовый всадить еще одну очередь в толпу ненавистных буржуев на корме запоздавшего с отплытием парохода и в последний момент откинется от пулемета, сердито хмурясь, скажет: «Нет, не могу: там бабы, детишки, а пуля, оно известно — дура… — Помолчит и с недоуменной болью то ли спросит, то ли просто скажет: — Что же вы, дурачье, натворили?» И оборванные, израненные красноармейцы, понимая его, будут тяжело молчать — молчать в то время, когда они, победители, должны были, казалось, ликовать…

А те, кто навсегда уплывал к чужим берегам, по-настоящему поймут и прочувствуют, что сделали они и что потеряли, поднявшись против народа, лишь в вечном своем изгнании…

Примечания

1

Ретрашемент — полевое укрепление.

2

Закордот — Закордонный отдел ЦК КП(б)У.

Content

Северский Георгий Леонидович Второй вариант

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания