Юрий Корчевский

Пушечный наряд

Глава 1

Три недели я как проклятый изучал разговорный итальянский, понимая, что без языка не будет работы. Даже думать я заставлял себя на итальянском. Сначала было чрезвычайно тяжело, затем полегче. Со слугами в доме я старался говорить только по-итальянски, лишь иногда вставляя английское словечко и требуя его перевода. Конечно, за такой срок я не стал говорить хорошо, понимал уже все, но говорил с угадываемым чужеземным акцентом, приблизительно как кавказец, приехавший с юга торговать на Дорогомиловском рынке в Москве. Пока Винченцо не уехал по своим делам – а все корабельные походы длятся долго, я попросил его ввести меня в круг купцов, рекламируя как знаменитого врача.

– Не врача, – поправил Винченцо. – В Европе давно, уже лет сто, когда говорят про хирурга – то это те, кто оперирует, а врач лечит мазями, пилюлями, сушеными тараканами и прочим. Так как тебя представлять?

– Тогда хирургом. Я думаю, что врачей в Венеции полно, хирургов мало, а моего уровня нет и вовсе.

– Договорились. И еще – повесь красочную вывеску, чтобы каждый, кто умеет читать, – а это, в основном, люди дворянских фамилий или богатые, проезжая мимо твоего дома запоминал, что здесь живет хирург. Когда понадобится – сразу вспомнят.

И верно, из моего века я помнил, что реклама – двигатель торговли. Начал спрашивать слуг – где мне найти художника, нарисовать вывеску. С трудом, через знакомых, меня познакомили с живописцем. Жил он в подвале, жил бедновато, судя по обстановке. Сам был одет живописно, но одежда явно просила замены. Я представился:

– Кожин, хирург, пришел просить вас нарисовать мне вывеску.

– Рембрандт Харменс ван Рейн, свободный живописец из Голландии.

Я осмелел. Передо мной стоял один из величайших художников средневековья, его картины выставлялись в лучших и знатнейших музеях и галереях мира; картины, изредка попадавшие на аукционы Пола Кристи, стоили миллионы, а художник жил в подвале, в нищете. Как несправедлива жизнь!

– Так чего вы хотели?

– Написать вывеску, любезный.

Я рассказал, что должно быть изображено на вывеске, какая надпись.

– Да, понятно, синьор. К завтрашнему вечеру будет готово, и я сам принесу ее к вам. Скажите адрес.

Я назвал адрес. Художник помялся:

– Вывеска будет стоить один эскудо, деньги я хочу получить авансом. Надо купить краски.

В углу я заметил холст, накрытый тряпкой.

– А что там?

– Там две мои картины, одна уже закончена, вторая пока в работе.

– Можно посмотреть?

Художник откинул тряпицу. В темном подвале как будто засияло солнце. Это была одна из самых знаменитых картин художника – «Портрет Титуса», в типичных для Рембрандта золотисто-красных тонах.

Рядом стоял незаконченный натюрморт.

– Сколько стоит портрет?

– Зачем он вам, синьор? Мне его заказали, но не выкупили, теперь вот пылится в мастерской. Натюрморты еще как-то покупают, вот и пишу. А вы и вправду желаете купить? Я недорого отдам эту картину – всего три золотых дуката.

Я развязал кошелек, отсчитал пять золотых монет – три за портрет, две авансом за натюрморт.

– Устроит?

– Да, синьор. – Художник заулыбался. – Теперь я смогу рассчитаться с долгами и вернуться на родину, в Голландию.

Мы скрепили сделку рукопожатием; я снял портрет, сунул его под мышку. Рембрандт семенил рядом.

– Я знаю одного хорошего краснодеревщика, он делает хорошие рамы, не прислать ли его синьору?

Хм, ждать предложения. Я вышел на улицу, взглянул на портрет при солнечном свете – и подпись Рембрандта на месте. Художник клятвенно заверил, что как только закончит натюрморт, сам доставит его по известному ему уже адресу.

Придя домой, достал бутылку вина, налил в стаканчик и стал любоваться приобретением. Очень, очень ценное приобретение, великолепная картина.

Да это просто редкая удача – купить картину великого голландца. Ходят богатые снобы и не знают, мимо чего прошли. Повезло, несказанно повезло! Я допил бутылку, аккуратно пристроил портрет на стене. Теперь, просыпаясь, я буду первым делом видеть шедевр.

Сказать Винченцо, что ли? Оценит ли? Это не купил – перевез – продал. Быстрого обогащения не получится. Искусство не всегда сиюмоментно, иногда величие гения способны оценить только потомки, иногда далекие.

Ни завтра к вечеру, ни послезавтра вывески не было. Подождав еще день, пошел в мастерскую к художнику сам. Незаконченный натюрморт так и стол в углу, вывески в ближайших углах не наблюдалось тоже. Художник, не обращая внимания на мой приход, сосредоточенно писал на холсте.

– Cтойте так! Чуть левее голову.

Постояв так с полчаса, я подошел к художнику – ешкин кот! На холсте был я собственной персоной. Лицо – точная копия, одежда правда не моя – богаче, с жабо и синим камзолом. Художник меня явно приукрасил. Фона пока не было. Но за этим дело, я думаю, не станет.

– Вот! – Художник гордо посмотрел на меня. – Cкоро портрет будет готов. Еще пара дней, и готово.

– Господин Рембрандт, я заказывал вывеску!

– Да что вывеска, успеем, давно не встречал такую фактуру, как я мог не написать? Синьор, наберитесь терпения.

Ну что с ним поделаешь? С великими не поспоришь. Подождем, тем более у меня никогда не было портрета, а уж кисти известного художника – и подавно. Ладно, идя домой, размышлял я. Пусть будет портрет, а вывеска – ну днем раньше, днем позже.

Работа над картиной затянулась на пару месяцев. Хорошо, что я понял, что вывески мне от Рембрандта не видать и подстраховался у другого художника, порекомендованного местным аптекарем. Тот не заморачивался, что сказано – то и сделал, точно в срок.

Винченцо сдержал слово – вывел меня в свет. На состоявшуюся вечеринку захватил и меня. Купцы порешили свои торговые дела и приступили к делу более приятному – танцам, вину. В зале на балкончике играл небольшой оркестр, синьоры приглашали синьорит. Я не танцевал, присматривался, как это делали другие. Мой приятель Винченцо не пропускал ни одного танца и подошел ко мне раскрасневшийся.

– Чего стоишь, не танцуешь?

– Не умею танцевать ваши танцы. Пока посмотрю.

– Присматривайся, но не очень долго, посмотри, какие дамы, и, по-моему, некоторых ты не оставил равнодушными.

Конечно, почти все итальянцы брюнеты, да и мелковаты телосложением. Не заметить блондина ростом метр восемьдесят было трудновато. Одет я был по итальянской моде, выбрит, в отличие от русских купцов или мастеровых. До Петра на Руси чужеземцев и узнавали по выбритому лицу. Иногда я замечал на себе любопытные женские взгляды.

К одной из женщин, что сидела за столиком, я подошел сам, вежливо поклонился, спросил разрешения присесть. И подошел не из-за мужских желаний, а просто увидел на руке липому. Дама искусно прикрывала липому то веером, то другой рукой, но глаза врача не обманешь.

– Синьорита, прошу меня извинить, я могу помочь вам избавиться от этой штуковины. – Я указал на липому.

Дама покраснела и убрала руку со стола:

– Нет-нет, со мной все в порядке.

Ну что же, зачем быть нахальным, было бы предложено. Однако через пару дней дамочка заявилась ко мне, хотя адреса я не давал. Смущаясь и краснея, она поздоровалась и попросила извинить ее за легкомысленный отказ. Так-то лучше.

После осмотра я предложил вырезать липому, прямо сейчас. Дама что-то лепетала о том, что она боится, но я пообещал постараться сделать не больно, предложил для храбрости стакан вина, предварительно накапав туда настойки опия. Когда прошло полчаса, достаточных для действия лекарства, я сделал небольшой разрез, вылущил липому из ложа, аккуратно зашил рану конским волосом, забинтовал.

Я не зря бегал в Москве учиться к пластическим хирургам. Такой шовчик после заживления будет почти незаметным. Наказав даме завтра и несколько последующих дней ходить на перевязки и не мочить повязку, я проводил ее до выхода, где ждала коляска.

Несколько дней дама аккуратно посещала меня для перевязок. Через неделю я снял швы. Шовчик был просто загляденье – аккуратный, пока красный, но я пообещал даме, что через пару месяцев он станет незаметным.

Дама расплатилась, бурно проявила свой итальянский темперамент водопадом комплиментов. Первый пациент есть! Начало в Венеции положено. Через несколько дней появился второй – торговец кожами с сильным порезом руки – соскочил нож, он вспомнил меня по вывеске. Потихоньку я набирал пациентов. Но работа была невелика по объему и довольно рутинная. Однажды я гулял по центру города, впереди остановилась коляска; поддерживаемая слугой, из нее вышла молодая синьора. Лицо ее было бы красиво, если бы его не портил нос – довольно некрасивый, да еще и с бородавкой на кончике. Я стал мысленно прикидывать ход операции, когда меня толкнул слуга:

– Чего пялишься на госпожу? Хочешь неприятностей от дожа?

– При чем здесь дож?

– Невежа, это одна из дочерей дожа.

Ах, вот оно что. Стоило крепко подумать, прежде чем предлагать свои услуги.

В случае удачи – ну, это понятно, но в противном случае – галеры будут еще не самым тяжким наказанием. Я решил рискнуть. Дождавшись, когда синьорита выйдет из магазина, я приблизился, вежливо поклонился, взмахнув шляпой.

– Осмелюсь побеспокоить ваше высочество, я хирург и могу попробовать исправить ваш нос.

– Кто вы такой? Я вас не знаю.

Я еще раз взмахнул шляпой:

– Кожин, Юрий Кожин, хирург из Московии.

– Не слышала о таком, оставь адрес моему слуге, я подумаю.

Поклонившись, я отошел. Слуга толкнул локтем и прошипел:

– Ты хорошо подумал, деревенщина?

Через день к моему дому подкатил экипаж. Слуги проводили ко мне знатного господина. Во взгляде и поведении чувствовалась властность, привычка повелевать. Одет во все черное, на шее массивная золотая цепь, пальцы унизаны перстнями.

– Я управляющий дворцом дожа, любимая дочь властителя сказала отцу, что на улице к ней подошел хирург и предложил свои услуги. Правда ли это?

– Правда, я не отказываюсь от своих слов.

– Знаешь ли ты, что дож приглашал лучших медиков еще несколько лет назад, даже привозил из Франции и Англии, никто не взялся.

– Не знаю, но я берусь.

– Тебя одолела гордыня, как ты можешь обещать несчастной девочке то, за что не взялись самые знаменитые медики?

– В конце концов, хуже, чем есть, не будет, а я рискую многим.

– Нет, не многим, ты просто рискуешь своей головой. После услышанного ты все-таки хочешь рискнуть?

– Я не переменил своего решения.

– Хорошо, я передам твои слова дожу. Кто может засвидетельствовать твое мастерство?

Я перечислил несколько человек, в первую очередь Винченцо.

– Да, я знаю синьора Винченцо, это достойный человек.

Прошло два дня. Ближе к вечеру к дому подъехала карета, и уже знакомый управляющий дворцом дожа Джузеппе Витарди вошел в дом.

– Вас приглашает к себе дож. Пожалуйста, оденьтесь поприличней, и прошу в карету.

Он окинул скептическим взглядом мое жилье и вышел. Быстро, по-армейски, я переоделся в свое лучшее платье – выбор-то был невелик – и сел в карету. Ехали недолго, буквально несколько минут, въехали во двор, но не с парадного входа. Джузеппе долго вел меня по запутанным коридорам. Наконец, мы зашли в небольшой зал.

Очень, очень богатый. По стенам висели картины – в основном портреты предков дожа. Шитые золотом тяжелые шторы прикрывали окна, создавая в зале полумрак. Потолок расписан фресками на библейские темы. Мраморный пол укрыт толстенным, явно мусульманской работы ковром. У дальней стены, за столом из палисандра сидел уже пожилой, сухощавый и почти седой дож. Внимательный взгляд карих глаз тщательно осмотрел меня, я склонился в поклоне.

– Ты дерзкий человек, хирург. Мне сказали, что ты из Московии. Это правда?

– Да, Ваше Величество.

– У тебя была такая обширная практика, что ты готов взяться исправить ошибку природы у моей любимой дочери?

– Да, Ваше Величество.

– Я рискую лицом дочери, ты в случае неуспеха рискуешь всем, ты это понимаешь?

– Да, Ваше Величество, я ставлю ее нос против своей головы.

Дож склонил голову в раздумье, затем дернул за шнурок звонка. В зал зашла дочь.

– Посмотри еще раз. Может, ты переменишь свое мнение?

Я приблизился и впился взглядом в лицо.

Так, сделаю разрез так и так, бородавку уберу вместе с небольшим лоскутом кожи, кости носа придется сломать и создать новую форму. Сложно, но вполне вероятно.

– Да, Ваше Величество, я берусь, с одним условием.

– Ты очень дерзок, чужеземец, ставить условия дожу – это верх наглости.

– Я исправлю нос, но до тех пор, пока он не заживет, вы не сможете увидеть свою дочь, она будет находиться в моем доме.

Дож подумал, кивнул головой:

– Ну тогда и у меня будет условие – пока дочь не выздоровеет, ты не выйдешь из дома, у дверей будет охрана, пищу и питье вам будут привозить из дворца, никто не должен ничего знать или видеть дочь.

Я поклонился:

– Согласен, когда приступаем?

Тут вмешалась дочь:

– Завтра, я хочу быстрей!

Решили начать завтра. Провожая меня, Джузеппе бросил:

– Твой итальянский ужасен, чужеземец, благодари дожа, что он очень любит свою младшую дочь, иначе он тебя бы не слушал. Немногие из венецианцев могут лицезреть дожа, ты же удостоился аудиенции.

На следующий день в неприметной карете привезли пациентку. Зайдя внутрь, у дверей стали два стража с длинными мечами у пояса и мушкетами на плече. Мои слуги со страхом смотрели на них. Джузеппе пояснил:

– Ваши слуги могут беспрепятственно заходить и выходить. Вас же, синьор, не выпустят ни под каким предлогом, а чужих не пустят в дом. Сменять вовремя стражей, кормить их – моя прямая забота, у вас же должна болеть голова только об одном – прекрасной Джульетте.

Хм, Джульетта. Это навевало определенные ассоциации с трагедиями Шекспира, да и страсти, похоже, начнут разгораться нешуточные.

Я еще раз осмотрел Джульетту, как мог, успокоил девушку, при этом категорически потребовал выполнять все мои требования и до моего разрешения не смотреться в зеркало.

– А как же я буду расчесываться?

– На ощупь, милая синьорита, а впрочем, несколько дней вам будет не до расчески.

Я еще раз проверил инструменты, материалы. Случись – чего-то не хватит, ассистентов нет. Положил перед собой листок бумаги, где заранее наметил линии разрезов, налил Джульетте стакан вина с опием. Когда увидел, что опий уже начал действовать, помог взобраться на стол. Подкрашенным спиртом нанес линии разрезов, перекрестился и, глубоко вздохнув, – как-то само вырвалось, приступил к операции. Джульетта терпеливо молчала. Я резал, ломал щипцами нос, долотом удалял излишки на носовых костях, аккуратно все ушил, затолкав в нос ватные тампоны для придания правильной формы. Дышать теперь Джульетте придется только ртом. Неудобно, конечно, придется дней десять потерпеть. Наконец наложил повязку, помог Джульетте встать со стола и почти перенес ее в соседнюю комнату. Девушка постанывала от боли, и мне пришлось дать ей еще вина с опием. Уложив ее в постель, я попросил не трогать повязку руками.

Вымыл руки, посмотрел на часы и удивился – прошло шесть часов. Так вот почему так хочется есть. За дверями слышалась какая-то возня. Я вышел. Посредине зала стоял стол, уставленный жареной и вареной убоиной, фруктами, вином. Здесь же был Джузеппе.

– Как прошло? – бросился он ко мне.

– Я сделал все, что мог, теперь надо ждать.

Я подошел к столу и, не обращая внимания на вопросы, стал жадно есть. Нервное напряжение схлынуло, и организм требовал своего.

Джузеппе, видя мое молчание, уселся рядом и тоже принялся есть.

– Я так переживал, ведь Джульетта выросла на моих глазах, а сейчас она уже невеста. За нее сватался герцог Фламандский.

– Ну и слава Богу! – Я перекрестился. – Я думаю, герцогу будет приятно увидеть похорошевшую невесту.

– Так он ее и не видел.

Я поперхнулся. Дурак, браки венценосных особ заключаются между дворами, а не по любви.

Расположившись в соседней комнате, я часто подходил к пациентке, щупал пульс, если раны начинали болеть, давал опия. На третий день впервые снял повязки. Лицо было как сплошной синяк, отечное, нос распух. Если бы ее сейчас увидел отец, не стал бы ждать окончания выздоровления, меня казнили бы сразу. Вот почему я поставил перед дожем такие условия.

Я обильно смазал послеоперационные раны лечебными мазями, которые приготовил сам, снова забинтовал. Голова девушки походила на большой белый шар, открытыми были только глаза и рот. Мы много с ней общались, я внимательно слушал ее речь – ведь во дворе учили наряду с правильными манерами и правильному языку. Она же с интересом слушала о моих путешествиях по чужим странам, о пленении, о России. Я мог рассказывать часами и она, как только я замолкал, чтобы перевести дух, просила рассказать еще.

И я рассказывал. Здоровье девушки было уже неплохим, отек спадал, синева перешла в желтизну. Скорее всего, через неделю можно будет повязки снять совсем.

– Что же ты не просишь расческу, – пошутил как-то я.

– Я же не знала, что вся голова будет в повязках.

Наконец настал день, когда я окончательно снял повязки. Накладывать мази еще надо, но кожа уже свободна от повязок и заживает быстрее. Швы я уже снял. Тем не менее, как ни просила Джульетта зеркало, я ей навстречу не шел, пока ее вид мог ее шокировать.

Джузеппе тоже не видел Джульетту, однако мог через дверь слышать ее голос, и это его успокаивало.

Вероятно, ему приходилось докладывать дожу, что дочка жива. Но вот как она выглядит – он не знал. В один из дней у дверей раздался шум, стражники с кем-то препирались. Я подошел ко входу. Оказалось, это пришел Рембрандт, принес мой портрет и требовал увидеть меня. Пришлось говорить с ним на пороге. Охрана четко выполняла указание – никого не впускать внутрь и не выпускать меня. Я осмотрел портрет, остался доволен, расплатился с художником, мы раскланялись. Я извинился, что из-за некоторых обстоятельств не могу пригласить его в дом, но в ближайшее время навещу его в мастерской.

Еще через неделю лицо Джульетты приняло обычный цвет, отеки исчезли, лишь было едва заметно два небольших розовых шрамика. Я дал Джульетте зеркало, она с нетерпением выхватила у меня из рук.

– О! Мама мия! Белиссимо! Это лучшее, что я себе могла представить! Спасибо, синьор Юрий! – Она бросилась мне на шею, поцеловала в щеку. На глазах ее появились слезы. – Теперь я выгляжу великолепно, даже лучше старших сестер; маэстро, вы просто волшебник! Без смущения я смогу танцевать на балах. Поедемте скорее к отцу, он порадуется и достойно вознаградит вас!

– Хорошо, но с одним маленьким условием.

– Опять эти условия!

– Мы наденем легкую накидку и сделаем дожу маленький сюрприз.

– Да, это будет просто замечательно.

Я достал заранее купленную кисею и набросил на ее прекрасную головку. В общих чертах лицо проглядывало, но разглядеть детали не позволяла кисея. Мы вышли из комнаты. В прихожую входил Джузеппе, сзади следовали двое слуг с корзинками, полными снеди.

– Джузеппе, я здорова и красива. Мы едем домой, к отцу!

Джузеппе попробовал откинуть кисею, но Джульетта с удовольствием приняла условия игры и отшатнулась.

– Вы увидите меня во дворце! Быстро едем, мне так не терпится увидеть моего дорогого отца!

Мы вышли из дома, уселись в карету, заняв все места. Джузеппе, садясь в карету, крикнул охранникам и слугам:

– Идите во дворец!

Мы поехали, Джульетта в нетерпением выглядывала в окно кареты; я мог понять ее внутреннее состояние. Заехали на этот раз с парадного входа. Впереди шла Джульетта, за ней Джузеппе, сзади еле поспевал я.

– Джульетта, потише, совсем загонишь старика Джузеппе!

Подошли к парадному залу. Дож принимал какую-то делегацию, но Джульетта ворвалась с девичьей непосредственностью в зал и остановилась.

Все, и дож тоже, с недоумением уставились на нее. Джульетта подошла к отцу и театральным жестом, как это умеют только женщины, сдернула кисею.

От неожиданности и удивления дож даже привстал с кресла, затем оправился и попросил всех выйти. Я тоже собрался выйти, но дож окрикнул:

– Хирург, останься! – Вероятно, он забыл, как меня звать.

Мы остались втроем в зале. Дож оглядывал лицо дочери с разных сторон. Джульетта стояла пунцовая от удовольствия. Наконец дож углядел два розовых рубчика.

– А это?

– Через два-три месяца вы их не увидите, прошло слишком мало времени.

– Да, я немало удивлен. Неужели в Московии такие искусные хирурги? Знаешь, не там я искал помощи, доверился досужим разговорам. Чем обязан?

Я решил не скромничать:

– Пятьсот золотых дукатов, операция редкая, в мире никто, кроме меня не делает таких.

– Хм, это же почти… – Он не договорил.

Дочка обиженно надула губки:

– Ты обещал отдать любые деньги, никто не брался. Сейчас, когда я здорова и прекрасна, ты торгуешься.

– Нет, нет, дорогая, ты меня неправильно поняла.

Он дернул шнурок звонка, сразу же вошел Джузеппе: он выходил вместе со всеми и стоял за дверью. Приблизившись, он удивленно уставился на Джульетту.

– Синьора, неужели это ваше лицо? Да вы просто красавица!

– Я теперь такой буду всегда!

Джульетта крутанулась на каблуке и, гордо неся голову, вышла из зала.

– Отсчитай господину …э…

– Кожину, – подсказал Джузеппе.

– Да, да, Кожину, – пятьсот золотых дукатов.

Он повернулся ко мне.

– Деньги деньгами, но я хочу вас поблагодарить за дочь. Как любящий отец, я в восторге от вашей работы. Я думаю, вы не покинете мой город быстро, вероятно, недостатка в больных у вас не будет.

Дож слегка склонил голову; я понял, что аудиенция окончена, поклонился и вышел.

Джузеппе поспешил за мной.

– Синьор, синьор, вы сделали невозможное. Наша девочка просто стала сказочной красавицей. Никто не верил, что возможно такое чудо! Вы исправили ошибку природы.

– Джузеппе, я выполнил свой долг, а теперь хочу получить свои денежки.

– Да, да, извините, я в полном восторге.

Джузеппе довел меня до маленькой комнаты, извинившись, подошел к незаметной двери в стене, нашел потайную пружину и вошел. Слышалось бряцанье мешочков, звон монет. Наконец он вышел, неся в руке увесистый мешочек:

– Пересчитывайте.

Я взвесил в руке – килограмма два.

Развязал мешочек – золотые дукаты.

Ладно, чего их пересчитывать – одной больше, одной меньше.

– Я вам всецело доверяю.

– Синьор Кожин, пойдемте, я провожу вас и дам карету. Ходить по улицам с такими деньгами не стоит, а лучше положить их в банк или отдать ростовщику под проценты.

– Благодарю вас за совет, синьор, и за карету. Я всенепременно воспользуюсь вашим советом.

Я прекрасно добрался до дома, выпил стаканчик кьянти, отсчитал часть денег и направился в порт. Винченцо я нашел там, у корабля. Команда заканчивала погрузку и, вероятно, уже завтра корабль выйдет в море.

Мы дружески обнялись, венецианец провел меня в каюту на корме. По пути я осматривал корабль, но нигде не увидел следов разрушения.

– Мы уже все давно отремонтировали, даже сходили в рейс, только недалеко.

Винченцо усадил меня за стол, выставил бутылку вина, фруктов. Пригубили по стаканчику, и я спросил:

– Каков мой долг?

Винченцо удивился:

– А что, ты уже достаточно заработал?

Я рассказал ему о дочке дожа. Винченцо аж поперхнулся вином.

– Это ты про Джульетту говоришь?

Я кивнул.

– Да, к ней привозили лучших врачей, и никто не взялся. Ошибка природы. Вся Венеция насмехалась над ее лицом.

– А теперь вся Венеция будет восхищаться ее лицом. Поверь, Винченцо, она теперь красавица.

Венецианец поспешил наполнить бокалы вином, мы выпили, я еще пребывал в радостном возбуждении.

– Так сколько, Винченцо?

Тот наморщил лоб:

– Так, аренда, слуги, на первое время. – Он загибал пальцы. – С тебя пятьдесят дукатов золотом, и только из-за уважения к тебе.

Я отсчитал ему деньги.

– Мы в расчете?

– Конечно, теперь ты мне ничего не должен. А может, возьмешь в долю?

– Если только ты купишь мне солидный дом в центре.

Купец задумался.

– Такие дела быстро не решаются. Покупка не грошовая, надо поискать, подумать.

– Вот вернешься из рейса – подумай, поищи.

Когда мы уже изрядно выпили, опустошив третью бутылку, купец наклонился ко мне:

– Поверь твоему другу, завтра у тебя не будет отбоя от пациентов.

– С чего ты взял?

– Венеция не такой большой город, как Рим или Неаполь. К вечеру твое имя будут склонять во всех домах, близких ко двору, а завтра ты будешь выбирать больных по своему вкусу, поверь, я знаю венецианцев.

Затем оглянулся по сторонам, хотя в каюте никого не было:

– Ты не только умелый хирург, ты очень хитрый и дальновидный!

Он захихикал и пьяно погрозил пальцем.

– Почему? – спросил я.

– Это очень хитрый ход: теперь, даже если ты зарежешь до смерти любого своего больного, тебя никто пальцем не тронет.

Плохо то, что я жил в Венеции и не знал ее законов. В России я ориентировался, но здесь… Да и деньги я зарабатывал не ради богатства, деньги во все времена дают свободу выбора. Применительно к данным обстоятельствам – это возможность купить дом, нанять слуг, купить место на корабле или сам корабль.

Кто сказал «корабль»? А может и в самом деле купить корабль и, обогнув Европу, приплыть в Россию к Петру? Да вот не запряжет ли он меня снова бомбардиром к преображенцам? Если бы существовал в то время воинский устав, было бы боевое охранение, не попал бы я в плен к крымским татарам. Не случись счастливой оказии в виде Винченцо, сгнил бы со временем в Бахчисарае или у турок на галерах. Ичего мне взбрели такие мысли на пьяную голову? Винченцо укладывал меня спать у себя в каюте, но я с пьяным упорством вырывался, хотел идти домой. В конце концов, Винченцо сдался, определил мне в провожатые двоих матросов с наказом доставить прямо в дом, а не до порога.

Утром раскалывалась голова, хотелось поспать и понежиться в постели, но вошедший слуга известил:

– Вас дожидаются больные, на прием.

Какие больные, я никому не назначал! Выглянул из окна своей спальни. С высоты второго этажа был виден целый ряд карет. Неужели ко мне? Я с трудом вспомнил вчерашний вечер. Неужели Винченцо был прав?

Надо признать – венецианцев он знал куда лучше меня. Так, быстро умыться холодной водой, кофе с булочкой – здесь это было уже в порядке вещей. Оделся подобающим образом, спустился вниз – ешкин кот! Большая приемная была полна народа – синьоры и синьориты, богато и очень богато одеты, кто-то ухитрился приехать пораньше и оккупировал диванчик, кому-то слуги вынесли стулья, припоздавшие стояли. Я слегка поклонился и поздоровался. Голоса смолкли, и все уставились на меня.

– Синьоры, прошу по очереди в приемную, больше прошу не занимать очередь.

Подскочившему слуге бросил:

– Если кто еще придет, проси перенести визит на завтра.

Кто-то, прослышав о чудесном преображении лица Джульетты, хотел исправить физические недостатки, другой жаловался на болезни, дамы через одну хотели столь же красивое лицо, как у Джульетты. Кому реально мог помочь – назначил день операции, того, кто уверовал в сверхестественное, – отправил ни с чем домой.

Были и интересные случаи, где требовалось применить все мои знания, опыт и умение, даже на грани возможного. Итак, на послезавтра назначил операцию женщине – подтянуть лицо. Для себя я решил – день веду прием, другой день – операционный. На следующий день скопище карет стало еще больше, причем клиенты были знатнее, пытались зайти не по очереди, а по богатству и знатности. Вольности эти я сразу пресек:

– После смерти к архангелу Петру тоже по знатности проходить будете, синьоры?

Господа сначала оторопели, затем стушевались, и в дальнейшем скандалов в приемной не было.

Лицо пациентке, пятидесятилетней графине, подтянул удачно, хотя делал такую операцию в первый раз. Так же, как и в случае с Джульеттой, оставил ее у себя – да и куда ее можно было выпустить – с синим лицом и почти полностью замотанной бинтами головой? Правда, еду ей не привозили, своего Джузеппе у нее не было, тут уж я запряг своих слуг.

Через пару недель синева сошла, я снял швы, наложил свои мази и еще через неделю позволил графине посмотреть в зеркало. Внешне она помолодела лет на десять – пятнадцать.

Результат понравился, женщина крутилась у зеркала полчаса, оглядывая себя с разных сторон. Затем вдруг огорошила:

– А еще такую же операцию сделать можно? Я была бы не прочь помолодеть еще лет на десять.

– Пожалуйста, синьорита, вас и так слуги с трудом узнают. Следующую операцию, если вы не передумаете, можно будет сделать не раньше, чем через год.

Графиня надула губки, расплатилась и уехала в подъехавшей коляске. Вот и пойми после этого женщин.

Старому торговцу, с которым меня познакомил Винченцо, я исправлял ногу.

После перелома ниже колена срослось неправильно, пациент хромал, припадая на укороченную ногу. Увеличенный сапожником каблук не помогал. Пришлось сломать ногу снова по месту старого перелома и, поскольку аппарата Илизарова у меня не было, растягивать ногу грузом. Ничего, срослось, ходил потом, как в молодости, даже не хромая.

Так, в труде и заботах текли мои дни. Обыденность жизни была нарушена одной ненастной ночью. В двери раздался стук, причем стучали сильно. Слуга, чертыхаясь и запахивая наспех одетый халат, пошел открывать. В прихожую буквально ворвались два синьора в черных плащах, с них потоком лилась вода. С собой на плаще они несли мужчину. Был он худощав, бледен, на животе его расплывалось кровавое пятно.

– Хирург, ради святой Магдалины, быстрее! Наш господин умирает.

Я оделся, когда еще раздался стук, привычка, знаете ли. К врачу по ночам не ходят из-за мелочей, терпят до утра. Коли пришли – беда стряслась. Подошедши к раненому, которого поздние визитеры уложили на пол, задрал камзол и кружевную рубашку. М-да, судя по ране, удар шпагой, явно в селезенку. Если не прооперировать – умрет в ближайший час.

– Так, синьоры, берите вашего друга и несите в эту комнату. – Я прошел вперед, распахивая дверь.

Незнакомцы уложили раненого на стол.

– Быстро снимайте с него одежду, нужна срочная операция.

Незнакомцы буквально сорвали с раненого одежду. В это время я влил в рот пострадавшему вина с опиумом. Времени ждать, пока подействует наркотик, не было.

– Подойдите ближе! Один – держит раненого за руки, второй пусть возьмет в обе руки по светильнику и освещает живот раненого.

Я сделал разрез. Как мог быстро наложил зажимы на кожные сосуды, – времени перевязывать уже не было, – рассек мышцы, осторожненько развел края раны, из живота выливалась кровь. Кровотечение массивное. Я расширил рану, ощупал селезенку – черт, чуть не пополам разрезана. Наложил зажим. Шить в кровавом месиве невозможно. Стал осушать рану салфетками, бросая их в тазик. Кучка солфеток росла с угрожающей быстротой. Все, брюшная полость более-менее сухая. Я провел ревизию – ничего, кроме селезенки не задето. Надо удалять селезенку и быстро зашивать. Пациент может загнуться в любой момент или от болевого шока или от массивной кровопотери. Наложив на сосуды селезенки двойные лигатуры, я пересек сосудистый пучок, рассек связки и вытащил селезенку, бросив в таз.

Оба незнакомца с ужасом смотрели на меня, один был сильно бледен, на лбу крупные капли пота – как бы в обморок не упал. Но обошлось, крепкие ребята, многие, даже здоровенные мужики при виде крови и кишок запросто теряют сознание, в лучшем случае их вывернет наизнанку. Знаем, проходили, дважды знакомые просились на операции – посмотреть. И оба раза тихо сползали по стенке. И смех и грех. Наложил швы, незнакомцы сняли пациента со стола и перенесли на кровать. Мужчина был жив, но плох, дыхание прерывистое, бледен, сознание смутное.

Без переливания крови – не жилец.

А где взять кровь да определить группу и резус? Будем полагаться на судьбу. Незнакомцы, расстелив влажные плащи на пол, улеглись рядом с койкой.

– Эй, синьоры, вы чего? Идите по домам. Все, что можно, я сделал, за ним теперь нужен уход.

– Вот мы и займемся уходом.

Я пожал плечами – пусть ухаживают. Однако мне не понравилось, что они при оружии – у обоих шпаги и кинжалы за поясом. Отобрать? – Могут и не отдать.

Ладно, черт с ними, на грабителей они не похожи, да и не будут грабители ранить своего товарища, чтобы проникнуть в дом.

Рано утром я пошел проведать пациента. Он был жив, и на первый взгляд ему было лучше. Нет, бледность была и сознание не приходило, но дыхание было ровным, пульс частил, но для пережившего кровопотерю и операцию был вполне, вполне. Я напоил раненого из глиняного поильника, он смог сделать несколько глотков.

В углу, на стуле сидел один из незнакомцев, второго не было.

– А где?.. – Я обвел комнату глазами.

– За провизией пошел, скоро вернется.

Ну что ж, так оно и лучше, я же не обязан кормить и создавать комфортные условия сопровождавшим.

– А как звать раненого?

Незнакомец стушевался, что-то пробубнил под нос. Ладно, не хотят говорить – не надо. Но дело явно нечистое.

– Деньги за операцию есть?

– Найдутся, если не будете задавать лишних вопросов.

Нет так нет. Я жил здесь по принципу – меньше знаешь, дольше живешь.

Два дня больной боролся за жизнь, на третий день пришел в себя, знаками показал на свое пересохшее горло. Я даже среагировать не успел, незнакомец в черном подскочил первым и, налив вино в поильник, стал бережно поить раненого. Слава Богу, кризис, похоже, миновал.

С каждым днем пациент стал набирать силу, через неделю он уже сидел в постели, но от слабости его качало в стороны. На следующий день я застал его идущим по комнате, но с обеих сторон его поддерживали незнакомцы в черном. Еше дня через три он ходил уже сам, без поддержки. Я уже подумывал деньков через несколько с ним расстаться – швы я уже снял, как прекрасным осенним утром ко мне вбежал слуга: – Люди в черном исчезли!

– Что значит исчезли?

– Я встал утром, смотрю – дверь не закрыта на засов, дверь в комнату открыта нараспашку, на постели – записка и вот, – он протянул мне замшевый мешочек.

Что-то больно мешочек не велик, да и не брякает в нем ничего. Не слуга ли присвоил?

– А записка где?

– Сей же час принесу.

Вот олух, мешочек принес, а записку нет. Ну да, для неграмотного кошелек куда ценнее какой-то бумажки. Топоча ногами, слуга принес записку. Насколько я смог понять со своим плохим знанием итальянского, меня благодарили за лечение синьора, желали процветания, а в качестве оплаты с извинениями просили принять перстень с руки пациента.

Я развязал мешочек, на ладонь выпал мужской перстень из хорошего золота. На печатке был искусно сделан лев, вернее, его морда, вместо глаз – два бриллианта! Ну что же, стоит, наверное, дороже, чем мои затраты. Я надел перстень на палец, он был немного великоват.

Я сунул перстень в карман, не ровен час – потеряю, и как-то подзабыл о нем на несколько дней. За работой – а ее скопилось много, пока я занимался неизвестным пациентом, – пролетело несколько дней. Выйдя вечерком прогуляться, подышать воздухом после целого дня работы в помещении, я проходил мимо лавки ювелира и внезапно свернул в лавку. Надо уменьшить размер, под мой палец. Ювелир увидел перстень, повертел его в руках.

– Так что хочет синьор?

– Уменьшить под мой палец.

– Подождите немного, я недолго.

Он постучал малюсеньким молоточком, наладив перстень на какой-то валик, дал мне примерить. Вот теперь в самый раз.

– А сколько может стоить такой перстень?

– Извините, как давно у вас этот перстень?

– Несколько дней.

– Вы не знаете его историю?

– Увы, нет.

– Этот перстень – Неаполитанского королевства, я видел несколько раз такие, носят их члены королевской фамилии. Стоить может около, – тут ювелир замялся, – около трехсот золотых дукатов.

Ого, в мои руки попало ценное приобретение.

– Вам его подарили, синьор?

– Да, за работу.

– Не снимайте его в Неаполе – может выручить, но не афишируйте в других областях Италии, не все любят неаполитанцев.

Я рассчитался с ювелиром, поблагодарил за совет. Еще при осмотре мужчины со слугами в черном я заподозрил, что это не уличная драка или пьяная разборка; судя по одежде, привычке повелевать пациент явно не из торговцев. Ну и Бог с ним, что о нем вспоминать.

Тем более у меня предстояло любовное свидание. Надо сказать, что за полгода, проведенных в Венеции, женщин у меня почти не было, если не считать случайной встречи с одной из служанок, с которой я познакомился в лавке по продаже тканей. А я ведь был далеко не стар, и ничто человеческое мне не чуждо. Вот как раз сегодня шел домой к одной моей бывшей пациентке. Знойная итальянка сама набивалась на встречу, причем была замужем, но муж по торговым делам часто и надолго уезжал. От безделья бесится, ей бы на работу, в Россию, на нищенскую зарплату бюджетника. Ладно, не будем о грустном. Какой бы подарок выбрать?

Вот чем была забита моя голова. Цветами здесь не торгуют, идти с бутылкой вина смешно, у каждого итальянца в подвале целый склад бутылок с вином на любой вкус, конфет в лавчонках нет. Вот маленькая, но одновременно большая проблема.

Ломал, ломал себе голову – ну ничего путного, ни одной мысли. Неудобно, некомфортно современному человеку в чужом времени, чужой стране – не зная привычек коренных жителей. Да и Бог с ними, с привычками – простят в конце концов, спишется на чужеземное происхождение. Не мудрствуя более, купил изящной работы браслет из золота, сунул в карман. Вот и нужный мне дом.

Только я протянул руку к бронзовому молоточку, чтобы позвонить, как дверь открылась сама, и женская ручка втащила меня внутрь.

Громыхнул засов. Служанка взяла меня за руку и потянула с лестницы на второй этаж:

– Госпожа там!

Поднявшись, подивился убранству дома – смеси итальянской, восточной и африканской культур. Жаль, подробно и тщательно рассмотреть не удалось. Распахнулась дверь, вышла Анна, в черном шелковом платье с ослепительными серьгами в ушах. Сама – блеск! Продолговатое лицо, пышные черные волосы струятся до пояса, неплохая грудь, тонкий стан, великолепные бедра и круглая, соблазнительная попка. Подойдя, я поклонился, поцеловал ручку.

– Фу, как чужой!

Она обвила меня руками и впилась губами в мои губы, чуть прикусывая и лаская язычком. Начало обещающее.

Анна увлекла меня в спальню. Хорошая спальня, размером с ангар. У громадной кровати стоял столик с фруктами и вином. Я несколько пришел в себя от столь бурной встречи, вытащил из кармана браслет и с поклоном подарил его Анне. Полюбовавшись несколько мгновений на браслетик, Анна нацепила его на руку и посмотрела на себя в зеркало. Подойдя сзади, я обнял ее и нежно стал целовать в ушки, шепча все ласковые слова, которые знал и выспросил перед этим у слуг. Все-таки мой итальянский был обиходным и в какой-то мере медицинским.

– Ты так смешно говоришь, но у тебя приятный акцент. Продолжай.

От шейки я перешел на ключицы, и поскольку бретельки от платья мешали, спустил их вниз.

Освобожденное платье с шелестом упало на пол. Лифчиков и трусиков дамы еще не носили, и Анна оказалась в моих объятиях обнаженной. Я развернул ее к себе и жарким поцелуем закусил ей губы. Не отрываясь, Анна стала расстегивать на мне одежду, швыряя ее на пол. Оказавшись голыми, мы упали на кровать. Я поглаживал ее груди, наблюдая, как твердеют соски, ласкал языком ложбинку между грудей. Анна постанывала, закрыв глаза. Я спускался все ниже и ниже, покрывая поцелуями живот и бедра. Анна не выдержала, развела ноги и, рукой нащупав моего готового взорваться дружка, сама направила в горячее и влажное лоно.

О!.. Мой стон слился с ее. Я начал двигаться медленно, потихоньку проникая все глубже и глубже, Анну это завело. Наверное, привыкла к горячим итальянским парням. Движения все убыстрялись, дыхание становилось частым, мы пришли к финишу одновременно, но я тихо кайфуя, а Анна с протяжным, громким криком. Я даже слегка испугался – что подумают служанки! Анна, убирая со вспотевшего лба волосы, успокоила.

– Служанка одна, она будет молчать, сюда не войдет. Неужели ты испугался? Давай выпьем вина.

Неплохо, дама в постели, вино, еще «Мальборо» не хватает для полного счастья.

Мы, смеясь, выпили по бокалу красного вина, полежали в постели. Я рассказывал современные анекдоты, переиначив их на понятные ей термины. Кому в постели понравится умелый любовник, но зануда. Женщинам всегда нравились мужчины удалые, смелые и с чувством юмора.

Далее Анна взяла инициативу в свои руки:

– Cейчас я доставлю тебе редкую ласку!

Итальянка начала целовать мне грудь, опускаясь все ниже и ниже. Дружок мой уже отдохнул, и головка его покачивалась – а кого здесь еще порадовать? Анна накрыла его умелым поцелуем. О! Класс! Давненько не пробовал таких ласк, почитай три века, соскучился. Анна была большой мастерицей, язычок нежно обходил головку, доставляя восхитительное наслаждение. Не могу, не могу сдержаться! Вытерев губы салфеткой, Анна, глядя на меня снизу веселыми глазами, спросила:

– Умеют так женщины из твоей страны?

Я не стал ее разочаровывать – женщины этого не любят.

– Милая, ты доставила мне внеземное наслаждение, но и я тебя не разочарую.

Я немного перекусил фруктами, запил вином. Сейчас не отказался бы и от хорошей отбивной с картофелем фри, почему-то я после любовных игр любил набить брюхо. Я еще порассказывал разные смешные и увлекательные истории. Анна, слушая, то хохотала до слез, то, открыв рот, внимала про разные чудеса.

– И ты это все сам видел?

– Конечно, милая.

Когда я почувствовал в себе желание, снова стал ласкать Анну. Начал с пальцев ног – у женщин довольно чувствительное место, кстати, мужчины почему-то почти всегда игнорируют их. Затем перешел к ласкам бедер, дойдя до лона.

Когда Анна уже изнывала от желания, постанывала, закусив нижнюю губку, я перевернул ее на живот и, схватив с прикроватного столика флакон с каким-то масляным благовонием, вылил ей между ягодичками. Анна часто и глубоко дышала. Медленно, очень медленно я вошел в нее сзади. Анна сначала испугалась, а потом стала медленно сама надвигаться на дружка. Вот уже весь я в ней. Одна фрикция, другая, палец на клиторе. Анна уже не стонет от томления, она кричит от удовольствия в полный голос. Мне не дадут соврать, третий раз быстрым не бывает. Анна то конвульсивно дергалась и обмякала, то начинала активно помогать. Наконец и я приплыл.

Мне показалось, я неплохо провел показательное выступление. Анна в изнеможении лежала, раскинув свои великолепные волосы по подушке.

Наконец, к ней вернулись силы, она промочила горло вином.

– Я думала, умею все. Ты меня удивил, ты был великолепен. Где ты этому научился, говорят подобное практикуют греки.

– Милая, это долго рассказывать, я думаю, у нас впереди будет не одна ночь, мы сможем доставить друг другу еще много удовольствия.

Смотреть на нее было приятно – щечки разрумянились, глазки блестели, соски задорно торчали на роскошной груди. Венера!

Однако, пора было и честь знать. Я стал одеваться, Анна пыталась воспротивиться – еще только вечер, побудь со мной до утра.

– Милая, завтра утром придут больные люди, у меня должна быть свежая голова.

Мы расцеловались, и я клятвенно пообещал навещать Анну. Честно говоря, можно было и остаться, но грешен – люблю спать один, вольно раскинувшись на кровати. Тем более не люблю спать в кровати с замужней женщиной. А приведись – муж нагрянет? Зачем мне дуэль с непредсказуемым исходом?

История имела занятный финал. Мы периодически миловались с Анной, когда месяца через два она прибежала, расстроенная, ко мне домой.

– Муж приехал, а это мерзавка Фиорина грозит все ему рассказать.

– Успокойся, милая, кто такая эта Фиорина?

– Да служанка же моя! Что встречала и провожала тебя у дверей.

– Ну пока же не рассказала. Наверное, она хочет деньжат?

– Нет, ты представляешь, эта мерзавка сказала, что будет держать язык на замке, если я устрою ей свидание с тобой!

Я думал недолго.

– Так в чем дело, пусть сегодня вечером придет ко мне домой!

– А я?

– К тебе вернулся твой супруг, ходить к тебе я не могу, да и если ты будешь надолго отлучаться из дома, муж может что-нибудь заподозрить.

– Да, милый, ты прав.

Эх, было видно, что Анне страсть как не хочется уступать служанке, но страх быть раскрытой преобладал.

Вечером ко мне пришла Фиорина. Вполне симпатичная особа лет тридцати. Видно, страстные крики и стоны хозяйки возбудили в служанке женский интерес. Ну что же, пока хозяйка занята, я не прочь заняться с ее симпатичной служанкой. Закрыв за собой дверь спальни и раздевая Фиорину, я прикрыл ей рот пальцем:

– Только тихо! Слуги внизу могут услышать.

Глава 2

Слава моя как искусного хирурга росла и крепла. Ни один день не обходился без многочисленного приема. Мелочью, вроде панариция на пальце, я старался не заниматься, серьезной работы было выше крыши.

В один из дней на прием пришла молодая девушка, краснея и стесняясь, она поведала о своей беде – грудь маленькая. Я попросил ее раздеться. М-да, маленькая – не то слово. Девушка была почти плоской – соски были, а груди не было. Попка была, наоборот, довольно упитанная.

У меня мелькнула мысль – коли до силикона еще далеко, попробовать пересадить ей под молочные железы жир с ее же собственной попы. Никакого отторжения не будет, ткани-то собственные. Только вот как получится? Я в двух словах объяснил девушке – что хочу сделать. Не раздумывая, она согласилась. Дочь крупного торговца, она не могла надеть декольтированного платья по здешней моде. Да и закрытое платье не скрывало дефекта.

Операцию назначил на завтра. Пациентка появилась вовремя. Напоив опием и уложив на операционный стол, обработал спиртом чуть не все тело – ведь мне придется делать четыре разреза. Поскольку ассистентов не было, решил начать с одной стороны. Сделав лампасный разрез по левой ягодице, выкроил приличный кусок жировой ткани, ушил. Сделав боковой разрез на грудной клетке, поместил кусок жира под ткани молочной железы. Не очень большая грудь получилась – на второй номер, но это лучше, чем сейчас. То же самое проделал и с правой стороной. Немного затянул по времени, девушка уже начала постанывать от боли.

– Все, милая, потерпи немного, я скоро заканчиваю, осталось два шовчика.

Наложил тугую повязку поперек груди, перенес пациентку на кровать. Не знаешь, как и положить – спереди больно и сзади больно. Дал напиться воды.

– Отдыхай, девочка, все будет хорошо.

Вечером ко мне пожаловал Винченцо. Вытащил из карманов пару бутылок французского вина:

– Пробуй, думаю, ты не пил такого.

Ну что же, я не против. Вино в самом деле оказалось превосходным. Разговорились, купец рассказал подробности плавания, сел на своего любимого конька – где какие товары и цены, какую маржу можно получить. Говорить об этом он мог часами, особенно подшофе. Я слушал вполуха, и вдруг меня что-то в его словах наксторожило:

– Извини, Винченцо, повтори, что ты сказал.

– Ну так вот, в Европе прошли слухи, что русский царь Петр взял все-таки месяц назад Азов, разгромил османов, теперь Азов московский, с Османской империей подписан мир.

Сразу вспомнилась Россия, особенно зимой – морозец, снег хрустит под ногами, пар изо рта, горки, кидание снежками.

Благодать, не то что здесь – лето, лето, затем дожди и зима прошла. Так внезапно защемило сердце – и что я здесь делаю, в благословенной Венеции? Моя Родина там. В конце концов, не обязательно служить в армии, дело для моих рук всегда найдется и на мирной службе.

Да, пришла пора возвращаться, денег я уже подкопил, можно и корабль купить, а можно пассажиром на каком-либо судне вокруг Европы до России добраться. Все равно мне через Босфор путь заказан. Северо-западный берег весь под османами, южный тоже, на западном – ногаи, верные холопы турок, Крым – отдельный разговор. Короче, с юга до Москвы добраться сложно.

А Винченцо говорил и говорил. Задумавшись, я снова пропустил важные слова.

– Прости, Винченцо, мысли о Родине отвлекли, все-таки царь Петр – это моя родина и мой царь.

– Да, да, я понимаю, Юрий. Так я говорю – почти по всей Европе война, то Англия с Испанией, то Франция с Италией. Не поймешь – что делать?

М-да, и здесь дорога не будет сладкой. Может, лучше по суше? Так треть Европы под турками, германцы тоже, небось, с соседями воюют. Наверное, самый надежный путь – морем. А Винченцо все говорил и говорил:

– Ну, так что Юрий, ты будешь покупать этот дом?

Опять прослушал, неудобно перед венецианцем:

– Нет, Винченцо, пока с домом подожду.

Мы допили вино, распрощались, я пошел проведал пациентку. Девушка спала. Погруженный в мысли о России я тоже лег, но сон не шел. Черт, разбередил душу этот венецианец.

Не уснув, прокрутился в постели почти до утра. Утром встал с постели невыспавшийся, но с четким ощущением – надо возвращаться на родину. Не мое это все. И природа в Италии замечательная, и климат мягкий – я даже теплых вещей не приобрел, люди неплохие – открытые, эмоциональные, веселые, но не мое. Чужой язык, не до конца понятые привычки – чего стоит только эта активная жестикуляция руками при разговоре – как будто глухонемые разговаривают, или два поддатых мужика собираются подраться.

Решено, долечу тех, кто уже прооперирован или кого назначил на операции, бросать дело на середине – несолидно, тем более люди уже обнадежены. А там и собираться надо; если затянуть месяца на два, на море начнутся штормы, похолодает. Мне ведь на север плыть придется, надо учитывать изменение погоды, это не теплая Италия.

Каждый день я кого-то оперировал. За серьезные операции не брался, опасаясь застрять надолго в случае осложнений. Время неслось, не успел оглянуться – две недели пролетели.

Собирать вещи – так особенно и нет ничего. Обе картины Рембрандта, деньги, небольшой узел с одеждой. Вот кого мне надо было посетить, так это оружейника. Живя в благословенном краю, я совсем отвык от ношения оружия и даже его не приобрел после плена.

Слуги привели меня в лавку оружейника. Чего там только не было – щиты любых форм и размеров, мечи короткие, длинные, с прямым и волнистым лезвиями, шпаги, сабли, алебарды, копья, дротики, луки и стрелы, ножи и кинжалы. Что интересно – все оружие только холодное.

Оружейник стал нахваливать свой товар. Но на лесть я не падок, на рекламу – тоже.

– Мне нужна шпага толедской работы и сабля дамасской стали, и пара хороших ножей – один маленький, второй – кинжал.

Торговец не ожидал от меня столь неожиданного заказа. Выложил ножи и кинжалы на прилавок. Глаз сразу выхватил граненый стилет – лезвие синевато поблескивало, удобная рифленая рукоять из черного эбенового дерева, простые ножны. Отлично.

– Теперь шпагу!

Оружейник сгреб ножи, отнес в угол, оттуда же принес две шпаги. Я достал клинок из ножен – вдоль лезвия шел узкий дол. Поближе к обушку, вдоль обуха тянулась надпись – Толедо, для армии короля. Я согнул шпагу – пружинит хорошо, с тонким пением шпага распрямилась. Отлично, в бою после удара такая не переломится. Гарда хорошо защищает руку, рукоять обмотана шнуром, такая лежит в ладони как приклеенная, не скользит в потных или окровавленных руках. Беру. Второй клинок я и смотреть не стал.

– Сабель дамасской стали нет. Могу предложить вам, синьор, отличную бриганту миланских мастеров.

Я отказался – тяжело и неудобно, к тому же я не профессиональный воин, которому без защиты не обойтись.

– А как насчет пистолетов?

– Извините, синьор, у меня только холодное оружие, этим новомодным огненным боем не занимаюсь, но подскажу, где вы можете найти себе пистолеты.

Он подробно объяснил, где находится лавка другого оружейника. Расплатившись, я подвесил шпагу к поясу, кинжал заткнул за пояс. Через полчаса неспешной ходьбы стоял у лавки другого оружейника. Вдоль стен стояла пирамида с ружьями и мушкетами, на противоположной стене висели кремневые пистолеты – итальянской, немецкой, восточной работы – уж турецкий ни с какими другими не спутаешь. Хозяин вышел из-за прилавка, слегка поклонился.

– Чего желает синьор?

– Хочу пару пистолетов, если есть, то лучше винтовальные.

– Чужеземец хорошо разбирается в пистолетах.

Оружейник наклонился и достал из-под прилавка нечто вроде деревянного атташе-кейса. На черном бархате лежали два совершенно одинаковых пистолета. Что-то знакомое.

Я взял один в руки, повертел. Да, такие же делал в Москве по моему заказу оружейник. Я заглянул в ствол – вот и нарезы такие же. Вот где мы встретились!

– Беру! К ним еще английского пороха, пыжи и пули, лучше в дорожном наборе.

– Как скажет синьор.

Сумму за покупки я выложил приличную, но теперь можно будет путешествовать с большей уверенностью. В России, например, выходя без оружия, я чувствовал себя почти голым, очень неуютно.

Прошла еще неделя, я заканчивал недоделанное, сокращая прием больных, одновременно собирался в дорогу – купил теплый плащ, шляпы из плотного сукна, короткие сапожки из свиной кожи, дорожный кофр.

Уже уложив вещи, пошел поговорить с Винченцо, одновременно узнать, какие корабли в ближайшие дни идут на север – во Францию или в Англию, а если повезет, то и Германию или Литву, что было бы совсем хорошо. Хорошо посидели с купцом. Выпив, Винченцо прослезился:

– Не уезжал бы ты, Юрий. В городе тебя узнали, о тебе даже дож знает, люди любят, дело свое наладил, зарабатываешь, чего тебе еще надо?

– Эх, как тебе объяснить, приятель. На Родину тянет, по снегу походить, поговорить по-русски. Родина у человека одна, даже птицу в свое гнездо тянет, что о человеке говорить. Опять же, родня у меня там.

– Да, это якорь. А по мне – где жить приятно, там и жить надо.

– Ну ты же не живешь в Турции.

– Сказал тоже, они же не христиане, как можно?

– Вот ты сам и ответил.

Венецианец обещал завтра же узнать в порту – нет ли оказии для меня и сразу сообщить. В обед на следующий день прибежал взмыленный матрос от Винченцо.

– Синьор, есть подходящее судно для вас, идет в Португалию, скоро отплывают, Винченцо просил поторопиться.

– Хорошо, вот тебе пара монет. – Я дал матросу пару оболов. – Помоги донести багаж.

Я простился со слугами, подхватил плащ и шпагу и поспешил за матросом, который взвалил мой кофр себе на спину и быстрым шагом шел в порт.

У причала меня ждал Винченцо:

– Пойдем, познакомлю с капитаном. Они уже собирались отплывать, да я попросил повременить, тебя ждут.

Мы подошли к пузатой каракке, перед ней по пирсу прогуливался такой же пузатенький капитан, с рыжей шкиперской бородкой и веснушчатым лицом.

Увидев Винченцо, он подошел, снял шляпу:

– О’Брайен к вашим услугам.

– Так вы ирландец, сэр? – спросил я на английском.

– Да, а как вы угадали?

– Что же тут сложного – рыжие с такой фамилией, по моему, встречаются только там.

– Верно! У вас чутье! – И громко захохотал. Похоже, весельчак.

Мы договорились, что мне выделят каюту и будут кормить – в этом месте капитан развел руками:

– Деликатесов не обещаю, судно торговое, но с голоду не умрете, тем более мы будем заходить в некоторые города, сдать груз, взять груз, так что свежая вода и продукты будут. Вам куда надо, сэр? Мне ваш друг и мой давний знакомец говорил, что в Московию?

– Да, это так, чем ближе к северу вы меня отвезете, тем лучше.

– К сожалению, не дальше Амстердама, сэр, там я разгружаюсь и иду в Англию.

Мы договорились об оплате, я обнял в последний раз Винченцо – он даже всплакнул, и вслед за капитаном поднялся на борт судна. Кофр мой уже стоял на палубе.

Сходни тут же убрали, по палубе забегали матросы, как всегда бывает при отходе, и под одним парусом мы медленно отвалили от причальной стенки.

Я стоял у борта и махал рукой Винченцо. Добрый итальянец, он вытащил меня из плена, ссудил денег для открытия дела и вообще принял участие в моей судьбе.

Удастся ли когда-нибудь свидеться?

Ко мне подошел матрос. Взяв кофр, попросил следовать за ним. Каракка была огромна – метров семьдесят в длину, верхняя палуба возвышалась над уровнем моря на высоте третьего этажа.

Устойчива, однако скоростью не блещет, ее главное достоинство – вместимость, трюмы просто безразмерны. Моя каюта была на первой палубе, у кормы. Невелика по размеру, два на два метра с узеньким оконцем – но со стеклом, тогда это было редкостью. Койка, под койкой – рундучок для вещей, вешалка у входа – вот и вся скромная обстановка. Ладно, мне здесь не жить, всего-то недели две-три. Перебьемся, это не в плену в сарае на соломе. Сняв плащ, шпагу, уложив в рундучок кофр, я вышел на палубу.

Красотища! Лазурный цвет моря, зеленые горы, синее небо, волны плещут о борт. Несильный ветер надувал паруса, каракка неспешно шла вдоль берега, милях в полутора-двух от него. Полюбовавшись красотами, обошел судно. У меня это уже вошло в привычку. Как говорится в пословице: «Береженого Бог бережет, небереженого – караул стережет». Жизнь научила относиться к своей безопасности всерьез. На палубе специального вооружения я не нашел, спустился вниз. По бортам с обеих сторон стояли по две небольшие пушечки.

Странно, очень странно, на таком большом судне должно стоять два десятка. Торговая каракка – судно очень заманчивое для пиратов всех мастей, к тому же тихоходное, команда невелика, защищать некому. У матросов торговых судов ни абордажной практики, ни боевых навыков нет, может только случайно у отдельных членов команды были в прошлом темные делишки. Сам капитан, по словам Винченцо, человек солидный, в авантюры не лезет, но уже нахождение на самом таком судне чревато неприятностями. Лучше было бы плыть на небольшой быстроходной шхуне, да где ее взять. Оставалось надеяться на благоразумие капитана. Далеко в открытое море он не выходил, жался ближе к берегам, надеясь в случае опасности уйти под защиту любого ближайшего городка. Но до него еще добраться успеть надо. Это здесь, в Ионическом или Тирренском море относительно спокойно, а в Средиземном море, когда Африка рядом и мусульманские шебеки или галеры так и рыскают поодиночке и стаями в поисках наживы? Для себя я решил держать пистолеты заряженными, шпагу и кинжал далеко не убирать. Как говорится: «Хочешь мира – готовься к войне». Меня не раз спасала такая осторожность. Еще немного полазив по палубам и коридорам корабля, дабы не плутать в нужный момент, я вышел на палубу. В этот момент меня пригласил на обед капитан, прислав матроса.

Обедали в кормовой каюте. Вместе со мной и капитаном за столом сидели старший помощник и штурман, он же, как я понял – стивидор. Подавали жареные отбивные с тушеной капустой. Обильно вино и фрукты. Полная смесь кухонь – что-то немецкое, что-то итало-французское.

Наверное, морякам это свойственно. После обеда моряки достали трубки и затянулись душистым табаком. Я поинтересовался – почему пушек мало, и не боится ли сэр капитан пиратов.

– Сейчас мы идем в виду берегов и при опасности сразу уйдем к любому городу, поглядите – городки все недалеко друг от друга, сразу можно увидеть два-три. После Неаполя, как разгрузимся, должен быть караван судов на Испанию или Португалию, примкнем к ним.

Ну негоже мне учить старых морских волков. Они знают местность, моря, им ведомы излюбленные приемы пиратов. Раз плавают долго – стало быть, должны быть опытны, неопытных и неосторожных уже крабы на дне давно съели.

К вечеру второго дня прошли Мессинский пролив, огибая итальянский сапог. По левому борту виднелась Сицилия. Плавание проходило без происшествий, и я наслаждался отдыхом. Но ночью судно стояло на якоре. Тирренское море изобиловало островками и мелями. К вечеру следующего дня пришли в Неаполь. Уже смеркалось. На берегу бухты уютно светились огоньки. Надо выспаться. Пока разгружается судно, можно побродить по городу; в моем времени люди за турпоездки деньги платят, так почему мне не посмотреть местные красоты. После утреннего завтрака я поинтересовался у О’Брайена, как долго простоит судно.

– Дня три, сэр. Надо разгрузиться, взять новый груз. Можете осмотреть город, отдохнуть, рекомендую на ночь возвращаться ночевать на судно. В Неаполе, впрочем как и в Марселе, по вечерам неспокойно, хорошо, если только побьют и отберут кошелек. Местные развлекаются, да и моряков с судов после выпитого на приключения тянет.

– Спасибо за совет, сэр!

Я откланялся, спустился в каюту, нацепил шпагу, сунул за пояс один пистолет – не на войну все же иду, подумал-подумал и нацепил на палец перстень со львом, что получил в качестве гонорара. Недалеко от порта почти все улицы через дом были забегаловками, оттуда уже с утра доносились веселые крики, песни на самых разных языках. И то – вся бухта была забита торговыми, рыбацкими и военными кораблями.

Заработав деньги в море, на суше моряки спускали деньги на выпивку и шлюх, причем как будто соревнуясь – кто скорее окажется с пустым кошельком.

На улицах к прохожим приставали дешевые, потасканные шлюхи, полупьяненькие, часто с синяками на лице.

Бесцельно побродил по улицам. Наткнувшись на общественные бани – зашел, снял отдельный кабинет, в ванне с удовольствием полежал, затем двое прислужников губками натерли спину.

Обтершись полотенцем, отказался от умащивания благовониями. Хорошо, а еще бы лучше в русскую баньку, с паром, с веником, да выскочить потом в снег, попить пива с вареными раками в мужской компании, поговорить про жизнь, потравить анекдоты. Хуже ходить с женщинами – визгу, писку много, вечные капризы с надуванием губок.

Ничего, еще несколько недель, а может и месяцев, как раз к зиме и попаду в Россию.

После бани, даже такой скучной, захочешь перекусить, попить пива или хорошего вина. Выбрал трактир поприличней, зашел, присмотрел удобный столик поближе к окну и подальше от входа. Заказал жареную курицу с овощами, вина. Здесь в трактирах не варили супов или борщей, но хорошо делали мясные и рыбные блюда. Всегда с овощами и специями, а вина стоили не дороже русского пива.

Не спеша покушал, прихлебывая очень неплохое вино. Привлек разговор за соседним столиком – даже не тем, что говорили тихо, а тем, что по-русски. Я невольно прислушался – одна служанка дома… по-быстрому… на судно. Похоже, земляки затевали какую-то пакость. Одеты почти по-европейски, кабы не сапоги. Местные в основном в туфлях. В сапогах или военные или верховые.

Из интереса я решил проследить за парочкой. Доев, они вышли и, стуча сапогами по каменной мостовой, направились по улице.

Расплатившись, я выскочил на улицу. Никакого понятия о конспирации у земляков не было. Посчитав, что по-русски здесь никто не понимает, они особенно и не таились. Пропустив их вперед метров за сто, я спокойно шел.

Попетляв по городу, парочка свернула за угол. Я свернул тоже и никого не обнаружил. Вот следопыт, двух шпыней проследить не смог. Прошел еще вперед, покрутился – никого. Вероятно, зашли в дом. Ну и черт с ними, не больно-то и надо было. Погуляв еще по городу, посетил несколько лавочек, но не обнаружил ничего интересного и отправился на корабль, уже начинало садиться солнце.

И вдруг я увидел эту же парочку земляков в компании еще с двумя такими же, судя по одежде. Да и рожи их, обросшие бородами, потемневшие и задубевшие от солнца и морского ветра, не внушали доверия, а, скорее, пугали уже редких прохожих.

Я свернул за ними, стараясь идти тихо. Напрасные хлопоты, теперь уже четверка.

Шли не оглядываясь, довольно громко болтая и хохоча во все горло. Но вот вся четверка как-то подобралась, замолчала. Я вжался в какую-то подворотню. Очень вовремя. Земляки стали оглядываться по сторонам, явно опасаясь. Никого не увидев, поочередно перемахнули через забор. Выждав несколько минут, последовал за ними и я. Во дворе был ухоженный садик с аллеями и фонтанчиком. Я спрятался за кусты. Где земляки, непонятно. Садившееся солнце отбрасывало от деревьев длинные тени, и в некоторых местах было уже сумеречно. Плохо видно. Из дома раздался женский вскрик. Ждать не стоит. Я ворвался в дверь, благо она была не закрыта.

Двое разбойников держали за руки пожилую служанку, еще один держал у нее перед глазами нож. Последнего видно не было – скорее всего, рылся в сундуках или шкафах. Пока вся разбойничья троица на мгновение замешкалась от неожиданности, я прыгнул вперед и вонзил шпагу в грудь тому, кто держал нож. Разбойник без звука рухнул на пол. Двое державших женщину отпрянули в сторону, выхватывая кривые матросские ножи.

– Панфил, обходи этого урода справа, – сказал один по-русски.

Ага, я же не должен понимать русского. Так и сделаем вид, что не понимаем.

Я слегка повернулся влево, краем глаза следя за остающимися справа. Матросский нож штука практичная – и веревки резать, и дерево строгать, а будет необходимость – и людям глотки.

Я сделал полшага назад, не давая зайти с тыла. Уловив движение справа, тут же перевел туда шпагу и разбойник, что кинулся на меня, сам же на нее и напоролся, шпага вошла чуть не на всю длину, почти по эфес в живот. Выронив нож с выражением удивления на лице, он схватился обеими руками за лезвие шпаги, пытаясь вырвать из раны. Я бросил рукоять шпаги, выхватил кинжал и мгновенно обернулся. Второй разбойник не дремал и выбросил руку с ножом вперед, метя мне в спину. Наши клинки столкнулись. Я саданул его кулаком левой руки в глаз. Его мотнуло в сторону, я резанул кинжалом по руке, поздно вспомнив, что у меня стилет. Им хорошо колоть, но трехгранное лезвие по определению не может резать. Противник заорал:

– Тимоха, быстрей сюда, этот гад Панфила убил!

Если сейчас прибежит второй, будет тяжко. Времени вытащить шпагу из убитого нет, против двоих с ножами стилет – не самое выгодное оружие. Придется применить пистолет. Я вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и, не вскидывая, – что тут целиться – между нами от силы три метра, – выстрелил ему в грудь. Ба-бах! Шумно, мне бы этого не хотелось.

А где служанка? В пылу драки я не заметил, куда она исчезла. Сверху, со второго этажа послышались быстрые шаги, наверху, на балюстраде появился Тимоха. За спиной болтался узел, карманы оттопыривались, знать уж что-то нашел в чужом доме.

Увидев трех своих убитых, взревел зверем и прямо с балюстрады сиганул вниз. Пока он поднимался и выхватывал нож, я отбросил разряженный пистолет и, уперев ногу в брюхо убитому Панфилу, выдернул шпагу. Против шпаги нож – не оружие, все-таки лезвие у шпаги семьдесят сантиметров. Тимоха выглядел разъяренным, как же, трое подельников убиты, а его вот-вот лишат законной прибыли.

– Ну, сейчас я тебя урою, проклятый итальяшка!

– Посмотрим, кто кого уроет, шпынь!

От моего русского разбойник слегка растерялся.

– Что ж ты земляков режешь, или в охране?

– Какой ты мне земляк, разбойник, место твое на виселице!

Тимоха кинулся на меня, но я не расслаблялся ни на миг, коротко успел полоснуть по руке – хорошо полоснуть, до кости, но вскользь.

Обратным ходом шпаги – по груди. Шпага рассекла одежду и кожу. Грудь окрасилась кровью, но рана была неглубокой, от таких не умирают.

Тимоха здоровой рукой зажал раненую, исподлобья глядел на меня:

– Добивай, пользуйся положением!

– Ты кто такой и откуда?

– Матросы мы, с купца литовского!

Ага, вот значит как, – перешел я на русский говор, совсем забыв, что большая часть населения княжества Литовского говорит по-русски.

Больше ничего я спросить и сделать не успел. Распахнулась дверь, влетели городские стражники. Четверо держали алебарды, на груди кирасы, на голове шлемы, пятый, старший, держит в руке шпагу.

Из-за его спины выглядывала испуганная служанка.

– Всем оружие на пол!

М-да, против четырех алебард и шпаги делать нечего, или башку смахнут или руку отрубят. Меня не устраивали оба варианта, я разжал пальцы, и шпага звякнула об пол. Стражники подскочили, веревками связали руки обоим, подобрали наше оружие, скомандовали:

– Пошли!

Служанка показывала пальцем на Тимоху.

– Он тут главарь, по дому шарил, а этот, – показала она на меня, – с ними чего-то не поделил, подрались, произошло смертоубийство.

– Разберемся, суд на это есть.

Меня, связанного вместе с Тимохой, повели по улице. Уже осведомленные о происшедшем жители выбегали на дорогу, плевались, обзывали непотребными словами, пытались ударить или пнуть.

Стражники лениво их отгоняли, но только для проформы, мне перепало несколько хороших ударов. Поделом тебе, дураку, супермен хренов. Не делай добра, не получишь зла – как в русской поговорке. Неизвестно, сколько сидеть в их тюрьме, когда суд. За это время О’Брайен погрузится и, не дождавшись, уйдет. Черт с ними, с вещами и деньгами, уплывут в неизвестность две картины Рембрандта, что лежали скрученные трубочкой в кофре. Потеря невосполнима. Ха, да что я о картинах. Еще неизвестно, как посмотрит на все это дело суд. Служанка показывает на меня, как на подельника, да еще три трупа и раненый, который постарается свалить на меня всю вину. А с разбойниками нигде – ни в Европе, ни в Турции, ни в России – не церемонятся. Суд обычно недолог, приговор – повешение – исполняется сразу. Правильно, однако – чего в тюрьме за городской счет кормить. Как же мне доказать свою невиновность?

Через полчаса нас подвели к городской тюрьме, замку, я бы сказал. Высокие толстенные стены, узкие окна-бойницы, забранные толстыми ржавыми решетками, перед стенами ров с водой и опускной мост.

Тимоха как будто прочитал мои мысли:

– Отсюда хрен сбежишь!

Нас обоих провели по коридорам, развязали, гремя ключами, открыли дверь и втолкнули в камеру. Копия шведской, только окна нет.

На полу утоптанная старая солома, никаких лежаков или табуреток, куча народа, в основном бомжеватого вида и запах – от немытых тел, от параши в углу. Воздух спертый. Нас встретили безразлично, мы нашли место в углу, уселись на пол. Тимоха засмеялся.

– Ты чего?

– Ну вот и чего ты нам помешал? Жил бы себе спокойно, а теперь три моих товарища убиты, я ранен, и мы оба в тюрьме. Кому от этого лучше?

Надо признаться, резал он по-живому. Я и сам поймал себя на этой мысли. Ладно, утро вечера мудренее, надо отдохнуть, хоть и на полу. Наворочавшись, я уснул. Утреннее пробуждение было не самым радостным. Проскрежетал ключ в замке, двери распахнулись.

С порога тюремщик указал пальцем на троих старожилов камеры:

– Ты, ты и ты – на выход.

После их ухода я спросил у соседа – куда их?

– На суд, ежели не вернутся – вздернули.

Через час забрали еще двоих сидельцев.

Время тянулось медленно, хотелось пить, но ни еды, ни питья не приносили.

Приблизительно в обед пришли за нами.

Меня и Тимоху привели в зал, поставили перед судьей. Сзади стояло двое стражников. В самом зале для присутствующих стояли длинные деревянные скамейки. Я увидел служанку из дома. Настроение упало – не зная сути дела, она будет рассказывать о происшедших событиях со своей точки зрения. И еще вопрос – кому поверит судья – ей или мне. Тем более никакого адвоката я здесь не увидел, а лицо судьи не предвещало мне, так же как Тимохе, ничего хорошего.

– Кто вы такой, назовите свое имя.

– Юрий Кожин, хирург из Венеции.

– Как вы попали в дом синьора Бертолуччи?

Я правдиво рассказал, как сошел на берег, в корчме услышал разговор и далее по порядку. Затем допросили Тимоху. Этот мерзавец, чуя, что добром суд не кончится, врал напропалую, назвав меня организатором и главарем, которому они все вынуждены были подчиняться под страхом смерти.

В заключение служанка рассказала, что видела сама – я ворвался в дом, убил троих. Надо сказать – расписала она меня в самых худших красках, не забыв упомянуть о кровожадном блеске в глазах, дьявольском смехе и прочей бесовщине. Я чувствовал, что настроение публики не в мою пользу. Надо что-то срочно предпринимать, если судья сейчас вынесет приговор, обжаловать его я не смогу – меня как вора повесят.

– Синьор судья, мои слова может подтвердить уважаемый в Неаполе человек.

– Да? И кто же он? Такой же разбойник? – В зале засмеялись. Похоже, дело шло к роковой развязке.

Я снял с пальца перстень, подошел к столу судьи и показал:

– Знаком ли вам, ваша светлость, этот перстень?

Судья бросил взгляд на перстень и замер.

– Откуда у тебя это?

– Подарок от высокого господина.

– Так ты хочешь, чтобы он свидетельствовал за тебя?

– Я просто прошу известить его и передать ему эту вещицу.

Судья думал недолго.

– Судебное заседание откладывается до выяснения всех обстоятельств.

Нас отвели в камеру, чему сокамерники удивились.

– Вас что, на галеры определили?

– Нет, пока суд отложили.

– Такого никогда не было!

Я пожал плечами и уселся в угол. Удавить, что ли, Тимоху? Этот гад сознательно меня топит. А если его смерть в камере расценят как еще одно подтверждение моей кровожадности? Нет, не стоит марать руки. Подожду, чем закончится суд.

До завтрашнего дня ждать не пришлось. Двери ржаво заскрипели, тюремщик ткнул в меня пальцем:

– Выходи!

Тимоха тоже встал, но тюремщик его осадил:

– Сидеть! Не то получишь палкой по хребту.

Тимоха обреченно уселся.

Меня завели в зал суда.

Удивительно – судья стоял, угодливо согнувшись в полупоклоне. На его месте, развалясь, сидел в вольготной позе синьор. Я бы его не узнал, коли не два незнакомца в черном. Синьор сидел в бирюзовом камзоле, широкополой шляпе с пером, на груди красовалась массивная цепь с какой-то бляхой – то ли вензель в круге, то ли еще что, я не разобрал. Незнакомец встал, подошел ко мне.

– Спаситель мой! Рад приветствовать тебя на моей земле. Забудьте про это маленькое недоразумение. Судья слегка заблуждался, но я его поправил. Прошу извинить его. Пойдемте со мной, мой друг! Здесь, в моем городе, я смогу подобающим образом принять вас, чтобы Неаполь остался в вашей памяти как благословенный и благодарный город.

Незнакомец повернулся к судье:

– Разбойника повесить, против него достаточно показаний моего друга. Отобранное у моего друга оружие привезти ко мне домой в замок немедленно.

Мы вышли, судья согнулся в прощальном поклоне. У ворот тюрьмы стоял поистине королевский экипаж, запряженный четверкой коней. На дверцах кареты красовался красочный вензель, такой же, как и на цепочке у незнакомца. Люди в черном распахнули дверцу, опустили ступеньки.

Мы уселись в карету, сопровождающие вскочили на лошадей, и кавалькада тронулась. Краем глаза я видел, что, когда мы проезжали по улице, горожане снимали шляпы, дамы приседали в полупоклоне. Видно не простая птица этот незнакомец.

Словно угадав мои мысли, незнакомец улыбнулся:

– Пришла пора познакомиться. Я знаю, как вас звать, синьор Кожин. Я королевич Неаполитанский, отец мой уже стар и не встает с постели. К сожалению, у королевства много врагов, которые хотят прибрать территории благословенной Неаполитанской земли к своим рукам. Венецию с тайной миссией я посещал по поручению моего отца и монарха, да продлятся годы его. Теперь вы все знаете, мое инкогнито раскрыто, для вас я отныне князь Неаполитанский Доминико Аркеле.

– Кто же вас ранил тогда?

– Мои враги и враги Неаполя. Мне так тогда и не удалось встретиться с дожем Энрико, хотя придворные дожа договорились о встрече. К моей зависти, у дожа, как и у Генуи, сильный флот, конечно уже не такой, каким он был в битве при Кьодже.

Доминико откинулся на спинку сиденья, достал из кармана перстень, что передавал мне еще в Венеции и протянул:

– Перстень носите на пальце, он вас выручил в трудную минуту. Теперь честь моя чиста – вы спасли мою жизнь, я отплатил тем же.

Мы выехали в старинный замок, слуги распахнули двери. Доминико отдал распоряжение, подозвал одного из людей в черном:

– Он вас проводит, доверьтесь ему, после тюрьмы необходимо отмыться и переодеться.

В зале с мраморным полом стояло несколько деревянных ванн, напоминающих здоровенные тазы. Я разделся, с наслаждением залез в чан. Слуги начали активно тереть мочалками. Когда вода стала грязной, меня попросили перебраться в ванну с чистой водой. Интересная помывка! К концу моего мытья вошел слуга, мне дали почти новую чистую одежду, подали мой же пояс со шпагой, стилетом и пистолетом – успел-таки доставить судья!

После помывки цирюльник усадил на скамью и выбрил. Теперь бы поесть, и я бы чувствовал себя уже сносно. После всех процедур – чистый, выбритый, в чистой одежде я был проведен в трапезную – огромный зал персон на двести, где были только я и Доминико.

Стол ломился от яств – рыба вареная и копченая морская, мясо жареное, овощи и фрукты, вина самые разнообразные.

После того как мы насытились, причем мне пришлось сдерживаться, чтобы не начать хватать мясо или рыбу руками и не запихивать жадно в рот, – за время, проведенное в заточении, меня, как и других пленников, не кормили и не поили. Почувствовав тяжесть в желудке, я притормозил с едой, отдав должное винам.

После ужина Доминико вышел на громадный балкон, последовал за ним и я.

– Я бы хотел, уважаемый синьор Юрий, чтобы вы остались в Неаполе. Город мой больше Венеции, у вас умная голова и прекрасные руки, такие хирурги нужны в любом городе. Я дам вам в аренду поместье, слуг – вам не придется ни в чем нуждаться. Что вы на это скажете?

Внутренне я даже не колебался. Стоило уезжать из Венеции, где уже были налажены связи, был круг пациентов, чтобы все снова начинать на другом месте. Сердце мое все равно оставалось в России.

Я поклонился Доминико, приложил руку к сердцу:

– Сердце мое и душа принадлежат России, царь Петр сейчас ведет войну с Османской империей и шведами: не обижайтесь, князь, я патриот России и хочу в трудное время быть на родине.

Князь молча пожал мне руку, похлопал по плечу.

– Что ж, мне искренне жаль, но и удерживать я вас не могу. Благодарю за мое спасение. Слуги проводят вас на корабль. Но помните, если на родине не сложится, вы всегда можете рассчитывать на мое гостеприимство.

Князь хлопнул в ладоши, вошел человек в черном.

– Проводите дорогого гостя на корабль!

Слуга молча поклонился.

На прощание я сказал:

– Царь Петр очень умен, буквально через несколько лет вы услышите о славных победах русского оружия, карта Европы будет перекроена, а Османская империя ослабнет. Лучше иметь его союзником, князь! Честь имею!

Я поклонился и вышел.

В карете мы добрались до порта, слуга подвез меня почти к кораблю. Поднявшись по сходням, я встретил на палубе О’Брайена.

– Чертовски вовремя, сэр. Завтра или послезавтра выходит большой караван судов, мы заканчиваем погрузки и идем с ними. А что с вашей одеждой, по-моему, вы уходили в другой? Не случилось ли дурного?

– Спасибо за беспокойство, капитан, все сложилось удачно.

– Ужин уже прошел, но у кока, может быть, что-нибудь осталось.

– Спасибо, я сыт, просто устал, пойду отдыхать.

Вежливо раскланявшись, мы расстались. Едва добравшись до каюты, я успел снять пояс с оружием, плащ и сапоги и рухнул в постель.

События последних дней меня изрядно утомили.

На следующий день проснулся, когда солнце уже заглядывало в узенькое окно, – да никак уже полдень? Я вышел на палубу.

– Добрый день, сэр, – это ухмылялся в рыжую бороду О’Брайен. – Здоровы же вы спать. Утром матрос не мог вас добудиться к завтраку. Наверное, все дни и ночи уделили прекрасным синьоритам?

– И вину тоже!

Зачем рассказывать все мои приключения?

О’Брайен захохотал.

– Скоро отходим. На соседних судах уже сходни убирают. Мы идем в середине, поэтому отчалим часа через два.

Я умылся и поплелся на камбуз. Кроме яичницы и фруктов ничего другого мне предложить не могли. Сойдет!

После позднего завтрака я стоял у борта и глядел на портовую суету. В голове мелькнуло – повесили ли Тимоху? Тьфу, мерзопакостный человечишко. А ведь где-то в караване будет и его судно.

Я оглядел стоящие у пирсов и медленно выходящие из бухты суда, но не мог углядеть флагов, далековато.

С кормы донеслись команды капитана, матросы сбросили причальные концы, подняли носовой парус. Медленно, очень медленно пузатая каракка стала удаляться от причала.

Ну вот, еще один отрезок жизни позади. Как-то сложится дорога? Предстояло обойти морем всю Европу, добраться реками до Руси, Петербурга-то еще не было, но будет, скоро будет!

Глава 3

Медленно уплывали вдаль, скрываясь в синей дымке, берега Италии. Журчала у бортов синяя вода Тирренского моря. Облокотившись на борт, я смотрел, как уходящие суда выстроились в походный ордер – колонной по два судна. Увлекшись, я начал считать – один, два… Насчитал восемнадцать кораблей. Внушительно. В кильватер нам пристроился военный парусник. Неплохо, есть хотя бы охрана. Правда, О’Брайен умерил мою радость, сказав, что это испанский корабль, и идет он только до Испании, но все равно, защита от пиратов в Средиземном море – тут пиратов полно, особенно из мусульманских стран.

Два дня я наслаждался отдыхом, ветер был попутный, солнце светило вовсю. Полная безмятежность. К вечеру О’Брайен за ужином сказал:

– Как бы бури не было, со стороны Африки тучи на горизонте, далеко пока, но и скорость у каравана невелика. Ноют мои кости, ночью поднимается ветер, утром жди шторма.

Я принял его слова во внимание. Спустившись в каюту, к поясу подвязал кошель с деньгами, побросал в кофр все вещи. Долго размышлял – цеплять ли к поясу шпагу. Если шторм окажется серьезным и придется спасаться вплавь – шпага будет мешать плыть, да и весит с ножнами килограмма два. Решил – не цеплять. Во время шторма нападать никто не станет – пираты сами будут искать укрытия. А пронесет шторм – шпагу и нацепить недолго. Пока не качает, надо поспать. Старая армейская привычка – если делать нечего – ложись спать, время пройдет быстрее.

Проснулся в полной темноте, на палубе раздавались крики, сильно качало.

Выбрался из постели, хорошо – лег одетым, и поднялся на палубу. Здесь творился ад. Луну закрыло тучами, видимости никакой, хлопал порванный парус – не успели, видимо, вовремя зарифить.

Порывистый ветер временами сильно бил в левую скулу судна, окатывая нас водопадом соленой воды. Мокрые матросы пытались убрать остатки парусов, покрепче принайтовать развязавшийся груз. На корме О’Брайен помогал рулевому удержать рвущийся из рук штурвал. Фонарь, непрерывно болтавшийся над ними, грозил потухнуть. Увидев меня, О’Брайен закричал:

– Следите за фонарем, чтобы не потух! Где-то сзади болтается португальская шхуна. Как бы она нас не протаранила.

Да, оказывается у каравана судов тоже есть отрицательные стороны. Я вцепился в поручни кормовой надстройки, увидел рядом болтающуюся надстройку и обвязал себя поперек пояса. Если ударит крутая волна, может смыть за борт. Спасательных кругов и прожекторов нет, помочь вряд ли получится.

Волны усиливались, временами нас почти клало на правый борт, и тогда было слышно, как в трюмах громыхают ящики.

Меня никогда не укачивало, но теперь слегка подташнивало. Во время одного из шквалов рулевого оторвало от штурвала и швырнуло на меня. Еле успев отреагировать, я ухватил его одной рукой, второй намертво вцепившись в перила. Удар волны был страшен, откуда-то донесся треск ломаемого дерева: «Уж не обшивка ли?» – мелькнуло в голове. Когда судно вернулось на киль, матрос перебежал к штурвалу, там находился О’Брайен. Он вцепился в штурвал, всегда немного красноватое лицо стало багровым от натуги. Еще один удар волны, кто-то из матросов сорвался с мачты и с криком исчез в бушующих волнах. Какого черта беречь фонарь? Даже если сзади его и увидят, просто не смогут ничего предпринять. Я промок и замерз, решил спуститься в каюту.

Перебежками между ударами волн я спустился на вторую палубу, хватаясь за стены, добрался до двери каюты.

Стекло в оконце было выбито, по полу плескалась вода. Но, по крайней мере, ударами волн не сносит и не поливает со всех сторон. Ветер не стихал, если ранее налетал шквалами, то теперь дул почти постоянно. Судно полулежало на правом борту, почти не выпрямляясь. Хотя до бури мы были довольно далеко от берега, нас сносило к многочисленным греческим островкам.

Я мысленно вознес молитву Богу, чтобы он помог, не разбил судно о скалы и не утопил. Коли уж Ты перенес меня сюда, в это время и место, не дай погибнуть!

Шторм продолжался почти до утра. Первые лучи осветили море – оно еще волновалось, но шторм ушел дальше, к континенту. Ни одного судна по сторонам видно не было.

Не могли же все погибнуть, скорее всего, раскидало по сторонам, а кому-то и не повезло. На палубе царил погром; свисали веревки, хлопали разодранные паруса, особенно досталось фок-мачте – там почти все паруса пришли в негодность. Матросы во главе со шкипером осматривали повреждения, они были велики. Обшивка на носу дала течь, и судно медленно набирало воду. О’Брайен вздохнул – придется добираться до ближайшей суши, наскоро заделывать повреждения и плестись для хорошего ремонта в ближайший порт. Мы повернули на север, к французским берегам.

Не пройдя и мили, наткнулись на обломки судна, за которые держались несколько моряков. Лодку нашу, что была привязана за кормой, штормом оторвало и унесло. Мы спустили паруса, бросали спасшимся веревки, вытаскивая уцелевших в кораблекрушении. Как потом выяснилось – это моряки с военного испанского судна, что шло в хвосте колонны. Они поведали, что на их глазах утонула португальская шхуна, а напоследок их швырнуло и мачтой с затонувшей шхуны пробило борт. Выкачка воды не помогла, и каравелла пошла ко дну. Стало быть, нам еще повезло. Спасшихся напоили горячим вином, дали одеяла согреться. Испанцы сбежались в кучу и стали переговариваться, наверное, радовались спасению. Проходя мимо них, О’Брайен вдруг остановился, прислушался, стал говорить на испанском. Оказывается, капитан наш полиглот. Хождение по чужим портам и странам заставило выучить азы языков. Поцокав языком, отошел.

– Что случилось, капитан?

– Перед бурей испанцы видели на востоке несколько судов, вымпелов разглядеть не удалось, но это могли быть и османы, и пираты. Надо держать ухо востро, быстро подлатаем повреждения – и в порт. С таким парусами и течью в носу мы далеко не уйдем.

Через полчаса вдалеке и справа по борту показался небольшой остров. Медленно, боясь сесть на мель, мы буквально подкрались к островку, киль зашуршал по песку. Скинули шторм-трап, осмотрели обшивку. Шкипер повеселел – повреждения не так велики, за несколько часов удастся подлатать.

Часть команды принялась заменять порванные снасти и менять парус. В работе приняли участие все – и я, и спасенные испанцы. Они тоже осознавали, что чем раньше мы уйдем в порт, тем больше шансов сохранить жизнь.

Стучали топоры и молотки, под команды боцмана матросы дружно тянули наверх новый парус. Я помогал менять шкоты и фалы. Лишь глубоким вечером удалось привести судно в мореходное состояние. Конечно, не все повреждения исправлены, но до порта дойдем. О’Брайен решил ночью в море не выходить, море у французских берегов кишело мелкими островками с отмелями и подводными скалами. Было решено рано поутру выйти в море. Теперь судно было одиноко, и нам надо было смотреть в оба.

Я спал в своей каюте мертвецким сном после шторма и авральной работы и проснулся лишь когда матрос толкнул меня в бок:

– Просыпайтесь, сэр, капитан просит подняться к нему, у нас неприятности.

Продрав глаза, даже не умывшись, я быстро оделся и взбежал на корму. Одного взгляда хватило, чтобы оценить ситуацию. Невдалеке, кабельтовых в трех, покачивались два небольших парусных суденышка – турецкие шебеки. И, хоть не видно было флагов, тип судна О’Брайен определил сразу. Суда тоже были потрепаны прошедшим штормом, у одного паруса висели клочьями, у другого на борту был виден парусиновый пластырь – завели на пробоину. Все равно опасность была реальная. Шебеки кроме парусного вооружения могли ходить и на веслах. Узкие и верткие, быстроходные, они имели человек семьдесят команды. Судов два, стало быть, и противников в два раза больше. А у нас, даже со спасенными испанцами, едва набиралось полсотни. И пусть шебеки потрепаны, у их капитанов может мелькнуть мысль захватить нашу каракку – как приз за пережитый шторм.

– А чего они выжидают? – спросил я капитана.

– Это меня и тревожит, не приведи Господи, если ожидают отставших во время шторма других пиратов.

Что османы, что пираты грабили всех европейцев, команды брали в плен с последующим выкупом родственниками. Участь тех, кто не мог заплатить, была незавидной – или гребцом на галеры, или в каменоломни.

Мы собрались на корме, гадая, что предпримут пираты. Из опыта мы знали, что на шебеках слабое пушечное вооружение – обычно одна пушка, даже пушечка на носу. Пираты сильны абордажем, их цель – не уничтожение судна с товаром и экипажем, а захват.

Пиратские шебеки стояли, стояли и мы. Я лихорадочно искал выход. Да, судно и товары не мои, но в случае захвата судна я разделю судьбу экипажа. Ничего хорошего от турок или арабов ждать не приходилось, это я уже знал по своему опыту. Испанцы тоже не надеялись на хорошее – с турками у них постоянно были войны и стычки, пленных обычно не брали. Как турки, так и испанцы были жестоки, коварны и мстительны.

– Капитан, – сказал я, – если мы будем стоять, то дождемся подхода подкрепления к пиратам. Надо прорываться!

– Как, у нас же не военное судно, людей мало, всего четыре пушки, да и то десятифунтовые.

– У меня есть план. Слева от нас стоит шебека с рваными парусами, стало быть, ход у нее только на веслах, если они не сломаны во время бури. Надо подготовиться – раздать людям оружие, перетащить две пушки с левого борта на правый. Мы отходим от острова, направляемся между шебеками, когда будем близко, поворачиваем влево и тараним шебеку с рваными парусами, одновременно стреляем картечью из всех четырех пушек по другой шебеке. Дальше – уповать на удачу. Я думаю, после тарана на шебеке будет не до абордажа, а на второй будут потери, и мы сравняемся по численности. Даже если они бросятся на абордаж, силы будут равны и шансы выжить вполне реальны.

Капитан задумался:

– Опыта военных действий у меня нет, во всем полагаюсь на вас, сэр. Винченцо очень вас хвалил. Сказал, что не знает, лучший вы лекарь или лучший воин. Командуйте!

– Сначала перетаскиваем пушки. Вы, капитан, прикажите раздать команде оружие. Кто у вас стреляет из пушки?

– Боцман и его ребята.

– Я их забираю, также и испанцев.

Мы спустились на вторую палубу, дружно ухватившись, перетащили обе пушки с левого борта на правый, закрепив канатами. Если забыть про канаты, пушка при отдаче резко рванет назад, может покалечить канониров. Установили, боцман и его ребята бросились заряжать. Ко мне подошел один из испанцев. На плохом английском он сказал, что они не моряки, а морская пехота. Будет лучше, если им дадут оружие и они будут сражаться на палубе при абордаже.

Я кивнул и махнул рукой. Испанцы побежали на верхнюю палубу. Там уже команда поднимала паруса. Подбежав к капитану, я договорился, что, как только он подойдет к месту поворота для тарана, даст сигнал боцманской дудкой или колоколом, тогда мы сразу стреляем, и он делает поворот. Я повторил это несколько раз, чтобы он запомнил и не перепутал в горячке боя. Если он начнет поворот без сигнала, наш залп придется мимо цели. Времени перезарядить не останется, нам придется худо.

Я снова сбежал вниз, сунул за пояс заряженный пистолет и стилет, проверил, как выходит шпага из ножен и побежал к пушкам. Корабль, покачиваясь, разворачивался.

Ну, пусть Бог пошлет удачу, нам всем она очень нужна! Каракка развернулась, поставили все паруса и, набирая ход, судно пошло к шебекам. Там заметили наши движения, засвистели дудки, забегала команда.

В лучах всходившего солнца поблескивало оружие. Мы сблизились, каракка шла точно между пиратскими судами. Там решили, что мы хотим прорваться между шебеками, что-то завопили, грохнула носовая пушчонка левой шебеки, ядро упало недалеко от нас. По второму разу они уж всяко выстрелить не успеют. Боцман, я и еще двое матросов склонились у пушек, наводя прицел; по горизонтали еще рано, по вертикали – в самый раз. Еще ближе, еще! Мной овладевал азарт боя. Ну, похоже, больше в плен я не попаду, лучше быть убитым, унеся с собой в могилу нескольких нехристей.

Пора! Сверху раздалась трель боцманской дудки, я поднес фитиль к пушке, то же сделали и мои товарищи.

Ба-бах, ба-бах, ба-бах!

Пушечный залп картечи из четырех стволов почти смел с палубы шебеки пиратов. Везде валялись раненые и убитые, к большому сожалению, живые были тоже.

– Наверх, все наверх! – вскричал я и устремился к трапу. В это время судно наше начало резко поворачивать, затем последовал сильный удар. Мы повалились на палубу.

Бог мой, обшивка на носу и так была слаба, а тут такой удар и снова в левую скулу. Как бы раньше времени не пойти ко дну. Сверху послышались вопли пиратов «Алла!» и ругань матросов каракки. Я выскочил на палубу, здесь уже кипел бой. Десятка два пиратов залезли на палубу, с ними яростно сражались испанцы, ловко орудуя непривычными для них короткими морскими саблями. С левого борта пытались влезть пираты с протараненного судна. Я подбежал к борту и выглянул – шебека тонула, нос ее был почти оторван, и она быстро погружалась. Нескольким пиратам с нее удалось забросить абордажные крючья на нашу посудину, и теперь они цеплялись за веревки, зная, что это уже не борьба за добычу, а борьба за их жизни. С упорством обреченных они лезли на борт, матросы рубили им руки и головы и, похоже, с этой стороны угрозы уже не было.

А вот с правого борта пиратов прибывало, около испанцев уже валялось несколько пиратских тел, но и один испанец лежал убитым.

– Вперед! – по-русски заорал я, выхватил шпагу и бросился в атаку, за мной бежали люди боцманской команды. С ходу мы ударили в тыл пиратам, двоих я заколол почти сразу, в здоровенного пирата с топором выстрелил из пистолета с левой руки. Почувствовав помощь, испанцы вовсю замахали саблями.

Минута, и палуба возле нас очистилась. Я повернулся назад, переводя дух.

Нет, рано мы решили, что очистили палубу. К кормовой надстройке пробивались еще два десятка. Пока их сдерживали узкие проходы, но и защитников там было мало.

Я заткнул разряженный пистолет за пояс, схватил левой рукой кинжал, взмахнул шпагой:

– За мной, бей гадов! – Опять по-русски, но меня поняли.

Топоча, как стадо слонов, мы ринулись на пиратов. Мною овладело боевое бешенство, я стал как берсерк у норманнов. Реакции стали быстрыми, мышцы налились силой. Я колол шпагой, где доставал стилетом – колол им, парировал удары и наносил сам. Кругом слышались крики, звон оружия, стоны раненых и хрипы умирающих. На палубе было скользко от крови, пот застилал глаза. Передо мной стоял сухощавый, жилистый пират в безрукавке на голое тело, голова повязана косынкой. Мускулы не играли, как у здоровяков, были как веревки. Опасный противник, такие очень быстры в движениях, выносливы и неплохие бойцы. Он не размахивал саблей, опустил ее кончиком вниз и смотрел на мои ноги. Очень опасен! Перед атакой противник всегда меняет положение ног, перенося вес на атакующую ногу. Я сделал одно обманное движение, другое – противник не двигался, переводя дыхание. Кажется – вот удобный момент, я ринулся в атаку, рассчитывая на длину шпаги, и позорно поскользнулся на скользкой палубе. Уже падая, увидел, как турок взмахнул саблей, и из положения лежа полоснул по ногам. Турок стал заваливаться на меня и, что меня удивило, – с окровавленным черепом. Я откатился вбок, выставив стилет. Турок напоролся на него, но это было уже излишним, он был мертв, когда падал.

За убитым стоял испанец и вытирал о рукав саблю.

– Грасиес, амиго, – выскочило откуда-то из потаенных уголков мозга. Вот ведь головоломка – я никогда не знал испанского!

Он протянул мне руку, я поднялся. На палубе были только убитые турки и наши матросы – кто жив, кто ранен, а кто и убит. Рядом стояла притянутая веревками шебека. На ней копошились двое-трое человек. Уйдут ведь, обрубят веревки, поднимут паруса – судно ведь небольшое, и будут вдалеке ждать подмоги. Нет уж! Я указал шпагой на шебеку и прыгнул на ее палубу. За мной сиганули трое испанцев. За несколько минут мы перебили оставшихся пиратов. Заглянули в трюм – он был пуст, видно, никого еще не успели ограбить. В углу сиротливо стояли несколько бочек. Я подошел – порох! То, что надо. Я выбил ногой дно у одного бочонка, начал отходить к выходу из трюма, не жалея сыпал зерненный хороший турецкий порох на пол трюма, потом на лестницу, на палубу. Испанцы уже перебрались на каракку и, подав руки, втащили меня на корабль. Мы перерубили веревки, и течение стало разносить суда. Я сбегал на вторую палубу, схватил тлеющий фитиль и, размахнувшись, закинул его на палубу шебеки.

– Ставьте быстрее паруса! – закричал я.

Но матросы и без команды уже вовсю лазали по реям. Наше судно отходило от обреченной шебеки. Удивительно, но на ней ничего не происходило, не было видно ни дыма, ни огня – и вдруг!! Шебека как будто раздулась и подпрыгнула на волнах, изо всех щелей вырвалось пламя, и посудина разлетелась на куски. Обломки досок долетели даже до нас. Все смотрели на гибель пиратского судна.

С кормы кричал О’Брайен:

– Чего устроили цирк, быстро все на паруса, уходить быстрее надо, в носовой части снова течь.

Его окрик вернул нас на грешную землю. Мы – то есть я и за мной испанцы – помчались на нос. Вода лилась в разошедшуюся обшивку. Пока у прорех хлопотал шкипер с матросами, мы стали качать ручки насоса, сменяясь через каждые пять минут. К сожалению, мощности насоса не хватало, а может и наших усилий, и вода медленно прибывала.

Что наступит раньше – появится суша или мы затонем? Вот незадача – утопить две шебеки, перебить пиратов и утонуть самим. Такой конец меня не устраивал.

Я побежал к О’Брайену – времени просто ходить не было.

– Как тут у вас?

– Пока порта не видно, берег вон виднеется вдали, но что-то я не определюсь пока, где мы. Как на носу?

– Течет, и сильно. Надо что-то срочно придумывать!

– Что? Ветер слабый, ход маленький.

– Давай срочно всю команду, кроме рулевого, в трюм, самые тяжелые грузы перетащим к корме, нос хоть немного поднимется, я думаю, этого хватит, чтобы вода не лилась рекой.

– Хорошо. – О’Брайен приказал рулевому держать прежний курс.

Оскальзываясь на окровавленной палубе, мы помчались к трюму. На ходу капитан, громовым голосом изрыгая проклятия, собирал матросов. Нас собралось в трюме человек двадцать, стали перетаскивать ящики и перекатывать бочки ближе к корме, выбирая потяжелей. Через полчаса адовой работы днище постепенно наклонилось назад. Прибежал шкипер – поступление воды уменьшилось; насосы справляются, но воды набралось много.

Приказав продолжать работу, О’Брайен кинулся на верхнюю палубу, я за ним. Выглянули за борт. Разошедшаяся обшивка была на виду, чуть выше уровня воды. Еще бы поднять нос сантиметров на тридцать, да уже, пожалуй, некуда. Теперь остается ждать. Дав запаренным матросам пять минут перекурить, О’Брайен заставил их смыть с палубы кровь – скользко, а по палубе бегать сейчас надо. Матросы, не церемонясь, выкинули за борт убитых пиратов, предварительно поснимав с них оружие и обчистив карманы. Наших убитых сложили у трюма в рядок. Я насчитал двенадцать тел. Много, но могло быть значительно больше.

О’Брайен, набив трубку, присел рядом.

– Как думаешь, дойдем?

– Должны. Большое спасибо за помощь, кабы не вы, сэр, не устоять бы нам. Сам я не отважился бы на таран, да и команда одна не устояла. Вы, сэр, были как ураган, да и испанцы себя неплохо показали.

– Верно, один из них спас мне жизнь.

– Я видел, только далеко был, помочь не успевал.

Мы еще посидели несколько минут, отходя после боя и аврала с течью.

– Давно у меня таких рейсов не было – ураган, потом пираты, теперь течь. Приду домой, пойду в костел, свечи святой Марии поставлю.

Мы перекрестились, О’Брайен удивился – как-то ты не так крестишься.

– Я православный христианин.

– А… – По-моему, он ничего не понял, пошел на кормовую надстройку и взялся за подзорную трубу. Долго изучал берега, затем изумленно вскинул брови.

Я подошел:

– И где мы?

– Убей меня гром, по-моему, это Мальорка.

– Что это?

– Остров испанский, здесь только один порт. – И приказал рулевому: – Левее на три градуса. Порт, как и остров, испанский, недавно принадлежал Португалии, вон, уже виднеются домишки.

Он передал мне подзорную трубу. Я поднес ее к глазам – какие-то домики есть.

– Это порт Пальма, дерьмовенький городишко, но выбора нет. Сам я был здесь лет двадцать назад, но думаю, ничего не изменилось.

Мы медленно подходили к острову. Начали попадаться рыбацкие лодки, рыбаки с удивлением показывали на нас пальцами. И впрямь – где увидишь торговую каракку с задранным носом? Так мы, гордо задрав нос, и вошли в бухту, боком подобрались к причалу, бросили причальные концы.

Испанцы с каракки радостно что-то кричали своим соплеменникам, потом подошли к нам:

– Мы благодарим вас, сеньор капитан, за спасение и доставку в Испанию. Здесь мы уже, считай, дома, прощайте.

Дружной стайкой они сбежали по сходням, растворились в набежавшей толпе.

На сегодня О’Брайен велел всем отдыхать – все вымотались и устали, работать будем завтра с утра. Я отсыпался в каюте, предварительно все-таки зарядив пистолет и положив его под подушку. После побудки и завтрака к нам приехал начальник порта, поинтересовался – по какой надобности мы прибыли и имеем ли что на продажу. Поскольку мне разговор был неинтересен, я вышел на палубу осмотреть в свете дня порт и город.

Начальник порта, изрядно поддатый, вскорости вышел, его проводил до трапа О’Брайен.

Вскоре к каракке подошли мастеровые, каракку на буксире двумя лодками подвели к покатому берегу и, подкладывая бревна под киль, лебедками наполовину корпуса вытащили наружу. Испанцы, наравне с англичанами и голландцами – великие кораблестроители. Чего стоила Непобедимая Армада, к сожалению, разбитая англичанами полторы сотни лет назад. Крепкие, быстроходные, надежные суда строили испанцы. Сейчас они тоже дружно взялись за ремонт. Старую обшивку аккуратно сняли, обнажив рангоут; к сожалению, он тоже нуждался в ремонте. Похоже, мы здесь застрянем недели на две-три. Посмотрев на полуразобранное судно, я присел в унынии. Может, перебраться на континент и продолжать путь пешком? Нет попутчиков, да и наездник из меня неважный, к тому же один в поле не воин. Мы на судне удачно отбились, потому что была команда и цель. Ежели на дороге нападет шайка, еще не факт, что отобьюсь без потерь. Поприкидывав варианты, решил остаться до конца ремонта и продолжить плавание с О’Брайеном. В конце концов, он умелый и опытный капитан, а что в Россию попаду на три недели позже – так мне не к сроку. Когда буду, тогда буду.

Я бродил по острову, слушал испанские песни, смотрел зажигательное фламенко, пил испанское вино – сильно отличается от итальянского. Испанское более насыщенное, в нем играет кровь конкистадоров, а итальянское более нежное, с богатым ароматом, очень хорошо как десертное. Мне кажется, я потихоньку начал разбираться в винах. Вот с женщинами не флиртовал, опасаясь горячих испанцев, только на этом острове мне не хватало головной боли. Хотя испанки так привлекательны и темпераментны.

Наконец, к исходу третьей недели ремонт был закончен, свежую обшивку просмолили. Еще раньше заменили негодный такелаж.

На другой день набирали в цистерну свежую питьевую воду, грузили солонину, муку и многое другое, нужное для плавания. Не теряя времени, вышли в море, не становясь на ночь на якорь. К вечеру следующего дня пристали к пристани Картахены. Три раза ха-ха. Воистину, неисповедимы пути Господни. Помнится, лет семьдесят назад я здесь здорово побушевал, разрушив крепость. Поскольку в этом испанском городе О’Брайен выгружал часть груза, пару дней свободных у меня было. Я решил прогуляться, посмотреть для интереса дело рук своих.

Память услужливо вспомнила путь, я поднимался по извилистой дороге в гору, останавливаясь в памятных местах – вот здесь я прыгнул вниз, а сверху стреляли вдогонку испанцы, прошел дальше – стали видны ворота. Крепость восстановили.

Я удивился – по-моему, там оставалась неразрушенной только одна стена. После взрыва порохового склада в крепости мало что сохранилось. Из крепости вышел испанский солдат. Извинившись, я остановил его. Кое-как объяснившись на чудовищной смеси итальянского, английского и нескольких испанских слов, я пояснил, что был здесь много лет назад, крепость была разрушена.

– Да, – подтвердил испанец, – взорвался пороховой склад, уцелела только одна стена, но поскольку крепость занимает удобное положение, прикрывая своими орудиями порт и город, ее восстановили, закончили лет десять—пятнадцать назад, больно большой объем работы пришлось выполнить.

К воротам я не совался, еще сочтут за лазутчика, так – поглядел метров с двухсот. Спускался я гордый собой. Бежал из плена, разрушив почти всю крепость, – это чего-то стоило. Походил по городишку, выпил в таверне вина – очень дешевого и очень вкусного. Подумал – и купил с собой еще пару бутылок. Взял бы больше, да нести не в чем. В каждой местности были свои сорта винограда и свое вино, вкус различался сильно.

На следующий день, отоспавшись, побродил по лавкам, прикупил свежего пороха – дымный порох во влажной среде быстро отсыревает, дает осечки; по случаю в оружейной лавке купил три метательных ножа. Никогда раньше не пробовал метать, но попробовать стоит, необходимая вещь. Пообедал в таверне – жаркое с редким пока еще картофелем, наелся дешевых апельсинов, запив малагой.

Не спеша пошел в порт. Недалеко от нашего судна стоял старый бревенчатый сарай; судя по запаху, в нем когда-то хранились просмоленные канаты – запах пеньки и смолы трудно с чем-то спутать. Место удобное, и я попробовал метать ножи. Сначала получалось отвратительно, они никак не хотели втыкаться в бревна лезвием, попадали то ручкой, то боком, а уж о том, чтобы попасть в круг, и речи быть не могло. Я был обескуражен, не такое простое оказалось умение – метать ножи. Видя, как я мучаюсь, ко мне подошел матрос с чужого судна, стоявшего рядом с нашим. Объяснил, что замах я делаю не так, нож держать надо за лезвие, а не за ручку. Взвесив в руке нож, пробормотал: «Хорошо сбалансирован. – Размахнулся и кинул. Нож со звоном воткнулся в центр круга. – Хм, здорово!» Я попробовал снова, стало получаться. Уже темнело, я решил продолжить свои упражнения завтра. Но назавтра утром мы уже отчалили.

Чтобы не отлеживать бока я спустился в трюм, заранее подобранным на пирсе кусочком известняка начертил круг и стал метать ножи. Пробовал правой рукой, левой, с замахом из-за плеча, снизу – исподтишка, с разворота и с прямой стойки.

Кидал ножи до изнеможения, пришел только на ужин. Завтра, послезавтра все повторилось. К концу тренировок все броски заканчивались попаданием лезвия в круг диаметром около метра. Вроде и неплохо, но я был недоволен. Где вы видели человека метрового диаметра? Еще два дня я рисовал ростовую мишень ну очень худого человека, и кидал, кидал, кидал. Броски ножа даже начали сниться во сне.

Между тем мы уже входили в Гибралтарский пролив, слева в дымке виднелся африканский берег, справа – европейский. Капитан вооружил команду – нападения здесь случались часто. Но все прошло благополучно, судно повернуло к северу, и мы вошли в Кадисский залив. Вот здесь везение временно от нас отвернулось.

Для начала ослаб, а затем и стих ветер. Паруса бессильно обвисли, каракка остановилась. Вот же, ешкин кот, на горизонте уже виден испанский порт и город Кадис. А мы стоим. Стояли день, два, три! Команда озверела, играли в карты и кости, спали, стали вспыхивать перебранки. Я зашел к капитану. Перед ним выстроились несколько бутылок вина, к сожалению, уже пустых.

– Где ты пропадаешь, Юрий, сколько можно спать?

– Да не сплю я, ты видел, что с командой?

– А что такое?

– От безделья матросы скоро драки учинять будут, займи команду делом – ну там, грузы в трюме перетащить, такелаж обновить, палубу отдраить.

О’Брайен тупо уставился в стол, видно, выпил все-таки много.

– Да, верно. – И как гаркнет: – Боцман!

Я аж присел от неожиданности – голос у капитана был зычный, слегка охрипший, способный мертвеца поднять из могилы. В открытую дверь показался боцман.

– Звали, капитан?

– Почему палуба не отдраена, такелаж не весь поменяли, за что я матросам деньги плачу?

Боцман исчез, и через мгновение раздалась трель боцманской дудки, забегали босыми ногами по палубе матросы.

– М-да, Юрий, пожалуй, лень расслабляет команду, здесь ты прав. Выпьешь?

Я взял бутылку – херес. Отчего и не выпить?

На следующий день поднялся ветерок, слабый, но ровный. Мы подняли все паруса и с черепашьей скоростью потащились к Кадису. Каких-то десять миль шли полдня, с большим облегчением пристали. Команда занялась погрузкой-выгрузкой, а я, по обыкновению, отправился на берег.

Здесь и местность была другая: низкий заболоченный берег, город в устье реки, небольшие дома. В трактирчике опробовал местного порту. Очень, очень неплохо, совсем не то, что продают в наших магазинах под видом портвейна, – им же только тараканов травить.

Немного погуляв и не найдя ничего интересного, решил вернуться на корабль. Рядом с нашим кораблем стоял португальский. На корме свисал с флагштока зелено-красный флаг. Грузчики в трюм таскали мешки, ящики, закатывали по доскам бочки. Я случайно обратил внимание – у одного на шее было видно красное пятно. Я насторожился, остановился и стал внимательно наблюдать за ним. Когда грузчик выходил из трюма, на плече увидел еще одно. Бегом я влетел на палубу каракки, подбежал к О’Брайену.

– Капитан, быстро уходим!

– Что случилось, почему такая спешка? Мы не закончили погрузку, вон, на причале еще шесть ящиков.

– О’Брайен, сейчас я видел, как грузится вон тот португалец. У одного из грузчиков оспа!

Лицо капитана изменилось. В Европе часто бушевали эпидемии оспы, от которой вымирали селения. Чтобы не допустить ее распространения, губернаторы и бургомистры шли на жесткие, даже жестокие меры. Селения окружались солдатами, дома и трупы сжигались.

По свистку боцмана команда в авральном режиме затащила на палубу шесть остающихся ящиков и, не опустив даже в трюм, бросилась сбрасывать швартовы и поднимать сходни. О’Брайен был испуган даже больше, чем при встрече с пиратами. Стоит на корабле заболеть хоть одному – вымрет вся команда, а судно не пустят ни в один порт. Мигом подняли все паруса и вышли в море.

– Юрий, ты не ошибся, может, паника поднята зря? У меня нет сомнения в твоей порядочности, но не поторопился ли ты?

– Нет, капитан, через несколько дней ты сам услышишь плохие новости и будешь молчать, что заходил в Кадис.

Жизнь в дальнейшем подтвердила мои опасения. Когда мы стояли в Лиссабоне, команды с других кораблей донесли весть, что в Кадис никого не пускают. На рейде стоят военные корабли, и никто не может зайти в порт или выйти из него, а половина жителей уже мертвы.

Услышав такую новость, капитан сначала меня расцеловал, а потом мы с ним напились до чертиков, естественно, за его счет.

Выйдя из Кадиса, мы нигде не останавливались до самого Лиссабона, даже не набирали питьевую воду. На последних днях пути матросы стали роптать – вода несвежая, да и той вдосталь не дают. В Лиссабон пришли с сухими цистернами и пересохшими глотками. Нет воды – и сварить пищу не на чем, да и солонина в рот не лезет.

Ошвартовались, и О’Брайен на радостях избавления от «черной смерти» разрешил команде отдыхать три дня. Матросы ринулись в припортовые кабаки промочить горло. На судне осталось только несколько человек вахтенных, что с завистью глядели в спины уходящих на берег.

Я последовал примеру матросов, отошел от порта подальше, где трактирчики поприличнее. Заказал мадеры, жареного каплуна с картофелем, фруктов. Поскольку португальского не знал, объяснялся на смеси английского с итальянским. Когда я уже насытился и выпил, принесли фрукты. Давненько я такого не встречал – ананас, нарезанный кольцами, мандарины, здоровенная кисть винограда. Немного передохнув, я отдал должное фруктам.

Такого обильного и вкусного стола я в Европе еще не видел. Славно посидел, да и счет был невелик. Поистине, Португалия мне начинала нравиться. Дали брюху повеселиться, пора и честь знать.

Я направился на корабль, с интересом поглядывая по сторонам. Недалеко от порта, проходя мимо таверны, я чуть не споткнулся о вылетевшее из дверей тело. Хотел переступить, пригляделся – да это же матрос с нашей каракки. Я одним махом заскочил на ступеньки и ногой открыл дверь, рука лежала на шпаге. С ходу определить, что здесь творилось, было невозможно: мелькали кулаки и ноги, летали табуретки, билась посуда, валялись столы с остатками еды. Одеты все приблизительно одинаково, кто кого бьет – непонятно. Я вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил в потолок. После оглушительного грохота наступила тишина. Я прошел в середину зала, ткнул пальцем в грудь одного из матросов каракки:

– Внятно и четко – кто, кого и за что?

Тот прошепелявил непонятное разбитыми в кровь губами. Сбоку услужливо подскочил владелец таверны:

– Выпили ребята, что-то не поделили с французами, вот – поглядите – посуду побили, ущерб какой?! – Он принял меня за офицера с каракки.

– Так, всем людям О’Брайена – бегом на судно. Кто не может идти – несите, здесь никого не бросать. – Я обернулся к хозяину: – Что они должны?

Тот долго загибал пальцы:

– Тарелки, кружки, за вино, жареные отбивные…

Я прервал:

– Сколько?

Глазки трактирщика забегали:

– Два золотых эскудо.

Я достал из кошелька один золотой и бросил хозяину. Тот поймал на лету и, что-то бурча, удалился. Видно, шельма, как и все трактирщики.

Я вышел на улицу, наши матросы сбитою толпой шли к порту. Навстречу мне спешил альгвасил – аналог полицейского, с двумя помощниками. Вовремя убрались! Не хватало за драку угодить в местную кутузку. Спокойно подошел к судну. Перед матросами расхаживал О’Брайен. Разбитые носы и губы, порванная одежда и синяки не могли его не насторожить.

– Вот он, он заплатил и выгнал нас из таверны, он может подтвердить.

О’Брайен повернулся ко мне:

– Все уплачено? Иначе судно могут не выпустить из гавани, да еще и штраф наложат.

– Я все уладил, сэр.

– Отлично! Все на борт, бездельники. От вас только и жди пакостей. Больше никому в город не ходить, коли вести себя не умеете.

Мы вместе с ним поднялись на палубу.

– Сколько я вам должен?

– Один золотой, сэр.

О’Брайен расплатился.

– Ну, хоть мои накостыляли лягушатникам?

– Фифти-фифти, сэр!

– И за это еще один золотой? Дармоеды, даже не могли побить французов!

До конца погрузки больше ни один матрос не сошел на берег, кроме меня. И снова в море, слава Богу, без происшествий. Заходили в Матозиньюш, несколько дней простояли в Виго, пришли в Ла-Корунью. Здесь О’Брайен решил очистить от ракушек и водорослей обросшее за время плавания в теплых морях днище, оно тормозило ход.

Судно в порту вытащили на берег, положили на бок и занялись нудной очисткой подводной части корабля. Каракка выглядела, как выброшенный на берег кит. Предстояло пару недель вынужденного безделья. Я решил посетить местных врачей.

Расспросив коренных жителей, выяснил, что в Ла-Корунье практикует только один хирург; всяких травников, заговаривателей зубов, повитух я в расчет не брал. Найдя нужный дом, постучал.

Меня без расспросов впустили. В приемной за столом сидел вальяжный господин лет сорока, худощавый, загорелый, с шикарными усами, кончики которых были закручены вверх, и узенькой бородкой-эспаньолкой. На пальцах сверкали бриллиантами перстни. Похоже, практика у доктора была обширной.

Поздоровавшись, доктор сказал:

– На что жалуетесь?

– Я ни на что не жалуюсь, коллега.

Брови испанца вскинулись.

– Не имею чести знать, я не видел вас раньше в городе.

– Я не местный, хирург из России, наше судно пару недель будет доковаться, днище, видите ли, обросло. Решил зайти, познакомиться, может быть, взаимно поделиться опытом.

Сначала при моих словах о России у доктора стало недоуменное лицо – где, мол, это такое – Россия, а при словах «поделиться опытом» стало снисходительно-пренебрежительным.

«Ну как же, – явно думал он, – из далекой России приезжает неизвестно кто – поделиться опытом. Наверное, не знает ничего, захотел в Испании понахватать верхушек». – Все это явно читалось на лице доктора. Не хватает вам выдержки, коллега. Если по вашему лицу пациент может прочитать свой диагноз или прогноз, то надо учиться владеть эмоциями. Да, бывают пациенты, при взгляде на болячку которых хочется умыть руки и убежать из кабинета. Но ты – врач, и должен помогать больному, он ведь не выбирал свою болячку, а если ты любишь свою профессию и давал клятву Гиппократа, просто обязан приложить все силы, отбросив эмоции. Всего этого я, конечно, не сказал, иначе никакого контакта бы не получилось.

Пока пациентов не было, разговорились о методах лечения больных. По ходу разговора его снисходительность постепенно испарилась, он больше спрашивал, чем отвечал. И еще одна маленькая деталь – несколько его фраз меня удивили – такими же словами я наставлял семьдесят лет назад в Париже Амбруаза, молодого хирурга Божьей милостью.

– Скажите, коллега, вы не учились в Париже у мсье Амбруаза?

Испанец сильно удивился.

– Сеньор, вы знали Амбруаза?

– Да, приходилось.

– Это мой учитель, он преподавал хирургию в Парижском университете.

– Постойте, он же был королевским лекарем, пользовал двор.

– Да, да, так оно и было, и преподавал нам в Сорбонне. О, какая радостная встреча, просто удача – встретить ученика великого Амбруаза здесь, в Ла-Корунье, Богом забытом городке. Непременно мы должны отметить это событие, пойдемте.

Испанец взял меня за руку и потащил во дворик. Там стояла резная каменная беседка, увитая виноградом, и мраморный столик. Рядом журчал фонтанчик.

Слуга вынес вино в кувшине и фрукты. Испанец сам разлил вино по стаканам – признак уважения к гостю, сказал витиеватый тост, но из-за плохого знания языка я лишь понял – за медицину!

Кто был бы против? Вино было превосходным, так я, пожалуй, и от водки отвыкну, в винах я уже научился разбираться. Испанец выпил, встал, протянул руку:

– Мигель Родригес Сарагосса!

О как! Я тоже встал:

– Юрий Григорий Кожин. – «Григорьевич» для иностранцев – уж очень неудобоваримо. Познакомились.

Продолжили разговор о медицине. Насколько я понял, уровень знаний Мигеля так и остался таким, как учил Амбруаз. Но хоть имелись понятия о стерильности, обработке инструментов и рук.

Когда кувшинчик опустел, мы стали чуть ли не друзьями. Общие интересы сближают. Договорились завтра вместе оперировать больного. Мигель давно назначил операцию, но все оттягивал. Когда-то давно в живот пациента ударила стрела, в пылу боя древко обломили, перевязали, со временем все зажило; но по прошествии нескольких лет живот стал беспокоить, рана периодически открывалась, оттуда сочился гной. Да, похоже, дело серьезное.

Я возвращался на судно веселым, слегка пьяным и в хорошем настроении. Руки уже чесались в предвкушении работы у операционного стола, да еще и с коллегой.

Не доходя до порта, услышал крики, стоны. На улице стояла карета, рядом богато одетая сеньорита хлестала плетью служанку – молоденькую мулатку лет двадцати, вероятно, рабыню. На козлах сидел кучер, с любопытством и каким-то наслаждением разглядывающий экзекуцию.

Я схватил даму за руку – жалко просто стало девчонку, очень некстати вспомнились свои месяцы в плену. Дама гневно сверкнула глазами, позвала на помощь кучера. Тот соскочил с облучка, сжал здоровенные кулачищи. Ждать от него удара я не стал и с ходу завесил ногой по мошонке. Кучер сначала застыл с открытым ртом, потом согнулся и, жалобно подвывая, засучил ногами.

Дама от испуга завизжала и запрыгнула в карету. Захлопнув дверцу, закричала: «Поезжай!»

Ага, как же – кучер прижал руки к причинному месту и даже встать не мог. Дама сначала стала кричать на меня:

– Как вы смеете, кто вы такой? – Видя, что кучер не встает и уехать быстро не получится, стихла, прошипев через окно кареты: – Все из-за тебя, паршивка, вот дома я тебя проучу!

Я подошел к карете, дама юркнула внутрь.

– Продайте мне рабыню!

Я даже не подумал – куда ее мне деть. На судне плыть еще неизвестно сколько, но не бросать же девчонку, эта мегера может и насмерть забить. То ли мой вид ее испугал, то ли пример с кучером убедил, что спорить со мной – себе дороже, но дама вдруг согласилась:

– Десять золотых реалов!

Она высунула в окно обе руки и растопырила пальцы. Я залез в кошелек и отсчитал десять монет. Цена, конечно, была высока, выше реальной стоимости раза в два, но спорить на дороге и в этой ситуации не стоило. Дама взяла деньги, бросила кучеру:

– Едем!

Тот с трудом поднялся, злобно на меня посмотрел, но ничего предпринимать не стал и взобрался на облучок. Взял в руки хлыст и оглянулся на меня, как бы раздумывая – может, хлестануть? Я развел полы плаща, показав рукоять пистолета. Кучер тут же отвернулся и хлестанул коней. Карета умчалась.

Так, и что же мне делать с приобретением? Мулатка стояла рядом. Смугловатое смазливое личико, черные блестящие волосы слегка вились по плечам. Небольшая грудь, чуть полноватые ноги. Старенькое платье не скрывало багровых рубцов на плечах и спине. Я вздохнул, чего теперь?

Ладно, я махнул рукой и двинулся в порт. Девица пошла за мной. Ба, да она босая! Не дело. Зашли в лавку, я указал приказчику на босые ноги девушки, тот подобрал туфли. Расплатившись, пришли на корабль.

У О’Брайена чуть челюсть не отвалилась, когда он увидел меня с девицей.

– Сэр решил повеселиться?

– Да вот купил по случаю.

– Я не потерплю женщину на своем корабле, она принесет нам несчастье.

– О’Брайен, она моя служанка и будет там, где я!

Я достал из кошелька пять золотых монет и сунул в руки оторопевшему капитану. Тот посопел, но останавливать меня не стал. Так мы вдвоем и прошествовали в мою каюту.

Здесь возникла еще одна проблема – каюта маленькая и кровать одна, причем узкая.

– Сиди здесь! – Я показал на кровать. Сам пошел к боцману.

– Мне нужен матрас.

Боцман удивился:

– У вас же в каюте есть?

– У меня появился слуга.

Боцман удивился еще больше:

– А зачем он вам, сэр? Наш повар кормит, а что еще на корабле делать слуге?

– Ботинки чистить! – рявкнул я.

Боцман пожал плечами – у богатых свои причуды – и, бренча ключами, стал открывать небольшую дверцу на юте; вытащил оттуда матрас, набитый сухими водорослями. Я дал ему мелкую серебряную монету, и он донес его до моей каюты.

Войдя, я уселся, показал пальцем на себя:

– Юрий! – И ткнул пальцем в девушку.

– Норма, – ответила она.

Довольно интересное имя, по-моему, итальянское. Ни по-английски, ни по-итальянски она не понимала, по-русски я и не пробовал – откуда мулатке его знать? Что дальше с ней делать? Об этом, покупая ее у злобной испанки, я не думал.

Первый благородный порыв обернулся головной болью. Для начала осмотрю спину. Я жестом показал на платье. Девушка стащила его и улеглась на кровать, разведя ноги. Видимо, думала, что я купил ее для мужских утех. Я покачал головой, поднял с кровати и повернул к себе спиной. Вот подлюка испанка. Смуглая кожа была исполосована старыми и свежими рубцами. Девушку регулярно избивали плеткой.

Я указал на платье – одевайся, мол. Девица оказалась сообразительной – моментально оделась.

Время уже было вечернее, я указал на ее матрас на полу, девица послушно улеглась. Ну и слава Богу, хоть как-то понимает меня.

Утром я позавтракал, сходил к коку и взял тарелку риса с мясом для служанки. Пока я брился и приводил себя в порядок, она поела. С корабля вышли вместе. Надо было идти к Мигелю, сегодня предстояла операция.

По пути мы зашли в пару лавчонок, и мне пришлось купить своей служанке несколько платьев, юбку, кофту и теплый плащ. Все покупки я связал узлом, вручил Норме и показал рукой – домой, на корабль. Она кивнула и направилась к порту.

Я шел к Мигелю и ругал себя – зачем мне служанка, дернуло меня купить себе проблему. Не денег жалко – куда ее девать и что она будет делать? А может, отправить ее на родину? Так где ее родина? Я даже объясниться с ней не могу, как с глухонемой, жестами.

Как только я подошел к дому Мигеля, сам хозяин выбежал навстречу, обнял меня и долго тряс руку.

– Заходите, Юрий, все уже готово, ждем вас!

– Подождите меня немного, я обработаю свои инструменты.

Я достал из-за пазухи сверток с инструментами, бросил их в кипящую воду, затем вымыл руки и обработал местной водкой. Мигель старательно выполнил то же самое. Подошли к столу. Пациент уже лежал, погруженный в наркотический сон. Я прощупал живот – в правой паховой области пальпировался какой-то плотный конгломерат. Приступим!

Сделал разрез. Мигель быстро и старательно перевязывал кровоточащие сосуды. Добрались до брюшной полости.

Вот оно – кончик стрелы оброс соединительной тканью, местами образование было изъязвлено, гноилось. Просто удивительно, как не случилось перитонита, по всем канонам медицины пациент уже давно должен был умереть.

Мы аккуратно убрали образование, рассекая спайки. Ушили мышцы и кожу, перевязали. Мигель смотрел, как я все выполняю, во все глаза. Когда мы мыли руки, испанец сказал:

– Юрий, а ты превзошел учителя!

Я в эйфории от удачно проведенной операции чуть не поправил ученика, ведь это Амбруаз мой ученик, а не наоборот. Хорошо, быстро опомнился. После операции приняли еще двоих пациентов, я дал испанцу советы, как лучше лечить. Говорили на латыни, врачи всего мира худо-бедно могут на ней изъясняться. Где не хватало латинских слов, в ход шли английские или итальянские, иногда жесты. И мы прекрасно понимали друг друга. Наступило время сиесты. Мы снова вышли во дворик. На этот раз Мигель постарался – жареная рыба, мясо на ребрышках, жареный каплун, гора фруктов – ананасы, апельсины, виноград и – о чудо! Арбуз! Мы не спеша насыщались, запивая каждое блюдо разными сортами вин, в которых Мигель был большой специалист. Сиеста удалась. Слегка покачиваясь от выпитого, я отправился в обратный путь.

Но день еще не кончился, а с ним и приключения.

На месте вчерашнего столкновения с испанкой и кучером стояли несколько молодых мужчин. Что-то мне не понравился их вид, явно агрессивный. Драться сейчас мне вовсе не хотелось, настроение было слишком хорошим. Я перешел на другую сторону улицы, сзади заржали, раздались шаги. С поперечного переулка вышел вчерашний кучер с приятелем. Вот оно что, не случайные это прохожие. Надо не дать противнику напасть первым, главное оружие обороны – нападение. Я вытащил из-за пояса метательные ножи и метнул в кучера и приятеля. Уже оборачиваясь назад, увидел, что попал, куда хотел – в руки. Убивать мне вовсе не хотелось, могут быть заморочки с местным правосудием. Вопли раненых только подстегнули молодчиков сзади. Один из них вытащил нож и бросился первым.

Пистолет я выхватил быстрее и выстрелил в колено. Ба-бах! Удачно, нож выпал из рук, нападавший схватился за колено и упал, громко завывая. Заткнув разряженный пистолет за пояс, я выхватил шпагу – ну не может солидный идальго ходить в Испании без шпаги. Трое оставшихся целыми благоразумно остановились. У двоих в руках ножи, третий сжимал кастет. Ну, что же вы остановились, сеньоры? Я указал шпагой на ножи. Троица заколебалась, но стоило мне сделать шаг вперед, послушно бросила оружие.

Теперь надо выпутываться.

– Кто вы и что от меня хотите?

Английский им не понятен, молчат.

Спросил то же на итальянском. Один понял и на плохом с акцентом языке ответил:

– Нас нанял вон тот человек. – Он показал на кучера.

Я обернулся глянуть – придерживая приятеля, кучер поворачивал за угол, бросая на меня опасливые взгляды.

– Надеюсь, у сеньоров нет ко мне претензий?

– О нет, нет, почтенный кабальеро! Мы ошиблись!

Я вложил шпагу в ножны, наступил ногой на ножи и сломал лезвия. Так спокойней.

Повернулся и пошел к гавани. Чертов кучер, унес в руке нож, да второй у приятеля. Надо будет подкупить снова, да с запасом. Неплохая все-таки вещь – метательный нож.

Подходя к кораблю, я услышал отборную брань нашего капитана. Подойдя, понял причину. Моя служанка, желая угодить мне, постирала мои вещи и развесила по такелажу. У бортов стояли матросы и покатывались со смеху. Капитан с красным от гнева лицом пытался сорвать вещи, а Норма ему активно мешала. Глядя на них, я тоже не мог удержаться от смеха. Увидев меня, капитан подскочил и заорал хриплым голосом:

– Скажи своей служанке, чтобы сняла тряпки, у меня солидное судно, а не передвижной балаган. Она не понимает ни одного приличного языка. На кой черт вы ее купили, сэр?!

Во время разговора служанка забежала за меня и выглядывала на рассерженного О’Брайена.

Я показал пальцем на свои вещи – сними. Как ни странно, служанка послушалась, взяла деревянную лохань и сняла уже почти сухое белье. Конечно, постирать не мешало, за три месяца плавания вещи выглядели не лучшим образом, но вешать исподнее на такелаж – это слишком. Я посмеялся и пошел в каюту. По дороге вспомнил, что забыл сказать коку накормить Норму. Завернул в камбуз, но кок меня успокоил:

– Ваша служанка сама сегодня сварила обед на всю команду и, знаете, сэр, команде понравилась ее стряпня.

Я удивился. Оказывается, я купил не обузу, а хозяйственную девчушку, а и ладно.

Каждый день я ходил к Мигелю, мы активно оперировали, каждый день одного-двух человек, за кувшином вина обсуждали медицинские случаи и способы лечения. За две недели мы сблизились, даже жалко было думать о предстоящем расставании.

Я купил в оружейной лавке еще двенадцать метательных ножей из отличной толедской стали, выбирая с толком, уже зная, на что обратить внимание. Теперь по вечерам я успешно тренировался в метании ножей, перемежая свои занятия с обучением Нормы английскому языку. Надо хоть как-то общаться со служанкой. Постепенно я выяснил, что родом она с Азорских островов, маленькой девочкой вместе со всей семьей попала в рабство к испанцам, где всю семью разлучили. Хозяйка попалась злая, часто била, а иногда на потеху и в наказание отдавала своим слугам. Выяснив историю ее небольшой, но трудной жизни, я проникся сочувствием.

Подошло время, когда О’Брайен заявил, что судно готово. Завтра он берет продукты и воду, и мы продолжаем плавание. Я в последний раз посетил Мигеля, посидел с ним за богатым столом, попрощался. Перед уходом он дал мне в руки рекомендательное письмо.

– Зачем оно мне, амиго Мигель?

– Сейчас в Сорбонне медицину преподает Жильбер Пако, лучший ученик Амбруаза; если придется быть в Париже, не сочтите за труд посетить его. Мы вместе учились у Амбруаза, и он будет рад оказать вам помощь и услышать обо мне.

– Хорошо, Мигель, но я не собираюсь в Париж.

– Неисповедимы пути Господни, Юрий. Удачи тебе, и пусть святая Мария не оставляет тебя.

Он перекрестил меня на прощание и обнял. И пока я шел по улице, махал шляпой.

Наутро мы вышли в море. Наставала осень, было уже не так жарко, дул ветер и не всегда теплый. Синие воды становились серыми, день укорачивался. В прохладе я чувствовал себя бодрей, а Норма начала кутаться в одежды. За неделю мы дошли до Бильбао, где взяли груз и набрали воду, далее капитан решил уйти от берега, срезав путь по Бискайскому заливу. Еще через неделю мы входили во французский Брест. Становилось прохладнее, днем температура не поднималась выше двадцати градусов, а ночью опускалась градусов до десяти. В одну из таких ночей я почувствовал рядом с собой тело. Служанка, то ли замерзнув, то ли решив соблазнить, пришла ко мне в постель. Ну что же, я не монах, но насиловать бедную девушку мне не хотелось, уподобляясь слугам злой испанки. До этой ночи я с ней не спал, пользуясь положением господина.

Но коли сама, чего же отказываться? После этого случая делали мы это регулярно.

По-моему, ей это понравилось.

В Бресте стояли недолго, и я чуть было не угодил во французскую армию, причем не добровольцем. Оказалось, в армии французского короля не хватало солдат, по велению монарха армия устраивала облавы, кого схватили, того и в рекруты.

Действовать силовыми методами было никак нельзя, пришлось убегать через незнакомые подворотни, плутая по улицам, перепрыгивая через заборы. Наконец топот догоняющих солдат стих вдали. Я постоял, отдышался и, крадучись, вернулся на корабль. Ну его к лешему, этот Брест вместе с французским королем. Не хватало еще мне, русскому по рождению и духу, участвовать в войне французов. Они тут вечно чего-то выясняют с соседями – то с испанцами, то с итальянцами, а уж с англичанами – так это вообще вековые дрязги.

Отсижусь на корабле. Чего мне в городе делать – только если французского вина попить. А так – служанка рядом, она же любовница. Средства передвижения есть, деньги есть. Нет, служить меня не тянет.

Так и просидел на каракке все дни, изредка давая Норме деньги и посылая в город – купить вина, фруктов и еще что по мелочи.

Слава Богу, пришел день, и мы отплыли. Вот ведь порядки у французов – и на берег не сойдешь, не рискуя свободой. Норма уже сносно понимала английский, но говорила плохо, не хватало практики общения. Правда, способности у нее были, она уже знала много итальянских и русских слов, иногда вырывающихся у меня. К матросам она особенно не выходила, после одного случая.

Как-то раз я услышал визг Нормы. Я выскочил из каюты. Пара матросов зажала в углу служанку, один залез под юбку, другой тискал груди. Норма отбивалась как могла и визжала, явно привлекая внимание. Я с ходу пнул одного по заднице, другому заехал по почкам. Освобожденная Норма начала пинать нахалов ногами. Матросы пристыжено ретировались. Я учил ее английскому, немного начал учить русскому.

В свободное время в трюме учился метать ножи. Очень уж мне понравилось их применение – бесшумно, эффективно.

Ветер был не очень сильный, но через неделю показался мыс Аг по правому борту, вошли в пролив Ла-Манш. Слева вдалеке, в туманной дымке виднелись берега Англии, по правому борту – французские. О’Брайен довольно потирал руки:

– Скоро прибудем на место, плыть еще пару недель, да и места все хорошо и давно знакомые.

Миль за пять от Гавра начали раздаваться раскаты вроде как далекого грома. Я повертел головой – на небе ни тучки. О’Брайен забеспокоился:

– Стреляют, пушки стреляют, где-то бой идет. Не иначе как французы с англичанами отношения выясняют, как бы и нам не досталось.

– Так мы же торговое судно.

– Кто там разбираться будет, возьмут как трофей.

О’Брайен поднялся на корму, переложил руль, каракка послушно повернула ближе к берегу. Капитан решил прижаться к земле и переждать морской бой. Осторожность и терпение – немаловажные качества для купца, а для судовладельца иногда – решающие. Спустили паруса, остановились милях в двух от берега. Гром пушек стих. Выждав еще некоторое время, О’Брайен рискнул – поднять паруса. Мы направились к Гавру – главной военно-морской базе Франции в то время. На горизонте показался корабль, вернее – сначала паруса. О’Брайен схватил подзорную трубу – что там за флаг? Заулыбался – француз! Корабли сблизились, с военного корабля раздался пушечный выстрел, ядро шлепнулось вдалеке по нашему курсу.

Приказ – лечь в дрейф. На каракке спустили паруса. С корвета к нам направилась шлюпка, и по шторм-трапу поднялся офицер и несколько матросов. Подойдя к капитану, офицер представился и попросил следовать в Гавр – приказ адмирала. Англия сейчас с Францией в недружественных отношениях, Франция не допустит торговые суда в английские порты во избежание поставок оружия или военных товаров.

– Помилуй Бог! – О’Брайен всплеснул руками. – Какие военные товары? У меня в трюмах испанское вино, пряности с Востока, португальские апельсины, стеклянные изделия лучших итальянских мастеров!

Офицер был краток – в порту Гавра судно досмотрят, если ничего предосудительного обнаружено не будет – можете следовать дальше.

Мы снова подняли паруса и направились в Гавр. Собственно, мы и сами туда направлялись, но теперь мористее в конвое следовал корвет. С одной стороны – охрана, с другой – вроде как под арестом. Офицер с моряками оставался на каракке. К вечеру подошли к гавани, ошвартовались у причала. Офицер сошел, оставив часовых. На следующий день осмотр трюмов не принес ничего нового – оружия и военных товаров не нашли, мы могли следовать дальше. До конечного пункта О’Брайену было уже недалеко – Голландия рядом, в нескольких днях хода, а что потом буду делать я? Впереди осень со штормами, затем зима. Не пересидеть ли это время в Париже? Решено, собираю вещи, затем – попрощаться и расплатиться с О’Брайеном.

Тот немало удивился, но раз клиент решил – это его дело. На прощание выпили бутылку вина – за удачу, и я сошел на берег. Из вещей был только кофр, да Норма несла узелок со своими вещами. Можно было по Сене добраться речным судном, но местные посоветовали дилижансом – чуть дороже, но в два раза быстрее. Насидевшись на судне полгода, я решил добираться дилижансом, транспортом для меня новым.

Глава 4

На городской площади стояла длинная карета довольно странного вида, с дверцей в заднем торце, с огромными колесами и решетчатым ограждением на крыше для вещей. Запряжена она была четверкой здоровых лошадей. На облучке восседало два человека – кучер и, видимо, его помощник.

– Два места до Парижа!

– Луидор, мсье, и занимайте места, скоро отправляемся.

Я с помощью помощника кучера взгромоздил кофр на крышу, и мы с Нормой взошли по ступенькам в дилижанс. По бортам два ряда мягких сидений, окна полуприкрыты занавесками. Нашли пару свободных мест рядышком и уселись. Пустовало одно место у дверцы. Остальные места занимали два солидных господина в сюртуках и шляпах, субтильный молодой человек в пенсне, молодая барышня и сопровождающие ее то ли мать, то ли прислуга. Я поприветствовал попутчиков, приподняв шляпу. Пассажиры натянуто заулыбались в ответ. Снаружи послышался шум, на крышу что-то с грохотом закинули, и в дилижанс не вошел, а ворвался молодой офицер. Правой рукой он прижимал к себе саквояж, а левой – придерживал саблю. От него изрядно попахивало вином, он громогласно всех поприветствовал, упал на сиденье и почти тут же захрапел. Дилижанс тронулся. Шел на удивление мягко, еще при посадке я обратил внимание на рессоры. Пыль нещадно забивалась через неплотности дверцы. Да, это не итальянские мощеные дороги – наследие Римской империи. Если пойдет дождь, мы завязнем по самые ступицы колес. Поздним вечером въехали в Руан, дилижанс заехал во двор придорожной гостиницы, и пассажиры разбрелись по номерам. Мы с Нормой не стали торопиться и, отряхнув с одежды пыль и умывшись, поужинали.

Компанию нам составил субтильный молодой человек в пенсне – Пьер, как он представился.

Насытившись, прошли в номер и благополучно проспали до утра. Утром наш глубокий сон был самым грубым образом прерван. Кучер ходил по коридору, рукояткой кнута колотил в двери и кричал:

– Пассажиры, скоро отправляемся, поторопитесь.

Пришлось быстро собираться и, ополоснув лицо, стремглав завтракать. Хозяин, видимо, привык к ранним побудкам пассажиров проезжающих дилижансов: наготове были уже омлет, ветчина, жареная курица и вдоволь вина. Только перекусили, как кучер взгромоздился на облучок:

– Садитесь, время не ждет, к вечеру мы должны быть в Эвре. Заспанные пассажиры начали досыпать на мягких сиденьях. Я и сам придремал, мне на плечо положила головку Норма. Офицерик за завтраком опустошил кувшинчик вина и снова храпел, голова его болталась, как тряпичная.

Внезапно дилижанс встал, снаружи послышались громкие голоса, затем грохнул выстрел. Ого, у нас, кажется, неприятности. И я, и офицерик одновременно схватились за ручку дверцы, но первым выскочил он и тут же схлопотал пулю в грудь. По-моему, он не успел ничего понять. А ведь поторопись я – и пуля могла оказаться моею. Я выпрыгнул в дверь и тут же отскочил в сторону. Предосторожность оказалась не лишней, рядом со мной просвистел кистень. Выхватив шпагу, я рубанул нападавшего по шее. Обливаясь кровью, он упал на тело офицерика. Обернувшись, я увидел, что один нападающий держит под уздцы лошадей, двое стоят у облучка, с которого свисает тело убитого кучера. Его помощник стоит с растерянным видом, подняв руки.

Сзади послышался шорох, выхватывая из-за пояса пистолет, я обернулся. Ко мне из-за колеса дилижанса бросился еще один разбойник. Я выстрелил ему в живот. С расстояния двух метров промахнуться было невозможно. Бандиты у облучка, увидев, что я еще жив, а их приятель – уже нет, бросились ко мне. К моей удаче в руке одного я увидел разряженный пистолет, в другой руке – нож. Второй вооружен был посерьезней – он размахивал саблей. Шпага слишком легка, чтобы мне можно было продержаться долго. Эх, жалко, что под рукой нет метательных ножей, они в кофре на крыше кареты. Пока разбойники были рядом, они только мешали друг другу. Моя шпага описывала смертельные полукружья, не давая им подойти. Тот, что с саблей, тоже не мог воспользоваться преимуществом оружия – слева мешал размахнуться бок дилижанса, справа – его товарищ.

Наконец, они сообразили – сказался опыт, – и начали расходиться, беря меня в клещи. Если зайдут из-за спины, дело будет худо. Хорошо, что за спину заходил разбойник с ножом. Я резко прыгнул в сторону, махнув клинком наотмашь. Поперек груди его разошлась одежда, грудь обильно окрасилась кровью, но рана оказалась поверхностной, разбойник лишь ругался, но на ногах стоял уверенно, не подходя близко, выжидал удобного момента. Тот, что с саблей, кинулся на меня, размахивая ею перед собой и делая массу ненужных движений. Эге, дружок, сабля-то у тебя есть, но нет фехтовальной школы. Привык нападать на безоружных путников, и сейчас пытался убить меня, полагаясь только на силу и саблю. Попробуем пофехтовать. Я нанес удар спереди, разбойник легко его отбил, серия ударов слева и справа. Не могу достать, даже с учетом, что разбойник не силен в фехтовании; тяжелая сабля имеет преимущество.

Я провел еще одну серию ударов, отогнав разбойника, резко обернулся – второй подкрался уже близко и готов был ударить ножом в спину. Он бросился на меня, я рефлекторно выставил шпагу перед собой, и он сам напоролся на нее. Лезвие почти по самую гарду вошло в живот, и противник, побледнев, стал медленно падать. Вырвав шпагу из его живота, повернулся. Очень вовремя! Тот, что с саблей, бежал ко мне, лицо его мне не понравилось – уж очень зверское выражение, – решил прикончить, видя конец своих товарищей. Мне стоило большого труда отбивать удары сабли, один из его ударов все-таки достиг цели. На левом предплечье рукав набух кровью, боли я пока не чувствовал. Удар, еще удар, искры сыпались, а вот еще одного сильного удара моя шпага не выдержала, и с жалобным звоном сломалась в рукоятке. Я стоял с рукояткой в руке, на мгновенье растерявшись – пистолет разряжен, шпага сломана, ножей с собой нет. Оставалось только позорно убегать или с честью умереть.

Противник злорадно оскалился и сделал шаг вперед. Вдруг лицо его исказилось, и он начал заваливаться навзничь. За ним стоял помощник кучера, держа в руке окровавленный нож. Вовремя, очень вовремя, когда я уже не чаял остаться в живых. Подскочив к разбойнику, я вырвал саблю из его рук и, размахнувшись, отрубил голову. Горячка боя уходила, мышцы ног сделались ватными, я уселся на землю. Голова слегка кружилась, в ушах слышался звон.

Я посмотрел на свою руку – рукав обильно пропитался кровью, она капала на землю. Из дилижанса, видя, что бой окончен, боязливо озираясь, выходили пассажиры. Я слабо махнул рукой, завидев Норму. Она подбежала и принялась причитать.

– Из кофра наверху кареты дай чистые холстины, там есть.

Норма, как кошка, взлетела на крышу, распотрошила кофр, нашла перевязочные материалы. Помогла освободиться от верхней одежды. Я осмотрел рану – глубокий линейный порез, почти до кости, но кость не задета, крупные сосуды целы. С помощью Нормы я перевязал себя и, опираясь на руку Нормы здоровой рукой, встал.

Пассажиры кудахтали около убитого офицера, барышня закатывала глаза и, судя по виду, собиралась грохнуться в обморок.

– Барышня, сядьте в карету, вам здесь не место. Мсье, помогите кучеру освободить дорогу, трупы разбойников свалите в канаву. Наших убитых – на крышу дилижанса, в ближайшей деревне их надо похоронить по-христиански.

Субтильный и с ним двое солидных господ бросились выполнять поручение. Сволочи, отсиделись за чужой спиной. Если бы каждый из мужчин хотя бы владел пистолетом или шпагой, мне бы не пришлось тут скакать, как таракану на горячей сковородке. Собрали убитых, пыхтя, уложили их на крышу. Норма снова упаковала кофр. Помощник кучера, а теперь уже, собственно, кучер, сел на облучок, и карета тронулась.

Мили через три попалась деревенька. Мы нашли скромную церковь, отнесли убитых, могильщик за десять су выкопал могилы. После похорон все молча заняли свои места, и дилижанс снова отправился в путь.

Переночевали в мрачном настроении в какой-то деревушке, и к вечеру были близ Версаля. Конечно, никто не пошел ко дворцу короля – в дилижансе не было особ, приближенных ко двору, остановились в гостинице. До Парижа оставалось каких-то тридцать миль.

К вечеру следующего дня мы уже въезжали в столицу. Дилижанс остановился у почтовой станции, пассажиры, разобрав свои вещи, разошлись. Я дал серебряную монету кучеру, тот отвез нас в приличную гостиницу и затащил кофр в комнату. Рана моя болела, слава Богу, не кровила и не гноилась, я каждый день делал перевязки. Решил несколько дней отлежаться в гостинице, мне только для полного счастья не хватало получить заражение крови или еще какую-либо гадость. Норма ухаживала за мной – все-таки я был еще слаб после потери крови – приносила еду и вино, умывала, даже сходила в лавку и купила новый сюртук. Старый был порезан и весь в крови.

Через неделю я отошел от ранения, начал вставать и немного ходить, хотя слабость была. Еще через несколько дней я оправился и почти сразу, в сопровождении Нормы, пошел искать оружейную лавку. Без оружия я был, как голый среди одетых, с другой стороны – шпага или сабля говорят о статусе мужчины. Если оружия нет – как правило, слуга. Солидный свободный господин – обязательно с оружием. Конечно, это касалось не всех – король тоже ходил без оружия, но все же. Я обошел несколько лавок, пока не нашел то, что мне надо, – шпагу толедской стали, отлично сбалансированную и прекрасно сидящую в руке. Стоила она в два раза дороже, чем я купил в Италии, но хорошая вещь стоит денег. Может быть, сабля была бы и лучше, но она тяжела для ежедневного ношения, и лучше ее применять в конном бою, а не пешему. В гостинице я разузнал, где находится Сорбонна. На следующий день я планировал сходить туда, коли уж у меня было рекомендательное письмо Мигеля.

После завтрака, побрившись и надев новый сюртук, я подвесил к поясу шпагу, положил в карман рекомендательное письмо и направился в Сорбонну. И хотя я шел не устраиваться на работу, а проведать ученика моего учителя, все равно немного волновался.

Каменное здание Сорбонны выглядело мрачновато. Спрашивая у студентов, я нашел медицинский факультет. Открыв дверь, я вошел в коридор. Сюда выходило несколько дверей. Из одной вышел солидный господин. Приподняв в приветствии шляпу, я осведомился, где можно найти мсье Жильбера Пако.

– Я Пако, – буркнул господин. – Что у вас ко мне за дело? Я принимаю с утра.

– Меня просили передать письмо, я проездом был в Испании, в городе Ла-Корунья, где Мигель Родригес Сарагосса и написал это письмо.

Я вытащил из кармана письмо и подал господину. Не читая, он сунул его в карман. Наверное, Мигель переоценил свои дружеские чувства к Жильберу Пако. Я откланялся и отправился восвояси. И стоило из-за письма так волноваться. Я быстрым шагом прошел коридор и вышел на ступеньки. Задержался на секунду, раздумывая, куда направиться. Сзади раздался шум; расталкивая студентов, выбежал мсье Пако и стал озираться. Я спускался по ступенькам вниз.

– Погодите, мсье! Погодите!

Не думая, что это относится ко мне, я спустился и направился к гостинице. На мое плечо хлопнулась чья-то ладонь:

– Извините, мсье. Вы слишком быстро идете. – Рядом со мной стоял Пако. – Извините, ради Бога, я был занят своими мыслями и не сразу понял, о каком Мигеле идет речь. Вы не вернетесь на факультет?

– А зачем? Письмо вы получили, больше никаких обещаний я никому не давал.

– Но в письме Мигель пишет, что вы знали Амбруаза. Это правда?

– Да, и что из этого следует?

– Мне просто необходимо с вами поговорить, это не займет много времени.

– Ну, хорошо.

Мы вернулись на факультет. Жильбер отпер дверь, и мы вошли в его кабинет. Первое, что бросилось в глаза, – портрет Амбруаза. Конечно, писали портрет в зрелые годы моего ученика, когда он достиг определенных высот. На меня смотрело постаревшее лет на тридцать лицо, но я его прекрасно узнал. На портрете он был в мундире чиновника, с многочисленными орденами, исполненный чувства достоинства. Но я его помнил другим – любителем выпить, без гроша в кармане, схватывающим на лету знания. «Здравствуй, Амбруаз, вот и снова встретились».

– Вы хорошо знали учителя? – спросил Пако.

– Учителя? Это был мой ученик!

– Позвольте, вы что-то путаете, ведь Амбруаз умер в почтенном возрасте, окруженный любовью семьи и обожанием немногочисленных учеников. Вас в его окружении я что-то не припомню, да и по возрасту мы почти сверстники, прошу меня великодушно извинить за напоминание.

– Я действительно ничего не путаю, меня звать Юрий Кожин, если вы – ученик и соратник Амбруаза, вы должны знать это имя.

– Да, да, да, учитель часто упоминал этого замечательного человека, кажется, он был… – Жильбер по-актерски затянул паузу.

– …из Московии, – окончил я фразу.

Тут уж Жильбер совсем растерялся, вскочил с кресла, забегал по кабинету.

– Этого решительно не может быть! Сколько же вам лет, мсье?

Я решил слукавить:

– Больше ста.

Глаза Жильбера чуть не вылезли из орбит.

– Позвольте, я врач и могу оценить приблизительный возраст пациента. Никак не могу поверить вашим словам.

– Я бы и сам не поверил, дорогой Жильбер, но это так. Я изобрел замечательный эликсир, он не дает бессмертия, но продлевает жизнь.

Говорить ему про перенос во времени и пространстве я не стал, точно сочтет умалишенным.

– Если это в самом деле так, то это – величайшее открытие! Я хочу взглянуть на эликсир или хотя бы узнать его состав.

– Уважаемый мсье Пако! Если эликсир – великое открытие, то его состав не открывают незнакомым людям, поставьте себя на мое место.

Пако вскочил и забегал по кабинету.

– Да, да, мсье, вы правы. Давайте поработаем вместе, я думаю, что мы сможем пооперировать пациентов, вы продемонстрируете свою технику. А знаете что, я могу поговорить с ректором, и вы сможете читать лекции медикусам.

– Нет, нет, если у вас есть такое желание, я могу прочесть несколько лекций, не более. Я же не работать сюда приехал, тем более не отошел от ранения.

– Что, ранение, куда? Насколько оно тяжелое?

– Ранение в руку, саблей, но я потерял много крови и не восстановился до конца. Думаю, что оперировать не смогу еще дней десять, ощущаю вялость в руке и нет силы в пальцах.

– Извините, я не знал, выглядите вы здоровым. Надо же – сто лет! Вы не шутите надо мной?

– Если хотите, мсье, я могу рассказать подробности моего знакомства с Амбруазом и ход той операции.

– Нет, нет, я не сомневаюсь в ваших словах, но сто лет?!

Жильбер закатил глаза и упал в кресло.

Дальше пошел уже чисто медицинский разговор – чем обезболиваете, как обеззараживаете, чем шьете?

Разговор затянулся надолго, наконец Жильбер спохватился.

– Вы, наверное, голодны. Ах, я совсем заболтался, даже не угостил гостя, а раненому надо кушать!

Я прервал Жильбера:

– Это вы меня извините, мне пора, с вашего позволения, увидимся завтра.

– Да, да, с нетерпением буду ожидать.

Жильбер вскочил с кресла, обежал стол и долго тряс руку. В гостиницу я вернулся с хорошим настроением, мы с Нормой плотно поужинали, запив бургундским.

Наутро, часов в десять, я уже подходил к Сорбонне. Тут и там проходили студиозусы, – чувствовалось учебное заведение, слышалась разноязыкая речь. Эх, когда у нас на Руси будет то же самое, одна надежда на Петра.

На кафедре никого не было, по крайней мере, мне так показалось, – открыл одну дверь – пусто, другая заперта, за третьей – снова никого. Да во сколько же здесь начинаются занятия? За дальней дверью послышались голоса; я подошел, тихонько приоткрыл дверь. У секционного мраморного стола стоял в клеенчатом фартуке Жильбер. На столе лежал труп, во внутренностях которого Жильбер ковырялся инструментами. Вокруг стола стояли студенты. Они внимательно наблюдали за учителем. Я прикрыл дверь и подошел. Жильбер объяснял занятие на латинском. Это универсальный медицинский язык, вроде эсперанто. Постояв незамеченным, я присматривался. Насколько я понял, тема была – удаление селезенки при ранениях. Густо пахло формалином. О, этот запах, его помнят всю жизнь все врачи. Пару небольших ошибок я обнаружил, постарался тактичней их объяснить. И студенты, и Жильбер со вниманием их выслушали. Жильбер меня представил – хирург из Московии – Юрий Кожин. О моем возрасте и о наших отношениях с Амбруазом он благоразумно умолчал. Жильбер, пользуясь моментом, попросил показать на трупе какую-либо операцию. Что я знал лучше всего? Конечно, урологию. Я решил показать удаление почки, попросив двух студентов поассистировать. Так будет лучше – в случае ошибок их можно поправить, не ущемляя достоинства их учителя – Жильбера. Я делал и одновременно рассказывал. Через полчаса учебная операция была завершена. Студенты зааплодировали.

– Не велико умение – сделать операцию на трупе! – подняв руки и прервав аплодисменты, сказал я. – Труп молчит, у него не идет кровь, ему не больно. С живым человеком значительно сложнее – надо перевязывать сосуды, смотреть – нет ли болевого шока; если есть признаки – добавить обезболивающих, а самое главное – выходить после операции, не дав развиться осложнениям. В этом состоит искусство врачевания.

Я еще с полчаса рассказывал о хирургии, о диагностике разных заболеваний. Иногда меня не понимали, и мне приходилось разжевывать прописные истины, известные с первых курсов современным студентам.

Я прервал себя сам:

– Простите великодушно, мой маленький экскурс в хирургию затянулся, с позволения вашего учителя продолжим в другое время.

Студенты разошлись, горячо что-то обсуждая, а Жильбер схватил меня за руку, буквально потащил в свой кабинет.

– Уважаемый Юрий! Сегодня я на практике убедился в ваших знаниях. И хотя временами вы выражались не очень понятно, все было очень интересно. Может быть, завтра продолжим? Тему выбирайте сами.

– Предлагаю вам подобрать больного с не очень серьезным заболеванием, а прооперировать вместе. Это будет очень хорошим занятием для будущих медиков.

– Да, да, я согласен!

На следующий день, придя в Сорбонну, я осмотрел пациента. На его ноге – ниже колена – красовалась приличных размеров опухоль. Не онколог я, да где его здесь найти. Придется ампутировать ногу ниже колена, а после некоторых раздумий я решил взять чуть выше и вычленить по коленному суставу, протезировать в дальнейшем будет легче.

Операция прошла успешно, без осложнений. Каждое свое действие я объяснял, а ассистировали двое студентов постарше. Тогда еще не было разделения на курсы; каждый преподаватель набирал группу и вел от начала до окончания. С моей точки зрения, это было неправильно, я попытался объяснить всю нелепость Жильберу, однако тот, к моему удивлению, стал отстаивать существующий порядок. Ну что ж, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Я посещал занятия почти каждый день, читал лекции, делал операции, причем подбирал пациентов раз от раза сложнее и интереснее. Жильбер от удовольствия лишь потирал руки.

Через месяц я все-таки решил поменять существующий порядок. Я же не в Сорбонне работаю, надо и на хлеб зарабатывать, деньги пока были, но и зима вся впереди, на дорогу опять же расходы. Нашел в аренду первый этаж дома, куда и переехал из гостиницы. Надо начинать собственное дело, инструменты были, Жильбер обещал поставлять пациентов. Ему и так было неловко – месяц я работал, делал сложные операции, но жалование не получал. Пациенты не заставили себя ждать.

Буквально на следующий день заявился солидный господин, лицо его было обезображено страшными ожоговыми рубцами. Господин невнятно поздоровался, объяснив, что его ко мне направил мсье Пако. Лицо, вернее его левую сторону, обожгло на пожаре два года назад. И хотя у мсье солидное состояние, никто, даже за большие деньги, не берется привести его в порядок.

– Поймите, – горячился он, – со мной не хотят общаться партнеры, мое лицо их пугает, я не могу выйти в свет, а мне необходимо налаживать контакты – невозможно переложить все переговоры на помощника, дело страдает.

Я внимательно осмотрел лицо. Сложновато, особенно в этих условиях, делать пластику. Я посидел, раздумывая и прикидывая, откуда взять кожу для пересадки лица. Пациент понял мои размышления неправильно.

– Мсье Юрий, мне рекомендовал вас светило Сорбонны. По его словам, только вы способны на такую операцию, называйте сумму, и какой бы серьезной она ни оказалась, я готов вам заплатить даже авансом.

– Ну что же, пожалуй, я возьмусь. Подготовка потребует несколько недель, оставьте адрес, когда я буду готов, я вас извещу.

Обрадованный пациент чуть не кинулся меня обнимать.

Мне пришлось посетить Жильбера, договориться с ним. Речь шла о трупах. Я решил взять кожу для лица с ягодиц. Надо было потренироваться точно выкроить лоскут и так же точно вшить его на место. Кожа для лица – это не кусок ткани; если где-то растянуть участок, пытаясь прикрыть недостающие сантиметр-два, то на этом участке не будет естественных морщин, затруднена мимика, лицо будет выглядеть безжизненной маской. К тому же у меня не было перфоратора, я просил Жильбера узнать адреса лучших кузнецов, чтобы мне смогли изготовить инструмент. Пако удивился:

– Зачем вам кузнецы? Что такое вы решили изготовить, для чего?

Я коротко объяснил суть проблемы:

– Можно воспользоваться целым куском кожи, но тогда на месте ее изъятия тоже останется обширный дефект, а можно взять небольшой кусок, но с помощью перфоратора наделать в куске пересаживаемой кожи множество мелких насечек, тогда кусочки без проблем можно растянуть в два раза.

– Конечно, выглядит такая перфорированная кожа как шкура у леопарда, но это не надолго. Под пересаженным куском вырастает своя, новая кожа; сначала тоненькая, розовая, затем утолщается и приобретает обычный вид. Старая пересаженная кожа отмирает, ее задача – прикрыть от инфекции дефект кожи и дать жизнь новой коже. Запутано, но правильно по сути.

Жильбер задал кучу вопросов, начиная с того, этично ли брать на лицо кожу с ягодиц и заканчивая – можно ли посмотреть или еще лучше – поучаствовать. О таких операциях Жильбер даже не слышал.

Через пару дней меня свели с кузнецом-оружейником, мастерство которого очень высоко ценили. Как мог, я объяснил, что хочу сделать, набросал на бумаге эскиз. Мастер крутил рисунок, задавал вопросы, затем сказал:

– Я сделаю сначала из олова – мягкий, податливый и легкий в обработке материал; если вас устроит – буду делать из стали.

Мы ударили по рукам.

В последующие дни я тренировался на трупах, ведь в реальной жизни, на живых людях, операции такого рода я не делал никогда. Вообще-то для меня самого это было интересно. Я заранее приготовил и замочил в спирте волосы из конского хвоста для качественных швов, чтобы края были почти незаметны, и множество мелких приспособлений, подготовил и заточил нужный инструмент.

Через два дня я посетил кузнеца. Это было почти то, что надо. Выслушав мои замечания, кузнец заверил, что в металле он сделает все так, как мне надо, а лезвия перфоратора будут из лучшей испанской стали, или, если хотите, из лучшей английской – шеффилдской.

Мне было все равно, лишь бы лезвия были бритвенной остроты. Через несколько дней, оплатив работу, я получил перфоратор, тут же проверил на принесенном с собой куске свиной кожи. Инструмент работал отлично, умели же делать в старину на совесть, не то что нынешние пластмассовые поделки. Ну что ж, инструменты готовы, технику на трупах я отработал, пора вызывать пациента. Я спросил у прохожих, оказалось, это недалеко; прогулявшись пешком пару кварталов, нашел дом. Богатый дом, не каждый может себе позволить дубовые двери, окованные медными полосами. После долгих препирательств слуги позвали хозяина.

Тот спустился, прикрывая шарфом левую половину лица. Увидев меня, извинился за слуг, пригласил в комнату, угостил великолепным вином.

– Как я понимаю, ваш визит обусловлен предстоящей операцией?

– Да, мсье. Улаживайте дела с бизнесом и семьей, обсудим день операции, после нее месяц вас никто не будет видеть, если только жена сможет посещать.

– Я готов на любой день, дела привел в порядок, старший сын приглядит.

– Ну тогда, если нет возражений, приступим завтра.

– Завтра я весь в вашем распоряжении.

Вернувшись на квартиру, поужинал и лег пораньше спать, голова завтра должна быть ясной, к тому же, если что пойдет не так, неизвестно – удастся ли поспать.

Пациент явился ни свет ни заря; я толком и подготовиться не успел, да и Жильбер еще не пришел, мы договаривались к девяти часам. Чтобы человек был в курсе, я коротко, не вдаваясь в подробности, объяснил суть того, что с ним будут делать. Услышав о пересадке кожи с ягодицы на лицо, пациент посмурнел лицом, но, подумавши, махнул рукой:

– Хуже, чем сейчас, уже не будет!

До прихода Жильбера я напоил пациента – а звали его Николя Д’Эстен, оказывается, дворянин, – настойкой опия и уложил на стол. Как только появился Жильбер, мы вымыли и обработали спиртом руки и приступили.

Я аккуратно разметил и вырезал из ягодицы лоскут, убрал подкожный жир и шелком зашил рану. Уложив на стерильную салфетку кусок кожи, дважды прошелся перфоратором. Теперь аккуратно, небольшим и острым скальпелем вырезал кожу со шрамами на лице, постаравшись обойти веки. Разложили перфорированную кожу, где надо – ножницами отсекли лишнее. Вроде неплохо. Тоненькими иглами с конским волосом стянули края лоскутов.

Осмотрел еще раз. Все! Пока идет неплохо. Забинтовали. Пациент уже постанывал от боли, накапали настойки опия еще – зачем страдать человеку, а наркоманом от нескольких раз не станет. Что интересно – опия, гашиша здесь полно, на базарах торгуют открыто, но наркоманов нет. Применяется врачами и шаманами, иногда берут арабы.

Перетащили пациента на кровать. Теперь пусть отдыхает. Мы помыли руки и сели перекусить. До операции я так и не успел. Ну какой же завтрак во Франции без вина? Тем более и время уже было обеденное. Жильбер весь еще был поглощен увиденным, постоянно переспрашивал – зачем так, а не иначе, почему конский волос, а не шелк, как на ягодице. После обстоятельного разговора, уговорив пару кувшинов вина, Жильбер пришел к выводу – вроде и просто, но знать надо много.

– Таких операций я еще не видел, даже никогда не слышал. Неужели на Руси столь сильная медицинская школа? Юрий, вы меня удивляете, я восхищен вашими знаниями. При первой же возможности постараюсь побывать в Москве. Рядом с вами я чувствую себя школяром.

– Перестаньте заниматься самоуничижением, Жильбер. Вы неплохо помогали, а после нескольких подобных операций и сами сможете их делать. Главное – не забывать о мелочах, от них много зависит.

– Юрий, меня гложет одна мысль – неужели вы когда-либо уедете, не передав мне своих знаний, а главное – эликсира долголетия. Если вам действительно столько лет, это открывает большие возможности перед людьми.

– Бросьте, Жильбер. Эликсир – слишком дорогой и сложный состав, чтобы им могли пользоваться все.

– И все же, все же, как оказывается мало я знаю. Я думал, что все самое новое я знаю и применяю, я почивал на лаврах, вдруг появляетесь вы, и я понимаю, что не знаю и малой толики того, что знаете и умеете вы.

– Так устроен мир, Жильбер, не расстраивайтесь, я еще не собираюсь уезжать.

Мы расстались. Начались дни постоянных перевязок. Я ходил по базарам, покупал травы, делал настойки и отвары. Николя безропотно их глотал. Пару раз приходила проведывать жена, но кроме забинтованного лица ничего не смогла увидеть.

Через три недели настал день, когда я окончательно снял повязки. Я заранее приготовил большое зеркало и подвел к нему пациента. Он долго с удивлением вглядывался. Рубцов, так обезображивающих лицо, не было. Потом заплакал. Я не стал докучать своим присутствием и вышел.

Через несколько минут плач стих, а затем раздался смех, переходящий в хохот. Никак у Николя крыша поехала, только этого мне и не хватало. Я заглянул в комнату пациента. Он бочком сидел на кровати и улыбался.

– С вами все в порядке? – спросил я.

– Да, да, все хорошо.

– А почему вы смеялись?

– Вы представьте себе – меня будут целовать, не зная, что фактически это зад. – И снова залился смехом.

По-моему, ему все-таки надо дать валерианы. Николя так долго страдал от своей внешности, потом перенес болезненную операцию, и долгие недели провел в напряжении – удастся ли операция, каким будет лицо. Теперь, когда лицо оказалось лучше его ожиданий, нервы немного сдали. Напоил валерианой; переволновавшийся Николя уснул, обняв зеркало. Я полюбовался своей работой – не каждый день, даже в хороших современных клиниках, случаются такие удачи.

Сколько раз убеждался, что не отравленные химией организмы людей средневековья удивительно быстро восстанавливаются, да и люди терпеливее. Через пару дней я с умилением наблюдал, как жена Николя оглаживает ладошкой покрасневшее лицо мужа.

Эх, еще бы лидазу подключить да физиолечение, да где их взять? На прощание вместо запрошенных мной трехсот луидоров благодарный Николя отсчитал пятьсот, горячо меня обнял и расцеловал. Через месяц он заехал на проверку – шрамики на лице еще были красными, слегка выделялись, но я заверил пациента, что через год они будут почти не видны. Сам того не зная, Николя сослужил мне хорошую рекламу, – видевшие его ранее люди приходили со своими проблемами, и работой я себя обеспечил.

В один из ненастных осенних дней, когда моросил мелкий дождь и не хотелось выходить из дома, ко мне прибежал посыльный.

– Мсье Жильбер срочно просит явиться в клинику.

Выбирать не приходилось, пришлось одеваться и мокнуть под дождем. Своим извозчиком и выездом я не обзавелся, решив не тратить деньги зря: до весны оставалось уже немного, а там и отъезд не за горами.

На кафедре оказалось неожиданно много народа. Я нашел Жильбера, и он завел меня в комнату. На столе лежал окровавленный мужчина – Жильбер кивнул на него – герцог Анжуйский, Филипп. Было совершено покушение кинжалом в грудь и живот. На мой взгляд – потеряно много крови, не жилец. Я осмотрел пациента – мужчина был бледен, пульс частит, из раны в груди пузырится кровь – наверняка задето легкое.

Попробовать можно, но где взять кровь для переливания? Вернее, доноров найти можно, но нет реактивов для определения группы крови и резус-фактора.

– Все, Жильбер, говорить времени нет. Если не оперировать – он покойник, попробовать можно, но гарантий нет.

Жильбер испугался: случись нехорошее – Людовик запросто казнит, он и за меньшие прегрешения бросает в Бастилию или отрубает голову. А здесь – ведь герцог его племянник. Лицо Жильбера стало таким же бледным, как и у раненого герцога.

– Что же делать, что же делать? – Он заламывал в отчаянии руки и бегал по комнате.

– Жильбер, возьмите себя в руки, готовьтесь к операции.

Мы помыли руки, студенты стащили с раненого одежду. Быстро осмотрев раны, я решил начать с живота. Рану в грудной клетке пока заткнул тампоном, чтобы не подсасывался воздух. Была не была, у раненого просто нет шансов выжить, без помощи он умрет в ближайшие пару часов.

Вскрыли брюшную полость – полно крови, жалко, нет электроотсоса, придется сушить тампонами. Полностью осушить не удалось, но хотя бы ранение нашли – сильно кровила брыжеечная артерия. Ушили, нашли ранение желудка. Ушили, по-быстрому зашили живот.

Хотя все старались делать быстро, время летело. Вскрыли грудную полость, в плевре тоже полно крови, нашли кровоточащий сосуд, ушили, перевязали.

Наложили швы на кожу. Вроде все. Раненый хрипло и часто дышал, пульс частит, слабого наполнения. Тяжелый! Очень тяжелый больной. Сейчас бы ему капельницу, кровь перелить, растворы всякие. Я аж зубами заскрипел от злости и бессилия.

Теперь от нас ничего не зависело, только от организма пациента. Хватит сил – выкарабкается, нет – мы сделали, что смогли.

Почти сутки мы не отходили от раненого, состояние оставалось тяжелым, бинты чуть подмокали, но это нормально. К исходу вторых суток герцог пришел в себя, мутным взглядом обвел глазами потолок, нас. Прошептал: «Где я?» – Жильбер сразу же ответил:

– В больнице Сорбонны. Вы были ранены, мсье, нам пришлось вас оперировать.

– Пить!

Я поднес к губам тряпицу, смоченную водой. Раненый жадно высосал воду.

– Еще!

– Нельзя вам пока.

– Мои люди здесь?

– Да, стоят в коридоре.

– Позовите!

– Вы слабы. Вам пока не надо много говорить.

– Это очень важно.

Я вышел в коридор: у дверей стояли трое людей герцога, за прошедшие двое суток они уже примелькались.

– Его высочество просит кого-либо зайти.

К двери направились сразу двое, но я остановил:

– Герцог очень слаб, только один и очень ненадолго.

Вошедший склонился к герцогу, они пошептались, и слуга вышел.

– Как скоро я встану?

– Это будет зависеть от вашего состояния, но я боюсь, не скоро, милорд. Ранения были тяжелы, вы потеряли много крови и чудом остались живы. Вам нельзя сейчас разговаривать, спите, набирайтесь сил.

– Это было покушение, я опасаюсь за свою жизнь. – И, откинувшись на подушку, уснул.

Последующие дни прошли в хлопотах – перевязки, лечебные мази. Приходилось поворачивать герцога и немного присаживать в постели для профилактики пролежней. Состояние его было стабильным, и за жизнь уже не приходилось опасаться.

Я боялся пневмонии или нагноений, но, слава Богу, обошлось. Но герцог явно чего-то боялся – как только открывалась дверь, он вздрагивал и поворачивался – кто пришел, хотя в коридоре постоянно, и днем и ночью, дежурили его люди.

– Мне надо быстрее подняться и исчезнуть из Парижа, думаю, враги уже знают, где я.

– Ваше высочество, вам пока нельзя путешествовать, даже в карете. Потерпите хотя бы еще неделю, лучше – дней десять.

Ему пришлось согласиться, он и сам чувствовал, что слаб, даже стоять без посторонней помощи не мог. Мои круглосуточные бдения кончились. Теперь, по мере улучшения здоровья герцога, мы с Жильбером дежурили по очереди, да и то днем. Ничто не предвещало беды.

Дождливой ненастной ночью я проснулся от ощущения тревоги. Что-то было не так.

Я нащупал лежавший на туалетном столике пистолет, взвел курок. Шпага лежала рядом, и я вытащил ее из ножен. Все тихо. Неужели почудилось? Я постоял несколько минут и уже собирался лечь спать, как в соседней комнате, где спала Норма, послышалась возня и женский вскрик. Я схватил оружие и пинком ноги открыл дверь. У постели Нормы мелькнули тени. Я выстрелил в одну из них, и человек рухнул на пол.

Ко мне метнулись еще две тени, одетые в черную одежду. Я еле успел отбить удар шпагой. В комнатах было темно, но у меня было преимущество – я знал расположение комнат и мебели.

Я сделал шаг назад, встав в дверном проеме – так никто не сможет зайти сзади или сбоку, к тому же нападавшие не смогут напасть вдвоем одновременно – проем узок, а сражаться одновременно с обоими – чревато. Звенели шпаги, глаза после сна относительно неплохо видели, на каждый выпад я успевал подставить блок и сделать укол сам. Однако противник попался опытный – шпага в его руках так и порхала. Надо как-то выходить из положения. Мозг лихорадочно работал – пока я не ухватился за мелькнувшую мысль. Пистолет разряжен, но кто мешает им воспользоваться, как кистенем. Выбрав удачный момент, когда противник кинулся в атаку, я со всей силы запустил пистолетом ему в голову, как камнем. Кидать было неудобно левой рукой, а я все-таки правша. Но попал удачно – противник вскрикнул и инстинктивно схватился за лицо. Я этого и ждал и тотчас воткнул ему шпагу в горло, для верности повернув. В грудь бить боялся – вдруг кольчуга или панцирь, а кидать больше нечего. Враг медленно осел на пол. Второй кинулся на меня. Конечно, пока мы обменивались ударами, он отдыхал, а я уже был в поту. Мне снова повезло, нога противника попала на руку убитого врага, и он поскользнулся, на миг потеряв равновесие и вскинув левую руку в попытке устоять. Я не дал ему шанса, вонзив шпагу в подмышку. Даже если на нем был панцирь, подмышки он не защищает, в бою никто руки не поднимает. Захрипев, ночной разбойник упал. Он еще дышал, и я нанес удар шпагой в сердце. Здесь не в ходу милосердие, хочешь остаться в живых – не оставляй за спиной недобитого врага.

Я чиркнул кресалом, зажег свечу. На полу спальни, где почивала Норма, валялись три одетых в черное трупа. Судя по их виду – совсем не разбойники: чистая одежда из дорогого сукна, на пальцах – массивные золотые перстни. На шее – цепи. Добротные сапоги и добротное дорогое оружие. Такие не полезут за деньгами, здесь кроется что-то другое. Всю обстановку в комнате я охватил одним взглядом. Чего же Норма молчит? В два прыжка я подскочил к кровати. Да, ей уже никто не поможет. Из груди торчал кинжал, и на меня глядели мертвые глаза. Я слишком много видел мертвых, чтобы ошибаться. Может, произошла какая-то ошибка? У меня здесь просто не было врагов, еще не успел нажить. Хотя, герцог! Вот! Вот разгадка. Или мне хотели отомстить за выздоровление герцога или хотели моими руками его убрать.

Норма спутала карты. В темноте убийцы перепутали кровати, а может быть, ее не хотели оставлять в живых, как свидетеля, но что-то нарушило их планы, и Норма успела закричать, тем спася меня от смерти. Я тихонько отогнул штору и посмотрел на улицу. У дверей дома стоял закрытый фиакр. Не теряя времени, я достал из тумбочки второй пистолет, он был заряжен, в правую руку шпагу – и рванулся к выходу. Мне хотелось знать – кто они такие и каким боком здесь я? Тихонько открыл дверь. У фиакра стоял человек в черном. Одним прыжком я подскочил к нему и стволом пистолета уперся в живот:

– Брось оружие!

На мостовую со звоном упала шпага.

– Иди за мной, крикнешь или дернешься – ты труп. Понял?

Он кивнул. Я медленно отошел к двери и зашел, человек в черном – за мной. Я завел его в комнату. Вид троих убитых товарищей не добавил ему решительности. Я указал ему на убитую Норму:

– Это моя жена, заметь – любимая. Отвечай быстро – кто и за что хочет меня убить?

Незнакомец помедлил с ответом. Лезвием шпаги я слегка провел по его горлу, из тонкого разреза потекла струйка крови. Я надавил на шпагу:

– Ну, молчать будешь?

– Герцог!

Ага, это я уже и сам понял.

– Кто заказал покушение на Филиппа?

Незнакомец опять замолчал. Кончиком шпаги я нанес рану на щеке.

– Людовик.

До меня не сразу дошло.

– Какой Людовик?

– Людовик Четырнадцатый, король Франции.

– Почему я?

– Ты помог Филиппу остаться в живых.

– Кто эти люди? – Я шпагой указал на убитых.

– Шевалье из приближенных ко двору.

– А Жильбер?

Незнакомец отвел взгляд. Так, похоже и Жильберу грозит опасность.

– Когда?

– Мы должны были после тебя, не ожидали, что лекаришко так владеет шпагой. Вот он – лучший дуэлянт во Франции – кивком головы он указал на убитого.

Кровь вскипела в жилах, я резанул лезвием по шее и ночной непрошеный гость упал на пол, захлебываясь собственной кровью.

Так, надо быстро думать. Убийц будут ждать – ну, скажем, до утра. Я взглянул на часы – три часа. Значит, у меня есть часа четыре в запасе. Надо как можно быстрее сваливать из столь гостеприимного города.

Собственно, собрать вещи – дело нескольких минут, фиакр у дверей. Норму только похоронить не успеваю, но, думаю, Жильбер распорядится. Да и увидев мясорубку у меня дома, поймет, в чем дело, сам поостережется. Я зажег еще свечи, покидал в кофр вещи, зарядил пистолет, засунул оба за пояс. Обтерев шпагу, вложил в ножны. Оделся по-походному, вышел, не запирая дверь, – зачем уж теперь? Забросил кофр внутрь фиакра и взобрался на облучок. Черт, я плохо знаю город, как бы не заблудиться. Ладно, найдем, где наша не пропадала! Я дернул вожжами, лошадь тронула.

Немало поплутав, я все-таки нашел городские ворота и беспрепятственно выехал. Стража выглянула было из сторожки, но, увидев на дверцах фиакра три лилии – опознавательный знак королевского двора, даже не подошла.

Оказавшись за городом, я доехал до моста через Сену и остановился. Что теперь делать? Ехать в порт – рискованно. Найдя тела, поднимут тревогу, верховые гонцы быстро известят портовые власти, и ни одно судно без досмотра не выйдет в море.

Сухопутные границы пересечь легче – конечно, не по дорогам; там, на границе, тоже заставы. Но, наверное, можно договориться с контрабандистами. Эти знают все тропки и тайные проходы, за деньги проведут. Я немножко пожалел, что не снял в спешке с убитых цепи и перстни. Наличных, учитывая дальний путь и спешку, было не очень много. Пока меня не хватились, можно продолжить путь в фиакре, но к обеду надо его бросить – больно заметен со своими лилиями на бортах. Лишняя подсказка для преследующих.

Я нещадно погонял лошадь, зная, что скоро ее брошу. К обеду въехал в городишко Крей, где у торговой площади и бросил фиакр. Мне подумалось, что долго он здесь не простоит. Мне посчастливилось нанять извозчика до недалекого городишки Компьеня, и к вечеру я уже оказался в нем. Теперь следовало уходить с этой дороги – был прямой путь на Лилль и дальше – в Бельгию. Пусть думают те, кто идет по следу, что я направляюсь на север. Переночевав в гостинице, вышел утром к причалам и, наняв лодку, по Эне решил спуститься вниз, в район Реймса. Рыбак на лодке поставил парус, ветер и течение помогали, и через два дня мы по каналу добрались до Реймса. Я несколько раз в пути проговорился, что мне надо в Нанси, в случае, если рыбака найдут, – он укажет этот путь. Теперь надо решать, куда двигаться дальше – на север, через Шарлевиль в Бельгию, на северо-восток, в княжество Люксембург, или на восток, в германские земли. Люксембург – княжество нейтральное, но очень уж мало, отыскать там меня несложно, да и выхода к морю нет. Германия – сейчас воюет с соседями, можно не пробраться в Россию, да и под случайную раздачу попасть вероятно. Наверное, лучше в Бельгию – есть выход к морю; в конце концов, через сухопутную границу можно перебраться в Голландию. На этот период – одна из самых сильных морских держав, наравне с Англией, судоходство и торговля развиты, не составит труда найти попутное судно. Все, решено, надо перебираться в Бельгию. От Реймса можно добраться до Льежа или Намюра водными путями, по Маасу, но можно и лошадью.

Я нашел маленькую придорожную гостиницу, переночевал. Оставив вещи в гостинице, с утра отправился по злачным местам. Никого в городе я не знал, а где я мог найти тех, кто, не боясь закона, сможет провести через границу. Мне бы не хотелось попасть в руки пограничной стражи. Я обходил таверну за таверной, но никто подходящий не попадался на глаза. В голове мелькнуло – Антверпен изначально являлся центром огранки алмазов, и не всегда они вывозились из страны официально. Стоит пощупать ювелиров. По вывеске нашел ювелира, зашел в мастерскую. За прилавком стоял еврей, выпущенные из-под кипы пейсы не вызывали сомнения. Я решил брать быка за рога.

– Не желает ли мсье хорошо заработать?

Хозяин завертел головой, как будто рядом мог быть еще кто-то.

– Вы мне?

– Да!

– Сколько заработать?

– Вы даже не спросили, за что?

– Мне кажется, что вы не будете предлагать мне захватить Бастилию, я не прав?

– Правы. Полагаю, что у вас найдется знакомый контрабандист?

– Сколь тяжел груз и сколько платите?

– Кофр и я. Цену назовите сами.

– Куда?

– Шарлеруа, Намюр или Льеж, не играет роли.

– Десять золотых, пять из них авансом.

– Согласен.

– Ждите у лавки через час.

Я вышел и пошел в гостиницу. И что меня сразу не осенило? Еврей все понимал с полуслова. Если не обманет, будет замечательно. Я сытно позавтракал, вещи – один кофр – были давно готовы. Через час я стоял у мастерской ювелира. Оглядев меня, тот попросил пять золотых авансом.

Я отсчитал, ювелир стукнул кулаком в стенку, из внутренних дверей вышел ажан – французский полицейский. Я невольно схватился за шпагу. Ювелир замахал руками:

– Нет, нет, не надо, вы просили решить проблему, этот человек ее решит, а во что он одет – дело второстепенное. Ну что же, в его словах есть истина. Мундир прикроет в случае непредвиденных событий. Ажан махнул рукой, провел меня через мастерскую во внутренний двор. Там стояла двуколка. Мы уселись, и усач спросил:

– Где груз?

– В гостинице.

Мы заехали за кофром и не спеша поехали из города. После пяти часов неспешной езды впереди блеснула река. «Маас», – флегматично промолвил страж порядка. За все время поездки я не услышал от него ни слова. Подъехали к реке, ажан спустился по берегу, коротко свистнул два раза. На другой стороне реки показался человек, вывел из зарослей камыша небольшую лодку и направился на ней к нам. Ажан уложил мой кофр в лодку и оттолкнул ее от берега.

– В Намюр? – спросил лодочник.

Я кивнул. По всей видимости, здесь был отлаженный коридор. Сморенный долгим путем на двуколке, я слегка вздремнул, а когда открыл глаза, уже смеркалось. Лодочник сидел на корме и правил веслом, лодку несло по течению. Лодочник прижал палец к губам, я кивнул. Вероятно, граница была рядом. Как он угадывал в сгущающейся темноте путь среди изгибов реки, для меня осталось тайной.

Через полчаса лодочник облегченно вздохнул:

– Уже Бельгия, сейчас переночуем, и завтра к вечеру мсье будет в Намюре.

Мы пристали к берегу, лодочник затащил лодку в кусты. Мы поднялись на берег, лодочник завел меня в дощатый сарай – видимо, он и стоял здесь для таких целей. Света зажигать лодочник не стал, в свете луны смутно виднелись контуры стола и трех лавок. Легли спать. Лодочник скоро захрапел, а я не сомкнул глаз, сжимая в руке пистолет. Кто его знает, ни лодочника, ни ювелира раньше не видел, уснешь – а тебе удавку на шею или нож в сердце. С пустым кофром через границу тайком не ходят. Могут позариться, подумав, что переправляю ценный груз. Для меня картины и в самом деле были бесценным грузом. Но нет, ночь прошла спокойно, под утро я и сам забылся в сладкой дреме. Проснулся от толчка. Рядом стоял лодочник и тряс меня за руку. Я вскинулся:

– А? Что?

Лодочник зажал мне рот.

– Тихо, рядом ходит кто-то, оружие есть?

Я вытащил из-под полы пистолет. В руке у лодочника блестел нож. Он осторожно выглянул в приоткрытую дверь и засмеялся:

– Тьфу, напугал, енот там бродит, объедки подбирает. Все хорошо, давайте завтракать, путь длинный.

Лодочник достал из своего узелка хлеб, жареную рыбу, яблоки. Видя, что у меня ничего нет, поделился. Мигом мы съели скудный завтрак и пошли к лодке.

Там я уселся на носу, лениво оглядывая проплывающие берега и деревушки. Напряжение последних дней отступило, из Франции выбрался благополучно, а как там Жильбер? Тех убийц я убрал, но король-то остался, вдруг решит подчистить всех, кому что-либо известно о покушении. Жалко будет мужика – голова на месте, быстро способен обучаться; трусоват, правда – так он и не воином служит, ему саблей махать не надо.

Лодочник мирно двигал веслами, течение ему помогало. В обед пристали к берегу у какой-то деревушки, лодочник принес хлеб, вареную курицу и вино – видимо, не в первый раз здесь бывал, уж очень быстро обернулся. Мы неплохо поели и двинулись дальше. К вечеру вдали показались огни городка.

– Все, считай добрались! Здесь уже нет пограничной стражи, и если сами не привлечете внимание, то никому вы не нужны. Мсье еще должен половину золотых, да за еду.

Я отсчитал деньги, контрабандист честно выполнил свою работу.

– Подскажи, как мне половчее добраться до каких-либо портов в Голландии?

– Лучше всего прямо по реке плыть до Дордрехта, затем на север по суше миль тридцать, и все порты – Гаага, Лейден, Амстердам, Ден-Хелдер и еще куча более мелких к вашим услугам, мсье.

– А не предложишь ли кого знакомого?

Лодочник почесал давно немытую голову.

– Нет, на лодке очень далеко, нужно речное судно, проще в Намюре в порту найти, ниже Намюра и до самого моря суда ходят очень часто; правда, сейчас не лето, но три-четыре посудины уж всяко идут.

Я поблагодарил за подсказку и сошел недалеко от порта. В сам порт контрабандист соваться не рискнул. Ладно, тут идти пятнадцать минут, кофр только тащить неудобно, да шпага била по ногам, чай – не асфальт.

Поскольку был вечер, решил не заморачивать себе голову, зашел в первую попавшуюся гостиницу, хорошо поужинал свининой на вертеле с мозельским и завалился спать, все-таки предыдущая ночь была почти бессонной.

Утром, успев только побриться и позавтракав, пошел в порт – благо идти было недалеко. Одно судно идет вверх по течению, другое – вниз, но углевоз, вся палуба в тонкой черной пыли, ввек не отмоешься.

Так и просидел весь день, подбегая к судам. Вот уж не везет! Трактирщик забегаловки, где я сидел, коротая время за кувшином пива, подошел к столу:

– Мсье, вы куда-то торопитесь?

– Пожалуй, да. Мне надо в любой голландский порт.

– Если не погнушаетесь, то скоро пойдет дилижанс на Антверпен, а там совсем недалеко до портов, тем более в Антверпене сходятся все дороги и канал.

– Ну что ж, я согласен.

Трактирщик указал на сидящего в углу господина:

– Ваш кучер, договаривайтесь.

С виду бы никогда не подумал, что это извозчик. В черном сюртуке, в цилиндре, осанистый – прямо лакей царской кареты, не меньше. Мы быстро сговорились, и я поторопился за кофром. Памятуя свои прежние приключения на сухопутных дорогах, зарядил оба пистолета, засунув их подальше за ремень, неизменная шпага висела на поясе, в рукав затолкал пару метательных ножей.

Конечно, густонаселенная Бельгия – это не Франция, но все же, все же. Я подошел вовремя, часть пассажиров уже сидела, оставались задние места. Я засунул кофр на крышу, кучер перетянул вещи веревкой.

Я уселся и слегка задремал, что-то вымотали меня последние дни. В Россию, домой хочу, где все говорят по-русски. Правда, и дома сейчас там нет, и жены нет, даже любимой женщины нет. Можно и здесь неплохо обосноваться, но я же не Березовский и иже с ним. И так мое путешествие из Крыма затянулось.

Кто-то сел сзади, захлопнулась дверца; приоткрыв глаза, я глянул на часы. Четыре часа пополудни.

До вечера еще далеко, успеем до Брюсселя доехать. Дилижанс легко шел по дороге, и я незаметно уснул. Очнулся я от грохота, на меня падали какие-то люди; крик, пыль. Сидящие сзади попытались выбить дверцу, раздалось несколько выстрелов, сквозь фанерную дверцу, выбивая щепки, полетели пули. На мне кто-то лежал, и я телом чувствовал, как тяжелые пули ударяли в пассажира, лежавшего на мне. Ни хрена себе, прокатился в дилижансе. Выстрелы прекратились, я с трудом столкнул с себя убитого и вытащил свои пистолеты. О шпаге пока нечего было и думать, пассажиры лежали один на другом, тщетно пытаясь выбраться. Снаружи кто-то сапогом выбил дверцу, и в салон заглянула усатая толстая физиономия. Не медля ни секунды, я пустил ему пулю в лоб и выскочил наружу, упал и перекатился. Сбоку раздался еще один выстрел, но мимо. Я из положения лежа вскинул пистолет. Ба-бах! Одним разбойником меньше. Из дилижанса никто пока не выбирался, но спереди бежали двое. Я не стал разбираться, выхватил из рукава метательный нож и всадил переднему в грудь. Рубашка на нем была расстегнута, и я видел, что защиты нет. Второй, видя неудачу товарищей, прыгнул в кусты. Черт с ним, не бегать же догонять.

– Выходите, дамы и господа, кто цел, разбойников нет.

В дилижансе зашевелились. Я побежал вперед. Вот в чем дело. Поперек дороги, привязанная к двум деревьям, была натянута веревка. Или кучер ее не заметил, либо ее подняли в последний момент. Сам кучер лежал, ноги его были придавлены дилижансом. Попросив вышедших пассажиров помочь, мы приподняли довольно тяжелую карету и вытащили кучера. Был он в пыли, в ссадинах, но ноги были целы, прихрамывал лишь. С ним вдвоем мы подошли к лошадям. Одна сломала ногу и билась в постромках, пришлось пристрелить бедное животное, чтобы не мучилось.

Кучер обошел перевернутый дилижанс, покачал головой, пассажиры собирали рассыпавшиеся при падении чемоданы и узлы. Нашел и я свой кофр, при падении он не пострадал. Я заглянул внутрь салона – двое убитых, что сели последними, и причина нападения – в ногах у одного лежал мешок из грубой холщовой ткани, на котором было написано – «Банк Маастрихта».

Черт бы побрал этих банкиров. Из-за их мешка я чуть жизни не лишился. Я со злости пнул; мешок звякнул. Кучер подошел ко мне:

– Сроду нападений не было, спокойная дорога, видно, мешок с деньгами кто-то узрел. Как я вижу, господин, вы тут самый представительный, вон, разбойников побили. Надо дилижанс поднять, на трех лошадях мы все равно ехать сможем, правда, не так быстро.

После некоторых раздумий я разрубил у одного из деревьев веревку, перекинул ее через толстый сук, привязал к поручням на крыше. Мужчины дружно взялись за веревку, и общими усилиями дилижанс был поставлен на колеса. Еще с полчаса кучер разбирался с постромками, перепрягая лошадей.

Наконец, все было готово, трупы убитых положили наверх, рядом с вещами. Я уселся у выбитой дверцы, положив рядом мешок с деньгами. Тронулись. Временами я ловил на себе испуганные взгляды мужчин и восхищенные – женщин. Уже без приключений добрались до Брюсселя, по темным улицам доехали до гостиницы. Кучер ушел улаживать дела, и вскоре прибыли полицейские. Меня допросили, но поскольку свидетелей было уйма – весь дилижанс, ко мне больше не приставали.

Утречком меня разбудил кучер.

– Господин, не гневайтесь, лошадь я уже купил, что с деньгами делать будем?

– С какими деньгами? – спросонок я не сразу сообразил, о каких деньгах идет речь.

– А мешок?

– Да разве полицейские его не забрали?

– Нет, конечно, я его трактирщику на хранение отдавал, пока лошадь покупать бегал.

Ну что ж, назвался груздем – полезай в кузов.

Я, кряхтя, встал – ушиб где-то вчера бок, оделся в чистую одежду – вчерашнюю можно было выкинуть, ополоснул лицо, и мы поехали. Кучер уже выспросил на торгу адрес банка, и мы доехали быстро.

Сонный охранник не пустил, объяснив, что еще никого нет. Ладно, подождем. Я выгрузил оказавшийся тяжелым мешок к дверям банка и уселся на него. Кучер, немного посидев, решил не терять времени и ехать к каретных дел мастеру менять дверцу.

Долго сидел, около часа. Наконец к банку подъехала карета, из нее вышел важный господин. Охранник выскочил из дверей, согнувшись в поклоне. Не иначе, как управляющий. Я поднялся с мешка, пнул его ногой:

– Забирайте деньги!

Глаза у управляющего полезли на лоб.

– Кто вы такой и как к вам попал мешок?

Пришлось пересказать о происшествии. Пока я рассказывал, господин важно прошествовал к кабинету. Сзади меня, кряхтя, охранник тащил мешок монет. Дослушав, управляющий подошел к мешку, осмотрел его, остался доволен – мешок не открывали.

– Да, ваши охранники погибли, честно исполнив свой долг, а я туда не заглядывал; как почтенный джентльмен, решил доставить по адресу.

– Мы очень рады, что честное имя банка не оказалось замаранным в грязной истории.

Мне предложили чаю. Пока дилижанса не было, чего же не попить? Через полчаса к управляющему подошел клерк, что-то зашептал в ухо, поглядывая на меня. Так, интересно, о чем разговор? Управляющий повернулся ко мне:

– Все именно так, как вы и рассказали, мой человек справлялся в полиции. Мы вам очень благодарны и готовы открыть счет в нашем банке, если вы того пожелаете.

В голове мелькнула мысль.

– А хранилища у вас есть?

Управляющий улыбнулся:

– Вы хотите поместить к нам свои ценности?

– Да, хочу! Как только за мной подъедет дилижанс, я сдам на хранение дорогие для меня вещи. Во сколько это мне обойдется?

– Для вас – как особого клиента – ни во сколько.

– И вы дадите мне расписку?

Банкир снова заулыбался:

– Конечно. Наш банк существует уже почти пятьдесят лет. Будьте уверены, происшедшее с деньгами в дилижансе – досадное недоразумение.

Вскоре подъехал дилижанс. Я взгромоздился наверх, вытащил из кофра картины, перевязанные в холстину.

– Вы хотите поместить это?

У банкира от удивления поднялась бровь.

– Да, и советую беречь. Пройдет немного лет, и вы сами оцените мою предусмотрительность.

Мне написали расписку, банкир приложил свою печатку с перстня и торжественно вручил мне.

С легким сердцем я уселся в дилижанс, и мы поехали к гостинице. Пассажиры уже давно заждались.

Длительный путь до Антверпена прошел спокойно. Переночевав, нашел попутный дилижанс, добрался до Гааги. И это будущая столица объединенной Европы? Жалкий захолустный городок размером не больше российского Ряжска или Светлограда. Порт – и то не велик, однако судов восемь в нем стояли, под разными флагами.

Поискав глазами свой, российский флаг, я разочарованно вздохнул. Не было в бухте наших судов; то ли зима тому виной, то ли стечение обстоятельств. Это здесь зима мягкая и теплая, в России в это время еще и снежок идет, и морозы трещать могут, хотя днем на завалинках снег уже проседает и с крыш капает.

Немного постоял, подумав, и решил перебраться в другой порт, тут их по берегу – как у собаки блох, морская держава все-таки Голландия. На небольшом одномачтовом паруснике добрался до Амстердама. Бухта была забита различными кораблями – каравеллы, бриги, бригантины, каракки, галеры, шхуны под флагами самых разных стран. О, то, что надо. Правда, уже смеркалось, и ходить по причалам не время, надо искать гостиницу и трактир и с утра начинать поиски попутного судна.

Недалеко от порта – а чего зря ноги бить, – я нашел затрапезную гостиницу с трактиром. Оставив вещи в номере, спустился поужинать. Не знаю, как в гостинице, но трактир был полон моряков. В военных формах разных стран, в цивильном платье с торговых кораблей они занимали почти все столики, дым от трубок стоял коромыслом, стучали по столам глиняные и стеклянные кружки.

Я нашел столик, заказал поесть и вина, не собираясь долго задерживаться. Когда я заканчивал жареную курицу, ко мне подсел почтенного вида пожилой моряк во флотской курточке.

– Куда направляется уважаемый господин?

– Если Бог пошлет попутное судно, то в Россию.

– Так здесь, в Амстердаме, сейчас московитская делегация, поищите их корабль, может, возьмут.

– А где стоит их судно?

– Если не запамятовал, у дальней стенки. Говорят, и царь ихний, герр Питер, тоже приехал.

Вот как, это новость! Неужели Петр приехал корабельному искусству учиться?

Что-то я подзабыл историю, или это – первый его визит в Европу, а плотничать он будет позже?

Я сидел, задумавшись. Может, не искать судно, а искать в Амстердаме Петра? Как он меня примет после плена и вспомнит ли? Одни сплошные вопросы. Морячок, что подсел ко мне, принял мою задумчивость за грусть.

– Эй, хозяин, дайте нам кувшин вина, а то гость загрустил.

Хозяин подскочил, угодливо смахнул полотенцем крошки со стола и поставил кувшин с вином. Что ж, промочим горло, поговорим с морячком, может быть, еще какие интересные новости узнаю.

Вино оказалось приятным, но с каким-то привкусом, а может – показалось. После пары стаканчиков меня сильно развезло – кружилась голова, веки смыкались.

Что за вино такое? Морячок услужливо подставил плечо и помог подняться в гостиницу, на второй этаж. Дальше – темнота. Очнулся я на корабле, вокруг было темно; вероятно, я был в каюте или трюме, но то, что на корабле, не вызывало сомнений – по борту плескалась вода, судно раскачивало. Голова болела, и во рту было сухо, как с похмелья. Я начал припоминать вчерашний вечер – да, сидел в трактире, пил с морячком. Но как я здесь оказался? Что-то я не припоминаю, что договорился о попутном судне, да и вещи не помню, чтобы носил. Чертовщина какая-то. Сверху открылся люк, по трапу спустился мой вчерашний знакомый.

– Очнулся?

– Где я?

– На каперском судне «Святая Мария»!

– А что я здесь делаю, я не помню, как сюда попал?

– Пить меньше надо. Ты вчера подписал бумагу, обязуясь прослужить на судне один сезон.

Вот уж чего точно не помню, наверное, подмешали в вино какую-то гадость. Слышал я о таких проделках: спаивают, доставляют на корабль, и поди в открытом море, попробуй качать права. Вот это влип!

– Вставай, сейчас опохмелиться дам. Я боцман этого судна. Ты что умеешь делать?

– Канонир я.

– Во, то, что надо. Саблями махать желающих много, а с пушками обращаться – не каждый может. Вставай, вставай, надо тебя капитану представить, да главному канониру.

Я встал, меня сильно качало. Дать бы в зубы этому боцману. Я нащупал свой пояс – ни шпаги, ни пистолетов не было, кошеля с деньгами – тоже. Сволочь!

Кое-как, с помощью боцмана, поднялся на палубу. Судно оказалось небольшим двухмачтовым бригом, грязным до неприличия. На палубе валялись объедки еды, пустые бутылки, обрывки веревок, грязь покрывала доски палубы так, что и досок кое-где видно не было. Боцман подвел меня к двери в кормовой каюте – капитанской. Постучавшись, мы вошли. За столом, уставленным полными и пустыми бутылками, сидел капитан – заросшее волосами чудовище – волосы вылезали из-под рубашки, волосатыми были кисти рук, длинные патлы выбивались из-под морской фуражки, огромная борода прикрывала половину лица. Волосы пучками даже лезли из ноздрей и ушей. Неандерталец какой-то! Сбоку стола сидели еще двое офицеров, выглядевших более презентабельно.

Боцман ткнул меня кулаком в бок, я слегка поклонился.

– Кто таков?

– Канонир Юрий Кожин, – отчеканил я.

– Куда попал, знаешь?

– Боцман объяснил.

– Бежать с корабля некуда, будешь выполнять команды – получишь свою долю добычи, будешь отлынивать – пропущу под килем или отправлю по доске. Не зря меня зовут Кровавая Борода. Уяснил?

– Уяснил.

– Иди, знакомься с командой, боцман покажет.

Мы вышли. В голове неотступно стучала мысль – бежать! Но куда и как? Мы в открытом море, суши не видно, вплавь не доберусь, да и вода холодная. Придется сделать вид, что смирился, до первой возможности. Я не пират и не капер, это не мое, тем более с таким капитаном. Урод какой-то. Боцман подвел меня к орудиям на носу, по два с каждой стороны. Пушки были укрыты от брызг холстиной, выглядывали лишь бронзовые лафеты. Рядом с пушками сидели матросы – да нет, матросами их и назвать нельзя – какие-то оборванцы. В драной одежде, небритые, давно немытые и оттого чудовищно пахнувшие. При виде боцмана они приподнялись.

– Вот, нового канонира привел, будешь с ними жить, есть, воевать. Звать его – Юрий.

Боцман повернулся и ушел. Босяки скептически меня оглядели.

– Что за имя у тебя странное, откуда будешь?

– Русский, из России.

– Это где-то на севере, один мой приятель туда плавал, там очень холодно. Знаешь пушки?

– Знаю, в армии царя Петра был канониром.

– Ну вот и посмотрим, как ты стрелять умеешь, когда добычу брать будем.

Судя по их виду, богатой добычей здесь и не пахло, или, может, все в кабаках спускали?

Кубрик на всех был один и не велик, спали в нем только, когда шел дождь или было очень холодно. К тому же в кубрике было полно клопов, тараканов и прочей нечисти, а уж крысы так и сновали.

Тьфу, помойка какая-то. Грязных судов я не видел, европейцы, мать иху.

Дня два болтались в Северном море, потом капитану взбрело в голову податься поближе к Шотландским островам, где пролегали морские торговые пути. Правда, и шансов нарваться на неприятности тоже было больше – в виде кораблей охраны.

По вечерам, лежа на палубе, я слушал байки матросов об удачливости и храбрости их капитана. Верилось мне в это слабо. На четвертый день плавания, у острова Фэр-Айл, мы заметили на горизонте паруса. «Приготовиться!» – зарычал капитан. По палубе засновали пираты, позванивало оружие. Пушкари оружия не имели; мы расчехлили орудия, подсыпали свежего пороха к запальным трубкам. Паруса быстро приближались; чтобы не спугнуть вероятную добычу, капитан отвел судно за остров и там выжидал. Как только чужое судно показалось из-за острова, мы подняли все паруса и ринулись на добычу. Нас сразу заметили, но уйти уже не могли. Это было большое трехмачтовое судно под португальским флагом. Невооруженным взглядом видно, как там готовились к отражению атаки – на головах блестели шлемы, матросы размахивали саблями, вот откидных орудийных портов видно не было. На верхней палубе были видны лишь несколько маломощных пушечек. Мы сближались, вот кабельтов, дружно грянули пушечки португальца. Их маленькие ядра не причинили каперам никакого вреда. В ответ, по команде капитана, мы выстрелили картечью. С палубы португальца послышались крики боли, народа поубавилось. Корабли сблизились, и пираты стали забрасывать кошки; удар бортами – и пираты посыпались на палубу португальца.

Звон сабель, крики ярости и боли, ругань, пистолетная и мушкетная пальба. Канониры похватали лежавшие у мачты абордажные сабли и кинулись помогать товарищам.

– Давай за нами, а то ничего не достанется.

Я схватил саблю, потоптался и повернул назад. Открыв люк в трюм, я спустился на пару ступенек трапа и, выбрав укромное место, воткнул саблю в балку шпангоута. Заметить ее сразу нельзя было, но я запомнил место. Зачем я это сделал, сразу и не скажу, но мне подумалось, что надо иметь оружие под рукой. Выбравшись, я подобрал из кучи еще одну саблю и кинулся на палубу португальца. Совсем не участвовать в бою было нельзя, могут и поплавать пустить с ядром на шее. Когда я перепрыгивал, поцарапал щеку и слегка вымазался кровью. К моменту, когда я уже стоял на палубе португальца, все было почти кончено. Лишь в двух местах – на корме и около трюма было горстка сопротивляющихся. Я присоединился и, яростно крича, стал размахивать саблей, но португальцев прикончили и без меня. Все, бой закончен. Я слонялся по палубе, когда пираты начали потрошить карманы убитых, стаскивали с пальцев перстни, снимая или срывая золотые цепочки. Боцман с несколькими матросами спустился в трюм, откуда вскорости вылез довольный: медь, мануфактура – знатная добыча. Посовещавшись, пираты решили не перегружать груз, просто сняли португальский флаг, убитых побросали в море. Часть команды осталась на бывшем португальце, часть вернулась на каперское судно. Оба корабля пошли на восток, следуя в кильватере, недалеко друг от друга. Капитан подозвал боцмана и о чем-то с ним разговаривал, поглядывая в мою сторону. Боцман махнул мне рукой, подзывая.

– Вот, господин капитан, я сам видел его в бою, даже рану на щеке успел получить, так что кровью уже повязан.

– Так-то оно так, но все же лучше, как в порт придем, пусть в трюме посидит.

На следующий день мы пришли в маленький порт и городишко Харлинген. Меня заперли в трюме, выводя ночью оправиться, воду и еду давали днем через люк.

Простояли два дня; вероятно, капитан за это время успел продать трофей вместе с грузом. Ночью вышли в море, отошли недалеко от берега и бросили якорь. Команда выкатила из трюма бочки с ромом и вином и всю ночь беспробудно пила. Меня выпустили из трюма, и я присоединился к пирующим. Хоть наелся вволю и выпил пару кружек вина.

Под утро матросы захмелели и попадали, кто где стоял. Палуба была усыпана спящими, бодрствовала лишь вахта. Я начал озираться, раздумывая, а не отвязать ли мне лодку, что болталась за кормой? Берег был виден, ходу на веслах – часа два. Сзади, в поясницу, уткнулось что-то острое. Я повернул голову.

– И не думай, я за тобой наблюдаю, – рядом со мной стоял боцман. Вроде и пил он со всеми наравне, а вот стоит рядом и не качается, голос трезвый.

Ладно, сорвалось сейчас – получится потом, все равно подвернется удобный случай, я в это верю.

Прошло дней десять, за это время мы еще взяли на абордаж пару небольших судов и под конец еле удрали от испанского галеона. В бою против него нас бы ничего не спасло, только с одного борта я насчитал шестьдесят четыре пушечных порта. Нас выручила скорость. Галеон был здоров, тяжел, и ход его был меньше нашего легкого брига. После удачного бегства наш каперский корабль пару дней отстаивался в небольшом порту, заодно капитан распорядился набрать свежей воды, сухарей и солонины.

Мартовским днем мы снова вышли на промысел. Солнце светило по-весеннему ярко, море было спокойным, дул легкий ветерок.

Из-за мыса показались паруса, и почти тут же капитан хрипло проорал:

– К бою, канальи!

Я уже привычно расчехлил орудие, зажег фитиль, ждал команды. Суда сближались, наш противник уваливался правее, стараясь выйти в открытое море; вот он повернулся бортом, и я увидел родной российский флаг. Свои! Как же мне по своим стрелять? Я начал прикидывать варианты, хотелось и нашим помочь и самому живым остаться. В это время капитан заорал: «Огонь!»

Я вынес упреждение вперед судна и поднес фитиль к запальному отверстию. Грянули выстрелы. Каперский корабль окутался дымом, но я успел увидеть, как мое ядро легло впереди курса русской шхуны. Ядра остальных пушек особого вреда не нанесли. В ответ с русского судна также прогремел залп. На палубе завопили раненые. Вот! В голове мелькнула мысль. Главный канонир проорал: «Заряжай картечью!» Зарядили, выстрелили. Я снова сознательно промахнулся. В ответ русские влепили картечью довольно точно. Рядом со мной попадали раненые пиратские канониры. На одной из мачт вдрызг разорвало паруса, и ход сразу упал.

У соседнего орудия крутился только один человек, и быстро зарядить у него не получалось. Я подбежал, помог зарядить картечью, попросил помочь зарядить мою пушку, поскольку русская картечь выбила пушкарей. Не заподозрив подвоха, пират засыпал порох. Но зарядил я не картечь, а бомбу. Пока пират возился с лафетом, я подобрал валявшуюся недалеко от убитого саблю и вонзил ему в спину. Тот беззвучно упал. Этой же саблей я перерубил канаты, что удерживают пушку при отдаче от выстрела, натужившись, развернул одно, за ним другое орудие в сторону кормы. Зажег фитиль своей пушки и шустро отскочил в сторону. Выстрел! Не сдерживаемая канатами, пушка рванулась назад и, проломив фальшборт, упала в воду. Но какой был эффект от бомбы! Я направлял пушку на кормовую надстройку, взрывом бомбы надстройку почти снесло. Ни рулевого со штурвалом, ни капитана больше не было. Да и ахнуло так, что звенело в ушах. Со второй палубы выбежали наверх пираты, поглядеть, что случилось. Подождав пару минут, когда их соберется побольше, я подбежал ко второй пушке и зажег трубку. Снова грохот, палубу заволокло дымом. Выстрел с десяти метров картечью был ужасен. На палубе валялись изорванные в клочья тела пиратов, кое-кто еще стонал. Схватив саблю, я подскочил к месту побоища. Тех, кто был ранен несильно, я добил, пока они не отошли от шока. За спиной раздался шорох, я мгновенно обернулся и отпрыгнул в сторону. Это меня спасло, из люка выглядывал боцман, держа в руке дымящийся пистолет. Выстрела я почему-то не услышал – то ли в горячке боя, то ли уши еще не отошли от взрыва бомбы.

Не давая ему вылезти, я подскочил и взмахом сабли снес ему голову. Захлопнув люк, я задвинул засов.

Не дай Бог снизу вылезет еще кто-нибудь из уцелевших. Ну что же, пора покинуть пиратский корабль. Нет, они мне задолжали. Я пробежал к развалинам капитанской каюты. Обшарил то, что осталось из мебели, под кроватью нашел сундучок. Маленький, с виду он был довольно тяжел. Я с трудом перетащил его в лодку. Кажется, ничего не забыл. Нет, надо на прощание устроить салют.

Я помчался к крюйт-камере, где хранился порох, выбил пробку из бочонка с порохом и, пятясь, посыпал им дорожку. Из трюма разносились удары и крики уцелевших пиратов. Небось, крышку люка пытаются сорвать. Надо поторопиться, у них есть боевые топоры, дерево рубить ими несподручно, но можно. Я бросил бочонок, чиркнул кремнем; огонек, шипя, весело потрескивая, побежал по дорожке.

Теперь и мне надо быстро делать ноги. Я по веревке скользнул в лодку, саблей обрубил последнюю связь с кораблем и веслом оттолкнулся от судна.

Сев на весла, как мог быстрее стал отплывать подальше. Но не успел проплыть и ста метров – приблизительно, половину до русского судна, как сзади рвануло. Поскольку я греб спиной к русским, то картина взрыва была перед глазами.

Сначала из-под палубы вырвался столб пламени, судно вспухло изнутри, и во все стороны с грохотом полетели обломки. Меня на лодке изрядно подбросило, рядом начали падать доски, реи, непонятно еще какой мусор. Жалкие остатки пиратского корабля пошли на дно. Я оглянулся, русское судно уже было недалеко. Слава Богу, оттуда не стреляли. Подплыл к борту; судно сидело низко, видимо было хорошо нагружено.

– Чего тебе, басурманин?

– Да какой я басурманин! Свой я, русский.

– А чего на пиратском судне был?

– В плену, родимые, вас увидел да судно и взорвал.

– Как звать-величать тебя?

– Кожин, Юрий Кожин, бомбардир первой роты Преображенского полка.

На корабле пошушукались.

– Ну, лезь сюда.

С корабля сбросили шторм-трап. Я крикнул:

– И веревку сбросьте!»

Сбросили веревку, на парусных судах этого добра хватало. Я отвязал сундучок, сверху потянули, и сундучок оказался на палубе. По трапу я шустро взобрался наверх. У борта стоял капитан и его помощник, несколько в отдалении – матросы. Всем было интересно узнать, как мне удалось взорвать пиратский корабль и, оставшись в живых, сбежать.

Я представился – главный бомбардир Преображенского полка Юрий Кожин. В Азовском походе Его Величества Петра Первого был пленен турками, бежал, добираюсь домой. Силою и обманом попал на пиратский корабль, прослужил две недели, завидев родной флаг, из пушки бомбою снес кормовую надстройку и взорвал крюйт-камеру.

Капитан покачал головой.

– То, как разлетелась надстройка, мы видели. Поскольку в это время сами не стреляли, зело удивились, решив – несчастный случай, взорвалось у них что-то. А потом лодка отплыла и – взрыв. Неплохо землякам подсобил. Вишь, гружены зело, осадка большая, ход малый. Помог, помог землякам, о чем царю-батюшке будет доложено. Да ты и сам скоро его увидишь, здесь он, в Голландии, учится корабельному делу. А что за сундучок сей?

– Трофей боевой, на саблю взятый. У меня же отобрали оружие, деньги, расписку банка.

– Давай посмотрим.

Капитан подозвал матроса, тот живо топориком сломал замок и поддел крышку. Сверху лежала моя банковская расписка на сданные для хранения картины, а под ней – золотые монеты, перстни, колье и прочие золотые изделия.

– Неплохой трофей! Не беспокойся, боевой трофей – дело неприкосновенное, нешто мы не понимаем, настрадался в плену, знаем, как православным нелегко у басурман. Иди, отдыхай, место и матрац тебе отведут. Сундучок покамест у меня в каюте храниться будет.

Мне отвели место на нижней палубе, дали матрац; я без сил упал и заснул. Я на родине, пусть это и не земля, но русское судно. Я вернулся!

Глава 5

К исходу дня мы заходили в порт Амстердама. В бухте также было полно кораблей, среди них было и судно с российским флагом. Мы пришвартовались к нему, перекинули сходни.

Навстречу вышел капитан.

– Доставили груз?

– Так точно.

– Благополучно? А то Петр Алексеевич справлялся уже.

– Недалеко отсель судно каперское напало, с Божьей помощью отбились, вот человек помог, пиратов взорвал, говорит – бомбардир Преображенского полка, из плена бежал.

– А вот мы доложим Петру Алексеевичу, посмотрим, какой он бомбардир.

Меня проводили по сходням на другой корабль, подвели к каюте.

Капитан постучал и вошел. Через несколько минут вышел Петр I, за ним капитан и несколько офицеров.

– Который?

Капитан указал на меня.

Петр подошел, вгляделся.

– Что-то не признаю.

Да и как меня было узнать, в рваной одежде, похудевшего, с ссадинами на лице.

– Кожин я, Ваше Величество.

Петр поморщился:

– Называй меня герр Питер. – Постоял, вспоминая. – Ты бомбардиром был, в первой роте, на учениях всем нос утер, в первый поход на Азов ходил, так?

Я облегченно вздохнул:

– Так, герр Питер.

Петр сам обрадовался тому, что вспомнил.

– Ты мне еще советовал пушки бронзовые делать, а не чугунные.

– Истинно так, государь.

– Рассказывай, как в плен попал, как освободился.

Я коротко пересказал историю пленения, работу в Крымском ханстве, побег, долгую дорогу домой. Пока я рассказывал, Петр то хмурился, то хохотал.

– Изрядно тебе досталось. Сколько же тебя дома не было?

– Без малого два года.

– Молодец! – Петр хлопнул меня по плечу. – Давай выпьем за твое счастливое возвращение. – Он обернулся назад, прислуга уже наливала вино в здоровенные кубки. Петр чокнулся со мной, пожелав многие лета, и выпил. Пришлось последовать его примеру, хотя одолеть литровую емкость махом было непросто.

– Жалую тебя ста рублями и отдыхом от службы на два года. После плена завсегда давали отдых, дабы поправиться. Да, а что там с кораблем, мне докладывали, ты пиратское судно взорвал?

– Да, государь.

Я в красках пересказал последнее мое приключение. Вокруг незаметно собралось кольцо из благодарных слушателей. И все внимательно слушали, а капитан подобравшего меня судна кивал, подтверждая сказанное. Когда я окончил рассказ, Петр воскликнул:

– Герой! Повеселил ты нас сегодня, в сердце моем гордость за сынов Отечества, не посрамивших русский флаг. Еще вина герою!

И отказаться нельзя – кубок из рук царя сродни награде, но и второй кубок на пустой желудок – изрядно. Меня и так покачивало. Но пришлось выпить. Голова пошла кругом, палуба вставала дыбом. Я успел услышать: «Отведите героя на судно, пусть проспится, с попутным судном доставить домой». Потом я отключился.

Очнулся я в маленькой каюте, корабль покачивало. Слышалось шуршание воды за бортом. Я куда-то плыл. После выпитого побаливала голова. Я огляделся. Рядом с койкой стоял сундучок с пиратского корабля и сверху – небольшой мешочек. Я развязал завязку и заглянул – российские рубли. Ну да, Петр пожаловал мне сто рублей. Надо же, не забыли положить. Встал, вышел в коридор, поднялся на палубу. На корме, рядом с рулевым, стоял незнакомый офицер.

Судно под всеми парусами шло в открытом море, вдалеке, по правому борту, едва проглядывался берег.

– Где я, куда плывем?

Офицер рассмеялся:

– Что герой, не помнишь? – Я покачал головой. – На судне «Орел». Идем домой, в Россию. По личному указанию государя велено доставить с оказией домой. Отлеживайся, отдыхай, слышал я вчера про твои приключения.

Я кивнул, обошел корабль – это был трехмачтовый бриг. Снова подошел к офицеру:

– Покушать бы мне, выпить-то дали, а я уже третий день во рту крошки не держал.

Офицер свистнул в дудку, прибежал матрос.

– Вели на камбузе покормить человека, вишь, в плену отощал. Да проведи к шкиперу, переодеть надобно, а то выглядит как оборванец.

Я пообедал щами, кашей с черным хлебом, запил квасом. Хорошо! Сразу Родина вспомнилась. У шкипера с трудом подобрали на меня одежду, – высоковат оказался.

Выглядел как заправский матрос, но брюки были несколько коротковаты. Ничего, добраться бы до дома, там оденусь, отъемся. Слава Богу, есть деньги на первое время, да и сундучок пиратский.

Пройдя через Кильский канал, относительно быстро подошли к Килю, зашли в порт – надо было набрать свежей воды. Я вышел в город – хотелось поесть свежего мяса, а не солонины, хлеба, а не сухарей. Посидев в трактире, покушав и вволю попив пива, походил по городу. Наткнулся на оружейную лавку и немедля зашел. После взрыва пиратского корабля у меня не осталось своего оружия. Вдумчиво и тщательно выбирая, я остановился на немецкой шпаге из отличной золингеновской стали, паре пистолетов и английском кинжале – длинном, широком, с двумя долами. Оружие подбирал безо всяких украшений – как-то оно у меня долго не держалось. Вернувшись на корабль, помахал шпагой на палубе, сделал несколько выпадов, привыкая к новой шпаге и балансу. Шпага была такая, как мне нравилась – с жестким узким клинком. В моде сейчас, особенно в Испании и Франции, были клинки гибкие, несколько более эффективные в бою, но требующие своеобразных приемов владения оружием. К тому же жесткая шпага хоть как-то может противостоять сабле, а с гибкой – в общем, проблемы.

В России шпага пока не была в почете, от мечей перешли к саблям, в конном бою они очень хороши, но при пешей схватке шпага удобней – легче, можно и колоть и резать, а сабля, в основном, рубящее оружие.

Позанимавшись до пота, прошел отдохнуть в каюту, проигнорировав скудный обед на военном корабле. От нечего делать решил порыться в сундучке – надо было все-таки оценить мой военный трофей. Так, сверху лежали серебряные и золотые монеты, ниже – золотые колечки, перстни, броши, драгоценные камни в различных оправах. Я высыпал содержимое на постель, лучики солнца падали на камни, и они радужно переливались. А вот это уже интересно – из сундучка выпали бумаги, некоторые листы от влаги или времени пожелтели. Я стал их просматривать – долговая расписка – пирату был должен двести эскудо некий сеньор Моралес.

Я порвал записку, ничего теперь Моралес пирату не должен. Еще лист – купчая на покупку дома в Гааге – дом, значит, купил пиратский капитан. Эту бумагу тоже в мусор. Посмотрим дальше – тоже интересно – банковский вексель на анонимное лицо. Я его сунул в карман вместе со своей распиской. Следующая бумага оказалась банковской распиской на две тысячи гульденов в банке Амстердама на имя капитана. Бумагу я тоже порвал. Теперь банк никогда и никому их не отдаст. Я, не зная подписи капитана, тоже их получить не смог бы. Осталась последняя бумага.

Развернул – карта. Но вот что интересно – карта не Северного моря, где пиратствовал капитан, а Антильских островов. Я внимательно рассмотрел карту – была она старой, потертой на сгибах, в одном месте я нашел маленький крестик карандашом. Что бы это могло быть? На обороте – еле видные карандашные следы. Интересно! Я вышел из каюты и направился к штурману, выпросил у него лупу и стал изучать следы карандаша. На бумагу записывал те цифры, что видны были четко.

Так, имеем долготу и широту, правда, одна цифра очень нечетко – то ли восьмерка, то ли шестерка, а может, и тройка. Ерунда какая-то! А если ерунда, зачем капитан хранил ее в сундучке? Этот головорез не хранил бы с драгоценностями старую карту. Понятно, что хорошая карта – большая ценность, но она бы лежала на полке вместе с другими картами, а эта – отдельно в сундучке. Неужели клад какой-то припрятал? Интересно! Ладно, займемся этим попозже. Я пересчитал деньги, приблизительно прикинул стоимость драгоценных камней. Хм, да я, выходит, богат!

Следующей нашей остановкой стал Любек – самый большой и богатый порт немецкой земли. Капитан сказал, что простоим несколько дней – по велению Петра прикупить кое-каких товаров. Любек – центр Ганзейского союза и, пожалуй, все товары здесь были в достатке. На торгу и в лавках не было ничего такого, чего не возили бы вездесущие купцы – от русских мехов до китайской рисовой бумаги или ананасов из Америки. Я решил не тратить время попусту и приобрести хорошие медицинские инструменты. Долго я ходил по лавкам, пока в приобретенный новомодный саквояж не легли выбранные мною скальпели, зажимы, иглы, шелковые нити, даже ранорасширитель. Под конец случайно приобрел пару градусников – в России их еще не было. На выходе с торговой площади наткнулся на лавку часовщика и после долгого торга приобрел замечательные швейцарские часы, главное – с секундомером.

Придя на корабль, я разложил на койке инструменты и мысленно повторил ход нескольких операций. По-моему, все инструменты были в наличии. Ну, теперь и в России я не пропаду. Деньги, вещи – могут украсть, и я снова нищ, а знания не потеряешь, если только не пропьешь. Мне это пока не грозило.

На судно погрузили товары, и мы снова подняли паруса. Дальше шли без остановки до Иван-города. Здесь капитан объявил, что стоянка долгая и ежели я пожелаю, могу сойти на берег и добираться сам. Я пожелал. Надоело болтаться в море, чувствуя себя ограниченным – куда выйдешь за пределы корабля. И так – неделями.

Я, конечно, тренировался со шпагой и метанием ножей, в коем искусстве достиг больших успехов, но все-таки было скучно, да и еда уныло однообразная. Матросам-то ладно, на службе государевой, но мне, при моих деньгах есть кашу с солониной?

В Иван-городе быстро и удачно сел на палубное судно до Пскова и через пару дней прибыл на место. Первым делом снял гостиницу и отправился на торг. Хотелось одеться в русские одежды, ведь до сих пор я был одет в коротенькое матросское платье. Можно было, конечно, в Любеке или Киле и одежду купить, да только торговали там европейской одеждой по моде – коротенькие штанишки до колен, чулки, жилеты и короткие курточки. В России я бы выглядел как белая ворона. Известное дело – к чужеземцам какое доверие?

Рыночная площадь Пскова поражала богатством выбора и красками. Вот чего мне не хватало в чужеземной одежде, все там было скромно, цвета на мужчинах белые, серые, черные. То ли дело на Псковщине. Рубахи синие, красные, желтые, да материал – хоть ситец, хоть шелк. Я быстро подобрал себе пару штанов, три рубашки, камзол, плащ и что-то вроде шапочки. Ходить с непокрытой головой было неуважительно, в первую очередь – к себе. Только крестьяне на пашне ходили без головных уборов. Придя на постоялый двор, попросил хозяина затопить баньку. Тот отнекивался поначалу, но пригоршня мелких медных монет решила в мою пользу. Часа через три банька была готова, и хозяин позвал меня мыться, дав дворовую девку для помощи. Войдя в предбанник, я разделся, девка быстро скинула сарафан и рубашонку и шмыгнула в парную. Когда я вошел, она плесканула ковшик кваса на раскаленные камни. Густой хлебный пар окутал меня. Должен сказать, что на Руси в банях мужчины и женщины мылись вместе, не видя в том ничего зазорного. Натопить печь требовало уйму времени и дров, поэтому, пока баня была разогретой, ею старались воспользоваться все. Я окатил себя теплой водой и улегся на полку. Девка принялась охаживать меня веником. Хорошо-то как, я уж пару лет, что не был на родине, не мылся в бане. Так, обмывался, конечно, но баня – это не просто смывание грязи. Девка натерла меня мочалкой со щелоком и обмыла водой. Я вышел в предбанник, девка протянула кувшин с прохладным пивом. Не спеша продегустировал – прекрасно, как ангел босыми пятками по телу прошелся! Немного передохнув, зашли в парную снова. Весь ритуал повторился. Выйдя в предбанник, я оделся в новые одежды, чтобы не выглядеть казенным человеком. Хозяин аж руками всплеснул, увидев меня:

– Вот сейчас сразу видно – боярин, не меньше. А поначалу я думал – немец. Да странный такой – по-нашему говорит справно, одежда казенная, морская, да вишь, лицо бритое, так государь повелит всем мужеска пола бороды брить али налог с бороды платить. Ужинать будешь ли?

– Обязательно! – Я сделал заказ, не спеша поел жареной курицы с овощами, карасей в сметане, вязигу с горошком, запив квасом с блинами и икрой.

Еле одолев заказанное, поднялся в номер, запер дверь и рухнул на постель. Давно мне не было так хорошо – чистый, сытый, а главное – на родине, где и воздух кажется другим, не то, что в Европе. К тому же в Европе и мылись редко, и попахивало от некоторых джентльменов и мсье очень уж отвратительно. Если дамы хотя бы освежались розовой водой, то мужчины – за редким исключением, – гигиене внимания не уделяли.

Какая там чистка зубов? А теперь, вишь ты, «Немытая Россия»! Да вы сами сначала мойтесь регулярно, ведь есть с кого брать пример – с греков или италийцев. Так размышлял я, незаметно погружаясь в объятия Морфея.

Утром, за завтраком хозяин обмолвился о купеческом большом обозе, что выходит завтра в Тверь. Я навострил уши.

– Хозяин, поподробнее об обозе можно?

– А ты поговори с купцами – вон они у окна сидят.

Я подошел, поздоровался, извинился, что прерываю трапезу. Мне в разнобой ответили, пригласили присесть.

– В чем нужда, человече?

– Хозяин обмолвился, в Тверь направляетесь?

– Истинно так.

– С собой не возьмете ли попутчиком?

Купцы меня оглядели.

– Кто будешь?

– Кожин Юрий, лекарь из Москвы.

– Ну что же, место на подводе есть, можно и взять, только медленно обоз идет, не сподручней на корабле, по воде будет?

– Не хочу по воде, устал уже от моря.

Купцы понимающе засмеялись.

– Завтра утречком раненько будь готов, половину денег вперед. Оружием каким владеешь?

Я похлопал по шпаге.

– Лишние руки не помешают, коли случатся разбойники.

Я откланялся и пошел в свою комнату.

Рано утром, едва позавтракав, побросал в повозку сундучок, обернутый холстиной, и саквояж с инструментами. В кармане лежали метательные ножи, за поясом – оба пистолета, на поясе – шпага.

Подъехали к городским воротам, где уже собрались подводы других купцов, и выехали из города. Обоз был действительно большой – подвод пятьдесят, растянулся на четверть версты. Голова обоза уже скрылась в осиннике, а хвост терялся в облаках пыли.

Тряско на телеге, я периодически соскакивал с нее и шел рядом пешком. Купец делал то же самое. Разговорились, купец рассказал слухи о том, что шведы обнаглели, нападают на городки, дома жгут, людишек в полон забирают, хотят оттяпать земельку у псковичей и новгородцев. Я слушал вполуха, мы все-таки ехали в Тверь, удаляясь от шведов.

К вечеру остановились на ночевку в какой-то деревне, проехав за день верст тридцать.

Поужинал вместе с купцами в придорожной харчевне, улегся в телегу на сено. Хорошо, свистела в кустах какая-то пичужка, недалеко журчал ручей, навевал сон. Поднялись чуть свет и после легкого завтрака тронулись в путь. За неделю добрались до Парфино. Уже на подъезде к городку на лошади проскакал навстречу крестьянин. «Шведы близко!» – крикнул он. Наше полусонное царство мгновенно проснулось и принялось стегать лошадей, чтобы успеть укрыться за городскими стенами. Хотя от деревянных стен защита слабая. Если у врага пушки, долго не продержатся. Да и без пушек можно – поджечь стрелами стены и ждать, когда прогорят. Городишко был совсем невелик – наберется ли пять тысяч?

Обоз втянулся в городские ворота, заполнив всю городскую площадь. Ворота сразу же были закрыты. На обеих надвратных башенках и двух башнях на углах стен виднелись воины – в шлемах, при оружии.

У здания на площади крутилось около двух десятков пеших воинов – вероятно, городской управы. На крыльцо вышел в броне статный здоровенный мужик, как потом оказалось – и городской посадник, и воевода. К нему подошел купец, что с согласия остальных возглавлял обоз.

– Что слышно про свеев?

– Да вот прискакал мужичок, говорит, Воробьино захватили, однако дымов не видно – или не жгут, чтобы себя не обнаружить, али чего удумали. Я уж двоих лазутчиков верхами послал – пусть поглядят – как да что. Ежели сюда придут – плохо будет, у меня воинов всего два десятка, да и те либо калеченные, либо старые. – Купец потеребил бороду.

– А нам что делать?

– Разгружайте подводы, распрягайте коней – лабаз вон пустой стоит. Телеги супротив ворот ставьте, коли ворота порушат, все ж задержатся. В Псков гонца конного я послал за подмогой.

Купцы и возничие засуетились, разгружая подводы. Хочешь не хочешь, обороняться надо сообща. Уйти на обозе невозможно – скорость мала, лучше отсидеться за стенами, хоть и бревенчатыми. Разгрузив, сгрудили подводы у ворот, оставив лишь узкий боковой проход.

Караулы на башнях и горожане, вызвавшиеся подозорничать на стенах, не спали. А я завалился в сено на телеге и отлично выспался. Чего себя изводить бессонницей – силы будут нужны днем. Шведы ночью не воюют – это уж давно известно. Солнце осветило верхушки башен и стен. Я встал, умылся, пошел искать – где покушать. На удивление в корчме было многолюдно. Кое-кто, перебрав вчера перевару, валялся на полу. Купцы сидели на лавках с помятыми лицами, не иначе, ночью бдели, потихоньку цедили из кружек пиво, заедая солеными баранками, переговаривались.

Несколько купцов высказали мысль, что неплохо бы и уехать: дескать, будут шведы или нет – неизвестно, так и просидим в этом Парфино. Купцы из осторожных стояли на том, что надо пересидеть за крепостными стенами: а ну как в пути ворог налетит, как от него за телегами оборонишься.

Спор решил зычный голос от надвратной башни: «Шведы!» Все повскакивали с мест и побежали к городским стенам, поддался массовому забегу и я. Поднявшись по лестнице, осторожно высунул голову. Вдалеке, метрах в трехстах, гарцевали всадники. Выезжая из леса, растекались влево и вправо, окружая городишко. По моим прикидам, выходило – сотни полторы. Можно и продержаться до прихода подкрепления из Пскова. Вопрос только в том – все они здесь, или это только головной отряд или разведка? Для разведки, вроде, многовато, обычно – не больше десятка.

К воротам направился всадник на черном жеребце, в руках он держал белый флаг.

– Переговорщик едет! – пронеслось по стенам.

На башню, не спеша, поднялся воевода.

Всадник подскакал почти вплотную.

– Сдавайтесь все, лучше быть в плену, чем убитыми. Эта земля будет нашей.

Воевода аж крякнул от такой наглости, высунулся по пояс и прокричал в ответ:

– Я Пафнутий Корзун, воевода и посадничий этого города. Земля и город всегда были русскими, никогда им не быть шведскими, стоять будем до конца, так и передай своему начальнику. Больше разговоров не будет, это весь мой сказ.

Всадник пожал плечами, развернулся и с ходу пустил коня в галоп.

Я перебрался по переходу на стене к башне, подошел к воеводе.

– А пушки в городке есть?

Воевода обрадовался:

– Никак, огненный бой знаешь? Пошли, я покажу.

Обогнув башню, подвел меня к небольшой пушечке на вертлюге – кулевриной называется.

– Во, гляди какая!

М-да, этой пушечкой навоюешь.

– А другие еще есть?

– Нетути, откуда им здесь взяться? И огненного зелья маловато будет. Он окликнул одного из воинов: – Геронтий, принеси из воинской избы зелье, ну то, что в бочонке.

Пока воин нес порох, я осмотрел пушечку. Состояние было средней паршивости, в стволе только что тараканы не завелись. Воевода собрал еще двух воинов, приказав нести заряд. Они, кряхтя, и притащили – здоровенный мешок камешков.

Я думал, хоть картечь в городишке найдется. Ладно, будем выкручиваться тем, что есть.

– Ну а мушкеты, ружья, мултуки есть?

Воевода почесал в затылке.

– Есть у меня дома один мушкет, да не стрелял никогда. Какой из меня воевода – городом времени управиться бы хватило, да и воины у меня – считай, стража городская.

– Хорошо, несите сюда мушкет.

Я решил остаться на башне – здесь повыше и видно дальше, опять же – стрелять сподручнее. Я прочистил пушку, насыпал в ствол пороха, забил пыж, бросил в ствол пару пригоршней камней. Постоял, прикинул и сыпанул еще одну горсть. Осмотрел принесенный мушкет – он был новым, но сроду не чистившимся, не смазывавшимся. Пока было время, привел его в порядок, зарядил картечью – мешочек картечи и рожок мелкого ружейного пороха воевода тоже отыскал. Проверил свои пистолеты. Ну что, господа шведы, я готов. А там – а ля гер, ком а ля гер – на войне как на войне.

Ждать долго не пришлось, шведы в конном строю бросились в атаку. Мне стало смешно – они что, на конях хотят стены штурмовать? Или попугать решили? Со стен полетели стрелы, несколько шведов упали с лошадей. Подпустив метров на восемьдесят, я вертлюгом довернул кулеврину в самую гущу и поджег фитиль. Пушечка хоть и была маленькой, грохнула хорошо, аж уши заложило. Попал удачно, среди нападавших появилась целая просека. Не ожидавшие пушечного огня, шведы замешкались, но еще успели проскакать с десяток метров. Я схватил мушкет, прицелился в ближайшую парочку и выстрелил. Шведов снесло с лошадей. Справа и слева от меня нападавших осыпали стрелами. Первая атака наскоком не получилась. Шведы и сами это поняли. Поворачивали лошадей и уносились к лесу.

На поле боя я насчитал пятнадцать неподвижных тел, среди них бились раненые лошади. Вот кого мне было жалко. Пока атака захлебнулась, я стал перезаряжать кулеврину и мушкет. Появился воевода Корзун, он обходил стены. Подойдя ко мне, похлопал по плечу:

– Молодец, справно дело знаешь! Пушкарь?

– Да, воевода, знаю маленько.

Воевода засмеялся:

– Ты говори, что надо. Что в силах, подсобим. Зря я раньше пушки не уважал, считал – баловство, а тут поди ж ты. Эх, кабы таких с десяточек, вовек ворогам города не взять.

– Раньше, Пафнутий, думать надо было, не только пушки и припасы надобны, людей обучить надо.

– Боятся, не хотят учиться огненному бою. В Пскове по недосмотру пушка взорвалась, четверых поубивало, пыл-то у наших и угас.

– А много ли потерь?

– Нет, одного убило – высунулся уж сильно из-за стены, да двое раненных легко, бабы перевязали.

– Смотри, воевода, шведы больше в лоб кидаться не будут, какую-нибудь пакость учинят. Как будто услышав мои слова, из лесу выехал десяток, встали ровной линией и давай палить из мушкетов.

И чего толку из такой стрельбы, только порох переводить – пули на излете шлепались в стены, оставляя небольшие вмятины в бревнах. Что-то здесь не так. Я по стене побежал к дальней башне. Воевода встретился буквально через двадцать шагов, усмехаясь, смотрел на стрельбу шведов.

– Пойдем-ка, Пафнутий, посмотрим с тыла, эту комедию они не зря перед нами ломают – кабы не отвлекали от задней стены.

Воевода нахмурился, приказав еще пятерым воинам идти за ним, двинулся за мной. Еще не дойдя, мы услышали частую стрельбу и крики обороняющихся.

Вовремя подоспели – воины встали за укрытые стены и стали из луков посылать стрелу за стрелой в нападавших. Жалко, пушечку не перетащить. Я выбрал цель, приложился к мушкету. Выстрел. Еще двое уже не полезут на стены. Подбирая убитых, шведы откатились к леску.

Воевода повернулся ко мне.

– А как ты догадался, что они здесь полезут?

– Сам подумай – десяток человек стреляют, видя, что без толку, не двигаются вперед. Явно отвлекают. От чего? От обходного маневра. Думай, Пафнутий, воинское дело – не только мечом махать или из лука стрелять, а допреж думать.

Воевода нахмурился, не понравились ему мои слова. В конце концов я не новый доллар, чтобы всем нравиться. Не подоспей мы вовремя, еще неизвестно – забрались бы шведы на стену? Потеряем стену, прорвутся в город, не устоять – бой сразу разобьется на множество мелких стычек, а поскольку боеспособных горожан меньше, чем шведов, нетрудно предвидеть исход. Все это я попытался внушить Пафнутию.

– Ладно, сам понимаю, что стены надо держать. Что обиделся – извини, впредь наука будет. Давненько нас никто не беспокоил, вот жирком и обросли. Я предлагаю тебе, Юрий, оборону ворот возглавить, чую – воин ты сметливый да умелый. А я за тылами присмотрю, не беспокойся, здесь не прорвутся. Ежели что – гонца посылай, любого из горожан. С тобой Игнат Косой пойдет, он город и стены хорошо знает, в случае чего у него спросишь. По рукам?

Я вынужден был согласиться. Трудно командовать людьми, не зная, кто на что способен, не зная города, слабых мест городских стен.

Вернулся к воротам. Местные женщины уже развели костры и варили похлебку для воинов. Пока одна смена дежурила на стенах, другая по-быстрому пообедала. Я тоже вспомнил, что с утра ничего не ел.

Подсел к мужикам. Мне вручили миску и ложку, и я, обжигаясь и дуя на ложку, стал есть вкуснющую пшенку с мясом. Мяса и масла хозяйки не пожалели. Если город возьмут, врагам меньше достанется, устоит – дело наживное, заработают снова. Рядом со мной сидели во второй смене обедающих почти все из псковского обоза. Один из купцов пробасил:

– А говорил, что лекарь, вона как с пушкой да самопалом обращаешься, как кухарка с картошкой, видно, опыт богатый.

– Истинно – лекарь. Сначала калечу, потом лечу.

Мужики засмеялись:

– Это не ты нам за подводу платить должен, а мы тебе за оборону от ворога.

– Рано о деньгах говорить, православные, ворог сильный, его еще одолеть надобно.

Мужики согласились и разбрелись по своим местам. Пока было тихо, даже движения на опушке не было, или обедают, как мы, или новую каверзу придумывают. Часа через два выскочили из леса человек десять верхами, да стали с галопа стрелять по стенам стрелами с горящей паклей. Да после недавних дождей не горели бревна, а где и начинало заниматься пламя, защитники быстро гасили. Не удался шведам день.

За суетой как-то незаметно наступили сумерки. Я оставил на стене дозорными троих ополченцев, строго наказав не спать, остальных отправил отдыхать. Утомленные, воины не уходили далеко: кто лег на телеге, кто побрел домой. Даже спящие не снимали кольчуг или броней, оружие лежало под рукой. Шведы, небось, тоже притомились, не железные, отдыхать будут.

А вот главарь их думать будет, как взять маленький, но упорный городишко.

И мне подумать не грех. Я улегся в амбаре, прикинул – что бы я сделал на месте шведа.

Стены не поджечь – они пробовали, остается или длительная осада, на что шведы на чужой земле вряд ли решатся – силы не те, или штурм ворот. Так, скорее всего, и будет. Надо вставать, устроить шведам сюрприз. Не хотелось вставать, да надо.

Я нашел воеводу:

– Пойдем к кузнецам.

– Чего у кузнецов ночью делать.

– Пойдем, воевода, завтра шведы ворота штурмовать будут. Надо к кузнецам – пусть сделают, что скажу. Меня они не послушают – я для них чужой, а ты как-никак посадник.

Корзун важно кивнул головой.

Мы обошли четыре кузни, я объяснил, что надо. Вернулись к воротам, я поднял людей из купеческого обоза, рассказал, что делать. Поворчали, но начали работать – жить всем хотелось. К утру сюрприз был готов – между стенами башен было натянуто несколько рядов проволоки, сантиметрах в пятидесяти от земли. Все пространство за воротами, уже на территории площади, метров на двадцать – двадцать пять было утыкано вбитыми железными кольями. Я подумал, что ворота будут выбивать тараном, а затем в освободившийся проход ринутся конные, тут нам проволока да колья и помогут – лошади покалечат ноги, массированного конного удара не получится, а в пешем бою и наши воины кое на что способны.

Заранее выбрал позицию у амбара, вкопали там хороший такой чурбачок. Я оборудовал запасную позицию для пушечки, к сожалению, у нее не было колесного лафета. Уже под утро улеглись спать. Я наказал дежурным не будить утомленных людей, пока у шведов будет тихо. Они же воюют, как работают, – сначала завтрак, потом воевать. А с пустым брюхом воевать лучше, в случае ранения в живот больше шансов выжить. Около десяти часов утра ко мне примчался посыльный:

– Шведы зашевелились, сейчас на приступ пойдут.

– Поднимай людей, всем на стены.

И сам, попив лишь колодезной воды, взобрался на башню. Рядом появился воевода – не утерпел.

Сначала кинулись к стенам конные – наши вяло постреливали из луков, приберегая стрелы.

Напор усилился; конные расступились, и я увидел то, что ожидал. Толпа шведов тащила здоровенное бревно – не иначе всю ночь пилили дерево. Дав им возможность подбежать поближе, я выстрелил из пушки. Очень удачно выстрелил – шведы попадали, бревно упало. Тут уж воины и ополченцы не подвели.

Туча стрел полетела в захватчиков, для многих шведов этот день оказался последним. Враги развернулись и пешком, а кто и на лошадях позорно бежали. Недалеко от ворот лежал молоденький швед, раненный в ногу, делая попытки уползти в сторону леса. Тут уж воевода не утерпел: позвав двух воинов, ринулся взять раненого в плен. Дело неплохое – планы узнать, численность. Воины подбежали к раненому, схватили под руки, потащили к воротам, воевода стоял на страже. Все благополучно забежали в приоткрытые ворота. Загрохотали тяжелые дубовые запоры. Тут же, у ворот и устроили первый допрос.

– Сколько вас?

– Сейчас не знаю, когда пришли – полтораста было.

– Чего хотите?

– Городок взять.

Ну, это и так понятно.

– Еще шведы где?

– Один отряд ушел на Угловку, другой – поболее – около трех сотен воинов – на Старую Руссу.

Вот оно как, кое-что прояснилось. Долго нам ждать подмоги, ежели дождемся. Весь уезд осажден захватчиками.

– Пушки есть?

– Нет, мы все верхом, мушкеты только. Командир наш – Дирк – говорил, что в городе народа немного, с ходу возьмем, а потери – большие. Мы уже не одну деревню на меч взяли, и без потерь.

Я осмотрел его ногу – каменным дробом ему разбило коленный сустав. Наложил шину из двух палок, примотал. Жить будет, но с негнущейся ногой, отвоевался. Сердобольные женщины увели его.

Подойдя к воеводе, спросил:

– Что думаешь, Пафнутий?

– Похоже, помощи долго ждать, если она будет.

– И я так же думаю, только людям не говори: духом падут, а дух в любой схватке – главное.

– Я уж и сам так решил, хотел тебя предупредить, да опередил ты меня.

– Думаю, шведы на приступ скоро пойдут, мы у них как кость в горле. Пока город не возьмут, к Вышнему Волочку или Твери не пройдут.

– Надо гонца в Тверь послать, псковские сейчас и другие города оборонить должны, и сам Псков оставить без воинов нельзя: не дай бог, эти отряды – лишь малая часть войска шведского, а основные силы в лесах сидят, ждут, когда войско из Пскова уйдет. Давно свеи зубы на Псковщину точат, да и Новгородом не побрезгуют, только им не по зубам, велик больно.

– Пафнутий, как шведы на приступ пойдут, держать стены и ворота до последнего. Как ворвутся через ворота, всех защитников – сюда. Дальше кольев и телег не пройдут, лошади попадают, вот тогда бейте, рубите, колите. Упавшие не дадут другим в город прорваться. Только мне оставьте место – как ворвутся, разочек из пушки успею пальнуть, а уж как выстрелю – со всех сторон бить проклятых.

Мы отдохнули, кто хотел – перекусил, поел, почистил оружие. Люди сидели мрачные, видно как-то просочились слухи, что подмога не скоро будет.

Шведы собрались с силами, бросились в атаку. Подскакав метров на сто, стали стрелять из мушкетов картечью по верху стены, буквально не давая поднять головы. У нас появились раненые и убитые. Часть шведов спешилась и, подхватив брошенное бревно, устремилась к воротам. Удар! Ворота затрещали, но выдержали. Я прицелился в конных, что гарцевали чуть левее, и выстрелил из пушки, не очень удачно – для каменного дроба далековато – только двое упали.

Позвав на помощь ополченца, потащил кулеврину на площадь, к врытому чурбаку. Установил, зарядил, бегом помчался на стену, воеводов мушкет был там. Все сразу унести невозможно, кулеврина килограммов семьдесят, да мушкет около восьми, а еще порох и прочие причиндалы. Услышал шведский залп и высунулся со стены. Пока они перезаряжаются, выстрелил из мушкета картечью. Успел увидеть, как один упал замертво, второй схватился за развороченную картечью руку – уже не воин. Едва пригнулся, как с противным чавкающим звуком в бревно надо мной впились картечины.

Пора уходить, тем более – ворота трещали, сыпались щепки. Я схватил мушкет, остатки пороха – не больше пары выстрелов из пушки, картечь для мушкета и торопливо спустился со стены. Добежал до пушки, успел зарядить мушкет, запалил фитиль, и тут ворота рухнули. Сначала вбежали пешие шведы, что ломали ворота бревном и, пока они были между стен надвратных башен, я выстрелил из пушки. Увернуться или укрыться им было негде, полегли почти все. По их трупам влетели конные и, не успев ничего понять, стали падать, попав на проволоку. Сбоку подбежавшие воины и ополченцы били топорами, кололи копьями, рубили саблями. Попробуйте отбиться, будучи придавленными упавшей лошадью. Тем более при падении всадники были травмированы, пусть и не все.

Через несколько минут с нападавшими было покончено. Ополченцы в азарте боя ринулись было за ворота, но Пафнутий взревел громовым голосом:

– Назад!

Услышали, повернули. Выскочили бы сейчас на ровное поле, где один конный пятерых пеших одолеет, там бы и нашли свою погибель. Грязные, в своей и чужой крови, радостно переговариваясь, ополченцы вернулись. Пафнутий развел их по сторонам от ворот, отругал за предпринятую вылазку, ополченцы весело отшучивались в ответ.

– Коли в руках зуд – подождите, сейчас опять свалка будет, – ругался Пафнутий.

Точно, как в воду глядел. Через разбитые ворота проникла группа всадников; перебираясь через трупы лошадей и людей, вырвалась на площадь. Не тут-то было.

Для чего мы колья вбивали?.. Началась свалка еще большая, чем у ворот. Падали кони, падали люди. Колья протыкали людей почти насквозь. Ополченцы времени даром не теряли. Упавших тут же добивали, не давая подняться.

Лишь в одном месте образовалась группа дерущихся. Было видно, как падал то один, то другой ополченец. Я кинулся туда. Двое шведов, встав спиной к спине, ловко управлялись шпагами. Лезвия кружились и сверкали, как ножи гигантской мясорубки. Я выхватил оба свои пистолета, прицелился, выстрелил в грудь одному и в спину другому. Озверевшие ополченцы добили топорами упавших. Заткнув пистолеты за пояс, я выхватил шпагу, но делать ей уже было нечего.

На площади лежали одни убитые. Раненых просто не было, если кто и был, ополченцы хладнокровно добили. Я подошел к выбитым воротам. Далеко в поле, у леса, маячили конные. Пусть. Сегодня их много погибло, любителей чужой земли.

Ко мне подошел воевода:

– Кожин, скажи на милость, – как у тебя получается все угадывать? Не видел бы тебя в бою – подумал, что враг.

– Пафнутий, надо думать; поставь себя на место их начальника, как бы ты штурмовал крепость?

Воевода задумался, потом высказался:

– Вроде так же. Только вот про колья и проволоку я бы все равно не сообразил. Видно ты человек ушлый, в военном деле опытный, а купцы говорят – лекарь! Правду бают?

– Правду, Пафнутий. А теперь я и пушкарь, а доведется – и за мушкет возьмусь али за шпагу.

Воевода скептически осмотрел мою шпагу.

– Таким ножиком супротив сабли ни за что битву не выиграть.

Я не стал спорить. Сабля хороша в конном бою – наносить режущие удары, в пешем бою шпага лучше – легче, не так быстро устаешь. Сабля два килограмма, шпага – один, умножь на момент инерции.

– Что делать будем, Кожин?

– А ты чего думаешь, Пафнутий?

– Плотников собрать и ворота восстанавливать, пока светло. Полагаю, сегодня они не полезут, раны будут зализывать.

– Правильно мыслишь, допреж только убитых вытащить из города – все провоняют, да не дай Бог эпидемии от падали прихватим – чуму или оспу.

Пафнутий напуганно перекрестился:

– Свят, свят.

– Кликни мужиков, пусть трупы вытащат, у стены сложат. Думается мне, шведы ночью их заберут. А лошадей за веревку да вытащить подальше.

– Так и сделаю.

Уже через полчаса мы очистили площадь от трупов. Плотники тащили к воротам толстенные плахи, и скоро застучали топоры, завизжали пилы. Оковать железом ворота, конечно, не успеют, так и старые, окованные с двух сторон, тарана тоже не сдюжили. Ратники собрались на стене – поглядывать за шведами – нельзя расслабляться.

Через некоторое время начало смеркаться. К нам с белым флагом подъехал конный. Мы с воеводой свесились со стены.

– Эй, русские! Наш командир спрашивает – можно ли забрать убитых?

Пафнутий кивнул – забирайте, мешать не будем, только уговор – никто чтобы с оружием не подходил, враз из пушки стрелять будем.

Гонец кивнул, понял и ускакал.

Почти сразу из леса выехали две подводы – явно российские, взятые как трофей. При них было человек восемь. Как мы ни смотрели – сабель, мушкетов видно не было.

С опаской поглядывая в нашу сторону, стали грузить убитых. Наши ратники держали оружие наготове – вдруг выхватят со дна телег припрятанное оружие? До ворот и пятидесяти метров не будет, да и ворот-то не было. Обломки старых были сняты, лежали на площади. Все обошлось, но в пару телег убитые не вошли.

– Эй, посадник!

Пафнутий выглянул из-за стены.

– Чего орешь?

– Нам бы еще раз приехать, не можем сразу всех забрать.

– Забирайте.

– Темно уже будет, как бы ваши с испугу нас не постреляли.

– Идите с факелами, тогда нам видно будет.

С тем шведы и уехали.

Через час из леса показалась странная процессия – две лошади с повозками и люди с факелами.

Плотники наши ворота уже навесили, возились с запором. Старый сломался пополам, а где сразу возьмешь мореного дуба? Cделали временный из сосны. На несколько дней сойдет, а потом и дуб найдется. На второй ходке шведы забрали всех и двинулись назад. Пафнутий потрепал себя за бороду:

– Сегодня ночью хоронить будут. Ну и славно, отдохнем.

– Нет, Пафнутий. Дадим им время, пусть похоронят, потом выпьют за упокой души – пусть летят в свою Валхаллу. А мы ближе к утру на них и нападем, прямо в лесу, пока они не ожидают. Наверняка думают, что мы отсиживаться за стенами будем.

– Люди устали, да и где охотников за головами сыщем?

– Добровольцев кликнем. Их там не больше пятидесяти – шестидесяти осталось. Наберем сотню, окружим да и перебьем, пока не очухались.

– Не наберем сотню. Нас всего три сотни вместе с твоими обозными.

– Пошли на площадь, спросим.

На площади было многолюдно. Кто помогал плотникам, кто чистил оружие и точил саблю, кто сидел у костра с котлом над ним.

Мы встали в центре. Постепенно люди собрались вокруг нас.

Воевода шагнул вперед, обернулся ко мне, поднял руку:

– Все знают этого человека? – Площадь одобрительно загудела. – Он слово имеет сказать.

Я откашлялся.

– Шведы укрылись в лесу, своих хоронят. Мыслю так – дать время им похоронить и справить тризну, под утро окружить и перебить. Нужна сотня желающих, никого не принуждаем, решайте сами.

Народ молчал, переваривая услышанное. Тишина, даже разговоров не слышно. Растолкав толпу, ко мне подошел купец из обозных:

– Я с тобой!

Из толпы раздалось:

– Вечно ты, Панфил, первым быть хочешь!

Ко мне подошли еще несколько человек из обозных. И все. Для меня это был шок. Я стоял в растерянности, не зная, что предпринять.

Вдруг толпу растолкала женщина лет сорока. Она подошла ко мне и, обратясь к толпе, сказала:

– Возьми меня с собой на шведов, коли мужики в Парфино повывелись. Это же надо! – Она по-женски всплеснула руками. – Чужие люди, – женщина указала на меня и добровольцев из обозных, – хотят уничтожить врага, который пришел разорить наш город и взять нас всех – стариков, женщин, детей в полон, в рабство, а местные не хотят воевать. Стыдно сказать – в Парфино мужики перевелись! – Она плюнула на землю и отвернулась.

Из толпы вышел мужик из местных:

– Дарья, зачем стыдишь, выходить никто не подумал, потому как все пойдем, правильно, мужики?

– Нет, нельзя оставлять город без защиты, мне только сотня нужна, выберу сам.

Целый час я выбирал добровольцев, спрашивая – хорошо ли владеет саблей или копьем, есть ли щит, некоторых просил продемонстрировать навыки. Когда сотня была набрана, из задних рядов вышел здоровенный кузнец в прожженном фартуке:

– Позволь и мне с вами, я на восточной стене был, даже повоевать не успел, чего дома скажу?

На плече у него лежала здоровенная секира. Я посмотрел на мышцы, на секиру – хорош боец. С секирой легче совладать, не нужны такие навыки работы с оружием, как с саблей или шпагой. Я кивнул головой – подойдешь, становись в мой отряд.

Почти все были местные, я выслал вперед лазутчиков из охотников. Они знали все тропы и смогут выведать, где лагерь, и незаметно нас к нему провести.

Мы вышли за ворота, вдоль стены дошли до небольшого оврага, где и затаились.

Ждали долго. Наконец появились лазутчики.

– Там шведы костры огромные развели, своих убитых жгут, есть два дозора, можно обойти.

Я разделил отряд на две части, подробно проинструктировал – что делать, и с одним из охотников они ушли в лес, в обход.

Я отправился со вторым охотником, надо было взглянуть на предстоящее поле боя.

– Здесь дозор стоит, вон у тех деревьев, – прошептал охотник.

Я пригляделся: в свете луны проблескивал металл – то ли мушкет, то ли пуговицы.

Так же шепотом я сказал:

– Лежи здесь, ни звука. Я тебя потом позову. – Ужом подполз к дозорному. Швед вышел из-за дерева, постоял, оглядываясь. Я выждал, вдруг второй рядом. Нет, часовой один. Вытащив из рукава метательный нож, привстал и со всей силы метнул в грудь дозорному. Не издав ни звука, швед рухнул в траву. Я подполз, убедился, что дозорный мертв, вытащил из груди нож. Обтерев лезвие о мундир убитого, сунул нож на прежнее место. Ко мне тихо подполз охотник.

– Ловко ты его, я видел. Ножом?

– Да, ножом. Веди к лагерю шведов.

Мы беззвучными тенями скользнули мимо деревьев, вот и лагерь. Догорали дрова в кострах, вокруг них сидели, ходили, выпивали шведы. Посчитать их в темноте было невозможно, по прикидам, с полста будет.

С другой стороны лагеря раздался крик какой-то ночной птицы.

– Наши уже с той стороны.

– Почем знаешь?

– Ночью эта птица не кричит, стало быть – наши.

– Хорошо, веди сюда отряд, только предупреди – тихо.

Охотник исчез. Минут через двадцать сзади зашуршало, это пробирались мои добровольцы. Спасибо, что не кашляли и не разговаривали, если бы шведы не были пьяны, их можно было бы услышать.

– Ползком подбираемся к лагерю, тихо начинаем бойню. Пока очухаются и поймут, не один швед отправится на встречу со своим Одином. Вперед!

Мы поползли, при ходьбе любой мог наступить на сучок, отблеск костра мог упасть на оружие и выдать нас.

Мы подползли уже близко, шведы дошли до кондиции – разве что песни не пели.

Я достал метательные ножи, некоторые из добровольцев – луки. Засвистели стрелы, начали падать враги. Я подобрал ближнюю цель и метнул нож, человек рухнул на землю, благо из темноты на фоне горящих костров цели были видны хорошо.

Но вот кто-то из шведов наткнулся на убитого. Принять его за пьяного было затруднительно – из спины торчала стрела.

– Аларм! Тревога!

Шведы взялись за оружие.

– Вперед! – завопил я. Скрываться уже не было смысла. И так мы в тишине успели с десяток положить.

Но сгруппироваться шведы не успели, с тыла напал другой наш отряд.

Бой перерос в разрозненные стычки. Каждый дрался в одиночку. Я помогал то одному – выстрелил в противника из пистолета, то другому – проткнул шведа шпагой. В целом перевес был на нашей стороне, и шведы это поняли. Некоторые бросали оружие и поднимали руки, другие пытались вырваться из окружения и укрыться в спасительной темноте окружающего леса. Мои товарищи остервенели – кололи, рубили, резали – шведы наших ведь не щадили в деревнях. У нас была одна мысль – уничтожить всех!

Бой уже заканчивался, только в одном месте, у палатки, рядом с костром, схватка продолжалась – звенело оружие, раздавались крики. Я подбежал. Здоровенный швед в кирасе, но без шлема размахивал двуручным мечом. У его ног уже лежали двое городских добровольцев. Трое оставшихся имели немного шансов – шведский меч был на полметра длиннее, что давало его хозяину преимущество. К тому же швед вертел тяжеленный меч, как пушинку, временами меч был как вращающийся диск.

К такому соваться со шпагой – смертельно опасно. Я и не стал, вытащил метательный нож, примерился и всадил его шведу в бедро. Брючина окрасилась кровью, но швед по-прежнему яростно отбивался от противников. Я вытащил второй нож. Бить в корпус невозможно – грудь и живот прикрыты кирасой, руки тоже в движении, в шею в темноте можно промахнуться, а нож оставался один. Выбрав момент, я метнул второй нож, вложив в бросок всю силу. Нож вонзился по самую рукоять в правое плечо. Швед на мгновение остановился, перебросил меч в левую руку и продолжал размахивать им дальше. Терминатор хренов, да когда же он ослабнет от потери крови. Рядом со мной уже стояли несколько наших, один метнул сулицу, но она лишь чиркнула по кирасе и отлетела в сторону. Один из охотников подобрал рядом с палаткой арбалет, воротом натянул тетиву, наложил болт, зашел сзади и с трех метров всадил шведу в спину. Каленый болт с легкостью пробил защиту, из кирасы торчало только кургузое оперение. Швед зашатался и упал. Я подошел, на его губах пузырилась кровь, он пытался что-то сказать, но веретено жизни остановилось, и силы кончились.

– Силен, черт! – сказал охотник. Подойдя, пнул труп.

Я вдруг взорвался:

– Он один пятерых держал, вон, двое наших у его ног лежат, кабы не твой выстрел, и эти трое тоже были бы убиты. Да, он наш противник и должен быть убит, но глумиться над трупом мерзко, мы не должны пятнать честь свою подобным непотребством.

Я подошел к поверженному шведу, вытащил из бедра и плеча свои ножи, вложил ему в руку его меч-бастард.

– Положите его в погребальный костер, подложите дров, пусть душа его летит к Одину. Он враг, но храбрый и умелый, пусть будет там, – я показал пальцем в небо, – со своими.

Начало светать. Я распорядился уложить на повозки наших раненых и убитых, собрать военные трофеи. То, что добыто в бою с мечом, – трофей, на который по Правде не мог посягнуть даже князь.

Навьюченные сумками, мешками, оружием, мы молча возвращались в город. Да, мы уничтожили остатки отряда, только в лесу я насчитал шестьдесят два трупа, но и с нашей стороны было девять убито и столько же ранено.

Завидев нас, стражники распахнули ворота, навстречу высыпали воины и горожане.

– Как? С победою вас?

– С победою!

– А что ж такие невеселые?

Я показал на подводы. Бабы в толпе завыли, заплакали. Навстречу вышел воевода. Обнял меня, расцеловал.

– Как есть, все князю отпишу, без людей вашего обоза и без тебя нам бы не устоять. От всего города спасибо! Тут для вас всех наготовили, вина из своих подвалов я распорядился пару бочек выкатить. Гуляйте, робяты!

«Робяты» ждать и упрашивать себя не стали, с аппетитом принялись за еду. Выпив и поев, разбредались кто куда, падали и засыпали – сказывалось ночное бдение и бой, да и предыдущие дни были не лучше. Я зашел в амбар, упал на тюки с купеческим товаром и тут же уснул. Мне показалось, что я и проспал немного, но меня уже трясли за плечо. Рядом стоял гонец, а в раскрытые двери амбара ярко светило солнышко. Я взглянул на часы – одиннадцать! Заспался я что-то. У дверей толкались купцы, увидев меня, засмеялись. Один поднес зеркальце – мама моя. Весь в засохшей крови, на пузе, локтях и коленях – засохшие зеленые пятна от травы, одежда кое-где порвана. Надо помыться и сменить одежду. Подошла одна из женщин, потащила за руку. Оказывается, нам уже и баньки согрели. Я помылся, оделся в чистое, старую одежду просто выкинул – никакой починке она уже не подлежала. Вернулся к амбару. Купцы уже грузили подводы.

– Юрий, с нами поедешь ли до Твери, али себе жёнку новую здесь завел?

– Еду, еду, дайте вещи собрать.

– А чего их собирать, мы уже все сами на телеги уложили. Садись, трогаться в путь-дорогу пора, и так уже три дня потеряли.

Обоз тронулся, я шел рядом с телегой. За три дня этот маленький российский городишко стал чуть ли не родным.

У ворот стояла стража, нам распахнули створки, воины поклонились, отдавая дань уважения. Ко мне подошел Пафнутий, обнял, прошептал в ухо:

– Оставайся, поставлю воеводой. Вижу – воюешь, как воин, мыслишь, как воевода. Мне и с посадничими делами управиться бы.

– Нет, Пафнутий, спасибо. В Москве мой дом, туда мне надо, два года дома не был.

– Тогда прощай, будешь мимо проезжать – завсегда рады будем увидеть, не чужой ты теперь нам.

Снова дорога, пыль. Миновали Угловку, Вышний Волочок. Под рукой на телегах лежало оружие, однако до Твери добрались благополучно. На ночь я снял комнату на постоялом дворе. Хорошо во Франции или Бельгии – уже дилижансы ходят. Здесь же приходится искать оказию самому. Быстрее, но не спокойнее из Твери до Москвы добраться сушей. С утра, приведя себя в порядок и позавтракав, отправился на торг. Надо было одежду прикупить вместо испорченной в Парфино. К тому же торг – это место, где обмениваются городскими новостями, где нанимается рабочая сила, узнают о попутном транспорте.

Купил сиреневую рубашку, штаны, короткие сапожки, будет во что переодеться. Походил, поспрашивал людей. Оказалось – через день идет обоз в Москву: свели с купцом, который собирает обоз. Поодиночке никто не ездил, грабили нещадно, хорошо, если жизни не лишали.

Оставшееся до выхода время ел да спал. Что-то устал я за последнюю неделю – борьба со шведами и тряская дорога вызывали желание поспать на пуховой перине. Но надо собраться, еще добираться до Москвы.

Долго ехали, без происшествий, но долго. То колесо у телеги отвалится, то заедут к кузнецу поменять подковы у лошадей. Мелкие причины накатывались, как снежный ком, и в итоге только через три недели я увидел вдалеке колокольню Ивана Великого. Сначала потянулись маленькие деревни, затем пригороды с множеством мастерских, затем и сам город. Совсем не такой, каким он стал сейчас. На улицах грязь, навоз, кучи мусора. Но вот народ московский, как и сейчас, был шустр, пронырлив и не дурак выпить.

Недалеко от стрелки Москвы-реки и Яузы я расстался с обозом. Кряхтя и чертыхаясь, я кое-как дотащил свой сундучок к дому на Петроверигском переулке. Вот и мой бывший дом.

Что-то не слышно веселых детских голосов. На стук в калитку вышел слуга, узнал меня и пропустил во двор.

– Ты чего такой унылый?

– Так старый хозяин, Михаил, помер, вчера схоронили, с чего радоваться?

Меня как ножом в сердце ударили. Я выронил сундук, в ушах звенело. Единственная нить, связывающая меня с прошлым, оборвалась. Я снова остался один.

Глава 6

Я расположился в доме, в старой комнате, где ночевал при Михаиле. Пару суток отъедался и отсыпался. Затем в голову полезли мысли – что делать дальше? Открывать свое дело в Москве и заниматься врачеванием? Деньги у меня были – и в этом времени и в моем двадцать первом веке, вопрос смерти от голода и нужды сейчас не стоял. Нахожусь в заслуженном долгосрочном отпуске, коим после плена наградил меня Петр.

Сидеть просто так – не в моих правилах, мне нравилась активная жизнь. В душе занозой сидела мысль о старой карте, найденной в сундучке у пиратского капитана. Ведь не зря же он хранил ее вместе с драгоценностями, стало быть, она тоже представляла ценность. Но что было спрятано на острове? Может быть, клад? Никто, кроме пиратского капитана, не ответит на этот вопрос, капитан же мертв. Поразмышляв в тишине и покое, решил узнать, какую тайну хранит карта.

Для этого надо найти надежное судно, ни в коем случае не наемное, подобрать экипаж, обучить, ненадежных отсеять – и вперед! А допрежь надежно спрятать драгоценности из сундучка. В подвале дома – неосмотрительно – у хозяина и слуг возникнут вопросы – а что это там роет землю в подвале дальний родственник Михаила? Прятать еще в каком-либо доме – также неосмотрительно. В Москве случались частые пожары, временами уничтожавшие до половины города, а впереди еще было нашествие Наполеона, революции, Первая и Вторая мировые войны, массовая застройка Москвы при Хрущеве. Нет, надо выбрать место далеко за пределами нынешней Москвы, памятуя, что со временем город сильно разрастется, поглотив ближние и дальние деревни. Я перебрал содержимое сундучка – монеты сложил в отдельный мешочек, перстни, кубки, колье, браслеты – обратно в сундучок. Обернул сундучок несколькими слоями холстины и перевязал веревкой. Наняв ушкуй, отошел от Москвы до слияния Москвы-реки с Окой. По моему распоряжению паруса убрали, и мы по течению медленно сплавлялись вниз.

На высоком берегу мелькнул большой камень.

– К берегу! – скомандовал я.

Нос ушкуя мягко ткнулся в берег. Я сошел и пошел наверх. Обойдя камень, нашел удобное место, вернулся на ушкуй, взял обернутый сундучок. На облюбованном месте выкопал узкую и глубокую яму, опустив сундучок, засыпал землей и прикрыл дерном.

Даже стоя рядом, было невозможно определить место упокоения сундучка.

Вернулся в Москву, засел за бумаги. У меня давно зрела мысль – сделать для себя морское судно, более удобное, защищенное и быстроходное, чем существующее. Набросал эскизы. Теперь надо было воплотить все это в жизнь. Где в России были приличные верфи? Псков, Новгород, Архангельск. До Петербурга еще время не дошло.

Снова надо в дорогу, а голому собираться – только подпоясаться. На следующий день на нанятом тарантасе я выехал в Новгород. С собою было только оружие, одежда на смену, деньги да рулон эскизов. В Новгороде обходил одну верфь за другой. Но, посмотрев мои эскизы, все отказывались. Я уже отчаялся, когда в корчме ко мне подошел мастеровой лет тридцати.

– Здрав буди, барин. Не ты ли ищешь корабелов замысловатый корабль строить?

– Я, присаживайся.

Мужик снял шапку и сел.

Подозвав полового, я заказал пива, мяса и рыбных пирогов. Не спеша мастеровой поел, поблагодарил.

– Показывай, барин, картинки.

Я развернул эскизы на столе.

– Так, это вроде как таран, слышал я – на римских галерах такие были, верно?

– Верно!

– Длинноват, в порту, скажем, европейском, развернуться трудновато будет. Надо сделать короче, сажени три всего. А сзади что?

– Это гребное колесо.

– Кто же его крутить будет?

– Это самое главное. На корабле будут две невысокие мачты, но стоять на них будут не паруса, а ветровые колеса, как на мельницах, причем под ветром не надо будет, как на парусных судах, идти галсами. Лопасти сами будут поворачиваться по ветру.

– Мудрено, но попробовать можно. А размеры корпуса какие?

– Двадцать саженей длина, четыре – ширина.

– Корпус по размеру, как у всех. А доски встык?

– Да, хочу их в надводной части железом обшить.

– Тяжеловато будет, почти вся грузоподъемность на железо уйдет. Коли пушки поставить, да провизию с водой на переход, то и груза можно будет взять немного, думаю, пудов двести-триста всего.

– Мне этого хватит, я не грузы возить собираюсь.

– Ну, что ж, хозяин – барин. Меня зовут Терентий. Моя верфь самая дальняя, недавно от отца выделился, только начинаю.

– Осилишь ли, коли опыта мало?

– Да я, почитай, сызмальства отцу помогал, каких только корабликов не строил. За полгода и твой чудо-корабль сделаем, нового много, уложиться бы. Доски хорошие брать будем, али не на долгую жизнь кораблику?

– Брать доски хорошие, корпус делать на совесть. Железо позже подвезу, когда уж и корпус будет.

– Договорились. Насчет задатка как? Мне материалы получать, рабочим оплата опять же.

Мы договорились о деньгах, я отсчитал из кошелька деньги, причем кошелек очень ощутимо полегчал. Из корчмы я уходил с легким сердцем. Мне почему-то верилось, что корабль будет сделан.

Вернувшись в Москву, передохнул пару дней; по моему заказу в кузнице сделали несколько листов железа со стороной метр, но разной толщины – один, полтора, два, два с половиной и три миллиметра. Двое нанятых рабочих погрузили на подводу, и я отправился в Преображенский полк.

Там оказалось много новых людей, но нашлись и старые знакомцы, в основном – офицеры. Много времени ушло на воспоминания да краткий рассказ о побеге из плена.

– А что у тебя за телега стоит? – спохватился кто-то из офицеров.

– Да вот решил попробовать, на каком расстоянии ядро железо пробьет?

– Ну тогда завтра давай, чего попусту казенный порох жечь, завтра будет обучение, попробуем, чего же не помочь сослуживцу. А теперь пошли в избу вино пить.

Преображенцы, как и все птенцы Петра, в питие были безудержны, меры не знали. И к полночи все лежали под лавками. Впрочем, это не помешало утром заниматься делами; вероятно, с той поры офицерское безудержное пьянство и прописалось на Руси. И что меня поражало – пили вусмерть; утром, умывшись и побрившись, выглядели, как огурчики, выдавал лишь выхлоп.

Расставили железные пластины, начали стрелять ядрами метров со ста пятидесяти – наиболее часто встречающаяся дистанция морского боя. Листы в миллиметр и полтора были пробиты сразу, два миллиметра – в большей части случаев, но с трудом, края отверстия были замяты, два с половиной – выстояли, хотя и вмятины были изрядные, три миллиметра – попадания выдержали с меньшими деформациями.

Эксперимент принес пользу, я теперь знал, что обшивать судно надо листами в два с половиной миллиметра. Конечно, три было бы надежней, но вес, вес!

Поблагодарив офицеров, вручил на прощание по золотому, с тем и отбыл.

Далее мой путь пролегал в Тулу, на оружейные заводы. Здесь я легко купил нарезные штуцеры, их уже производили, хоть и не в массовом количестве. А вот с пушками была проблема. Все заводы работали только на армию, Петр бросил на вооружение все ресурсы – и людские, и материальные. После долгих поисков все-таки удалось найти небольшой заводик фабриканта, который согласился сделать для меня пушки. Трудность была еще и в том, что все пушки я хотел сделать нарезными. Конечно, при дульном заряжании времени уходит немного больше, но точность и дальность стрельбы возрастают вдвое – преимущество немаловажное. Заплатив аванс и оговорив сроки, я уехал в Москву.

Предстояло набрать и обучить экипаж. Найти одного надежного и умного моряка можно, двадцать человек – уже затруднительно.

Пришлось объехать почти все города, где имелись порты. По рассказам бывалых людей отбирал в каждом городе одного, иногда – двух человек, редко удавалось найти трех. Соблазнял высоким жалованьем, в два раза большим, чем у прежнего хозяина.

Через три месяца костяк экипажа был набран, все собрались в Новгороде.

Корпус вчерне был готов, будущий экипаж лазил по кораблю, изучая устройство. Через месяц прибыли изготовленные пушки. Выбрав за городом пустырь, я проводил практические занятия, пороха на стрельбы из пушек и мушкетов не жалел, даже соорудил подвижную мишень. Двое из экипажа на длинной веревке тащили сооруженное из досок небольшое, плоское подобие корпуса, а пушкари тренировались в точности стрельбы. Конечно, на море все будет сложнее – добавится качка, ответная стрельба вероятного противника – воды Антильских островов никогда не отличались мирным нравом, вспомнить хотя бы пиратскую вольницу флибустьеров вроде Моргана или Дрейка.

В дождливые дни экипаж тренировался в сабельном бою. Единственное, кого не хватало пока в экипаже, – это толкового штурмана. Если командовать судном я мог, то проложить курс по карте и определить свое положение по солнцу или звездам – пока не мог. Можно было и поучиться, но времени и желания не было. Помог его величество случай.

Сидя один раз за ужином в корчме, я обратил внимание на бледного мужчину за столом. Он держался за живот, на лбу – крупные капли пота. Похоже, острый живот. Я подошел, поздоровавшись, спросил:

– Вам плохо?

– Живот второй день болит, я уж и ревень пил, и к бабке ходил заговаривать – не помогает.

– Позвольте, я вас осмотрю, я лекарь.

Мы поднялись ко мне в комнату. После осмотра стало ясно – острый аппендицит. Оперировать надо срочно. Пациент был настолько измотан болью, что без раздумья согласился – это бывает не часто. С саквояжем, где были медицинские инструменты, я не расставался.

Операция прошла успешно, пациент выздоровел, а я приобрел в лице Георгия штурмана и впоследствии – верного друга.

Тем временем привезли листы железа, и команда помогала обшивать листами надводную часть корабля. После завершения обшивки, дабы листы не бросались в глаза, их покрасили охрой. Издалека теперь нельзя было определить – деревянный корпус или обшит железом. Еще через три месяца судно было готово, и его по бревнам, густо смазанным салом, спустили на воду. Сбежалась посмотреть на диковинный корабль вся верфь. Многие плевались – гадкий утенок, утверждали, что он перевернется при волне, и много других нелестных слов. Даже Терентий – корабельщик, что строил со своей бригадой судно, усомнился. Решили подождать ветра, чтобы испытать мореходность, управляемость, быстроходность.

Дня через два подул небольшой устойчивый ветер. Команда уже была на судне, обживая кубрики. Трюм, памятуя о невысокой грузоподъемности, сделали небольшим, зато экипаж получил – неслыханное дело в те времена – кубрики, каждый кубрик вмещал четырех человек. Для офицеров кубрики были отдельные.

Рулевой встал за штурвал. По команде боцмана матросы отпустили рычаги тормозов обоих ветряков, лопасти стали раскручиваться, гребное колесо провернулось и с каждым мгновением стало вращаться все быстрее и быстрее. Из-под плиц лопастей летели брызги, судно медленно двинулось. Мы отошли от причала верфи, пошли вперед. Даже при небольшом ветре кораблик довольно шустро набрал ход. Попробовали повороты влево и вправо, получалось даже лучше, чем на парусном судне, ведь перо руля стояло за гребным колесом и было в струе воды. Может быть, гребной винт был лучше, но проблемы с изготовлением винта и герметичностью гребного вала меня вовремя остановили.

На фарватере реки развернулись. Отлично! Боцман потирал руки. На обычном паруснике пришлось бы подтягивать шкоты и паруса. Матросы бы сейчас уже были в поту, стирая руки о такелаж. А у нас красота, повернул штурвал – и все, даже рычаги управления трогать не надо было, винты повернулись сами, ловя ветер, как на детских игрушках или ветровых генераторах, коими утыкана современная Дания или Нидерланды. Корабль прекрасно слушался руля и даже мог тормозить – небывалая вещь для парусника.

Стоило нам, потянув за рычаги, остановить лопасти, как остановилось гребное колесо и стало играть роль тормоза, этакого плавучего якоря. Такого эффекта я и сам не ожидал. Правда, выявилась и моя промашка. Вода из-под гребного колеса струей летела в привязанную сзади шлюпку и к моменту, когда мы причалили к верфи, она была полна воды. Выход нашелся сразу – сделать шлюп-балки и подвесить шлюпку на них. Всех дел на два дня. В целом и я, и экипаж остались судном довольны – мне понравилась маневренность, экипажу – малые усилия при управлении. Фактически для непосредственного управления был нужен рулевой и по одному матросу на каждый рычаг у лопастей. Сущее ничто по сравнению с парусником. Пока корабельщики доделывали выявленные недостатки, мы с боцманом закупали продукты, вернее боцман закупал по списку, матросы укладывали на подводы, я расплачивался. Кошелек катастрофически пустел.

Но вот и пришел день, когда судно готово к походу. Решили попрактиковаться на Ладожском озере, здесь и бури бывают, и волны, как на море. Выдержит на озере – будем выходить в Балтику.

Вечером в корчме, после пары кувшинов вина, штурман наклонился к моему уху, пьяно прошептал:

– Капитан, мы что, пиратствовать будем?

Я удивился:

– С чего ты так решил?

– Борта железом обшиты, пушки новые, трюм маленький – значит, не грузы возить, ежели пассажиров – кают нет.

Я расхохотался.

– Нет, друг Георгий. Мы выполним другую задачу. И пушки, и железо на бортах нужны, чтобы самим не стать легкой добычей пиратов. Грабить никого не собираюсь, нападать ни на кого не будем, ну а если сами на нас нападут – дадим достойный отпор.

Штурман облегченно откинулся на спинку:

– Ну вот, говорил я им – не похож на душегуба наш капитан, да только сомневается экипаж. Юрий, надо тебе поговорить с людьми, некоторые опасаются с тобою в море идти, говорят – не хотим души святотатством исчернить, не по Христу это, заповеди соблюдать надо. И корабль освятить надо, а то священник на корабле не был, имени у корабля опять же нету.

– Да, верно, Георгий, мое упущение. А какое ты имя предложишь?

Пьяненький штурман ляпнул:

– Ветродуй!

Я засмеялся:

– Почему ветродуй?

– Да на верфях все наше судно так называют, кличка уж прилепилась.

Ну что же, пусть будет ветродуй.

С утра после заутрени я подошел к священнику и, сдобрив свою просьбу звонкой монетой, попросил освятить мой корабль. Мы отправились к причалу вместе. Священник окропил святой водой корабль, окропил и освятил команду. Лица людей несколько смягчились, просветлели. Затем с небольшим словом выступил я, заверил, что ни о каком пиратстве речи не идет, будем заниматься богоугодными делами. Раздал жалованье и распустил команду до утра, на судне остались вахтенные и я. Идти мне было некуда.

Матросы мигом разбежались – кто к семьям, а кто и в кабак. Я не стал их неволить, выйдем в море – будет не до кабаков.

С утра все были на корабле, ни один не сбежал, стало быть, освящение корабля и моя речь не прошли даром. По Волхову потихоньку вышли в Ладогу, несколько дней ходили без цели в разных направлениях, тренируя команду в управлении судном, провели пару стрельб из пушек с хорошим результатом. Подводя итоги, можно сказать, что корабль и команда к походу готовы. Ведь мало обучить команду, надо их сплотить совместной работой, тогда она действительно станет командой. Вышли в Финский залив, направились в Балтику.

В прошлом году мне до чертиков надоело море и корабли, а вот поди ж ты, по своей воле снова в море выхожу. Странно устроен человек. К исходу суток дошли до Иван-города, набрали свежей пресной воды, докупили шведского пороха, – качество его было отменное, сразу посадил команду развешивать порох и помещать в шелковые мешочки. К такому виду заряжания команда уже привыкла и не удивлялась. Выбрались в саму Балтику. На встречных судах, кои проходили недалеко, немало дивились на наш корабль – парусов нет, на мачтах пропеллеры, как на мельницах, а идет ходко.

В порту Ростока, пока мы стояли у причала, ко мне почти непрерывно делегациями и поодиночке подходили капитаны с просьбой объяснить – что за диковина такая и чем она лучше парусов. Устав от такого назойливого внимания, я переложил объяснения на боцмана, чему тот был рад, с гордостью показывая диковину. Что интересно, никто не обратил внимания на обшитые железом борта. Решив дела по пополнению запасов воды и продуктов, вышли в Северное море и, оставив по левому борту Оркнейские острова и Британию, вырвались на просторы Атлантики. Теперь суши не будет долго, и вся наша надежда на крепкое судно и удачу штурмана. От его верного глаза и чутья зависело много.

Потянулись унылые дни ничегонеделания. Изредка попадались встречные суда, причем мы видели их паруса издалека, а они замечали нас тогда, когда отвернуть или убежать было поздно. Когда мы сближались, на бортах и мачтах стояли и висели гроздья матросов, иногда доносились удивленные возгласы.

Погода благоприятствовала, и через месяц вдали показались очертания земли. Если наш штурман не ошибся с навигацией, то это должны были быть Малые Антильские острова. Недалеко от земли навстречу попалось судно. Я взял рупор, сделанный из жести и крикнул погромче:

– Что это за земля?

То ли мой громогласный голос их испугал, то ли диковинный вид судна, но встречное судно, подняв все паруса, стремглав скрылось из глаз.

Ладно, сами дойдем и узнаем.

Немного левее нашего курса показались строения, рулевой по моему приказу довернул штурвал туда. Бросили якорь в бухте, на шлюпке добрались до берега. Меня сопровождали четверо матросов со штуцерами, и на корме – боцман. Оказалось, это остров Барбадос, а город – Бриджтаун, английская колония. Портовый чиновник, любезно раскланявшись, пообещал снабдить нас пресной водой – танки наши были почти пусты, а также фруктами, которые росли здесь в изобилии – кокосы, бананы, папайя.

Получив задаток, чиновник осведомился – а из какой страны такое странное судно и столь необычный флаг.

– Россия!

– Русия? – наморщил лоб чиновник. – Где это?

– За Швецией!

– Что-то слышал.

Но по лицу было понятно – ни о какой России чиновник никогда не слышал.

– С какой целью прибыли на остров?

– Торговые дела, но не у вас, торговать ничем не будем.

Чиновник поскучнел лицом – торговые сборы отпадали.

На следующий день работы хватило всем – мы сливали из бочек, что подвозили туземцы на лодках, воду в оба носовых танка. Напоследок на двух больших лодках привезли фрукты. Матросы нюхали бананы, резали ножами, как огурцы, пробовали есть с кожурой. Мне пришлось собрать экипаж, показать, как чистят и едят бананы, как колется кокос и что следует сначала выпить кокосовое молочко, а затем есть мякоть. Матросы набросились на угощение, каши и солонина уже надоели.

На следующий день мы двинулись с Барбадоса на Мартинику. Слева виднелся остров Сент-Люсия, по-моему, он принадлежал тогда Испании. Через пару часов хода ко мне подошел боцман Григорий, он был самый глазастый и наблюдательный.

– Капитан, сзади, от самого Барбадоса за нами идет судно.

– Может быть, случайный попутчик?

– Все может быть, надо за ним поглядывать.

К вечеру второго дня показались огоньки Фор-де-Франс. Это уже французская Мартиника. Старая карта пиратского капитана указывала именно эти координаты. Небольшой островок, около восьмидесяти километров в длину и тридцати в ширину, имел один маленький городишко в качестве столицы губернаторства.

Встал вопрос – заходить в порт или не стоит? После некоторых раздумий решил зайти. Надо дать экипажу хотя бы несколько дней отдыха, узнать, какая здесь обстановка.

Встали в бухте, недалеко от берега. На ночь в порт я уже не поехал, вряд ли кого найдешь из чиновников.

С утра, одевшись поприличнее, в сопровождении вооруженных матросов и боцмана отправился к губернатору. Его резиденция была недалеко от порта, дорогу за мелкую монетку показал мальчишка. У дверей стояли слуги. На английском я объяснил, что желаю видеть мсье губернатора. Слуга исчез; появившись вновь, пригласил следовать за ним. Боцмана не пустили. В небольшом зале за столом сидел худощавый француз в мундире.

Увидев меня, он встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и поприветствовал меня, к моему сожалению, на французском. Извинившись за незнание языка, я отвечал на английском. Губернатор – кавалер де Кресси, как он представился, на английском тоже говорил достаточно хорошо, и мы обошлись без переводчика. Уселись, губернатор предложил местного рома. Пришлось попробовать – редкостная дрянь. В ответ я вытащил из саквояжа бутылку водки и бутылку французского вина. Увидев вино, француз оживился:

– О, привет с родной земли, даже недалеко от моих родных мест.

Разговор начался с ничего не значащих общих фраз – как погода по пути, как дошли, не было ли нападения каперов или пиратов, есть ли в чем нужда. Выяснив у меня принадлежность судна, де Кресси спросил о цели захода на Мартинику. Объяснение я придумал заранее, мотивировав желанием осмотреться, прикупить тростниковые плантации, наладить совместную, выгодную обеим сторонам торговлю и – увы, найти могилу брата, который был похоронен лет двадцать назад. Так завещал мой отец, а его завещание для меня свято. Губернатор поверил или сделал вид, даже предложил проводника – а по моим понятиям – соглядатая, чтобы он помог провести по всем уголкам острова. Я вежливо отказался, сказав, что пока решил попробовать поискать силами команды, а уж если не получится, обратиться за помощью к его сиятельству губернатору. С тем и откланялся.

К моему приезду на судне уже был портовый чиновник, покупать мы ничего не стали, портовый сбор не платили, торговать нечем. Чиновник не поленился слазить в трюм, но, не найдя товаров для торговли, удалился. После некоторых раздумий решил посвятить в свои планы штурмана. Все равно в навигации я слаб.

Вызвал, усадил в своей каюте, налил вина.

– Георгий, прошу наш разговор держать в тайне. Вот какое дело. От пиратского капитана в прошлом году, как военный трофей, попала мне карта, на ней указаны координаты. Чего, пока не знаю, но хранилась карта вместе с драгоценностями. Смекаешь?

– Никак клад?

– Не знаю, Георгий, не знаю, сам ни в чем не уверен. Надо определиться по карте точнее, затем начнем поиски.

Я достал старую карту, развернул и показал штурману. Тот положил свою, начал сравнивать.

– Вообще-то есть расхождения, новая карта более точна, но все равно, по обеим картам получается точка в нескольких десятках саженей от берега. Что там может быть?

Я сам пожал плечами. Решили сниматься с якоря и идти ближе к точке на карте, для этого пришлось обогнуть остров с запада.

Бросили якорь недалеко от берега, в небольшой бухте. Пышно растущие деревья почти скрывали наш кораблик. На наше счастье в море стекал ручей. Кто знает, что такое ручей со свежей пресной водой, тот поймет.

В первые два дня мы лазили по берегу со штурманом, но никакой зацепки не находили. Я уже стал предполагать, что если клад и был, то его давно выкопали сообщники капитана. Снова возникал вопрос – а зачем капитан хранил карту? Не такой это человек, чтобы хранить ненужные бумаги.

Следующую неделю я организовал на поиски экипаж. Растянувшись цепью, через каждые два-три метра, мы прочесывали густые заросли кустарников и деревьев. Я не знал, что искать, просил обращать внимания на любые мелочи вроде крестов, камней необычной формы, стрелок на камнях и сразу докладывать мне. Пусто! Неделю мы утюжили берег, чуть не руками просеяли песок. Я был разочарован. Построить корабль, преодолеть неблизкую дорогу – и ничего.

Для проформы решил со штурманом пройти еще раз. Команда отдыхала на корабле, боцман с несколькими матросами занимался мелким ремонтом. За полдня обошли все, но ведь команда и так за неделю тщательно осмотрела местность вокруг.

– Ну что, Георгий, осмотрено все, толку нет, – сказал я, привалясь к дереву и доставая фляжку с вином.

– Почти все.

– Как почти?

– Ну мы же все время обследовали сушу, но не осматривали берег!

Нет, ну какой же я все-таки остолоп.

Мы сходили к берегу, взяли шлюпку и не спеша, метр за метром, стали обследовать сам берег. Если за склонившимися кустами ничего не было видно, я сползал со шлюпки и шпагой раздвигал кусты. Лезть голыми руками опасался, здесь были змеи, причем небольшого размера серые и зеленые твари висели на ветках кустов и деревьев, поджидая добычу. Увидеть их при ходьбе и тем более при продвижении сквозь кусты было почти невозможно. Мы проверили берег метров за двести влево, не найдя ничего, повернули вправо. С корабля за нами лениво наблюдал вахтенный.

Прошли метров пятьдесят; я раздвинул кусты и вдруг увидел небольшое черное отверстие, вроде узкого грота.

Я сунул туда голову – темно. Надо брать на судне светильник или факел. Заинтригованный Георгий почему-то шепотом спросил:

– Ну что там?

– Не знаю, вроде грота, темно, необходим факел или светильник.

Георгий подплыл к судну, ему дали пару незажженных факелов, и он вернулся. Я несколько раз чиркнул кремнем, зажег один факел и полез в грот. Узкий ход петлял, встать во весь рост было нельзя, можно было идти только согнувшись. Под ногами, до колена плескалась морская вода. Во время прилива грот почти весь затапливался, на стенах его были видны следы воды. Грот делал крутой изгиб влево, я повернул – полно паутины. Я взмахнул шпагой, щелкнула тетива, и передо мной просвистела стрела, ударившись в стену.

Ни черта себе – ловушка! Надо быть осторожнее. Прежде чем наступить на пол, я подсвечивал факелом, внимательно оглядывая стены, но больше ничего подозрительного не находил. Грот был, похоже, естественного происхождения, пробитый водой. Метров через двадцать после поворота грот расширился до размеров небольшого зала.

Свет факела с трудом достигал потолка и стен. Пол был сухой. Я осмотрелся – помещение было пустым. Черт побери, или нас опередили или …

Я пробрался назад. Георгий, сгорая от нетерпения, спросил:

– Что там?

– Пошли со мной. Я ничего не нашел, но есть одна мысль.

Теперь уже вдвоем мы проделали весь путь. Там, где стояла ловушка в виде настороженного лука, я показал сломанную стрелу. До этого беспечный Георгий стал глядеть под ноги и на стены.

Я привел его в зал. Георгий осмотрелся, разочарованно вздохнул – зал был пуст, но на потолке были следы копоти. Стало быть, и до нас здесь находились люди.

– Давай для очистки совести простучим стены. В карте были координаты, просто мы искали на суше, не догадавшись обследовать берег.

Мы стали рукоятками – я шпаги, а Георгий – ножа простукивать стены. У дальней стены звук был другой, как будто за стеной была пустота.

Надо матросов с кувалдами, жалко, ломов не брали. Пока мы ходили да простукивали, факелы потихоньку стали гаснуть. В потемках, при еле тлеющем одном факеле, мы выбрались из грота.

Георгий подплыл к судну, взял человек пять матросов. К сожалению, в хозяйстве боцмана нашлось лишь две кувалды, – мой недосмотр, не предполагал я, что придется долбить стену. У каждого из матросов было по паре факелов, но боцман предупредил, что больше нет, надо делать новые. Георгий отправил боцмана с парой матросов пилить деревья и делать новые факелы. Согнувшись в три погибели – вода поднялась, матросы зашли в грот. Сразу стало светло и тесно. Я указал место, где надо долбить. Сменяя друг друга, матросы рьяно взялись за дело – засиделись на корабле.

Сначала стена поддавалась плохо – летела каменная крошка, кувалды выбивали лишь маленькие кратеры в камне. Но вот от одного сильного удара вывалился камень. Теперь я был твердо убежден, что стена искусственная, были даже видны следы раствора. За многие годы, а может быть, и десятилетия, кладка превратилась в монолит. Но в природе нет ничего такого, что было человеком построено и человеком же не может быть разрушено.

Через час активной, утомительной работы в стене появилась дыра, способная пропустить человека. Усадив матросов отдыхать, я взял факел и осторожно пролез внутрь. Прежде чем сделать шаг, я взмахивал шпагой – не натянута ли веревочка от ловушки, ногой осторожно ощупывал пол, и лишь затем переносил на ногу вес тела. Комнатушка за стеной была невелика, у дальней стены стояли запыленные, все в паутине, четыре металлических, тронутых ржавчиной сундука.

Рядом лежали два скелета в истлевшей одежде. В голове мелькнуло – свидетелей убрали.

Я подошел к одному из сундуков, шпагой поддел крышку и на всякий случай отскочил в сторону. Ничего не произошло. Я вернулся, приблизил факел. Ешкин кот! Сундук почти до верха был набит золотыми и серебряными монетами. Я зачерпнул пригоршню – самой молодой монете было двести лет. Вот почему кладка была такой прочной. По очереди я открыл остальные сундуки – везде монеты, кубки, чаши, перстни, браслеты, цепочки и камни в различных оправах. Да здесь не на один миллион! Причем не деревянных, а зеленых – да какой миллион, в одном сундуке больше будет. Я захлопнул крышки, попробовал приподнять за ручку один сундук. С таким же успехом я мог бы попробовать поднять бетонную плиту. Факел догорал, надо возвращаться, тем более на берегу должно было темнеть.

Мы дружно вернулись в шлюпку, причем уже более чем по пояс в воде, начался прилив. На шхуне с Георгием заперлись в каюте, поставили кувшин вина и фруктов. Не спеша попивая из стаканов вино и заедая бананами, мы обдумывали – как доставить на борт находку.

Было два варианта – либо обвязать сундуки веревками и, подсунув жерди, вытащить, либо перегрузить содержимое сундуков в узлы и перетаскивать так. В первом случае быстрее, но неудобнее – грот невелик. Однако же в грот сундуки затащили, стало быть, и вытащить их можно, да и матросы не увидят, что в сундуках. Грабежа или бунта на судне я не боялся, но по приходу домой языки после корчмы могут развязаться, и всегда найдутся желающие экспроприировать содержимое сундуков. Да и окружение Петра тоже могло подстроить козни и официально пополнить государственную казну или свои карманы ценностями, что лежали сейчас в сундуках. Интересно, чей это клад. Неужели Моргана – самого кровожадного и удачливого капитана периода расцвета пиратского братства? Не исключено, отнюдь. Чего, впрочем, гадать, все равно на сундуках нет меток хозяина.

Решили с Георгием сделать так: с утра матросы нарежут холстину, чтобы в дальнейшем из нее сделать узел; я в комнате, где сундуки, буду насыпать, а Георгий будет складывать узлы с ценностями в трюме. Матросы будут лишь переносить груз, не ведая, что носят. Поэтому, пролом расширять не будем, пусть сундуки остаются на месте. Так с утра и сделали.

Я насыпал в полотно ценности, подбирая по весу килограммов на тридцать, и увязал холстину, превращая ее в плотно набитый узел. Матросы ждали своей очереди у пролома, куда я подносил готовую поклажу. Часа через три я выбился из сил, только осилив один сундук.

Положение усугублялось отсутствием вентиляции – факел чадил, люди дышали с трудом, кислорода не хватало. Все, пора сделать перерыв на обед. Кок уже его приготовил.

Все с аппетитом поели, и я дал полчаса отдыха. После обеда мы с Георгием решили поменяться местами. Теперь он паковал ценности, а я складывал их в трюм.

К вечеру осилили еще два сундука, выбившись из сил. Я молил Бога об одном – чтобы не было шторма. Тогда придется отойти от берега, встать на якорь, а тропические штормы здесь бывают очень сильны, и сколько будет длиться шторм – никому не ведомо. Работы надо было заканчивать как можно быстрее.

Утром, как только команда позавтракала, принялись за работу. Не успели завершить, как к пролому подошел боцман.

– Капитан, погода портится, тучи на горизонте, уходить от острова надо, иначе быть беде.

– Да, Григорий, скоро уходим, уже заканчиваю.

Покачиваясь от нехватки воздуха, я осмотрел сундуки – все четыре огромных сундука были пусты, даже монетки не осталось.

– Уходим, – скомандовал я, и матросы с облегчением устремились к выходу. Перегруженная людьми и узлами с ценностями, шлюпка едва не черпала бортами воду. Осторожно, дабы не утопить шлюпку, выгрузили узлы, затем по шторм-трапу поднялись сами и, наконец, подняли на шлюп-балки шлюпку.

Я был переполнен эмоциями – не зря я поверил в карту, сорвал такой куш!

– Выбираем якорь!

Матросы начали крутить брашпиль, выбирая якорь. Хлынул дождь, небо было затянуто облаками. Вовремя, очень вовремя нам удалось закончить погрузку. Волнение и ветер усиливались.

Нами – Георгием и мною – было принято решение обойти остров и укрыться в какой-либо бухте.

Оставляя с левого борта остров, мы пошли на север. Ветер крепчал, и кораблик наш ощутимо раскачивался. Оставив справа большой остров Гваделупа, обогнули Мартинику с севера. Прикрытые островом, мы сразу почувствовали себя лучше; ветер немного стих, волны уже не были столь пугающе высоки. Миль через пять нашли небольшую уютную бухту, бросили якоря – и носовой, и кормовой, лопасти закрепили. Но качало все равно изрядно. Не хотел бы я сейчас оказаться в открытом океане. Я приказал приготовить праздничный ужин, и по случаю окончания работ выкатил из запасов небольшую бочку с вином, что купил еще в Ростоке. Каждому досталось по литру вина, спаивать экипаж я не хотел, понимая, чем может закончиться пьянка на корабле. Вахтенные остались на своих местах, остальные разошлись по каютам. Дождь и ветер продолжались два дня, затем постепенно прекратились, но еще сутки нас сильно болтало, море было неспокойным, волны по три-четыре метра раскачивали «Ветродуй», как куклу-неваляшку. Наконец выглянуло солнышко. Команда исправляла небольшие повреждения, нанесенные штормом.

Вдруг ко мне подбежал боцман Григорий.

– Капитан, смотрите!

Я оглянулся. Из-за мыса выдвигались два парусника. Почему-то сразу подумалось – это по нашу душу, это не случайность.

– С якорей сниматься, боевая готовность!

Матросы живо подняли якоря и бросились заряжать пушки. Я спустился в каюту, сунул оба пистолета за пояс и нацепил шпагу. Подсыпал на полку штуцера свежего пороха и вышел на палубу. До чужих кораблей было около мили.

– Всем приготовить штуцера! Боцману раздать сабли и пистолеты.

Канониры застыли у заряженных орудий. Мы сближались. Я специально не стал удирать, несколько обостряя ситуацию. Если они по нашу душу, то я хотел навязать бой по моим правилам. Коли капитаны местные, они знают все мели и рифы, коих здесь хватало, и они сразу попытаются поставить меня в заведомо невыгодное положение. И точно, приближаясь, они уходили мористее, стараясь прижать меня к берегу. Не на того напали, я к этому готовился. Я решил не только утопить обоих, но и взять пленных – мне нужны языки, причем, желательно, высокопоставленные – нападение было не простым, а явно по чьей-то указке. Интересно, кто навел? Знал ли наводящий о карте?

Я направил судно между двумя противниками. На них были видны люди, поблескивало оружие. Для стрельбы из их пушек было далековато, для нас – в самый раз.

– Левый борт, целься, пали!

Корабль содрогнулся от залпа и окутался дымом. Сейчас я понял еще одно преимущество ветряков – дым сразу отнесло назад.

– Правый борт, целься, залпом пли! – Я глядел в подзорную трубу. Попадания были очень хороши, в бортах противников зияли дыры. Нервы у врагов не выдержали, и они ответили почти одновременным залпом. Далеко!

Ядра шлепнулись в воду, не долетев полкабельтова. Пока пушки разряжены, надо таранить. Я скомандовал:

– Круто влево! – И на всем ходу ринулся на левое судно. Оно было меньше правого, и от тарана ему достанется больше. Рулевому скомандовал: – Целься в центр корпуса.

На противнике сначала не поняли наш маневр, вся команда высыпала на палубу, размахивая абордажными саблями. Мы шли почти на встречных курсах. Не доходя, сделали дугу, я скомандовал:

– Залп левым бортом.

Все четыре пушки почти в упор ударили картечью. Опустошение было велико, хорошую картечь сделали туляки. Рулевой уже крутил штурвал. Удар! Почти вся моя команда попадала на палубу. Очень сильный удар, треск, звук ломающегося такелажа и шум воды.

– Назад!

Матросы вскочили и крутили рычаги реверсов. Плицы на гребном колесе сначала нехотя, потом все быстрее и быстрее начали вращаться назад. Вражеский корабль начал отдаляться. Когда таран вышел из пробоины, туда бурным потоком хлынула вода.

Этот корабль нам уже не противник, теперь у вражеского экипажа одна общая проблема – спасти свои жизни. Я обернулся. Ко мне на всех парусах шел второй корабль. Он был значительно крупнее первого, и я насчитал только с одного борта восемнадцать орудий.

– Заряжай книппелями! – крикнул я.

– Уже! – закричал боцман.

– Тогда цельтесь, и по готовности – огонь.

Поочередно рявкнули четыре пушки.

Когда я делал заказ в Туле, мне сразу кроме ядер изготовили еще и разрывные бомбы, а также книппели. Это – как две половинки ядра, скованные цепью. При вылете из ствола половинки расходятся и, скрепленные цепью, с жутким шумом и воем, летят к цели. Применяют их для стрельбы по парусам, мачтам и такелажу. Если при попадании в борт ущерба не нанесут, то для парусов – это смерть. На противнике паруса мгновенно изорвались в клочья, передняя мачта с косым парусом упала. Корабль потерял ход. Капитан противника с радостью бы развернулся ко мне бортом для залпа, но если нет парусов и хода, то и развернуться нельзя. Подойдя на прицельную дистанцию и не подставляя борта, я скомандовал вести огонь их носовой пушки, которая единственная стояла не на лафете, а на вертлюге, причем бить в одну точку – в форштевень. Выстрел, куча свободных матросов очень быстро перезарядила орудие, еще выстрел, еще и еще. Около десятка попаданий почти в одну точку сделали свое дело – в носу образовались несколько почти сливающихся между собой пробоин. Морская вода не заставила себя ждать. Мой корабль стоял в двухстах метрах. Мы ничего не делали, только наблюдали. Через полчаса нос стал заметно проседать, видимо, воды набралось уже много. С кормы корабля отошла набитая людьми шлюпка.

– Двум орудиям картечью по шлюпке – огонь!

Изрешеченная шлюпка завиляла и остановилась. Никто не сделал попытки выпрыгнуть с нее и спастись. Мы снова стояли неподвижно. На противнике пошли на хитрость – вывесили белый флаг. Именно этого я и ждал. Но когда мы подошли поближе, обходя их сбоку, последовал залп всех пушек правого борта. Часть ядер прошла мимо, часть попала в корпус. Удар был силен, корабль качнуло. Я свесился за борт и оглядел корпус. В железе было восемь или девять вмятин, но не было ни одной пробоины. Мы остановились, я приказал сделать три залпа подряд картечью, целясь по орудийной палубе.

После третьего залпа крики раненых стихли, никакого шевеления у пушек в подзорную трубу я не наблюдал.

– Заряжай бомбами! Огонь по мостику и верхней палубе, два залпа!

Корабль дважды окутался дымом. Когда он рассеялся, я увидел, что противник горит. Просмоленные доски горели чадным пламенем, и потушить их у тонущего судна возможности не было. Из-за корабля показалась еще одна шлюпка, полная людей. На ней размахивали белым флагом.

– Ишь, проняло!

Я направил корабль навстречу шлюпке, пройдя метров семьдесят, остановился. У носовой пушки стояли двое матросов, целясь в приближающуюся шлюпку. Среди пассажиров шлюпки выделялись двое офицеров в позолоченных мундирах и шляпах с перьями. Вот вас-то мне и надо, голубчики.

– Офицеры – на борт, остальным сидеть в шлюпке. Если есть оружие, выкинуть за борт.

По шторм-трапу поднялись два лощеных офицера, с высокомерным выражением на лице остановились передо мной, протянули свои шпаги. По обычаям это являло официальную сдачу в плен.

– Какое судно?

– Фрегат «Санта». По какому праву вы потопили два французских судна, находясь в территориальных водах Франции?

– Я нахожусь здесь с любезного разрешения губернатора, мсье де Кресси. А вот по какому праву вы напали на меня? Мы никого не трогали, пережидали шторм в бухте. Это пиратское нападение, и я вправе поступить с вами, как и с остальным экипажем – по законам морского устава, – то есть повесить на рее.

Офицеры побледнели:

– Вы не имеете права так с нами поступить, мы пленные, мы выкинули белый флаг.

– А затем обстреляли нас из пушек. Это подлость, господа.

Офицеры замялись.

– Мы так поступили по приказу губернатора, он велел утопить ваш корабль, не оставляя никого в живых.

– Вот как? – Я задумался. Коварный губернатор сначала милостиво разрешил посетить остров, открыть торговлю, затем послал за нами для слежки небольшое суденышко, о котором мне докладывал боцман. А когда узнал, где мы стоим, послал суда французского короля, чтобы нас утопить. Подонок какой!

Вероятно, он был наслышан о том, что на островах пираты прятали свои клады, и нас определил как кладоискателей. Чего уж проще – дать нам время на поиски, затем взять на абордаж, и денежки его. В крайнем случае, утопить на мелководье, где ныряльщики смогут затем поднять ценности. Рабов на плантациях хватало. Стоит поучить губернатора.

– Ладно, я не буду брать грех на душу, отпускаю вас, садитесь в шлюпку, остров рядом. Дня через четыре-пять доберетесь до города, зато живые, в отличие от ваших товарищей.

Офицеры спустились в шлюпку. В это время огонь на горящем и тонущем французском судне добрался до крюйт-камеры. Раздался оглушительный взрыв, корабль переломился пополам и почти сразу же затонул. Шлюпку сильно качнуло, перепуганные матросы схватились за борта. Даже до нас долетели горящие обломки судна, и я послал матросов осмотреть палубу – не занялось бы и у нас пламя.

Мы подошли ближе к берегу, сопровождая шлюпку. Дождавшись, когда люди выйдут на берег и отойдут от шлюпки, я приказал уничтожить ее. Двумя выстрелами шлюпка была разбита. Пусть идут пешком. При счастливом стечении обстоятельств они на шлюпке могли быстро достичь Фор-де-Франса и предупредить губернатора, а так у нас гарантировано было несколько дней в запасе.

Мы развернулись и направились к югу острова. Когда вдали показался город, приблизились к берегу. Нашли маленькую бухточку, уткнулись носом в берег. Надо быть как можно незаметнее. Я приказал всем отдыхать, но с утра быть готовыми к выходу, огня не разводить, стараться ничем себя не выдавать.

Переоделся в старую матросскую одежду черного цвета, грязью вымазал лицо. Георгия оставил за старшего, наказав завтра утром подобрать меня на берегу у города. Взял пистолеты, метательные ножи, шпагу оставил – может греметь на коленях, выдаст в ненужный момент. Еще во время захода в порт я присмотрелся – где стоит крепость, что защищает своими пушками город со стороны моря. Крепость была старой постройки – никак не меньше двух веков, камни обросли травой и кустарником, и я полагал, что смогу забраться по стене. Пока крепость стоит и пушки в исправности, подойти к городку смертельно опасно. Пушки хоть и гладкоствольные, но в крепостях они всегда крупных калибров. Одного-двух попаданий хватит, чтобы отправить нас на дно.

Я шел по лесу, не выпуская берег из виду, иначе в начинающихся сумерках мог и заблудиться. Нашел тропку, по ней шагалось лучше и быстрее. Не доходя до города совсем немного, свернул с тропы и выбрался на берег. Крепость на берегу, и мне не следовало углубляться. Впереди показалась огромная темная масса – крепость! Теперь надо все делать осторожно, и главное – тихо.

Медленно я начал забираться на стену, пробуя руками и ногами прочность опоры. Сорваться в темноте вниз, на скалы – пара пустяков.

Вот и края стены. Я замер и прислушался. Метрах в десяти справа раздавался звук шагов, металлическое позвякивание – часовой. Стараясь не издать ни звука, спустился со стены на внутреннюю дорожку, вжался в угол. Хоть и темно, но часовой может увидеть, его глаза, как и мои, адаптировались к темноте. Часовой приближался. Я сжал метательный нож в руке, приготовясь к броску.

– Пьер, это ты? – раздалось сзади.

– Я, проклятый гасконец. Почему ты об этом спрашиваешь? Опять дрых на посту, да я тебя разбудил?

– Ах, оставь, Пьер, кому нужна эта служба. Уже лет пятьдесят никто на городок не нападал, пушки паутиной покрылись.

– Не твоего ума дело, каналья. Сейчас придет сержант со сменой, приведи себя в порядок, скоро придем в караулку, и можно будет вздремнуть.

– Скорей бы.

Часовые разошлись. Чуть не влип. Первого-то я услышал, а второй вздремнул на посту, и я мог получить удар штыком в спину. Меня пробил холодный пот, скоро смена караула. Я ужом взобрался на стену и лег на ее торце. Снизу меня увидеть нельзя, если только не лезть сюда специально.

Показался свет факела, и послышался звук шагов. К нам приближалось трое – сержант и с ним двое часовых на смену. Немного постояв и перебросившись парой шуток, старые часовые и сержант ушли. Надо выждать хотя бы час, когда притупится внимание, сейчас уже два часа ночи, а перед утром особенно хочется спать. От нагретой стены несло теплом, меня самого стало клонить в сон. Я ущипнул себя. Не хватало во сне захрапеть или, что еще хуже, – повернуться на бок и упасть со стены. Время тянулось медленно.

Наконец, решив, что часовые притомились, я сполз со стены. Звуки шагов справа были ближе, и я начал красться вправо. Вот передо мной появилась тень, потянуло запахом табака. Размахнувшись, я всадил нож ему в спину, метнулся к часовому и тихо опустил обмякшее тело. Повернулся назад, тихонько пошел навстречу второму часовому. Не дойдя до него пяток метров, услышал:

– Это ты, Франсуа? Опять куришь дьявольское зелье? Вот я скажу сержанту.

Ничего ты не скажешь сержанту. Я со всей силы метнул в него нож, угодив в сердце, бросился к нему и успел подхватить падающее тело, иначе звук упавшего часового и его мушкета мог насторожить других часовых, если они были.

Крадучись и прижимаясь к стене, чтобы не было тени, я спустился со стены вниз по ступеням. Ага, вот и пушки. Я сунул руку в ствол, пальцы наткнулись на круглое ядро. Очень хорошо.

Я достал из-за пазухи приготовленные камешки и щедро затолкал их в ствол, подтолкнув под ядро. В спешке при боевой тревоге никто не полезет в ствол, просто подсыпят свежего пороха к затравочному отверстию и по команде офицера поднесут к пушке фитиль. И вместо выстрела получат взрыв. Как ахнет! Ствол разорвет, канониров поубивает. Хорошо, если будут стрелять залпом, эффект будет значительно сильнее. Я забил камни в стволы всех двенадцати пушек, тихонько вернулся на стену. Мгновение подумал и, подобрав тела убитых часовых, перевалил их через стену. Далеко внизу послышался мягкий звук удара. Туда же отправил и их мушкеты. Пусть сержант будет в недоумении – куда девались часовые – может, в самоволку ушли вино пить или по девкам. Я заметил, что дисциплина у них тут была не на высоте.

Спускался я значительно дольше, и, когда ступил на землю, перевел дух. Нет, альпинизм и скалолазание не для меня.

Отойдя от крепости, я припустил бегом, уже начинало светать. Мне надо было убраться подальше, чтобы никто ничего не заподозрил. Будет вам подарочек, лягушатники.

Корабль уже был в условленном месте. Шлюпка стояла у берега, и не успел я запрыгнуть в нее, боцман уже оттолкнулся веслом ото дна, выталкивая шлюпку на чистую воду. Оказавшись на судне, я смыл грязь с лица и рук и переоделся. – Ну что, други мои, устроим французам шумное пробуждение? Форта с его пушками можно не бояться, у причала стоит лишь торговое судно, вооружения на нем нет. Разнесем дом губернатора, и с чувством глубокого удовлетворения можем отплывать домой.

Матросы чуть не гаркнули «ура», да я вовремя заметил разинутые рты и приложил палец к губам. Рано себя еще раскрывать. Мы вышли в море. Пушки уже были заряжены, левый борт – ядрами, правый – разрывными бомбами.

Вошли в гавань; на форте развевался королевский флаг, в подзорную трубу я четко видел лилии. Якорь не бросали, встали посреди бухты. Я указал цель, да она и так была хорошо видна – губернаторский дом – самый высокий, с красной черепичной крышей.

Сначала стреляли пушки левого борта – ядрами. После первого же залпа корабль развернулся, и грохнули пушки правого борта. Развернулись снова, перезарядились.

Я посмотрел в подзорную трубу – дом заволокло пылью и дымом, ничего видно не было. Ладно, мы не спешим, подождем немного, пыль усядется – будет видно, куда стрелять. Я перевел подзорную трубу на форт. Наши выстрелы не остались незамеченными – были видны фигурки французов, мечущихся у орудий, и даже фигурка офицера, поднявшего руку.

Я помахал ему рукой; пижонство, конечно. Офицер резко опустил руку вниз. Вместо ожидаемого залпа раздалась череда взрывов, форт заволокло дымом. Теперь им будет не до нас, да и нам как-то спокойнее.

Сзади подошел Георгий:

– Капитан, что вы сделали с фортом?

– Забил стволы камнями, а орудия уже были заряжены ядрами. При выстреле камни не дали вылететь ядрам, пушки взорвались, артиллеристов поубивало. Все просто.

– Да как просто, капитан – надо было залезть по стене, ночью, забить стволы пушек и спуститься вниз.

– Именно так, дорогой Георгий, только вы еще забыли часовых.

– И что вы с ними сделали?

– Сбросил со стены.

Георгий, не зная, то ли шучу я, то ли говорю правду, отошел от меня с удивленным лицом. Меж тем пыль осела и стала видна скособоченная крыша губернаторского дома.

– Левый борт, целься, залпом пли!

Не дожидаясь результатов залпа, развернули судно и грохнули всеми пушками правого борта. В городе поднялась паника – стоит в бухте чужой корабль, безнаказанно стреляет по городу, а форт, взорвавшись, молчит. Не война ли? По улицам бегали люди, тащили узлы. Никак из города бежать вздумали?

Но я не собирался причинять зло невиновным жителям. В губернаторских кознях они не виноваты. Сделав еще залп бомбами по развалинам дома, мы развернулись и, обогнув остров, направились в Атлантику.

Настроение было великолепным – карта не обманула, содержимое сундуков у нас в трюме, коварный губернатор наказан, матросы здоровы, корабль надежен, погода хорошая – что еще человеку надо?

Я спустился в каюту, выпил винца, и мне неожиданно взгрустнулось: ну привалила человеку, то есть мне, удача – срубил деньжат. Но для чего и кого? Где дом, любимая женщина, ради которой совершаются подвиги или зарабатываются деньги, где дети, в конце концов – кому я оставлю богатство? Или оно так и будет лежать в тайниках или банках, грея лишь душу владельца? Нет ответа. «Ветродуй» резал волну, несся к родным берегам.

Глава 7

Незаметно для себя я уснул за столом. Вероятно, сказалась бессонная ночь, выброс адреналина во время боя, общее нервное напряжение. Разбудил меня вошедший в каюту Георгий:

– Мы нагоняем испанский галеон, что будем делать?

– А что мы должны делать? Мы же не пираты, пусть себе плывет.

– Но они-то этого не знают. Когда мы приблизились, они пушечные порты пооткрывали, а у них с каждого борта не меньше семидесяти орудий.

– Повесь флаги с приветствиями и обходи. Ежели боишься, отойди от него в сторону.

– Я, пожалуй, так и сделаю.

Я вышел на палубу. Кабельтовых в трех-четырех по левому борту плыл параллельным курсом здоровенный – ну прямо современный «Титаник» – галеон. На кормовом флагштоке развевался испанский флаг. Я посмотрел в подзорную трубу. На капитанском мостике стояла группа офицеров, двое из них также в трубы разглядывали нас. А как же – диковина – парусов нет, какие-то винты на мачтах, а идет быстрее галеона. Я думаю, всерьез, как противника, они нас не расценивали, уж слишком разные у нас весовые категории – по вооружению, грузоподъемности, скорости. Я помахал в приветствии рукой. Испанец на корме в ответ – тоже. Порты закрылись, угроза явно миновала. К исходу дня паруса галеона растаяли далеко за кормой.

На ночь в дрейф не ложились; пока был ветер и волнения не было, надо было идти вперед. Первую половину ночи руководил судном боцман, вторую половину – «собачью вахту» – я. Георгий правил балом днем.

День протекал за днем, солнце сменялось дождем, иногда побалтывало, и мы уменьшали ход, но все время не отклонялись от курса и приближались к дому.

Мы не дошли и сотни миль до Фарерских островов, как навстречу нам показалось судно.

Подойдя поближе, я рассмотрел, что это военный фрегат, на корме болтался французский флаг. «Неужели так быстро узнали о Фор-де-Франсе?» – мелькнула мысль. Да нет, мы шли хорошим ходом, и нас просто никто не мог опередить.

Сблизившись, на фрегате выкинули флаги – остановиться, приготовить судно к досмотру. Ну, а вот это лишнее, никому досматривать корабль я не дам. Ежели бы я вез рабов, то плыл на запад, да и флаг у меня российский. Какого черта от меня надо этим лягушатникам? Чего-то я не слышал, чтобы мы воевали с французами; это, вам, господа, не восемьсот двенадцатый год, а посему – зарядить орудия левого борта книппелями, правого – бомбами.

Между нами было около двух кабельтовых. Французу стрелять далековато, а нам уже можно.

– По противнику – левый борт – целься, по готовности – огонь!

Загромыхали вразнобой пушки. Француз такого явно не ожидал, как же – пушек у него впятеро больше с одного борта, чем у меня на всем корабле. Вроде как шавка, что лает на слона. Паруса у француза, тем не менее, повисли клочьями. Мы развернулись, легли на параллельный курс и еще раз всем бортом угостили француза бомбами. От кормовой надстройки только щепки полетели. От злости или досады противник громыхнул залпом, да только слабо им оказалось, все ядра пошлепались в воду, значительно не долетев. Моим матросам не надо было приказывать – пока стрелял правый борт, левый уже перезарядился.

Вражеский корабль потерял ход, и теперь его под ударами волн разворачивало. Над палубой поднимался дымок. Это замечательно, сейчас им будет не до нас.

Мы подошли немного поближе, после залпа орудия надо было зарядить, и минут пять-десять у нас еще было. Развернув судно вправо, я скомандовал:

– Огонь по верхней палубе, залпом пли!

Пушки дружно громыхнули, выстрел был очень удачным: ветерок сносил пороховой дым в сторону, и попадания в подзорную трубу были видны великолепно. По-моему, мы выбили из французов спесь. Ради смеха я приказал боцману:

– Повесь флаги – «застопорить ход, приготовить судно к досмотру». – А сам смотрел в подзорную трубу. К моему удивлению, французы вывесили на корме белый флаг, закрыли пушечные порты. Вот это фокус! Что делать? Посылать людей на шлюпке – рискованно, уж очень у меня команда мала, нам просто не по силам дать отпор: завяжись рукопашная схватка, на фрегате только морской пехоты сотни три, да матросов немногим меньше. Тут как бы самому не влипнуть. Рисковать золотом не хотелось.

Я дал команду, мы развернулись и отправились на восток. Поучили немного французов, не всегда сила оказывается права. Как говаривал герой фильма «Брат» – не в силе правда, и я с ним был согласен. Пока французы поменяют в море паруса да залатают пробоины, как раз подойдет испанский галеон, что мы оставили позади. А уж как любят на море испанцы французов – знают все. И, по-моему, французам достанется на орехи. Но этот случай заставил меня насторожиться. В самой Атлантике корсаров и прочей нечисти почти нет, а вот недалеко от берегов можно было ожидать еще не одной неприятной встречи.

Может быть, пока не поздно, повернуть на север и, обогнув Скандинавию, идти в Архангельск? Я решил посоветоваться с Георгием. Он отмел мои раздумья сразу.

– Побойся Бога, Юрий. Пока придем в Архангельск, в России осень будет. Дороги развезет. Чтобы увезти груз, тебе надо будет не менее четырех телег на один сундук, считай, уже двенадцать телег, к тому же сам на чем-то ехать должен. Охрана опять же нужна – это люди и подводы. Сможет ли такой обоз пробиться по осенней слякоти?

Выслушав, пришлось признать его правоту. Аргументы были уж очень убедительные.

– Да, ты прав, Георгий, об этом я сразу не подумал. Мне хотелось просто выбрать безопасную дорогу домой.

– А мы и прежним путем пройдем. Судно хорошее, плавание и баталии только укрепили экипаж. К тому же команда в тебя верит, ты приносишь удачу. Все, что ты задумываешь, исполняется. Так бывает не часто. Люди верят тебе, Юрий, и после рейса хотят продолжать службу у тебя – после отдыха, разумеется.

– Я уже думаю об этом и хотел бы просить тебя, Георгий, тоже остаться. Дело, я думаю, найдется.

– С удовольствием. Помогу тебе знаниями, опытом и всем, чем могу.

Мы скрепили сказанное рукопожатием.

Было, было у меня в голове еще одно приключение, вояж, если угодно. Но пока о нем и думать рано, до дома бы добраться.

Итак, решено, идем через Балтику. Опасно, флот у шведов сильный, а Швеция не в ладах с Россией, воевать хочет. От союзников – Польши да Германии – толку немного. Георгий пошел прокладывать курс на Балтику, а я задумался – что делать с ценностями? Можно зарыть клад, как я это сделал с сундуком пиратского капитана, а можно положить в какой-либо банк, западный – это точно. В России банков еще нет, и появятся не скоро. Если в банк, то какой страны? Лучше бы в швейцарский, но пока нет такой страны – Швейцария.

Остаются английские, французские, голландские. Но в периоды Наполеона и Гитлера эти страны были в оккупации. Уцелеют ли деньги? Я решил часть денег положить в английский банк, а другую половину закопать в землю в России. Нельзя класть все яйца в одну корзину, это уже давно известная истина.

Я вышел на палубу, подошел к Георгию:

– Прокладывай курс на Великобританию, идем туда.

Тот лишь удивился, но не сказал ни слова, снова склонился над картой. Наверное, лучше иметь дело с банками в Лондоне, но вспомнив про бомбежки гитлеровскими ракетами ФАУ-1 и ФАУ-2 Лондона, решил выбрать другой город. Ближе всех был старинный город Эдинбург.

– Георгий, курс на Эдинбург!

Георгий проложил курс и дал рулевому указания. Мы повернули вправо.

…Вдалеке справа по борту медленно проплыл Абердин, мы вошли в залив Ферт-оф-Форт и бросили якорь в гавани Эдинбурга.

На шлюпке я добрался до города, вместе с Георгием отправились на поиски банка, и наши усилия увенчались успехом. Остановленный нами кэб подтвердил, что банк в городе есть, и согласился отвезти нас туда. Здание банка производило солидное впечатление – в стиле викторианской эпохи – мрачноватое, в три этажа, со швейцаром у входа. Внутри сновали клерки. Я на английском спросил управляющего, и меня любезно проводили. Из-за стола встал одетый в сюртук английский джентльмен в полном смысле слова.

Предложив сесть, угостил сигарами и чаем. Поговорив по английской привычке о погоде, я перешел к главному.

– Я бы хотел положить в ваш банк ценности.

– Вы клиент нашего банка?

– Пока нет, но хочу им стать.

– Похвально. О какой сумме и в какой валюте идет речь?

– Монеты, золотые монеты, сумму пока назвать не могу, я бы хотел, чтобы вы приняли по весу.

– Хорошо, банк не имеет возражений. Давайте монеты.

– У меня золото не с собой, надо доставить. Не подскажете, где можно нанять фургон для перевозки?

Лицо управляющего банком вытянулось. Но он быстро взял себя в руки.

– Если речь идет о значительной сумме, банк бесплатно выделит вам фургон и, если надо, – охрану.

– Нет, охрана не нужна. С вашего любезного согласия мы воспользуемся фургоном.

Управляющий позвонил в колокольчик, вошел служащий, которому управляющий прошептал в ухо распоряжение. Через несколько минут фургон был у подъезда, и мы вышли.

Прибыли к судну. Узлы с монетами уже были готовы и лежали в отдельной кучке, матросы быстро перенесли их в фургон. По моему распоряжению четверо вооруженных до зубов – штуцера, сабли, пистолеты – матросов сопровождали фургон. Мы с Георгием не спеша шли следом.

Подойдя к банку, двоих матросов поставил на охрану входа, двое помогали банковским клеркам перетаскивать деньги. Долго длилась процедура взвешивания: маленькие, но точные весы не годились, пришлось использовать большие, напольные. Педантичные англичане замучились, пока весь груз не был взвешен и посчитан. Управляющий был ошарашен. Таких больших сумм никто за историю банка не сдавал. С радости он не знал, куда нас и посадить.

Наконец, мне была выдана бумага с сургучными печатями, и я был вписан в несколько книг. Засунув бумагу в карман, провожаемые чуть ли не всем персоналом банка, мы с Георгием отправились на судно.

Был уже вечер, и я решил дать команде на сутки отдых, все-таки переход был длительным. Хотелось покушать свежего мяса и вообще немного набраться свежих впечатлений.

Я выдал – к большой радости команды – жалованье за месяц плюс добавил по три золотых каждому призовых. Свободные от вахты ринулись в город по злачным местам – кто в поисках женщин, кто – выпивки.

Мы с Георгием решили посетить местный паб. Нашли недалеко от порта выглядевшее приличным заведение, заняли столик, заказали шикарный ужин и несколько кружек эля. Не спеша вкушая, я решил завести разговор о деньгах.

– Георгий, если бы не ты с мыслью обследовать сам берег, не видать бы мне клада, как своих ушей. Какую долю ты хочешь?

Георгий ответил быстро:

– Корабль, команда, карта и идея твои, Юрий. Тебе и решать. Дашь – хорошо, не дашь – я и так получаю приличное жалованье.

– Коли так, выделяю тебе пять процентов от найденного. Как выйдем в море, на глазок пересчитаем, отложишь себе. Теперь ты богатый, даже очень, человек. Что собираешься делать с деньгами?

– Еще не думал. Семье отвезу.

– Это понятно, но ты же не будешь лежать все время на постели и есть блины с икрой?

Георгий почесал в затылке.

– Честно скажу, не думал.

– Есть у меня еще одна задумка. Как придем домой, передохнем с месяц, пойдешь ли со мной? Можно будет еще заработать, но можно остаться и ни с чем.

– Денег у меня на жизнь уже хватит, благодаря тебе. А кто же откажется от приключений. Я пока не знаю, что ты придумал, но согласен. Человек ты, Юрий, здравомыслящий и, что важно, – удачливый, можешь на меня рассчитывать.

Мы скрепили договоренность рукопожатием и вечер провели весело, наблюдая за танцующим народом, не спеша вкушая блюда. Честно говоря, эль мне не понравился. И что находят в нем англичане?

День стояли в порту: как я и обещал, дал матросам отдых. Лишь неугомонный боцман договорился с портовым начальством, и нам подвезли свежую воду и продуктов. Будет у команды сегодня ужин из свежатины. Рыба и солонина уже приелись.

За день несколько капитанов стоящих в гавани судов подходили поинтересоваться – что за судно такое, где паруса? Я любезно показывал и объяснял, сам попутно расспрашивая – как обстановка на Балтике, кто с кем воюет, не шалят ли разбойники? Со слов опытных морских волков – обстановка была спокойной, но с плаванием надо было поторопиться, надвигались осенние шторма.

Следующим утром мы вышли из Эдинбурга. Отдохнувшая команда весело скалила зубы, слушая о похождениях матросов. Некоторые лица были украшены синяками и ссадинами, видно, в кабаках успели почесать кулаки. Прошли проливы, вышли в Балтику. На траверзе Киля к нам подошло судно, на корме болтался флаг Ганзейского союза. Нам дали команду остановиться.

– Русские, что везем?

– Ничего, пустые идем.

– Медь, железо не везем?

– Нет, сказали уже – пустые.

– Трюм хотим осмотреть.

Ладно, пусть смотрят. Узлы скромной кучкой лежали в углу трюма, не привлекая внимания, а товаров на продажу у нас не было.

С брига Ганзы отошла шлюпка, по штормтрапу поднялись трое моряков. После взаимного обмена приветствиями боцман открыл мои трюмы, и я вместе с офицером брига спустился туда. Трюм был невелик, просматривался от трапа.

Офицер обвел взглядом трюм, ничего не сказал, поднялся наверх.

– Есть ли у вас еще трюмы?

– Нет. Боцман, проведи по палубе, пусть убедятся.

Прогулявшись по судну и ничего для себя полезного не найдя, офицеры спустились в шлюпку, и она отчалила. Мы продолжили путь. Рядом стоящий Георгий спросил:

– С чего бы Ганза решила нас осмотреть? Странно это, они обычно грузовые суда досматривают, чтобы без пошлины никто не провез меха, воск, медь и железо. Наше судно слишком мало для грузов. Странно.

Я уже выкинул этот случай из головы, посоветовал Георгию сделать то же самое. Ну, досмотрели, со стороны Ганзейского союза – нередкая вещь, ничего необычного. Этот разговор мне вспомнился на следующий день, когда наперерез нам вышел военный фрегат, несущий на кормовом флагштоке флаг Голландии и вымпел Ганзы. Видно все-таки не понравилось что-то офицеру досматривавшего нас ганзейского судна. На мачте взвился вымпел – остановиться! Подтверждая сигнал, грохнула пушка. По ходу судна, не долетев сотню метров, шлепнулось ядро. Как вы мне все надоели – пираты, французы, Ганзейский союз.

– Право руля! – скомандовал я. – Канониры к стрельбе ядрами левым бортом – готовсь, правый борт – книппелями!

Сделав резкий поворот вправо, мы оказались за кормой ганзейца.

– Целиться по баллеру руля! По готовности – огонь!

Загромыхали пушки, от кормы ганзейца полетели щепки, корабль завилял.

Я смотрел в подзорную трубу: попадания были, но вот перебили мы баллер или угодили в рулевые тросы – непонятно. Не подставляясь под бортовой огонь, сделали крутой поворот влево, описали полукруг.

– Огонь правым бортом по парусам!

Грохнули пушки, с визгом полетели книппеля. Паруса изодрались в клочья, такелаж порвался. Судно потеряло ход и встало. Неплохо для начала – у противника нет хода, и судно не слушается руля, но больших повреждений нет. Паруса можно заменить вместе с такелажем в море, но вот руль – только в доке, так что судно нам уже не противник.

Подбежал боцман – что заряжать будем?

– Да ничего, пусть болтаются в море, кто хочет – или добьет, или в плен возьмет. Разворачивайся и уходим.

Мы удалялись от кормы. Судно Ганзы хоть и без хода, но пушки целы, не хватало вдогонку получить ядра в корпус. Отойдя на полмили, повернули на восток. Через неделю показался Финский залив. Почти пришли. Надо заходить в Иван-город, вода и продовольствие на исходе: это не двадцатый или двадцать первый век, холодильников нет, много не возьмешь. А одними сухарями питаться уже надоело.

Пришвартовались в порту, дал матросам день на отдых, потом заберем воду. Устал экипаж, почти полгода болтаемся в море. Мы с Георгием отправились в трактир. Заказали обильный ужин, не спеша потрапезничали, стали обсуждать дальнейший путь. Мне надо было в Москву. Пока Петербург не построен, Москва столица, да и родня у меня там. Кораблик мой для моря невелик, но везде ли пройдет по рекам? Судили-рядили с Георгием, решили узнать в порту у купцов – велика ли вода, не было ли засухи, каким путем лучше пройти?

На следующий день, пока боцман занимался водой и продовольствием, а матросы отдыхали, мы с Георгием обошли все корабли у причалов, выбирая российские, что шли по рекам; подробно расспрашивали о водных путях – где мели, где пороги, как лучше пройти. Почти везде получали обстоятельные ответы: помочь собрату – дело святое, может случиться, что на обратном пути сами расспрашивать будут.

Совместными усилиями путь был намечен, и через два дня мы уже вышли из Иван-города. Где по воде, где волоком по суше с помощью бурлаков, протискиваясь по реке, цепляясь мачтами за деревья, почти смыкающиеся над узостью, но мы пробрались в Москву на моем судне. Ошвартовались, где всегда я ставил свои суда – недалеко от стрелки Яузы и Москвы-реки.

Поскольку родственников у матросов в Москве не было – почти все они были из Пскова, Новгорода, Твери и других городов – то все они остались на судне. Георгий остался за старшего. Я же, наняв извозчика, поехал на Петроверигский переулок, в мой дом, ставший уже почти чужим после смерти Михаила. Приняли меня неплохо, накормили, отвели комнату для отдыха. Но родственной близости я не чувствовал и, отъевшись и отоспавшись за два дня, пошел на корабль. Половина команды сошла на берег, благо, жалованье позволяло. Вторая половина под руководством боцмана занималась мелким ремонтом и наведением порядка: драили палубу, красили железо на блиндированных бортах. Повезло мне с боцманом, хозяйственный мужик.

Я с Георгием зашел в каюту. Он доложил, что на судне все было в порядке и в принципе, коли набрать продовольствие, воду и порох, можно снова отправляться в путь.

– Вот что, Георгий! Мне надо время, подготовиться к новому походу. У тебя есть пара недель, забирай свои ценности – можешь для охраны взять двух самых толковых матросов – и езжай домой. Успеешь за пару недель в Новгород обернуться?

– За две могу не успеть: неделя туда, неделя обратно, так и дома я побыть немного должен, а то уж и дети меня позабудут – какой обликом у них отец.

– Хорошо, договорились. Иди ищи коней или корабль попутный, время пошло.

Георгий убежал, вернулся через два часа, собрал пару узлов с ценностями, что мы отложили ранее. Взяв уже готовых сопровождать его с вооружением матросов, зашел попрощаться и уехал на подводе, на прощание помахав рукой команде.

Я сидел в каюте, прикидывал, что нам нужно из инструментов, одежды, какие припасы нужны. А задумка у меня была – сходить на Урал, посмотреть, что с изумрудными копями, кои разведывал я для совместного использования с купцом Демидовым. Рудознатцев мне теперь не надо, места залегания известны, там даже знаки на скалах оставлены и, хотя карты у меня не было, почти все места я хорошо помнил. Коли выбраны уже копи – так тому и быть; ежели нет, можно набрать изрядно изумрудов. Здесь и сейчас они в цене, а сидеть на печке не по мне, душа просила движения, приключений. Я вызвал боцмана.

– Надо собираться в новый поход, однако идем не в моря – на Урал. Дело к зиме, вот, приготовил я список – полушубки, валенки, рукавицы – это одежда, да инструменты по списку – ломы, молотки, кайла, ведра. К тому же продуктов набрать. Вот тебе деньги. – Я протянул мешочек с серебром. – Займись с утра. Бери матросов человека три, нанимай подводы и по списку все покупай. Ежели упустил я чего – спросишь. А порохом, картечью и прочим припасом для штуцеров и пушек я займусь сам.

Боцман долго читал список, шевеля губами, кивнул и ушел. Половину забот с меня снял, надо бы жалования добавить. Ладно, посмотрю, как справится с поручением. Я же на следующий день отправился на лошадях в Тулу, в России лучший порох пока изготавливали здесь. Времени искать шведский или немецкий не было – в основном он продавался за границей. За три дня я успел в Туле купить несколько бочонков артиллерийского пороха и бочонок пороха для штуцеров и пистолетов, каждое его зерно было меньше по размерам. Также купил картечи, ядер и свинцовых пуль общим весом почти в двести пудов. Купленное уложили в подводы, образовавшийся обоз из шести подвод медленно тронулся в обратный путь, и только через неделю мы въехали в Москву.

Вся команда в поте лица разгружала телеги, в первую очередь порох – не дай Бог, кто-то закурит рядом. Каждое ядро носили вдвоем на носилках. Закончили почти ночью и без сил повалились на палубу. Я не пошел в дом к Михаилу, улегся спать в своей каюте. Утром меня разбудил боцман с докладом о работе. Приобрел и сложил в трюм почти все из списка, купил бы все, да деньги кончились. Я дал еще мешочек серебра, сразу выплатил команде жалованье, не забыв добавить боцману за хлопоты. Я знал, что жена умерла у него несколько лет назад, все хлопоты по семье лежали на старшем сыне, и боцман был рад каждой копейке. По местным меркам я и так платил команде очень прилично, по приходу в Москву никто даже не заикнулся об уходе, но и работу спрашивал строго. Да, гонял команду, особенно первоначально, до седьмого пота, так не по дури, а чтобы обучить стрельбе из пушек и штуцеров, обращению с судном.

Все это пригодилось в походе, люди осознавали и не роптали. Мало-помалу через неделю после моего возвращения из Тулы все припасы были куплены, корабль был почти готов. Я отпустил в краткосрочный отпуск половину команды, в первую очередь тех, у кого недалеко были семьи. Пока особенно делать было нечего, с оставшейся командой решил сплавать к месту, где был спрятан сундучок пиратского капитана и закопать оставшиеся ценности, отложив себе на жизнь.

Поутру, только начало вставать солнце, как мы втянули сходни, бросили швартов и вниз по реке, подгоняемые попутным ветерком, поплыли. После обеда уже были на месте, еще с воды я узнал облюбованный мною раньше камень. Нос судна ткнулся в берег, сбросили сходни, один из матросов привязал кораблик к дереву, а я поднялся на кручу. Ничего подозрительного не обнаружил, дерн был цел, травка зеленела. Закапывать туда же не стоит, решил я, и, отойдя от камня в другую сторону пять шагов, воткнул палку. Спустившись вниз, взял лопаты и прихватил боцмана. Вдвоем мы выкопали яму подходящих размеров, сообща перенесли ценный груз из трюма. Запыхались таскать тяжесть в гору, но посвящать еще кого-то в место хранения ценностей я опасался. Слаб человек, не сам соблазнится, так по пьяной голове проболтается.

Опустили узлы, закидали землей, уложили дерн. Я придирчиво осмотрел место – ничего не указывало на то, что здесь что-то лежит или недавно копали, только трава примята – да через пару дней поднимется, тогда и вовсе ничего не заподозришь.

Отдохнув на взгорке и полюбовавшись видами лесов и реки, спустились к кораблю. Матросы на костре уже приготовили знатный ужин, наловив рыбы и сделав уху. Часть рыбы пожарили целиком на прутиках. Был даже большой кувшин пива. Перекрестившись и прочитав скороговоркой «Отче наш», сели ужинать. Аппетит нагуляли отменный и вскоре уже стучали ложками по дну котелка.

Наевшись, улеглись спать. Плыть ночью против течения да еще без штурмана не хотелось. Фарватера я не знал, хотя проплывал эти места не раз. К вечеру следующего дня вернулись в Москву к своему причалу. Нас радостно встретили два вернувшихся матроса и Георгий. Все были рады увидеть свой корабль. Оказывается, они вернулись вчера вечером; не найдя судна, решили, что мы перегнали судно к другому причалу, и весь сегодняшний день бегали по берегам, высматривали корабль. У Георгия, грешным делом, мелькнула мысль, что мы ушли в новый поход без них.

– Ну что ты, Георгий, как можно. Куда я без штурмана, к тому же мы с тобой добрые приятели, а между порядочными людьми такого не случается.

Мы хорошо посидели в каюте за кувшином вина и жареным поросенком, что купили в ближайшем трактире. Матросы обгладывали кости второго поросенка, хотя у них он был изрядно больше. Георгий рассказал о семье, о детях, куда решил определить свои деньги. Не мудрствуя лукаво, купил себе хороший дом и верфь. Пока на верфи распоряжался его младший брат, но Георгий со временем планировал осесть дома и заниматься постройкой кораблей сам.

Поскольку к выходу корабль был готов и команда на месте, решили отплывать. Впереди осень – дожди, слякоть, дороги могут стать непроезжими. Насколько я помнил дорогу, до самого конца пути на корабле не пробиться. Помолясь, отчалили.

Снова потянулись знакомые берега. Ввечеру пристали к суше, на костре приготовили немудрящий ужин и легли спать. Утром пришлось немного задержаться, пока кашевары приготовят на костре кулеш, ведь в следующий раз горяченького придется покушать только вечером.

Но мы с Георгием времени не теряли, я разложил на столе купленные правдами и неправдами карты. Мы стали обсуждать маршрут.

До Перми никаких проблем не намечалось: Ока, Волга и Кама полноводны, и наш корабль пройдет везде. А дальше – будем смотреть по погоде и рекам. Коли настанет зима и реки покроются льдом, придется оставлять в Перми или Чусовом корабль, оставив несколько матросов для охраны – пушки ведь с собой не повезешь. Самим дальше по замерзшей реке ехать на санях. Если повезет, и реки не встанут, можно нанять пару речных баркасов, но здесь есть минус – все равно по реке мы не дойдем до изумрудных копей, а достанем ли за Уралом лошадей – вопрос.

Решили после некоторых споров выяснить на месте. Через несколько дней прошли Рязань. Вспомнилось, как я оборонял город, лечил людей. Нахлынули воспоминания: здесь я начал заниматься делом, открыл сахарный завод и много чего другого. Неожиданно мелькнула мысль – а ведь князь в свое время наградил меня в окрестностях Рязани деревенькой; до боярина вот только я не дорос – в Москву уехал. Цел ли заводик, жива ли та деревенька? В Рязани я прожил счастливые годы в любви с Настенькой, наверное, лучшие годы своей жизни. Смахнув набежавшую слезу, я прошел в свою каюту, упал на койку.

Тяжело, очень тяжело вспоминать потери.

Это как в древней восточной притче – падишаху волшебник обещал бессмертие. «Зачем мне оно, – спросил падишах, – видеть, как умирают твои друзья и жены, за ними уходят дети?» И отказался.

Наверное, он был прав. У меня ситуация даже хуже – я не знаю, вернусь ли я в свой двадцать первый век, или мне суждено остаться здесь, доживая свои годы. В своем первом появлении за три с лишним века до моего рождения я вел более активную жизнь, чем сейчас. Моложе был, что ли? Или любовь так повлияла?

Через сутки оставили по правому борту Касимов – место моего появления в средние века. Тут я впервые увидел в лицо врага и убил его. Отсюда началось мое восхождение.

И больно вспоминать и сладко. Сделав короткую остановку в Муроме, через несколько дней пришли в Нижний Новгород. Решили с Георгием встать на пару дней, сходить на знаменитую ярмарку. Когда-то у меня здесь был хороший знакомый – купец Демидов, с которым я вел совместные дела, да все это уже кануло в лету. Целый день мы бродили по ярмарке, разглядывая диковинные товары. Я купил часы – с секундомером, карманные. В том, что это не китайская подделка, можно было не сомневаться, не додумались еще до воровства торговых знаков. Случайно забрели в ряд, где продавали лечебные травы, тут же знахари заговаривали желающим зубы. Я уже было развернулся уходить, как Георгий потянул меня за руку. Под пологом сидел старый седой дед, вокруг него стояли несколько человек.

– Пойдем, Юрий, говорят дед судьбу предсказывает.

– И ты в это веришь?

– Верю – не верю, тебе что – алтына жалко?

И впрямь. Мы подошли, дед весело делал предсказания – у кого корова удачно отелится, кому счастье привалит – золотую монету вскорости найдет, девкам суженого-ряженого обещал. Так, обычная балаганная трепотня.

Когда очередь дошла до нас, дедок взял за руку Георгия:

– Будешь жить долго и счастливо.

Взявшись за мою руку, дед вдруг как-то смешался, отдернул руку, брякнул:

– Нйжить!

– Это как? – удивился я.

– Ты здесь не родился и не здесь умрешь.

– Объясни!

Но дед схватил свою котомку и, крестясь на ходу, быстро исчез в толпе.

– Чего-то чудно дед наговорил. Ну ладно, про меня все понятно, но тебе-то, Юрий, околесицу нес, хорошо хоть деньги отдать не успели.

А я шел к кораблю и поражался. Никто и никогда не говорил мне, что я нйжить, то есть человек не этого мира. Дед как-то вмиг просек, одно хорошо: по его предсказанию – и не здесь мне умереть, наверное – вернусь к себе. Меня это как-то успокоило, почему – не знаю.

К вечеру на корабль собралась вся команда, которая тоже была на ярмарке. Матросы хвастались перед товарищами своими покупками – кто рубашку купил, кто нож новый, кто сапоги, кто подарки семье – ткани, сережки.

Ну что же, переночевав, снова двинулись в путь. Почему-то из головы не выходила фраза деда-предсказателя, впилась в мозг, как заноза. Если я не здесь умру, значит, мне снова предстоит вернуться в свое время? Надо было не стоять, догнать деда, дать денег, пусть объяснил бы, коли он такой ясновидящий, когда судьба или Господь Бог вернут меня обратно. Как-то неуютно чувствовать себя временщиком, вроде как в гостях, но с неизвестной датой отъезда.

Через несколько дней, не останавливаясь, прошли Чебоксары. Заканчивались земли черемисов и мордвы, начинались татарские. Хоть и под рукой русского царя теперь татары, да ухо надо держать востро – пошаливают, никак вольницу свою не забудут. До Казани на ночевки не останавливались, пришвартовались у городских причалов. Тут же подошел старый татарин в зеленой чалме – ясак надо. Я с ним заговорил по-татарски, старик даже не удивился, видимо и не такое видал за прожитые годы. Заплатив пошлину за причал, вместе с Григорием направились в город, наказав команде сидеть на корабле. Спиртное в местных харчевнях не продают, продажных женщин – ну, по крайней мере, в открытую – нет, попасть в рабство – проще простого. Поэтому и команде в мусульманском городе делать нечего. А вот базар местный хорош, по-восточному шумлив, цветаст, полон экзотических товаров. Например, в отличие от Руси, здесь полно разных сортов риса, называемого в Московии сарацинским зерном; дорогие шелка, китайская бумага отличной выделки, украшения ювелирные на любой вкус, но все своеобразное, восточное.

Тут же готовят плов – ароматный, с бараниной, кизилом и еще Бог знает чем. Ну а про холодное оружие я вообще молчу – турецкие ятаганы, арабские сабли дамасской стали, хорезмские ножи, я даже видел японскую катану. Сколько в лавках защиты – шлемы, кольчуги, поножи и поручи, щиты, бахтерцы и прочее отливающее синевой железо. Признаюсь, не удержался, купил арабскую саблю из Дамаска с узорчатым сероватым клинком и ножнами, обтянутыми кожей змеи, а также японский меч – катану. Не знаю насчет его качеств, но в современном мне мире катана ценилась высоко. Лезвие его отливало холодной синевой, ножны простые, гарды почти нет, рукоять из какого-то плотного дерева, но в руке сидит удобно и не скользит. И саблю и катану засунул за пояс, выглядел наверное смешно, да мне бы до корабля дойти. Единственное, что не понравилось – огнестрельное оружие. Ружья с куцым прикладом, пистолеты с неудобной рукояткой с шаром на конце. Украшены богато, но ствол без нарезов, замки допотопные. Нет, не для меня.

Зашли в чайхану, поели вкусных, с жару лепешек со шербетом, плова, попробовали хмельного кумыса. Пора и на корабль. На обратном пути прошли через базар, купили команде спелых фиников целую сумку, пусть вместо семечек поедят, многие ведь не видели и не слышали о финиках. Спохватившись, наняли мальчишку с целой кипой свежих лепешек – все лучше, чем сухари – он за два теньге и принес их на корабль. Ужин получался восточный – лепешки и финики. Команде понравилось, а мне определенно напомнил крымский плен.

Ни свет ни заря снялись со швартовов, впереди еще дальняя дорога. К вечеру прошли стрелку Волги и Камы, повернув на Каму. Теперь придется все время идти против течения, ход убавился. На ночь пристали к берегу. Матросы поймали огромного сома, пожарили на костре громадными кусками. Сом отдавал тиной, но когда весь день в брюхе пусто, пошел на «ура». Тем более я весь день активно упражнялся с купленным оружием и пришел к выводу, что меч-катана очень хорош в пешем бою, а вот сабелькой лучше махать в конном бою. В катану я прямо влюбился – немного тяжелее шпаги, но очень удобен, остр, как бритва, можно наносить колющие и рубящие удары, в отличие от русского меча, коим можно только рубить.

Через день миновали слияние Камы с Вяткой, чуть не потерпев крушение. На излучине с Вятки под всеми парусами, да еще и по течению на хорошем ходу выскочил торговый пузатый ушкуй, его сносило прямо на нас. Георгий вовремя заметил опасность, отвернул штурвал в сторону, но все равно мы слегка соприкоснулись бортами. Нашему железу хоть бы что, а с борта ушкуя полетели щепки и крепкий мат с вятским говорком. Балбесы, смотреть надо, прямо езда по встречной полосе получается.

Ввечеру остановились у какого-то русского селения, жители сбежались к нам, предлагая на продажу копченую рыбу. Выбор богатейший – холодного и горячего копчения, виды рыбы любые – щука, сом, налим, судак, еще что-то незнакомое. Набрали пудов двадцать, для команды не так и много – как консервы рыбные будут в походе. Здоровенную копченую белорыбицу съели тут же, вместо ужина, к тому же жители продали свежеиспеченного хлеба. Жалко, пива не было: такую царскую рыбу – и с хлебом.

Через неделю прошли Пермь – в то время небольшой городишко. Ощутимо холодало, приходилось кутаться в теплые плащи. Но поскольку льда еще не было, двигались дальше.

Вот и излучина Чусовой. Мы повернули с Камы на Чусовую, в низовьях она была достаточно широкой и глубокой, чтобы пропустить наш корабль. Однажды утром меня поднял с постели крик вахтенного – лед! Вся команда повыскакивала из кубриков. На поверхности реки блестел лед. Кажется, путешествию на корабле приходит конец. Лед еще тонок, судно легко пойдет по реке, но с каждым днем лед будет прочнее. До городка Чусового оставалось совсем уж немного, надо пробиваться, не бросать же нашего «Ветродуя» здесь, на реке. Удалось, буквально заскочили в последний вагон уходящего поезда.

Вечером, ломая тонкий ледок, пришвартовались у причала городской пристани. Ночью повалил снег и ударил мороз, и на следующий день уже плотный лед сковал реку. Вахтенный выскочил на лед, топал ногами и приплясывал, лед держал. Пожалуй, через неделю лед окрепнет настолько, что сможет выдержать лошадь с санями. Надо готовить судно к зимовке, самим покупать лошадей и сани и далее к месту – обозом. Против природы не попрешь.

С утра, узнав, где торг, пошли с боцманом, но к нашему удивлению, площадь была пуста. Как объяснили жители, каждый день торг бывает только летом, а зимой – только по субботам. Мы переглянулись – а какой сегодня день? Оказалось, среда, надо ждать несколько дней.

За три дня вынужденных выходных решили подготовить судно – плотно закрыли порты, зачехлили пушки, обкололи лед и сняли гребное колесо, чтобы весенний ледоход не поломал лопасти – все-таки колесо деревянное. Сняли с мачт ветряки. Теперь судно обездвижено, но может спокойно перенести зимовку. Городские причалы были в небольшой бухточке, большого движения льда не будет, судно не раздавит.

Дождались дня торгов, долго выбирали лошадей. Ладно бы одну-две, нам надо было двадцать.

Каждая лошадь могла везти на санях килограммов триста, надо в санях было увезти продукты для людей, оружие, инструменты, сено и зерно для лошадей. Пока мы с боцманом, как знатоком лошадей, выбирали животных, двое матросов из крестьян выбирали сани. После долгого отбора еле набрали восемнадцать лошадей, запрягли их в пустые сани. На следующий день, уложив вещи и продовольствие, тронулись в путь.

Пока я не был уверен в прочности льда, и мы ехали по земле. Снег лежал ровным слоем, укрывал землю на пол-локтя. Через неделю продолбили прорубь, половили рыбу, прикинули толщину льда. Выдержит.

Мы съехали на лед: двигаться стало удобнее, на гладком льду не трясло, да и дорогу выбирать не надо, езжай по замерзшему руслу реки. Через две недели без происшествий прошли Урал и повернули на полночь, на Север.

Я узнавал некоторые места, а кое-где встречал наши бывшие стоянки – то полуразвалившуюся печь, то покосившуюся избушку. Да, время ничего не щадит и не красит. Во время поисковой экспедиции я помечал на карте и на скалах места залегания изумрудов, но в двух местах специально внес ошибки – то есть на сколе выбит треугольник, но изумруды левее знака на двести метров. Так были обозначены самые богатые жилы.

Это было сделано мною специально: если в команде будет болтун или ушлый человек, решивший начать разработку самостоятельно, то даже карта не поможет. Остальные жилы были выработаны: рядом со знаками я находил пещеры, вырубленные в скалах, старую крепь.

Видимо, Демидов воспользовался моими изысканиями, но мне было интересно – почему не выбрал самые хорошие залежи? Или запамятовал, что я ему сказал, или намеренно не сообщил о них своим мастерам, или приберегал напоследок? Сейчас я об этом могу только догадываться. Никакими обязательствами я уже не связан, дело мы начинали вместе, вместе вкладывали деньги, а к этому времени Демидов давно уже мертв, он и тогда был значительно старше меня, так что совесть моя чиста.

У места выхода жилы я распорядился обустраивать бивуак. Надо было рубить лес, ставить избу, конюшню, класть печь. И люди и лошади устали от долгого перехода, требовался отдых – поспать в тепле раздетыми, поесть горячего. Все отправились в лес, благо и идти далеко не надо, лошадями перетаскивали бревна. Остаток дня ушел на заготовку материала, и только со следующего дня начали ставить избу и прилегающую к ней конюшню. Делали без изысков – без окон: для тепла, в виде длинного барака. Для быстроты возводили на мерзлой земле, лишь убрав снег; – по весне начнет таять, избу может и перекосить, да только дольше оставаться я и не собирался. Через два дня закончили с жильем и принялись делать конюшню. Два матроса во главе с боцманом клали в избе печь. В избе было холодно, но, по крайней мере, не дуло, и сверху не сыпал снег. К обеду следующего дня конюшня была готова, мы завели туда лошадей и перетащили все сено и зерно. Теперь можно и зимовать. Пару дней печь топить нельзя, она должна высохнуть, иначе вся пойдет трещинами, будет дымить, можно и угореть. Еду пока готовили на костре. Для сна поставили двухэтажные нары, это экономило место.

После завтрака я произнес речь.

– Друзья мои и соратники. Рядом с избой находится прииск с изумрудами. Когда-то давно я вместе с рудознатцем нашел это место, сейчас я хочу его разработать. Кто желает работать на прииске – получит половину найденных изумрудов. Кто не хочет – будет нести вахту: заготавливать дрова для печи, ходить на охоту – добывать мясо, и нести охрану. Кто хочет поработать?

Взметнулся лес рук.

– Кто не хочет?

Не поднялось ни одной руки.

– Нет, други мои, так не пойдет. Кто-то должен охотиться: работать кайлом тяжело, без свежего мяса нам не выжить; кто-то должен заготавливать дрова, а повар – варить еду. Кроме того, нельзя забывать о наших четырех матросах, оставшихся с судном в Чусовом. Предлагаю такой вариант. Выбирайте сами лучшего охотника – пусть занимается охотой, повара – пусть кашеварит. Все добытые камни будем пока складывать в общий котел, а по весне мы честно разделим между всеми найденные камни. Принуждать никого и неволить не буду. Вы сами сейчас решайте, впереди три-четыре месяца тяжелого труда – и вы все – богатые люди, дальше жить будете уже сами, я вам не указ.

Раздался бас одного из матросов:

– С деньгами чего не жить, работать мы готовы, ты только капитан покажи, что делать надо, как они выглядят, эти каменья?

– Выбирайте повара и охотника, потом пойдем к скале.

После недолгих споров выбрали самого меткого стрелка, а также матроса Глеба, который частенько кашеварил на стоянках судна. Получалось у него неплохо.

– Все, ребята! По местам стоять, отдать швартовы, разбирайте инструменты и вперед за мной.

Люди разобрали ломы, лопаты, кайла и цепочкой двинулись за мной. Я очистил от снега кусок скалы и кайлом с молотком по очереди начал откалывать куски. Все с интересом наблюдали. Через полчаса, когда от меня уже валил пар, повезло. В одном из сколов блеснул тусклый серо-зеленый камень.

– Вот он, ребята!

Я поднял камень над головой. Обступившая меня команда передавала камень из рук в руки, разглядывая и цокая языками.

– Невзрачный какой!

– Его обработать еще надобно, для этого ювелиры есть. Необработанный выглядит скромно и стоит значительно дешевле ограненного. Но тут уж вам решать – продать необработанным или отдать ювелиру в огранку и платить за его работу деньги.

Всех заинтересовало, сколько можно получить за найденный камень.

– Если продать необработанным, можно купить лошадь, а ежели огранить – избу-пятистенку.

По команде пробежал ропот.

– Давай капитан, показывай, где кому стоять, чтобы без обиды.

Я расставил людей по местам, сам присел передохнуть. Разбивали скалу до обеда. Поскольку горячего сегодня в обед не будет, перекусили всухомятку сухарями и солониной, как на корабле в походе.

– Ничего, ребята, вечером уж, наверное, похлебаем чего горячего: Глеб с Егором сварят горячего супчика для кулеша, лишь бы на охоте повезло. Места здесь для охоты неплохие, зверь непуганый.

– А когда ты был здесь, капитан?

– Три года назад.

Не мог же я им сказать, что уже семьдесят лет прошло – жизнь трех поколений.

Поев, отдохнули с полчаса и снова за работу. Я и сам долбил, показывая пример. Работали до вечера, даже пришлось в приказном порядке прекращать работу: уже темнело, и можно было не увидеть самоцвета в породе.

Усталые, но довольные вернулись в избу. Еще на подходе почувствовали запах горячей мясной пищи, аж слюна потекла. Ввалились гурьбой в избу. Нас встретили улыбающиеся Глеб и Егор. Егору повезло, удалось подстрелить косулю, мяса будет на пару дней.

Умывшись растопленным снегом, сели за стол, и котел с наваристой похлебкой опустел за считанные минуты. Каждому досталось по крупному куску отварного мяса на косточке. Наелись до отвала после нескольких дней еды всухомятку. Когда Глеб убрал посуду, я вытащил заранее приготовленный мешочек.

– Ну, работники, выкладывайте добычу!

Каждый клал то, что добыл сегодня.

Кому-то повезло, добыл два, а то и три самоцвета, а кому и нет, сегодня удача сопутствовала не всем.

– С почином вас!

Команда одобрительно загудела. Я завязал мешочек и положил под свои нары.

Еще три-четыре дня, и при хорошей огранке поход окупится. Утром проснулись от запаха горячей каши – Глеб постарался и сварил пшенную кашу с мясом. Хорошо подкрепившись, отправились к скале.

Никого не надо было подгонять, никто не отлынивал от работы, все остервенело рубили камень. Даже поддувающий ветерок не был помехой. Конечно, только начало декабря, но вот будет январь с его трескучими морозами под сорок градусов – тогда уже вряд ли поработаешь.

Сегодняшний день был удачливый, добыли восемнадцать камней, из них один очень крупный. Так, без выходных, мы вгрызались в камень. Быт устоялся, не хватало бани. Через месяц Глеб предложил:

– Мужики, давайте сделаем выходной и срубим маленькую баньку, можно и по очереди помыться, уж тело чесаться начинает, так обовшивеем все.

Команда разделилась – половина хотела работать, другая половина, почесывая свалявшиеся волосы, стояла за баню. Все дружно уставились на меня.

– Все, други мои. Завтра к скале не идем, делаем баню и моемся. Русские же люди, а то уже в избу не войти от запаха.

Полдня рубили деревья и таскали хлысты застоявшимися уже лошадьми к избе.

К вечеру банька уже была готова и внутри пахла сосной. Заранее на печке натопили снега, и первая партия пошла мыться: банька была невелика и от силы вместила десять человек. Распаренные после баньки мужики голышом кидались в снег, кричали и баловались, как дети.

– Сейчас хорошо бы пивка! – весело отдуваясь, сказал один из уже помывшихся.

– Размечтался, а бабу не хочешь?

Матросы дружно засмеялись. Женщин никто давно не видел. Потом помылась вторая очередь и я тоже. Какое же это блаженство – помыться в бане, когда два месяца не снимал одежды на морозе, работал физически и не мог смыть пот. Такое ощущение, что снял грязную кожу, как змея после линьки. Никто теперь не жалел, что потеряли день на постройку бани.

Неделя летела за неделей, уже наполнили второй мешочек; правда и мешочки были невелики, так и не картошка же в мешочках.

Настал день, когда под яркими лучами солнца с крыши закапала капель. После завтрака я объявил:

– Все, ребята, пора сворачиваться – можем до ледохода не успеть. Сегодня последний рабочий день, завтра сборы и уходим.

Встретили сообщение по-разному. Кто-то хотел еще поработать, но наиболее здравомыслящие поддержали меня. Хоть сани будут значительно легче – почти не осталось продовольствия, да и инструменты можно оставить, не пригодятся, а весу в них много, но и путь не близкий. А за Уралом может быть теплее. День выдался удачный – люди приноровились, набили руку, появился опыт. К вечеру более тридцати неплохих камней пополнили мешочек. Жила была еще далека от выработки, здесь бы добывать да добывать. Но что поделаешь – обстоятельства. Следующим днем мы вывели застоявшихся лошадей, запрягли их в сани, сложили остаток продуктов, оружие. Несколько саней оказались пустыми, и Георгий дал совет – бросить сани и ехать верхом. Без седел это было не совсем удобно, но мы нашли выход – бросили на спины лошадей шкуры добытых животных.

Почти у каждого из нас были трофейные шкуры – косули, зайцев, даже две медвежьих. Спать на них было мягче и теплей, а теперь и в качестве седел пригодились. Бодро тронулись в путь. Двигались быстро, снег к весне просел, стал более плотным, лед на реке был толстым, но отливал синевой. Надо поторапливаться. Ехали с восхода и до темноты, позволяя себе лишь небольшой отдых. Люди-то могли днем отоспаться в санях, а лошадям приходилось тяжело.

Вышли на Чусовую, здесь было полегче, но у берегов уже проступала вода. С каждым днем становилось теплее, кое-где на льду появились полыньи. Я распорядился увеличить дистанцию между лошадьми: если первые сани угодят в промоину, то другие успеют остановиться или объехать.

Передние сани на всякий случай разгрузили, возница был в легком кожушке и без оружия, чтобы, случись неприятность, успеть выбраться. На льду стали встречаться санные следы и лошадиные катышки – явные призраки того, что жилье уже недалеко. Остановились на ночь на ночевку, всегда делали это на берегу.

Наша предосторожность оказалась не лишней. Этой ночью раздался сильный треск, даже грохот, и утром мы увидели, что река вскрылась, лед покрылся трещинами. Ехать по реке стало невозможно. На земле снег еще был, но дорогу то и дело преграждали упавшие деревья, ямы, овраги. Приходилось искать обходные пути, тратя драгоценное время. Каждый день работал против нас.

После некоторого размышления я решил днем отдыхать, а ехать ночью, когда снег подмерзал. Впереди, сменяясь, шел человек с фонарем, выбирая дорогу. Но все равно наступило время, когда снег подтаял настолько, что лошади выбивались из сил, не в состоянии тянуть сани по грязи. Посовещавшись, сани решили бросить и ехать верхом. Остатки продуктов распределили по лошадям, оружие было у каждого. Мешочки с самоцветами были у меня и у Георгия. Так стало двигаться лучше, и мы за день прошли вдвое больше, чем на санях.

Хуже было другое – кончался корм для лошадей. Сена не было уже дня три, зерна оставалось очень мало. Если лошадей кормить плохо, то какая с них езда. На наше счастье встретили крестьянина на лошади, тот собрался в город Чусовой. Пообещали заплатить серебром, и он привел нас в свою деревеньку, что лежала верстах в трех в стороне. Там заночевали, поели горяченького, накормили от пуза лошадей и прикупили им корма в дорогу. Немного уже и оставалось до Чусового – верст пятьдесят. По такой дороге – три-четыре дня пути, но и силы были уже не те, мы выдохлись. Надо было бы выйти на недельку пораньше, но кто знал погоду? На дорогу ушло четыре дня, вечером мы въехали в город.

Сразу направились к пристани, к кораблю. С судном все было в порядке, остававшиеся матросы встретили нас радостно, соскучились.

Оставили на корабле двух вахтенных, заняли почти весь постоялый двор, заполнив все комнаты и забив конюшню. Нежились в тепле, отъедались. Матросы впервые за много месяцев напились пива.

Я наказал хозяину на следующий день натопить баньку. Пока команда мылась, боцман с матросами повел лошадей на продажу, как раз был торговый день.

Выглядели лошадки после похода изнуренными, но продать удалось всех. Одной заботой меньше. Из оставшихся денег я выплатил часть жалованья, а на последние золотые купил продовольствия. Надо тянуть до Казани, в Чусовом ювелиров нет, никто самоцветы не купит. Вот Казань – другое дело. Любят восточные люди камни – изумруды, яхонты, рубины. И цены там неплохие, жалко только – камни не обработаны, да ничего, продадим несколько и подкупим еды, а сейчас шиковать не придется.

По реке вовсю шел лед. Боцман с командой ходили на судно, приводя его в порядок, работы было еще дня на три – ставить ветровики, гребное колесо, кое-где поменять такелаж, заменить кое-что из дерева.

Дни летели, наполненные работой, через пять дней судно было готово к плаванию, река очистилась ото льда, но бурные воды несли упавшие деревья, мусор. Решено было подождать еще несколько дней, пока по реке пронесет всю дрянь. Если в борт ударит бревном, пробоина гарантирована.

Быстро теплело, снег кое-где еще лежал, низины затопило водой, дороги стали непроезжими, как для повозок, так и для конных. Ко мне подошел вахтенный:

– Капитан, там тебя спрашивают.

– Кто?

– Священник какой-то.

Я удивился. Знакомых священников у меня в Чусовом не было. Вышел из каюты, в ней было промозгло, как и во всех каютах после стоянки. На причале стоял седовласый священник в простой рясе и с большим серебряным крестом на груди. Я поздоровался, осенил себя крестом и поклонился.

– Чем могу служить, святой отец?

Священник осенил меня крестом.

– Не поможешь ли моему горю, добрый человек?

– Чем же?

– Сына у меня в прошлом годе татары в плен захватили, вот деньги собрал на выкуп, хочу в Казань добраться, найти и выкупить.

– А от меня что хочешь, отче?

– Вы же через Казань пойдете, возьмите меня с собой.

– Что ж не помочь православному в беде, прошу на судно, отче. Только не обессудьте, поиздержались в походе, без разносолов придется обойтись.

Священник перекрестился:

– О чем ты, добрый человек, не за разносолами шел, сына из неволи выручать надо.

Мы взошли по трапу на судно. Я кликнул боцмана:

– Вот, пассажир у нас до Казани, посели в каюте, поставь на довольствие.

– Пусть у меня живет, у меня и койка свободная есть.

– Ну вот и договорились. Только вот что, отец: переодеться бы надо, в Казани в таком одеянии вам сделать ничего не удастся, басурмане не любят неверных. Боцман, у нас найдется во что переодеть святого отца?

– Поищем, думаю найдем.

Они ушли в каюту. Когда снова появились, я узнал священника только по большому кресту, так изменила его мирская одежда.

– Отец, пока вы у меня на судне, крест можете не прятать, но в Казани придется его снять или убрать под одежду, чтобы не дразнить фанатиков.

– Крест я не сниму, но прислушиваясь к твоим словам, сын мой, уберу под одежду. Приходилось бывать у басурман?

– Аж два раза в плену подолгу был, даже язык их выучил.

– Как же удалось освободиться?

– Долгая история, потом расскажу, коли интересно будет. Как звать вас, отче?

– Отец Никифор.

– А в Казани знаете где искать, кто похитил сына?

– Подсказали прихожане – у кого узнать можно, тем и утешаюсь.

– Язык татарский знаете ли?

Священник покачал головой. М-да, придется ему помочь.

– Долго ли еще стоять будем?

– Как только вода чуть сойдет, да бревна, сучья и прочий мусор проплывет с верховьев, – думаю, еще пару дней.

– Тогда схожу в местный храм, помолюсь, да с местным настоятелем посоветуюсь. Я ведь не местный, мой храм верстах в семидесяти отсюда.

– Да как же вы добрались, отец Никифор?

– Пешком, сын мой, дороги развезло, не проехать подводой.

Мы попрощались. Вечером, пока не смерклось, я собрал на палубе всю команду.

– Други мои! Мы идем в обратный путь. Поход был удачным, на прииске нам повезло, и удалось добыть толику самоцветных камней. Думаю, пришла пора по чести разделить добытое.

Одобрительный гул был мне ответом.

Я вынес из каюты оба мешочка с каменьями, высыпал на стол. Матросы, как завороженные, уставились на камни. Они не производили никакого впечатления – серые, тусклые, какие-то пыльные.

– Как я и обещал, половину мне, другую половину – поровну среди всех, включая охранявших судно. Так? – Из окруживших меня людей раздались недружные выкрики согласия. Началась дележка. Я выбирал из общей кучи два одинаковых камня, один клал в свой мешок, другой на край стола. Когда добыча была поделена пополам, я увязал свой мешочек, разделил оставшуюся часть по числу членов команды.

– Вот теперь делите сами, выбирайте двоих, кому вы доверяете.

Матросы решили доверить боцману и Глебу, нашему кашевару на прииске. Глеб отвернулся от стола, боцман рукой показывал на кучку камней, а Глеб выкрикивал имя члена экипажа. Названный подходил, забирал свою долю. Все было по-честному. Кто-то прятал камни в карман, кто-то завязывал в узелок, кто-то отходил к борту и тер камни о сукно рукава. Каждому досталось по десять-двенадцать камней, в зависимости от размера. Я стоял у борта, наблюдая за дележкой. Ко мне подошли сразу несколько человек.

– Капитан, ты человек опытный, скажи, за одну долю что купить можно?

– Если продать необработанные, то деревню, вместе со всей живностью, коли обработать – то можно дом каменный в городе, да еще немного на жизнь останется.

Народ ахнул; хоть и подошло немного, но остальные держали ушки на макушке и ловили каждое слово. Никто раньше не держал в руках изумрудов и не знал им цены. Каждый из них, по местным меркам, теперь был богатым человеком.

Сразу же на палубе возникло несколько групп, бурно обсуждавших, куда они вложат такие деньжищи, как будут жить дальше. Свалившееся на них богатство оглушило, вызвало в душах смятение и радость. Я улыбался, наблюдая за ними, – ну дети, право слово. По опыту я знал, что повезет удачно вложить деньги не более половине команды. Другая половина – кто пропьет, кого обманут жулики и проходимцы, кого ограбят, у кого жены размотают состояние. Но сейчас, имея в кармане серьезные суммы, все радостно обсуждали будущее. От команды отделился боцман, поклонился в пояс и сказал:

– От всей команды большая благодарность тебе, капитан. Кабы не твоя удачливость – видно Бог тебе благоволит – жить бы нам всем на жалованье. Вишь, в сердце твоем благородство и жалость к простым людям живут, от всего народа поклон тебе, Юрий, и долгие лета.

Я тоже поклонился команде и молвил:

– Кабы не вы, одному мне не смочь добраться сюда и каменья из скалы добыть, так что самоцветы ваши по праву, спасибо вам, люди. Ежели обидел чем – простите.

Глава 8

Уровень воды в реке немного спал, и мы решили отправляться в путь. Убрали швартовы и втянули трап. Судно медленно отошло от стены причала. Отец Никифор стоял рядом с рулевым: оказывается, он уже не раз сплавлялся по Чусовой и хорошо знал реку, да и, будучи в прежней мирской жизни кузнецом, не раз плавал по реке.

Влекомые быстрым течением и небольшим ветерком, мы за три дня достигли Перми. Делать нам здесь было нечего, и, не останавливаясь, проследовали дальше.

Десять дней бурные вешние воды Камы несли нас до Сарапула. Решили заночевать в городе, поесть горяченького; солонина и сухари уже в рот не лезли. За ночевку, баньку и еду я выскреб из кошеля последнее серебро. Денег больше не было, из ценностей остались только самоцветы. Еще десять дней, и мы пристали к пристани Казани. Не теряя времени, отец Никифор отправился в город, по моему совету оставив на корабле серебро для выкупа. Я же, взяв с собой несколько камней, пошел искать ювелиров.

Лавок ювелирных здесь было множество. Но поскольку я не соглашался отдать изумруд за бесценок, покупали в каждой лавке по одному-два мелких камня. В одной из лавок мне подсказали адрес ювелира-араба, очень любившего самоцветные камни. Добравшись до лавки Ибн-Сауда, я без разговоров выложил три оставшихся у меня камня на прилавок.

Торговались долго; пришли к соглашению, и араб достал небольшой мешочек арабских золотых динаров. Золото было неплохого качества, не в пример турецкому.

Вернувшись на корабль, я вызвал боцмана и, вручив ему несколько золотых монет, наказал завтра с утра закупить продовольствия – у нас оно уже подходило к концу, и до Нижнего Новгорода, не говоря о Рязани или Москве, кушать было бы нечего.

Вечером вернулся расстроенный отец Никифор. Ему удалось через посредников связаться с похитителями сына, но денег на выкуп не хватало. Я без колебаний добавил недостающее серебро: я знал, что такое мусульманский плен. Никифор на радостях чуть не кинулся целовать мне руки. Утром, забрав деньги, он ушел к посредникам, а я снова пошел к ювелирам: были нужны деньги, на самоцветы в небольших городках еды не купишь; там нет ювелиров, и никто не сможет оценить их стоимость. Вчерашний араб встретил с распростертыми объятиями.

Видимо, Ибн-Сауд уже оценил чистоту камней или перепродал их с немалой выгодой другим ювелирам. Я выложил ему еще четыре камня из своей доли добычи. Камни были большие, и мы снова торговались – без торга ни один восточный базар или торговец не обходятся, по-моему, они получают в том удовлетворение. На этот раз кошель с золотыми динарами был полновеснее.

Довольный сделкой, я шел к кораблю и не видел, как от самой лавки ювелира за мной шел неприметный человек в сером плаще. Едва взойдя по трапу, я услышал радостные возгласы, какой-то шум. Впереди, на носу, собралась чуть не вся команда. Подошел к ним и я. Завидев меня, матросы расступились, и я увидел счастливого отца Никифора, обнимающего худого паренька в рваных обносках. Выкупил все-таки сына.

– Боцман! – рявкнул я. – Почему отрок до сих пор не переодет и не накормлен? – Боцман кинулся за одеждой, а Глеб, не дожидаясь команды, рванул за едой.

Я решил: помогать – так помогать. Хоть и не по пути, но до Воткинска надо их доставить, это чуть не половина пути в обратную сторону по Каме. Отец Никифор порывался уйти пешком, да куда ему в чужой стороне, без денег и с отощавшим пленником?

Утром отчалили, и через день с Волги снова повернули на Каму. Команда не роптала, понимая ситуацию.

Снова потянулись знакомые, только недавно пройденные берега. Миновали Елабугу. На одной из стоянок ко мне подошел Егор:

– Капитан, за нами вдалеке следует лодка, в ней двое.

Я отнесся к предостережению серьезно – на ночь выставлял вооруженные караулы. Но шли дни, никто на нас не нападал, тревога постепенно улеглась.

Миновали Воткинск – правда, он стоял не на Каме, но недалеко; и прошли еще вперед, высадив наших неожиданных пассажиров в Осе, на левом берегу Камы. Какой-никакой городишко, не в чистом поле высаживаем. До Перми недалеко, а ежели по суше напрямик через Кунгур, то и Чусовой близко. На прощание дали отцу Никифору провизии – сухарей, солонины, муки; я добавил серебра, наказав не бить ноги, а нанять подводу – дороги уже подсохли.

Оба поклонились в пояс, отец Никифор обещал молиться в своем храме за здравие нашей команды и за меня отдельно. Перекрестив на прощание и прошептав слова молитвы, они сошли на берег и долго махали нам руками.

Судно развернулось, благо Кама широкая, и мы пустились назад. Не ожидавшая нашего разворота лодка с двумя преследователями оказалась неожиданно близко. Теперь они пытались уйти от нас.

– Боцман, полный вперед, надо догнать лодку, людей взять живыми; я их допрошу – надо же знать, чего они от нас хотят. Дело нечистое.

Мы догоняли лодку. Там нас заметили: парус был на лодочке поднят, гребцы сели на весла.

– Капитан, могут уйти – скоро речушка будет, нам туда не войти, а они могут ускользнуть.

– Хорошо, готовьте носовую пушку.

– Уж готова давно.

Я сам встал за пушку, повел вертлюгом, поймал лодку в прицел, вынес упреждение, выстрел. Ядро легло перед носом лодки, чуть не опрокинув ее волной. Гребцы заработали веслами еще быстрее, хотя, казалось, что быстрее уже некуда. Впереди показалась протока.

– Уйдут, капитан!

– Не уйдут, перезаряжайте!

Пушку перезарядили и, как только лодка стала сворачивать в протоку, повернувшись к нам боком, я всадил в лодку ядро. Полетели щепки, обломки досок. Гребцы упали в воду. Один начал работать руками, пытаясь выгрести к берегу, второй неподвижно плыл по течению.

– Готов. Взять того живым!

Судно ткнулось носом в берег, и матросы рванули на сушу. Через несколько минут мокрого, дрожащего гребца притащили к судну. Я спрыгнул с борта на берег. Так и есть – татарин.

– Чего ты следил за нами?

– Моя твой не понимает.

Я перешел на татарский, повторив вопрос.

– Мы честные торговцы, шли в Пермь для торговли.

– А зачем от нас убегали, как мы развернулись?

Татарин молчал, отвернувшись. Я вытащил нож:

– Сейчас на части резать буду, вы русских не жалеете, чего мне тебя жалеть? Скажешь?

Молчит, только плюнул в ответ. Расскажет, надо только время.

Не угрожая, я приблизился к нему и резким взмахом ножа отсек ухо. Татарин завизжал от боли, схватился за рану и, размазывая по лицу кровь, мелко-мелко закивал:

– Все, все расскажу, не убивай!

– Говори, правду расскажешь – живым останешься.

– Меня послал следить за кораблем Ибн-Сауд.

– Знаю такого, дальше.

– Если человек с корабля пойдет на прииски – проследить, если повернет на Русь, постараться побыстрей сообщить Ибн-Сауду.

– Да как же ты это сделаешь, лодка не быстрее корабля.

– Почтовые голуби, господин.

Вот оно, в чем дело. Хитрозадый араб решил узнать, где прииски, ведь на Руси изумруды добывали издавна. Не удастся узнать, где прииски, – попытаться ограбить, для этого и нужны почтовые голуби. Пока мы доберемся до Казани, голуби давно уже будут там, а с ними – и засада с разбойниками.

Я приставил нож к горлу соглядатая:

– Говори, какая засада и где?

– Я не знаю, господин, не убивайте меня. Слышал лишь, что говорили о корабле, а где и когда – не знаю. Пощадите меня, господин, ведь я вам не сделал ничего плохого, а вы убили моего брата – он был со мной в этой проклятой лодке.

– Ладно, живи, червяк.

Татарин на четвереньках шустро пополз в сторону, потом вскочил на ноги и, часто оглядываясь, бросился бежать.

Команда стала спрашивать – что сказал татарин. Я вкратце пересказал, не забыв сообщить о голубях.

– Кто-нибудь видел, как с лодки взлетают голуби?

Оказалось – никто, но это еще не факт, они могли выпустить их, когда мы не видели. Эх, не спросил я у татарина, упустил из вида. Может, не поздно догнать? Да где там, найди в лесу татарина, тот, может, уже в какой-то норе сидит, выжидая, когда мы уйдем.

– Так, мужики. Если голубей выпустить не успели, уйдем спокойно, а ежели голуби уже в Казани – надо быть готовыми к засаде, придется маленько пострелять.

– Мы готовы, капитан.

Мы забрались на борт, отчалили от берега. Жалко, бомб нет, одни ядра и картечь, что я купил в Туле. Вместе с матросами я обошел пушки, самолично проверив каждую. До Казани оставалось три дня пути, уже пройден Сарапул. На ночь к берегу не приставали, бросили якорь посредине реки и зажгли светильники – не ровен час, купец какой, поспешая, своим суденышком нас долбанет. Но двое вахтенных бдительно следили за водой и берегом. Пока все шло хорошо. Провизия и вода были, команда готова.

Так просто нас не возьмешь. Люди отчаянно будут защищать свои жизни и самоцветы. Каждый из команды хотел остаться живым и богатым.

Настала последняя ночевка перед переходом до Казани.

Перед утром часа в четыре меня разбудил вахтенный:

– Капитан, капитан, проснись!

– А, что такое?

Вахтенный приложил палец к губам – тихо, мол.

– Выпь кричит.

– Ну и что?

– Выпь на болотах да озерах водится, какая на Каме выпь?

Да, действительно странно.

– Буди потихоньку команду, пусть к пушкам становятся, сабли и штуцера берут с собой.

Вахтенный исчез. Я быстро оделся, сунул за пояс пистолеты и катану, вышел на палубу, прислушался. Тихо. Хорошо бы и дальше так, но нет, у берега плеснуло: может, рыба, а может, и веслом неосторожно.

От берега отделилась темная тень. Лодка, точно лодка, и большая. Наклонившись, чтобы не увидели, я бросился к пушке. Ага, тут уже сидят двое канониров.

– Цель видите? – прошептал я.

– Цель-то видим, да прицела не видим.

– Черт!

У соседних пушек тоже уже сидели на корточках матросы – быстро поднялись, молодцы ребята.

– Как поближе подойдут, огонь!

– Будет исполнено, капитан.

Лодка уже близко, пора. Я закричал:

– Огонь! – Чего уж теперь таиться.

Пушки недружно громыхнули. Три ядра упали рядом, но четвертое угодило в лодку. Послышались крики и стоны, лодку стало разворачивать по течению.

– Картечью заряжай! – скомандовал я.

Надо было сразу, к первому выстрелу о картечи думать, а не теперь: кто же ночью ядрами по маленькой цели стреляет, это же не линкор «Миссури».

– Капитан, слева лодка!

Я бросился к левому борту. Где она? О борт корабля глухо ударило – вот где лодка, пушки уже бесполезны. На палубу упали кошки, зацепились за планшир. Над бортом показались разбойники. Я выхватил катану и с ходу снес ближнему голову, обратным замахом отрубил второму руку. Замечательный меч – катана! Легко рубит, острый, даже кость перерубаешь без усилий.

Рядом слышались удары железа об железо, шла рубка, разбойники уже залезли на палубу. Я перегнулся через борт – посмотреть, сколько человек в лодке, и тут же получил сильный удар в плечо арбалетной стрелой. Голова закружилась, я почувствовал резкую слабость и упал в воду. Сознание померкло.

…Очнулся я в своей комнате, солнечный свет заливал мою хрущевку. На полу и тумбочке лежал слой пыли. Болело левое плечо.

Никак опять вернулся? Какое же сегодня число? Стараясь не потревожить бок, медленно встал с дивана и включил телевизор. На ТВЦ, в правом верхнем углу горело – восемнадцатое августа, тринадцать сорок, температура плюс 27. Ха, там я прожил три года, а здесь прошло два дня. Впрочем, и за два дня прогулов могут уволить с работы. Я поковылял в ванную, к зеркалу.

М-да, хорошо влепили из арбалета, шрам багровый переходит с плеча на грудь. Только я что‑то не помню, чтобы меня кто-то вытаскивал из воды и лечил. Ладно, что теперь делать-то. Я проковылял к холодильнику. Нашел остатки колбасы и банку с пивом. Хлеб в хлебнице уже зачерствел, но на судне я и сухари за милую душу трескал. Не барин. Не идти же сейчас в магазин!

Раздался телефонный звонок, я снял трубку. Звонил из больницы мой приятель Женька.

– Ну ты куда пропал?

– Да ездил вчера в одно место, с лестницы упал, руку поднять не могу.

– А что на работу не позвонил? Шеф уже бесится, говорит – не объявишься – уволит.

– Да и черт с ним, я и сам уволюсь!

– Не горячись, куда ты в маленьком городишке еще устроишься со своей специальностью. Давай, я к тебе подъеду, посмотрю, может, больничный оформим.

– Приезжай, только хлеба купи, и еще чего-нибудь съестного. У меня холодильник пустой, а кушать хочется.

– Да ты всегда пожрать готов, для меня не новость. До встречи.

Женька приехал через час, на кухонный стол поставил пакет со съестным, осмотрел мой багровый шрам.

– Эка тебя зацепило. Холод прикладывал?

– А то! И все равно болит, зараза, рукой владеть не могу.

– Похоже, переломов нет, но давай со мной съездим – я на машине, рентген сделаем.

Я собрался, поехали на рентген.

Рентгенолог долго крутил снимок:

– Есть трещина одного ребра, больше ничего. Делай тугое бинтование груди и покой, батенька, покой.

Травматолог выписал больничный, теперь десять дней отдыхать.

Я пришел домой, залез в пакет с едой – так, посмотрим, чем Женька друга кормить собрался. Хлеб, колбаса, мороженые котлеты из «Магнита», пиво и сыр. Пару дней проживу. Еще бы картошечки пожарить, соскучился я по ней. Я залез на балкон, достал из ящика картошку, пожарил котлеты и картошку и все умял под пиво. Посмотрел телевизор – рост благосостояния народа, монетизация льгот… – тьфу на вас, пустобрехи. Промывание мозгов и лакировка действительности.

Как-то там мои ребята с «Ветродуя»? От татар они точно отобьются: одна лодка, получив ядро, ушла по течению вниз, со второй на палубу вылезли человек семь-восемь, да еще кто-то из лодки из арбалета выстрелил – всего не больше десятка, а у меня на судне два десятка подготовленных мужиков, с вооружением, которым они умели владеть. Точно отобьются.

Изумрудов жалко, столько сил ушло, денег вложил кучу, не мылся, кайлом махал как узник НКВД в колымских лагерях. Ладно, что с воза упало, то пропало. Надо думать – что делать дальше, не мечтать же все время на диване, от скуки офонареешь. Я по натуре человек активный, мне дело нужно. Денег ведь куча, я богатый человек, можно ни черта ни делать, ездить по курортам. Это идея!

Для начала надо посетить закопанный мною клад, если цел. Можно открыть свое дело – клинику например. Буду делом заниматься, начальников надо мной не будет, сам людей отберу толковых. Так, ехать далековато, за десять дней больничного могу и не обернуться – да и флаг им в руки, уволюсь потом.

Я собрал вещи в дорожную сумку, вызвал такси и поехал на вокзал.

Билетов на поезда не было – август! На своей машине ехать затруднительно – рука побаливает. Да, придется поездку отложить дней на десять: рука подживет, уволюсь. Тогда пойду на пляж. Не положено – нарушение режима, но я пойду – все равно увольняться.

Переодевшись в плавки, взял с собой защитные очки и отправился на городской пляж. Был он ввиду рабочего дня полупустынен. Я быстренько окунулся и лег загорать.

На средину городского озера выплыла моторка со спасателями, и в мегафон стали вещать – за буйки не заплывать, пьяными в воду не лезть. Меня осенило – вот что мне надо! Моторную лодку – и до места добраться можно, и клад вывезти, минуя дороги с алчной ГИБДД.

Не раздумывая долго, я пошел домой, взял сумку с вещами, пошел к пригородным поездам. От нашего городка можно было добраться до Волгограда или Астрахани, мне ведь нужно было на Волгу.

Ночь промучился на жесткой скамейке: поезд не ехал, а полз, останавливаясь у каждого столба. Утром уже был в Астрахани. Лучше бы в Волгоград, да не было поездов.

Сразу направился на реку. Пошел по рыбакам – не продаст ли кто моторку. Почти сразу мне повезло – услышав разговор, ко мне подошел дед.

– Моторку купить хочешь?

– Да.

– Пойдем, мою посмотришь.

На берегу, наполовину вытащенная из воды, лежала казанка; дед, кряхтя, вытащил из сарайчика мотор. Вдвоем мы водрузили его на транец.

– Зверюга мотор, японский, «ямаха» называется.

Мы сели в лодку. Мотор завелся с пол-оборота, и мы сделали круг по Волге. Лодка не текла, мотор работал без перебоев. А что все не новое, так мне все равно, лишь бы задачу выполнить.

– Ты не рыбку ли половить захотел? – спросил дед.

– Ее родимую.

– Ховайся от рыбнадзора, они сейчас лютуют – о! Я потому и лодку продаю, стар уже стал бегать от охраны, да и рыбы мало стало. Понравилась лодка?

– Неплоха. Заплатки на бортах есть, но мотор неплохой.

– Две тысячи прошу.

– Это в евро или долларах?

– Долларах, дорогие японские моторы, не взыщи.

Я молча отсчитал деньги, забрал у деда канистры с бензином и банку с маслом – ему они теперь ни к чему, забросил сумку в лодку.

– Теперь давайте расписку и от руки составим купчую. – Дед оторопел. – А как же, остановят меня, скажут – украл, поди докажи.

– Не писал я никогда, не умею.

– Ладно, я напишу, вы подпишете. Кто его знает, может и не нужна будет бумага, да только жизнь научила меня подстраховываться.

Деда по паспорту звали Иннокентий Петрович.

– Послушайте, а магазинчик – водички там взять, съестного чего – тут недалеко есть?

– Как не быть, метров сто отсюда.

– Сумку мою не постережете? Обмыть покупку надо.

– Посижу, чего же не присмотреть, мне теперь торопиться некуда.

Я сбегал в магазин, купил несколько больших бутылок минералки, хлеба, консервов. У бабушек возле магазина – помидоров и огурцов. Не забыл себе пива, а деду – водки. Нагруженный двумя здоровенными пакетами и обливаясь потом – жаркое, однако, в Астрахани лето, доплелся до сарайчика.

Я выпил одну рюмочку горилки, что была у запасливого деда в сарае, и попрощался с бывшим хозяином. Тот похлопал лодку по борту:

– Береги ее, хоть и не новая, однако – послужит. Я за ней как за женщиной ухаживал.

Оттолкнувшись от берега, я запрыгнул в лодку, развернулся и пошел на север.

По берегам тянулись астраханские унылые степи. Волга разливалась то широко, то делилась на множество протоков. По какому плыть – неизвестно. В конце концов, стал выбирать любой, лишь бы пошире, все они потом сливались, образуя широкое русло.

Вечером переночевал на берегу, заодно вспомнив, что надо было прикупить хотя бы туристический коврик – жестковато на голой землице. За два дня резвого хода – не обманул дед с мотором – я добрался до Волгограда. Оставив лодку на пристани маломерных судов под охраной, отправился налегке в город, нанял такси, закупил полный багажник провизии, коврик и надувной матрас, туристический примус «Шмель» и еще кое-что по мелочи. Обернулся часа за три; вернувшись, перегрузил все в моторку, забив передний отсек почти полностью. Слава Богу, он закрывался, и дождь и брызги в него не проникали.

Не давая себе передыха, вышел на реку, и снова – путь на север. Рука еще двигалась неважно, и плечо болело, но моторкой можно управлять и одной рукой, да и движение по Волге не такое оживленное, как по трассе, двигаться можно. Еще через два дня я был уже в Саратове, отдыхая только ночью; утром завтракал, вечером совмещал обед и ужин. Через неделю оставил по правому борту Казань, а еще через пять дней – Нижний Новгород.

Я прилично загорел, окреп, плечо уже не беспокоило, и в руке появилась сила. Отсутствием аппетита я не страдал и чувствовал себя довольно неплохо.

По Оке пошел влево, потянулись знакомые берега. Конечно, за триста лет они изменились – появились новые города, старые расстроились, но изгибы и общие очертания остались. Впереди показалось слияние Оки и Москвы-реки. Где-то здесь должен быть камень. Я сбросил ход и стал обследовать левый берег. Вот он! Я чуть не закричал от радости. Ткнулся носом лодки в берег, вытащив цепь, привязал лодку за высокий пенек и, взяв лопату, отправился к камню. Что-то он вроде повыше был, или в землю врос за прошедшее время? А может, я ошибся, и камень не тот? Я огляделся, нет – место то же, вон характерный изгиб реки, форма камня та же.

Оглянулся, никого не было, лишь на берегу у воды, довольно далеко от моторки, загорала девушка. Ну, она мне не мешает.

Отсчитав пять шагов, срезал дерн и начал копать. Через полчаса работы лопата наткнулась на твердое. Обкопал пошире и вытащил сундучок. Он почти сгнил, но содержимое осталось в целости, да и что будет золоту даже в земле. Я перебрал предметы, уложил в приготовленную сумку.

На первое время хватит, еще и сбыть надо, в музей с этим не сунешься, бедные нынче музеи, да и вопросов задавать много будут. В милицию идти – вроде как клад нашел и прошу оплатить половину найденного – еще хуже. Докажи сначала, что не украл, а потом два года жди возмещения. Да и кто даст гарантию, что сумку не отнимут, а самого не отходят дубинками и не вывезут за город? Милиция нынче хуже бандитов, от бандитов хоть отбиваться можно – кирпичом, ножом, руками, а на стороне милиции – закон, сопротивляться нельзя, могут и стрельнуть. Нет, надо в Москву, к менялам, коллекционерам. Тем более один знакомый нумизмат у меня там был.

Весело напевая какой-то дурацкий мотивчик, я спустился к лодке. Ладно, раз уж я здесь, можно покушать и искупаться. Я посмотрел в сторону, где загорала девушка. Лицо прикрыто соломенной шляпкой, лежит на полотенце неподвижно, никак уснула, обгорит ведь. Я пошел к ней. Девушка загорала топлесс, узкие трусики-стринги почти ничего не прикрывали. Фигура богини. Спелые груди с крупными сосками, узкая талия, широкие бедра. Я залюбовался. Девушка, видимо, что-то почувствовала, приподняла шляпку, взглянула на меня, ойкнула и закрыла груди ладошками.

– Вы кто такой?

– Юрий, мимо плыл, да вот увидел Афродиту и решил спасти от солнечного ожога.

Девушка посмотрела на свою покрасневшую кожу, вытянула из-под себя полотенце и обернулась им. Надела шляпку и встала. Небольшого росточка, симпатичная брюнетка, без всякой косметики, что нынче редкость. Вообще-то деревенские не ходят купаться в косметике. Может, она и не деревенская, с чего ты это взял, Юрий, может, человек на каникулы приехал, лето все-таки.

– Девушка, не составите мне компанию? Я перекусить решил, скучно одному.

Девушка фыркнула и отвернулась. Ясно, на фига ей сорокалетний мужик, этой пичужке лет двадцать пять от силы. Для нее я – пожилой человек, мне тоже в юности так казалось. Со временем это пройдет. Я пожал плечами – было бы предложено, и пошел к моторке. Развел примус, разогрел тушенку, привязав бутылку пива за веревочку, опустил в воду. Хоть и теплая вода, а все же холоднее, чем на воздухе. Сам решил ополоснуться. Заплыл далеко, почти на средину реки, полежал на спине, глядя на проплывающие облака, и поплыл назад.

Течением меня снесло, и пришлось снова проходить мимо девушки. Она уже оделась в легкий халатик. Я проследовал мимо: ну не хочет человек – чего же навязываться? Сам таких не люблю.

Сел на нос лодки, потом открыл банку с тушенкой, нарезал хлеба, вытащил за веревку пиво. Эх, хорошо! Жаль, бутылка последняя. Надо покушать. Проходившая мимо девушка взглянула на пиво и непроизвольно сглотнула слюну: жарко, пить хочется.

– Девушка, присоединяйтесь, я не маньяк, на маленьких детей не кидаюсь. Вот поем сейчас и уплыву, не буду вам мешать.

Я достал пластиковый стакан, налил пива и протянул. Девушка поколебалась, но стакан взяла и присела на берег, с наслаждением потягивая пиво.

– Как звать-величать вас, красавица?

– Наталья.

Уже хорошо, познакомились.

– Вы здесь на каникулах? К дедушке-бабушке отдохнуть от гранита науки приехали?

– Неужели я похожа на студентку? Я здесь работаю учительницей, у меня действительно каникулы.

– По распределению в деревню попали?

Вот идиот, распределения после института или академии уже лет пятнадцать как нет, пенек замшелый.

– Нет, сама поехала, здесь жилье обещали, не то, что в городе. Я в городе выросла, здесь скучно и молодежи почти нет.

– А что ж на каникулы к маме-папе не поехали?

– Нет у меня мамы-папы, с бабушкой жила, да померла она недавно. – Девушка взгрустнула.

Дернуло же меня за язык родителей ее упомянуть. Надо срочно переводить разговор на другие темы.

– Есть ли в деревне магазин, а то я в дороге поиздержался, еды да питья прикупить надо.

– Магазин-то есть, да ассортимент скудный; тут недалеко городок, лучше там прикупиться, километров через пять выше по реке.

– Не проводишь ли?

Оценивающий взгляд исподлобья.

– Да не украду и не сделаю ничего плохого.

Девушка решилась, уселась в лодку на сиденье. Я положил примус, допил пиво из бутылки и уселся за штурвал.

– Показывай, красавица!

Щечки ее от комплимента слегка порозовели – ну кто из женщин не любит слов признания красоты.

Я завел двигатель, мы рванули вверх. Через пятнадцать минут быстрого хода мы уже причаливали к местной пристани – да какая это пристань – несколько бревен, сверху настил из досок. Не забыть бы про бензин. Я примотал лодку цепью к бревнам, позвал крутящихся рядом мальчишек, попросил постеречь лодку – чего доброго, найдутся людишки, подвесной мотор снять недолго, и с Натальей отправился в город. Мы прошлись по магазинам. Я набрал кучу пакетов с провизией и питьем, подогнал такси и побросал в багажник. Подъехав, перегрузил сумки в лодку, взял канистры и на этом же такси отправился на заправку. По дороге мы болтали о всякой всячине, я рассказывал анекдоты: лучшее средство втереться женщине в доверие – юмор. Залив канистры, вернулись. Я расплатился с таксистом и мальчишками, залил бензин в бак. Подал девушке руку, и мы двинулись в обратный путь.

– А вы кем работаете, Юрий?

И что меня дернуло за язык?

– Историком, изучаю средние века. – Мы вернулись туда, где купалась девушка и я пил пиво. Надо прощаться, а не хочется.

– Наташа, а не махнуть ли нам вместе в Москву?

Глаза девушки округлились от удивления.

– Нет, что вы, у меня в Москве и нет никого.

– А вы были в Москве когда-нибудь?

– Нет, я липецкая.

– Ну так что же вам мешает; сейчас каникулы, время у вас есть, малые дети по лавкам не сидят, транспорт к вашим услугам.

– Я вас боюсь.

Вот те на, хвоста и копыт нет, чего меня бояться; или добропорядочная девушка так и должна поступать? Я не отступал.

– Наташа, я до вас и пальцем не дотронусь, а Москву посмотреть – просто необходимо, школярам своим потом расскажете.

Девушка заколебалась.

– Берите паспорт и самое необходимое, все остальные расходы я беру на себя.

– И долго мы там будем?

– К первому сентября обещаю доставить на это же место!

– Хорошо, – нерешительно сказала Наталья, – я схожу домой, переоденусь, документы возьму.

Девушка ушла. Ожидая ее, я переложил продукты в носовой отсек лодки, называемый у моряков форпиком, узел с ценностями задвинул подальше.

Пока делать было нечего, приготовил скромный ужин. Где-то часа через полтора появилась Наталья, одетая в платьице, чуть подкрашенная, с сумкой через плечо. Я помог снять сумку и уложил в отсек, от брызг подальше. Мы дружно перекусили и уселись в лодку. Я шутливо заорал:

– Поднять паруса, отдать швартовы, полный вперед! – Мы легко отчалили от берега и рванули вперед.

Однако часа через два начало темнеть, и пришлось выбирать стоянку для ночевки. Слегка перекусили – природа возбуждает аппетит. Я надул для девушки резиновый матрас, сам лег на туристический коврик, мне не привыкать.

Улеглись спать. Я отрубился сразу, руководствуясь правилом: солдат спит – служба идет. Часа через два меня разбудила Наташа:

– Там, в кустах, кто-то шевелится, мне страшно и холодно.

– Так бери матрас и двигайся ко мне, вместе теплее.

Наталья подвинула матрас, я ее обнял, и мы уснули. Никаких фривольностей я не допускал – Наташа мне нравилась. Было в ней что-то чистое, детское даже.

Утром я развел примус, подготовил завтрак. Мы перекусили и только собрались укладывать вещи в лодку, как из кустов вышли два парня. Они мне сразу не понравились – бегающие глаза, нагловатые улыбки.

– Слышь, чувак, увянь отсюда, а телку можешь оставить.

Лучшая оборона – это нападение. Я швырнул свернутый трубкой коврик в лицо говорившего. Он инстинктивно прикрыл лицо руками, и я от души врезал ему ногой по причинному месту. Хам согнулся и тонко завыл. Не останавливаясь, я ребром ладони ударил второго в кадык. Дружок хама упал и захрипел.

– Что ты делаешь, ты же их убить мог.

– Туда им и дорога; эта падаль только пить, жрать и гадить может.

Я обшарил их карманы; как я и ожидал – складные ножи-бабочки. Швырнул от греха подальше их в воду. Спокойно собрал вещи, уложил в лодку, и мы отправились в путь. Я рассчитывал уже к вечеру добраться до первопрестольной. Всю дорогу я рассказывал Наталье о проплывающих городках, причем настолько красочно, что Наталья слушала меня, как завороженная.

Путь пролетел быстро, начало смеркаться, и впереди показались огни большого города. Я не стал ночевать на берегу, нашел какой-то яхт-клуб, заплатил за стоянку и, забрав узел с ценностями и дорожную сумку, пошел вызывать по телефону такси.

В город въехали с комфортом, добрались до гостиницы; я снял два соседних одноместных номера: мне не хотелось напрягать девушку.

Перекусили утром в гостиничном бистро, отправились по городу. Мне как можно быстрее надо было избавиться от золотых изделий – таскать тяжело, опасно, да и узел выглядит непрезентабельно. К тому же и оставить нигде нельзя. В укромном уголке я вытащил золотую чашу, узел пристроил в автоматической камере хранения.

Рискованно, но выбора не было. Наняв такси, поехал к нумизмату. Дома его не оказалось, как сказала словоохотливая соседка: «На море уехал, отдыхать». Вот незадача.

Я поехал на знакомый уже пятачок, потолкался среди коллекционеров. Удалось выйти на серьезного деловара. Показав ему в укромном уголке чашу, сразу получил валюту, и немало. Договорились встретиться вечером, адресок он чиркнул на бумажке. А пока я поехал развлекать девушку, а то Наталья уже заскучала в машине. Случайно – просто повезло – в переходе метро, у Красной площади купили билеты в Оружейную палату. Я и сам там был давно, а Наталья – никогда. Разинув рты, осматривали экспозицию. Экскурсовод быстро-быстро рассказывал об экспонате и тащил к другому, проводя мимо интересных вещей.

Через час экскурсия кончилась, пролетев как один миг. Я подошел к экскурсоводу:

– А нельзя ли нам двоим осмотреть выставку, мы заплатим как за группу, и вам в руки.

– Сейчас другую группу поведет другой экскурсовод. Мы можем, чтобы им не мешать, идти на один зал сзади. Вас устроит?

– Да, конечно, мы вам очень благодарны.

Я сунул в карман экскурсоводу пятьсот долларов, и мы отправились по залам вновь. Теперь мы сами выбирали, что смотреть. Впечатления переполняли. Когда и эта экскурсия закончилась, сияющая Наталья не закрывала рот, щебетала о своих впечатлениях от увиденного. Вот бы еще Алмазный фонд показать, но сегодня он был открыт только для иностранцев.

Мы поехали на бывшую ВДНХ, там экспонировалась выставка художественного стекла. От этой выставки впечатлений было не меньше, чем от драгоценностей.

Устали, ноги уже гудели, да и есть было охота. Зашли в ресторан. С голодухи я заказал разной еды, но без выпивки, памятуя о деловой встрече.

Через пару часов я проводил Наталью в гостиницу отдыхать, а сам на такси поехал на вокзал, надо было забирать узел.

Деловар не обманул, приехал вовремя. Поднялись в квартиру, маленькую однокомнатную хрущевку с обшарпанной мебелью. Виз-а-ви извинился – ну не везти же незнакомого в свою квартиру.

– Показывай, что принес?

Положив узел на стол, я развернул. Москвич ахнул, стал перебирать драгоценности. Я спохватился, выбрал цепочку тонкой работы и браслет с самоцветами, сунул в карман. Надо же Наталье подарок сделать, лучшие друзья девушек – драгоценности.

Деловар решил забрать все, я не торговался – не тот случай. Сели считать. Пальцы деловара так и бегали по кнопкам калькулятора. Он охнул:

– У меня с собой нет таких денег, я не ожидал. Ты что, музей ограбил?

– Нет, золото чистое, я клад нашел.

– Другое дело. Давай завтра в это же время, здесь же. Сейчас получи, сколько есть, часть рыжья я заберу, завтра принесешь остальное. Еще есть?

– Немного золотых монет, но это в другой раз.

Я свернул резко похудевший узел, уложил доллары в пакет. Деловар оказался столь любезен, что подвез меня к стоянке такси. К гостинице я его не повел – мало ли? И я, и он осторожничали. Время было позднее, но не спать же мы приехали?

Постучавшись в номер Наташи, вошел. Наталья лежала на кровати и смотрела телевизор.

– Собирайся, красавица, в твои годы зажигать надо, а не лежать на диване.

– Уже двенадцать ночи, все закрыто, куда мы поедем.

– Милая, развлечения в Москве только начинаются.

Наталья быстро собралась, и мы поехали в танцклуб. Мне здесь не понравилось, как и Наташе. Накурено, обдолбанные подростки, музыка грохочет так, что и себя не слышно. Нет, здесь нам неуютно.

Мы нашли небольшой ресторанчик – приглушенный свет, тихая музыка, чистый кондиционированный воздух – и отлично провели время.

Прогулялись пешком, благо до гостиницы было недалеко. Прощаясь у дверей ее номера, я достал из кармана старинный браслет с самоцветами и подарил Наташе. Конечно, золото немного потускнело, но самоцветы переливались всеми цветами радуги.

Наташа удивилась:

– Оно настоящее?

– Конечно, ведь ты держишь его в руках.

– Нет, я не то хотела сказать – оно золотое?

– Да!

– И камни настоящие?

– Да.

– И сколько оно стоит?

– Тысяч пятьдесят; я не оценивал, работа старинная, ей лет триста.

– Мне на такой браслет год работать надо.

Я засмеялся.

– Ты чего? – обиделась девушка.

– Оно стоит пятьдесят тысяч, но не рублей, долларов.

Наташа округлила глаза:

– Правда?

– А разве я тебя в чем-нибудь обманывал?

Девушка слегка покраснела, замялась, потом выпалила:

– Юра, ты не вор?

От удивления я чуть не упал:

– С чего ты взяла?

– Мы сегодня были в Оружейной палате, и ты мог…

– Ну что ты, Наташа, как тебе в голову такое могло прийти. Ты же видела – все витрины под стеклом, везде видеокамеры, сигнализация. Я же не фокусник.

– Все равно я не могу принять такой дорогой браслет. Это выглядит, как будто ты меня покупаешь!

Я пожал плечами, взял у нее браслет и размахнулся. Наталья вцепилась в руку:

– Что ты делаешь, сумасшедший?

– Выкинуть хочу, чтобы ты не думала, что я тебя покупаю.

Наталья забрала браслет, нацепила на руку, оценила работу и игру света.

– Очень хорош, у меня никогда не было золотых вещей: мы скромно жили. Это правда, мне?

Я повернулся, сделал пару шагов, отпер свою дверь. Нет, женщины иногда производят странное впечатление. Как-то один священник спросил:

– Ты Библию читал?

– Да, конечно!

– Ты знаешь, из чего Бог создал женщину?

– Из ребра Адама!

– Вот! А в ребрах мозги есть?

С тех пор я относился к женщинам с пониманием – ну создал их Бог такими, не могу же я критиковать Творца?

Утром, когда мы сидели за завтраком в кафе, Наталья не столько ела и пила, сколько любовалась браслетом. Он действительно привлекал внимание изяществом работы и самоцветами. Скажите мне, когда вы видели на дамах браслет или серьги с самоцветами – я не имею в виду пластмассовые или стеклянные стразы. То-то!

Покушали. Я небрежно вытащил из кармана золотую цепочку с ажурным плетением и застегнул у девушки на шее.

– Подойди к зеркалу, полюбуйся.

Дважды повторять было не надо.

Я вышел в холл, Наталья уже крутилась у зеркала. Вот теперь неплохо, цепочка как-то зрительно удлинила шею, разного вида плетение завораживало игрой света. Опять что-то резало глаз. Балбес! Такие ценности никак не гармонировали с простым платьицем и босоножками девушки.

Вышли на улицу, я поймал такси. Гулять, так гулять!

– Шеф, отвези, где можно прилично одеться.

Водитель кивнул. Через полчаса мы стояли в магазине. Здесь не было китайского и турецкого ширпотреба, одежда была неброской, скромной даже, но это для непосвященного провинциального глаза. Опытные продавцы, заметив браслет и цепочку, гурьбой окружили Наталью, предлагая ей то юбку, то платье, а к ним подходящие по цвету туфельки. Прямо сцена из «Красотки».

– Нравится?

– Очень!

– Берем все!

Я отвалил солидную сумму в американских рублях. Предупредительный швейцар подогнал ко входу такси и, получив щедрые чаевые, благодарно поклонился.

Мы вернулись в гостиницу. Я нес пакеты, а Наталья вприпрыжку бежала впереди, так уж ей хотелось примерить обновки. Зашли ко мне в номер. Наталья в нетерпении принялась распаковывать пакеты; отвернувшись от меня, стянула свое платьице и надела новое, нацепив и босоножки. Повернулась ко мне, вильнув бедрами. Богиня! Мне удалось в деревенской глуши, на пляже, найти бриллиант – в этом я был абсолютно уверен.

Наталья подошла к зеркалу и застыла в изумлении:

– Неужели это я, Юрий?

Я в восхищении ходил рядом, поцокивая языком. Прическа и легкий макияж – вот что нужно, Клаудиа Шиффер рядом не стояла.

Наталья покрутилась у зеркала, полюбовалась собой, сняла платье и надела другое. Это было вечернее, изящно подчеркивающее достоинства фигуры. Блеск! Я был рад не меньше девушки.

Потом в ход пошли юбка и кофта. В каждом наряде было что-то свое, каждый по-новому заставлял взглянуть на Наташу.

– Давай демонстрируй белье!

Немного смутившись, Наталья скинула верхнюю одежду, поколебавшись, свое белье, оставшись, в чем мать родила. Да не надо ей нарядов, в таком виде она просто ослепительно хороша. Новые, в тон красному платью трусики и лифчик, убедили меня в этой мысли.

– Надевай кофту и юбку, пойдем.

– Я устала.

– Нет, нам надо в парикмахерскую.

Такси доставило нас в салон красоты, где мастер принялся колдовать нал волосами Наташи. После мастер по макияжу занялся лицом. Увидев преображенную Наташу, я чуть не упал. Красавица! Девушка и сама почувствовала себя увереннее, как мне показалось. Изменилась даже походка и взгляд. О, как хороша!

– Наталья, мы едем в гости!

– В гости? Ты же говорил, что в Москве у тебя нет родных.

– Дальние есть, надо проведать. Правда, я был недавно, но все равно навестить хочу, тебя показать, вон ты какая красивая.

Наталья слегка покраснела от удовольствия и бросила взгляд в зеркало.

Поймав на улице машину, мы уселись, и я назвал адрес на Ленинском проспекте. Поднялись на этаж, с бьющимся сердцем я нажал кнопку звонка. Вдруг мне все это причудилось. Нет, дверь распахнулась, и кудрявое существо с визгом кинулось мне на шею.

– Дядя Юра приехал!

Увидев со мной девушку, Аленка отпустила мою шею и шмыгнула в комнату. Из кухни, вытирая руки, спешила Анна Никитична.

– Ой, Юрочка, здравствуй, проходи. Да с тобой гостья, проходите.

Мы прошли в комнату, уселись на кожаный диван. Наталья с любопытством оглядывалась.

– Сейчас, сейчас чайку приготовлю, с дороги небось проголодались.

– Да нет, мы сыты, но чайку попьем. Аленка, иди сюда, куда же ты запропастилась?

Из своей комнаты вышла переодевшаяся Аленушка, присела с нами. Из кухни с подносом спешила Анна Никитична.

Попили чаю, поболтали о насущных делах. Аленка пошла с Натальей в ванную. Анна Никитична наклонилась ко мне:

– Девушка твоя?

– Невеста.

– Очень хороша, женись, я в людях толк понимаю, она хорошей женой будет. Хоть и одета богато, душа у нее хорошая, не обижай ее.

– Как с деньгами, Анна Никитична?

– Да есть еще, я ведь экономная.

Я вытащил из кармана деньги, и рубли, и доллары, положил на тумбочку.

– Вот еще. Буду свадьбу делать – приглашу.

– Спасибо тебе, Юрочка.

Вернулись девушки. Я встал, прощаясь.

– Дела у меня, Анна Никитична. Был рад увидеть, несколько дней буду в Москве, зайду.

Повернулся к Аленке:

– Веди себя хорошо, слушай бабушку, не урони честь семьи Кожиных.

Аленка кивнула.

Мы вышли. Наталья сказала:

– Хорошая семья, добрая. Аленка про тебя столько наболтала – что ты ей ноутбук купил, телевизор и диван. Это правда?

– Правда. Сейчас я отвезу тебя в гостиницу, отдохни. У меня дела.

Повторная встреча с деловаром прошла успешно. Если в первую встречу он нервничал, то сейчас был спокоен. Я отдал ему ценности, он мне – деньги. Пересчитав, я сунул их в пакет. Деловар протянул мне бумажку с номером сотового:

– Если что появится – звони.

Мы расстались, и я поехал в гостиницу. Наталья снова крутилась у зеркала, примеряя обновки. Бедная девочка, проходив юность в ситцевых платьях, она не могла нарадоваться покупкам.

– Сегодня никуда не идем, закажем ужин в номер, со свечами и шампанским.

Я не мог объяснить Наталье, что оставить такую сумму денег в номере нельзя, а идти в ресторан с двумя пакетами денег – даже и не смешно. Тем более Наталья о деньгах не догадывалась. После звонка в ресторан официант прикатил тележку с блюдами, фруктами и шампанским. К вечеру я проголодался и набросился на еду, как отощавший волк. Наталья лишь немного поклевала, пригубила шампанского. От выпитого она слегка порозовела и была чудо как хороша.

– Жалко, – грустно промолвила она.

Я чуть не поперхнулся.

– Чего жалко?

– Скоро первое сентября, мне надо в школу, сказка заканчивается.

– Почему заканчивается? Я не собираюсь с тобой расставаться. Выходи за меня замуж.

Наташа вскочила со стула:

– Этим не шутят.

– А я не шучу.

Девушка совсем растерялась.

– Я же тебя неделю знаю.

– Так и я тоже.

– Я боюсь.

– Меня?

– Нет. Ты соришь деньгами, даришь мне дорогие подарки, историки столько не зарабатывают. Ты бандит?

Я захохотал. Вот уж нашла бандита. Ну не мог я ей всего рассказать, не поверила бы. За бандита замуж не хочет, за сумасшедшего – тем более не пойдет. Ладно, не хочет – ее дело. Я и не такие крепости брал, приеду потом в ее деревню, все равно моя будет.

Я поцеловал ее в щечку, проводил в номер. Действительно, сказка кончается, всему хорошему когда-то приходит конец. Отложу себе немного денег на расходы, остальное завтра положу в банк, нечего таскаться по Москве с кучей денег.

Я лег в постель, но что-то не спалось. Девочка не давала спать… Стар я для нее, просто богатый папик. Прямо сказать постеснялась, а я, старый дурень, раскатал губы. Прилепи прищепку на губы и спи.

Незаметно я уснул. Ночью меня разбудил тихий стук в дверь. Официанты или горничные так не стучат. Я закутался в простыню, открыл дверь. На пороге стояла Наташа, в простом халатике, без украшений и босиком. Я пригласил войти. Наталья прошла в комнату, сняла халат – под ним ничего не было – и юркнула под одеяло. Я улегся рядом. Тело девушки было горячим, атласным на ощупь, ее била дрожь.

– Так ты надумала выйти за меня замуж?

– Не знаю, мне подумать надо.

Я стал ласкать ее тело. Девушка начала шумно дышать, соски ее напряглись, затвердели. Но как только рука дошла до лона, девушка сжала ноги.

– У тебя не было мужчин? – удивился я. – Двадцать пять лет, институт закончила, я даже не предполагал…

– Без любви не хочу.

– А меня ты любишь?

– Еще не разобралась.

Вот и пойми этих женщин.

Я лег сверху, ногами раздвинул ее ноги, мягко стал входить, головка ощущала преграду. Наталья напряглась, но я небольшим толчком уже вошел. Остановиться не было сил. Потом я лежал на спине, Наталья ушла в ванную. Придя, надела халатик и направилась к двери.

– Ты куда, подожди.

– Юра, ты уже получил, что хотел, я тебе ничего не должна?

– Глупая, ты мне и так ничего не была должна. Иди ко мне.

Мы пролежали до утра, разговаривали на разные темы, но исподволь я подводил ее к вопросу о замужестве.

– Ты был женат?

– Был, в разводе.

– А дети у тебя есть?

– Нет, не сподобил Господь.

Она долго молчала.

– А у нас будут?

– Обязательно.

Под утро я уснул. Пробуждение было не таким радостным, как ночь. Когда я вышел из ванны, увидел на столе подаренный ей браслет и цепочку. Я кинулся в номер Наташи, но он был пуст – ни сумки, ни пакетов с платьями – ничего. Дежурный администратор сказал, что девушка съехала рано утром. Меня как оглушило – куда, зачем?

Я дернулся было догнать – но куда она поехала – на железнодорожный вокзал, на автовокзал – какой? Потом махнул рукой – она сама выбрала свою судьбу. Как говорят философы – если ты опоздал на автобус – это не твой автобус. И все-таки было обидно, саднило в душе. Почему, ведь я же ничего плохого не сделал. Наверное, стар для нее, это только в зеркале отражается высокий мужик со шрамами, а ей на танцульки, небось, хочется. Придется пережить, и не то в жизни приходилось.

Я поднялся в номер, взял пакеты с деньгами, отвез их в банк. Хоть одной головной болью меньше. Собрал вещи и поехал в яхт-клуб. Жалко было бросать моторку. Расплатился за стоянку, запустил двигатель и развернулся вниз по течению. Отплыву до какого-нибудь райцентра, продам, хоть задешево, желающему, да дальше двинусь поездом. Надо возвращаться домой. Не мой город Москва – суетный, деловой, насквозь фальшивый, равнодушный к людям. В провинции люди куда добрее, участливей, совестливей. Сил моих хватило до Спасска-Рязанского. Увидев стоянку моторных лодок, не торгуясь, продал, сунув деньги в карман, отправился автобусом до Ельца. Это уже на моей железнодорожной ветке.

Без проблем купил билет в купе-СВ, благо двухместное купе было пустое, и завалился спать.

Женька позаботился о продлении больничного, я спокойно вышел на работу, и работал, работал до исступления, мне хотелось хотя бы в работе забыться.

Прошло полгода, недоумение и горечь расставания стали притупляться. В один прекрасный январский день рано утром, в пять утра раздался звонок в дверь. «Кого еще в такую рань принесло?» – подумал я.

Сегодня выходной, имею право отоспаться. Я распахнул дверь и только открыл рот, чтобы выразить все, что я думаю о раннем посетителе, как увидел Наталью.

– Заходи, – только и смог промолвить я, – столь велико было мое удивление.

Сняв с нее пальтишко, проводил в комнату. Сев, Наталья обвела глазами мое жилище.

– Женщины здесь и впрямь не живут.

– А ты сомневалась? Я никогда не вру, только когда обольщаю девственниц. Как ты меня нашла, у тебя же не было моего адреса?

Наталья лукаво улыбнулась:

– В паспорте твоем посмотрела, и штамп о разводе тоже видела.

– Долго же ты собиралась.

– Каникулы сейчас, думала я.

– Полгода? – удивился я.

– Ты собираешься гостью кормить, поить, на печь уложить? Я же с дороги, устала.

Я спохватился, действительно – как-то негостеприимно вышло. Чем может угостить холостяк? Пожарил яичницу, сварил сосиски; хлеб был, к сожалению, подчерствевший. Я смотрел, как она с аппетитом уплетает немудреную еду.

Узелок завязался круче, чем я думал. Поев, Наталья вымыла посуду, отправилась в ванную мыться.

– Дай полотенце, Юра.

Черт, и про полотенце забыл. Что-то спросонья голова плохо соображает, а может, растерялся? Я с удовольствием смотрел, как моется Наталья, сушит волосы. Но вот одеться я ей не дал, потащил в кровать, впрочем, Наталья и не сопротивлялась. Почти до вечера мы были в постели; правда, пришлось сбегать в магазин: холодильник был пуст, а постельные упражнения развивают аппетит.

Наташа приехала на неделю, почти на все зимние каникулы. Взяв на работе отгулы, я возил ее на своей машине по городу и окрестностям, показывая достопримечательности.

Дни пролетали быстро. Настал день отъезда. Мы договорились, что она после окончания учебного года уволится и приедет ко мне, распишемся, свадьбу сделаем – все, как у людей. Я обязательно хотел расписаться: случай или судьба кидали меня во времени и пространстве, и я хотел, чтобы был официальный наследник моих, без ложной скромности, богатств.

Наталье я о своем финансовом состоянии не говорил, рано пока.

Прошло еще полгода, получил телеграмму: «Выезжаю, встречай тчк Люблю тчк Наташа».

Я подъехал на вокзал, поезд немного опоздал. Подойдя к вагону, я помог взять вещи девушки. К слову, их оказалось немного – два потертых чемодана и дорожная сумка. Приехали домой. Я распахнул дверь – заходи, хозяйка!

Со свадьбой решили не тянуть, подали заявление в загс. Зашли в церковь, наметили день венчания – с этим были согласны оба.

Из родственников были приглашены из Москвы Анна Никитична с Аленкой и мои немногочисленные друзья. Звать абы кого не хотелось, а родственников у меня, также как и у Наташи, не было.

Свадьбу гуляли в лучшем ресторане города, играл живой ансамбль, веселили гостей нанятые скоморохи. В качестве свадебного подарка я решил устроить свадебное путешествие. В солидной турфирме приобрел путевки на морской круиз на теплоходе. Выход планировался из Санкт-Петербурга с заходом в Амстердам, остановкой в Гавре и трехдневной экскурсией в Париж, далее заход в Лиссабон, десять дней на Мальорке, три дня в Неаполе, два – в Афинах, и прибытие в Новороссийск. Тур был на месяц, нас это устраивало, тем более турфирма брала на себя хлопоты по оформлению загранпаспортов.

В назначенный день получили путевки, загранпаспорта с визами, и на следующее утро уже летели самолетом в Питер. Вещей почти не брали, я отговорил Наташу тащить с собой сумки, обещая купить все необходимое или понравившееся за границей.

Белоснежная громада круизного лайнера была видна еще на подъезде к порту. После проверки путевки нас проводили в роскошную двухместную каюту. Я не поскупился и выбрал «люкс». В каюте был холодильник с напитками, душ, а самое главное – огромная роскошная кровать – то, что требуется в путешествии с очаровательной девушкой.

Приняли на борт пассажиров, в ночь вышли в море. Мы с Наташей обошли весь корабль – танцзал, крытый и открытый бассейн, рестораны, магазинчики – да всего и не перечислишь. Я наметанным взглядом высматривал места расположения спасательных шлюпок. Не то, чтобы я боялся, но привык беспокоиться о своей безопасности сам. После посещения ресторанчика, слегка навеселе, пошли спать. Ах, как прекрасно было в каюте! Под мерную дрожь корпуса судна от работающих двигателей, шум рассекаемой форштевнем воды, свежий морской воздух мы неистово занимались любовью. Наташа как будто хотела взять реванш за годы целомудрия, была неутомима, ей хотелось еще и еще, хотя мы поперепробовали всю Кама-сутру. И еще – прекрасное ощущение заслуженного отдыха, сознание того, что утром не зазвонит будильник и не придется нехотя вставать и тащиться на работу. Что еще надо человеку для счастья? И я был счастлив в эти дни.

Однажды утром, уже перед стоянкой в Амстердаме, Наташа поинтересовалась, откуда же у меня деньги. Она случайно узнала в ресторане у такой же путешественницы стоимость тура и впала в транс. Теперь ее снедало извечное женское любопытство. Ну что же, наверное, пришла пора рассказать о моих приключениях, источнике моего богатства.

– Ты действительно хочешь услышать?

– Конечно, милый!

– Это долгая история. Если хватит терпения, я расскажу, но это не на один час.

– Все равно делать нечего, вокруг вода, я слушаю.

И я вкратце рассказал обо всех моих приключениях, переносе в другое время, оставленных деньгах, о вкладах в банках Москвы и Эдинбурга, о картинах, о золоте пиратов, зарытом у большого камня, недалеко от слияния Оки и Москвы-реки. Я начертил ей схему, где искать золото, дал номера и пароли счетов – все, все, все. Рассказ мой длился до вечера, прерванный один раз на обед и часто останавливаемый потоком вопросов от Наташи. Она слушала, как маленький ребенок, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. На губах ее периодически блуждала улыбка.

– Это те шрамы, что ты получил в схватках? – Она погладила меня по многочисленным рубцам. – Боже, сколько тебе пришлось пережить, увидеть интересного. – Вдруг она захохотала, да так, что упала на кровать.

– Что ты услышала смешного?

– Я вспомнила, как подозревала тебя и в воровстве, и в бандитизме. Потом подумала, что ты биржевой игрок, затем решила, что ты – сын какого-нибудь олигарха. Вот дура! Почему ты сразу не сказал?

– А ты бы поверила? Тогда ты еще недостаточно меня знала, сочла бы за сумасшедшего и уехала. Впрочем, ты бы уехала и так. Но теперь, на законном основании, ты богата, хочешь – работай для интереса, хочешь – развлекайся. Завтра мы придем в Амстердам, можно сходить посмотреть, цел ли банк.

После целого дня серьезных разговоров я устал. Наталья как-то по-новому стала смотреть на меня, более уважительно, что ли. Мы весело провели в Амстердаме время, ходили по старому городу, обошли кучу магазинов, купили кое-что из одежды. Я отговорил Наташу покупать драгоценности, у самих сундуки ломятся – как потом пересекать таможню? Глаза у нее при виде всего того великолепия, что продавалось, разбегались. Да и у любой другой женщины, не избалованной предыдущей жизнью, было бы то же самое. Я ее за это не осуждал, просто было интересно наблюдать со стороны.

Через несколько дней были в Гавре, и я удивился, как изменился порт и город. Комфортабельными автобусами нас отвезли в Париж. Мы пешком обошли центр, я показывал ей то, что запомнил и узнал – Сорбонну, дом, где когда-то жил с рабыней, и многое другое. Наташа была в восторге и вечером забрасывала меня вопросами, пока я не засыпал. Париж ей очень понравился, не в последнюю очередь благодаря моим рассказам.

Экскурсии экскурсиями, но в несколько модных магазинов мы все-таки зашли. Это неизбывное стремление женщины одеть что-то новое. На корабле, уже в Гавре, туристки хвастались друг перед другом нарядами. Но мы мало общались с соотечественниками, нам было хорошо и уютно вместе, вдвоем. Да, честно говоря, и общаться было не с кем. Надутые, напыщенные чиновники, проматывающие наворованные деньги, держались особняком. Новые русские, лишь недавно снявшие малиновые пиджаки и растопыривающие татуированные пальцы, были нам неинтересны. К сожалению, у порядочных людей нет столько денег, чтобы оплатить такой круиз.

Вскорости зашли в Лиссабон, он не оставил ярких впечатлений. Но после Лиссабона произошел ряд событий: во-первых, за ужином меня обрадовала Наташенька, сказав, что у нее задержка. Может – путешествие сказалось, а может… Она с выжиданием посмотрела на меня – как я отреагирую. Я обрадовался – мне хотелось иметь своего ребенка, все равно, кто это будет – мальчик или девочка.

Как врач, я сразу запретил ей выпивать, находиться в прокуренных залах ресторанов. Теперь тебе надо дышать свежим морским воздухом, девочка моя. И никаких капризов, я хочу иметь здорового наследника, заметь – богатого наследника.

После секса на радостях мы уснули в объятиях друг друга; проснулся я от каких-то хлопков. Больно уж похожи на выстрелы, но кому из команды пришло в голову палить столь ранним утром. Щелкнуло в динамике судовой связи, и голос на английском произнес:

– Дамы и господа! Просим оставаться на своих местах и сохранять спокойствие! Вас приветствуют басские повстанцы. Вы все являетесь заложниками, мы не хотим причинять вам вреда и требуем от правительства Испании освободить наших товарищей, томящихся в испанских застенках. Спасибо за внимание!

Двигатели застопорились, круизный красавец медленно потерял ход и замер в водах Кадисского залива. Снова вдалеке виднелись испанские берега. Что делать? Звонить по сотовому в испанскую полицию? Номера не знаю, да думаю, что террористы сами по рации сообщат свои требования, иначе – кто об этих требованиях узнает? Спокойно сидеть на месте? Вдруг Испания не выполнит требования, и эти уроды начнут расстреливать заложников или еще хуже – взорвут корабль? Уж коли они проникли на корабль и стреляли, то приготовились основательно. Походя такие акты не совершаются, это не пьяные хулиганы. Надо пойти посмотреть, жалко – оружия никакого нет.

Я сказал Наташе, что хочу выйти, узнать обстановку, сидеть взаперти выше моих сил, но она вцепилась в мою руку:

– Никуда не пущу, я боюсь за тебя.

Я мягко освободился:

– Тебе вредно нервничать, закрой за мной дверь. Когда вернусь – стукну три раза двойным стуком. – Я постучал по столешнице. – Ты откроешь.

Выскользнув в коридор, я неслышно ступал по ковровым дорожкам. Пока было тихо, пассажиры сидели по своим каютам.

Глава 9

Я пробежался по коридору. Не найдя ничего, достойного внимания, спустился этажом ниже и чуть не наткнулся на террориста. В том, что это был он, сомневаться не приходилось – одет в черную рубашку и брюки, через плечо перекинут ремень автомата, на поясном ремне пристегнуты подсумки, в руке держит небольшую рацию. Я увидел его со спины и успел отпрянуть за угол. Надо быть осторожнее, еще не выяснено – чего они стреляли, может быть, по строптивым? Или по команде, что защищала корабль, находясь на рабочих местах. Я прислушался. Баск говорил по рации непонятно на каком языке. Я как можно тише пробежал по коридору, ища что-либо подходящее в качестве оружия. Есть! В коридоре висел пожарный щит с огнетушителем и чем-то вроде маленького багра – железяка с загнутым концом, похожа на крючок, довольно увесистая. Вернулся назад.

Баск стоял так же, крутя головой по сторонам. Я подкрался и с размаху всадил железный крюк ему в тело. Террорист захрипел и упал. Я заглянул за поворот – никого. Затащил убитого в переход, снял автомат и ремень с подсумками. Автомат неплох – немецкий МР-5, фирмы Хеклер и Кох. Снял рацию и сунул в карман. Открыл дверь на палубу и огляделся – никого.

Вытолкнул убитого за борт. Пока хватятся, пока начнут искать, время пройдет. Им ни к чему знать, что у меня автомат.

Интересно, сколько их? Пленного бы взять, да боюсь – шума будет много. Спустился еще на палубу ниже. Никого в коридоре не было. Я повернул по коридору и пошел вперед. Правая рука лежала на ручке автомата, палец на спусковом крючке. Стрелять было просто нельзя, поднимется тревога, но если выбирать не придется, я хочу нажать на крючок первым. Жалко, что у убитого не было ножа. За поворотом коридора послышались шаги и голоса. Я подергал ручки дверей, одна оказалась открытой.

Я нырнул туда и осторожно прикрыл дверь. Помещение оказалось какой-то подсобкой, вероятно для горничных – ведра, швабры, флаконы с какой-то химией. Иллюминатора нет, тесно, но как укрытие – сойдет.

Приложил ухо к двери. Шаги и разговор стихли. Нажав на ручку, тихонько открываю дверь, выглядываю в коридор – пусто. Перебежками, от угла до угла поднялся на две палубы вверх. Сверху доносился какой-то шум, вроде похоже на мотор. Я нашел ближайший иллюминатор в переходе и высунулся. Над нами барражировал полицейский вертолет, стало быть, полиция уже в курсе захвата. Можно умывать руки и дожидаться освобождения. Не мое дело в свадебном путешествии участвовать в разборках между испанцами и басками. Осторожно пробрался к своей каюте, постучал условным стуком. Дверь немедленно открылась, и я заскочил, снова защелкнув замок. Наталья, увидев на мне автомат и подсумки с магазинами, охнула.

– Ты опять во что-то влез? А если тебя убьют?

– Будешь богатой вдовой, – пошутил я.

Наташа надула губки и отвернулась. От греха подальше я сунул автомат и подсумки с рацией под кровать. Не дай Бог – зайдет посторонний, дабы не увидел.

– Ну что там? – спросила Наташа.

– Видел троих, один утонул; рядом с нами полицейский вертолет – значит, о нас знают, должны принять меры к освобождению.

– Подожди, ты сказал – один утонул, это как?

– Ну, с моей помощью.

– Ты его убил?

– Да, он пришел за нашими жизнями и должен быть готов к тому, что потеряет свою.

– Господи, какой кошмар! Юра, я тебя умоляю, не выходи из каюты. Сам говоришь – полиция знает, нас освободят, они специалисты в своем деле, зачем тебе рисковать?

– Ты предлагаешь мне отсиживаться под женской юбкой?

Наталья замолчала, не зная, что сказать.

Я подошел к иллюминатору. В небе уже кружили два вертолета. Наталья подошла и встала рядом.

– Вот, видишь, полиция и без твоей помощи разберется.

В это время один из вертолетов неосторожно приблизился, видимо, пытаясь рассмотреть, что происходит на палубе. Сначала с палубы раздались автоматные очереди, причем, судя по звуку – из нескольких стволов, затем хлопок, и к вертолету с длинным следом пошла стрела – «Стингер» или гранатомет, я не понял. Раздался взрыв, и вертолет, разваливаясь на части, упал в море.

– Видела? Если полагаться только на полицию, мы можем здесь сидеть месяц.

Наталья была подавлена случившимся.

– Успокойся, сядь в кресло, включи телевизор.

Я щелкнул пультом, пошарив по каналам. Нашел новостную программу на итальянском.

Диктор, захлебываясь от возбуждения, рассказывал о захвате судна, транслировались кадры взрыва и падения полицейского вертолета. Оперативно сработали, вероятно, второй вертолет был из службы новостей какого-то телеканала, и снятые кадры сразу пошли в эфир по многим каналам. По крайней мере, я хорошо понимал итальянский, по другим каналам показывали то же самое.

Но вот уже понять было невозможно. У побережья Испании ловились, в основном, испанские каналы да французские, было несколько португальских и множество африканских – марокканских, алжирских, но арабского я не знал вовсе.

– Так, надо организовать покушать, уже полдня прошло, а кормить нас не собираются. Пойду в буфет, может, найду чего пожевать.

Я выскользнул из каюты, Наталья заперла дверь. Я направился уже знакомой дорогой к буфету.

Тишина, в коридоре никого, из-за дверей лишь слышались телевизионные новости. Все сидели у телевизоров – у кого они были в каютах.

Дошел до обеденного зала, где мы всегда кушали. За буфетной стойкой было пусто, официанток в зале тоже не было, зато почти в центре зала, развалясь на стуле и положив автомат на стол, сидел баск. Увидев меня, он вскочил, начал показывать на дверь.

– Век, век!

Он что, меня за немца принял? Я начал говорить по-английски, он не понял. Перешел на итальянский, его он знал, но плоховато. Я объяснил, что хочу есть. У меня жена в каюте. Он махнул рукой на стойку – бери. Я взял бутылку минеральной воды, несколько бутербродов из холодильника, а на прощание прихватил бутылку пива: «Грасиес, сеньор!» – И спокойно вышел. У меня всегда после передряг просыпается аппетит.

Наталья лишь попила и съела один бутерброд, а я уничтожил все, запив пивом. Хорошо! Еще бы террористы убрались, как из страшного сна, и все было бы прекрасно. Так до вечера мы и просидели в каюте, коротая время за просмотром новостей и разговорами. Я даже пару часиков вздремнул; была у меня одна мысль, ночью я хотел выйти на разведку.

Не могут баски быть железными, нервы не стальные, устанут, спать захотят, ошибки делать станут, внимание рассеется. Взять бы языка, да жалко – один я, успею ли допросить? А вдруг крикнет, поднимет тревогу – туго тогда мне придется. Неужели и экипаж сидит спокойно, – русский ведь экипаж, не верится, что не найдется крутого парня, да только где его искать, куда заперли команду?

Дальше своего отсека и ресторанов и развлекательных заведений я не ходил, а команда имела каюты на нижних палубах, ближе к корме. Как-то надо туда пройти.

Наступил вечер. Быстро, как это бывает на юге, стемнело.

– Наташа, я выйду, прогуляюсь, запри за мной дверь.

– Юра, не ходи, умоляю тебя!

– Наташа, я мужчина, и на этом основании буду пытаться освободиться. Думаю, я не один такой, надо найти кого-то из команды.

– Ладно, уж если ты такой упрямый. Только прошу – береги себя.

Я поцеловал ее и юркнул за дверь. Прошел по коридору, прислушался – за одной из дверей раздавались страстные стоны. Я улыбнулся – здесь явно не теряли времени даром. Надо проведать баска в ресторане, не заскучал ли?

Не скрываясь, я прошел в зал ресторана, баск сидел там же. Я помахал рукой, на итальянском пожелав доброго вечера. Он мне помахал, как знакомому.

Я подошел к бару, взял пару бутылок пива и по-наглому уселся за один стол с террористом. Открыл обе бутылки, одну протянул ему, с другой отхлебнул сам. Баск немного поколебался и взял бутылку. Надо усыпить его бдительность, вести себя доброжелательно. Для завязки разговора я стал спрашивать его о родине, почему они воюют с правительством Испании. Баск сначала отвечал нехотя, но потом разговорился, настороженность его прошла. Для него я – мирный пассажир, которому хочется почесать язык. Пусть думает.

За разговором обе бутылки пива опустели, и я сходил в бар еще за парочкой. Подойдя, открыл бутылки и протянул ему одну. Не ожидая подвоха, он взял бутылку и только поднес ее к губам, запрокинув голову, как я резко ударил его в висок. Баск обмяк, сполз со стула. Не теряя времени, я выдернул у него из брюк поясной ремень, перевернул на живот и связал руки. Молнией метнулся к бару, схватил полотенце и затолкал ему в рот: очнуться и заорать он мог в любой момент. Обшарил его. На мое счастье, в кармане куртки оказалась граната, а в подмышечной кобуре – пистолет «Глюк» с глушителем. То, что надо.

Из открытой бутылки я начал лить пиво ему на лицо. Надо же привести его в чувство. Баск открыл глаза, тупо осмотрелся, вертя головой. Увидев меня, замычал и задергал ногами. Я пнул его ногой в пах – что с ним церемониться, пусть прочувствует, кто хозяин положения.

– Веди себя тихо, и мне не придется тебя убивать, понял?

Баск кивнул.

– Сколько вас? – Ну, тут я оплошал – руки связаны, во рту кляп. – Десять? Двенадцать?

Баск закивал. Понятно, двенадцать. Одного я уже вывел в расход, стало быть – одиннадцать.

– Куда заперли экипаж? По каютам? В машинное отделение? Внизу – в столовой для экипажа?

Кивнул.

– Где ваш командир?

Глазами баск показал вверх.

– На капитанском мостике?

Кивнул.

– Сколько с ним человек?

Кивнул три раза – ага, трое.

Основное я узнал, теперь пленный будет мешать. Схватив его за голову, резко крутанул, до хруста шейных позвонков.

Тело дернулось и обмякло. Так, еще один в минус, теперь надо сбросить его за борт. Не надо раньше времени поднимать тревогу. Одно дело – труп, другое дело – не могут найти, может, человек в туалет пошел.

Развязав руки трупу, я опоясался ремнем, нацепил подсумки, стащил с трупа наплечную кобуру и сунул туда пистолет, забросил за плечи автомат. Подтащил труп к двери, оглядел зал. Все было в порядке, никаких следов борьбы, никаких потерянных предметов. Открыв дверь, выглянул на палубу – никого. Вытащив труп, перевалил его за ограждение и через секунду услышал всплеск, как мне показалось – слишком громкий. Плохо, что судно стоит. Если нет течения, труп так и будет болтаться у борта, и, стоит любому террористу выглянуть за борт, – убитый будет обнаружен.

Я выглянул за борт посмотреть, не сносит ли течение улику, и у борта увидел большое темное пятно, немного отблескивающее. Это еще что такое? Тихо звякнуло железо, недалеко от меня на планшир легла кошка. Капроновый трос от нее натянулся, задергался. Да никак по тросу кто-то снизу лезет – ну не труп же? Меня озарило – боевые пловцы, вот кто это может быть. Ладно бы итальянцы, они в таких делах собаку съели, первыми в Европе начали готовить подводных диверсантов, гибель в Севастополе крейсера «Крым» – их рук дело. Но испанцы?

На борт тихо взобрался человек в прорезиненном костюме аквалангиста. Увидев меня, рванул из ножен на блузе нож. Я приложил палец к губам – тихо, мол. Аквалангист замер, так и не вытащив нож. По-английски я прошептал:

– Полиция, помощь?

Он кивнул, подергал за веревку, через пару минут на палубу вылез еще один. Как мог, я объяснил ситуацию – террористов было двенадцать, сейчас десять.

Оба усмехнулись:

– Да, один чуть в нашу лодку не попал. Думали – пассажир убитый, но на палубе было тихо, баски себя так не ведут. Где остальные?

– Главарь и с ним еще трое – на капитанском мостике, наверху. Остальные – кто где, я еще не успел узнать.

– Иди к себе в каюту, сейчас еще будут наши люди, как бы в темноте тебя за баска не приняли и не убили. Скоро вырубим свет, будет темно, у тебя несколько минут.

Ага, заварушка намечается, надо убираться к себе. Не ровен час, подстрелят по ошибке те или другие.

Я поспешил к себе. Наталья мгновенно открыла дверь, как будто стояла у стены, а может, так оно и было.

– Ну что там?

Я снял с себя оружие и амуницию, лишь пистолет с глушителем заткнул за пояс сзади и сунул запасной магазин в карман.

– На борту испанская спецгруппа, я их сам видел. Насколько я понял, сейчас вырубят свет и будут мочить террористов. Надо сидеть в каюте, а то как бы не попасть под раздачу.

Через несколько минут свет погас. Было темно, но где-то сверху послышалась перестрелка. Вероятно что-то у полиции пошло не так. Я видел, что у аквалангистов оружие с глушителями. Если слышна стрельба, то басков застать врасплох не удалось. С полчаса по кораблю в разных местах раздавались выстрелы, затем они стихли, и зажегся свет. Непонятно – чья взяла?

Ходить по ночному кораблю мне не хотелось, сгоряча сначала выстрелят, а потом будут спрашивать – кто? Мы улеглись на кровать. Надо поспать до рассвета, ждать уж недолго – времени четыре часа.

С рассветом я направился к злополучному буфету, для начала надо было подкрепиться и принести покушать Наташе. Набрал еды, в основном консервированной – бутербродов уже не было, минеральной воды и принес все это к себе в каюту. Нести было чертовски неудобно – никакого пакета у меня с собой не было, в буфете тем более. Открыл банки ножом, и мы с Натальей утолили голод.

Полежал на кровати, обдумывая план. К мостику соваться не следовало, обычному туристу там делать нечего; стало быть, надо пройтись по судну. Особенно поближе к машине, где каюты экипажа. Решено! Оружия решил не брать, только примотал скотчем ножны с ножом к голени. Пиджак не надевал, в рукопашной, коли случится, – мешать будет, да и баскам без пиджака сразу видно – я безоружен.

По коридору шел свободно – никого не было, спустился на нижнюю палубу, встретив лишь испуганного туриста, так же, как и я тащившего из буфета провизию. Война войной, а брюхо кушать хочет. Почему-то баски не позаботились о том, чтобы кормить заложников. Побоялись собрать нас вместе? А теперь, после ночного вояжа спецназа, сил у них явно поуменьшилось, контролировать судно будет сложнее.

Не встретив охраны, я дошел до нижней палубы, осторожно выглянул из перехода в коридор – так и есть, торчит мужчинка с автоматом. Встал удачно – впереди него длинный коридор, он может контролировать все двери, но любого приближающегося близко не подпустит. Надо тихонько отходить, что-то придумывать – как к кому подойти, а тем временем обследовать корабль дальше. Сколько их осталось и где они? Одного я уже видел.

Поднялся на самый верх, осторожно выглянул из переднего окна танцевального зала. На верхней палубе, на носу лежали убитые спецназовцы, я их опознал по гидрокостюмам. Шесть трупов – я не знаю, сколько их всего взобралось прошедшей ночью на корабль, я видел только двоих. Баски оказались проворнее, спецназу пришлось хуже: они не знали, где стоят террористы, не знали устройства судна – всех его закоулков, коридоров и переходов. Как ни странно, убитых басков я нигде не видел, а такого быть не должно, не только же баски стреляли.

К мостику я подбираться поостерегся, после ночного боя в любом приближающемся баски из «ЭТА» могут увидеть врага. Мне бы помощника побоевитей, да знающего корабль. На пассажиров надежды нет, путевки стоят дорого, на судне лишь торгаши да успевшие урвать при приватизации. Как делать деньги, они знают, но рисковать своими драгоценными жизнями не захотят, да и умения у них нет, тут опыт и сноровка нужны.

Я вышел из танцзала, очень неуютное помещение – пустое, спрятаться негде. Шел по коридорам и дергал за ручки – надо же проверить каюты. О-па! В одной из дальних кают наткнулся на убитых басков; террористы их сюда сложили, подальше от посторонних глаз, выставив на обозрение лишь убитых спецназовцев. Было их четверо, двоих я минусовал раньше – стало быть, остается еще шесть человек, не худших шесть боевиков. Кто был похуже – вон, в каюте лежат, скоро на жаре смердеть начнут. Шестеро на одного – многовато. Надо искать помощника.

Я спустился на один уровень, подошел к своей каюте, постучал. Наталья мгновенно открыла. Я чмокнул ее в щечку, успокоил. Залез под кровать, достал пистолет с глушителем – то, что мне сейчас надо, вщелкнул магазин, дозарядил в запасной еще патронов, сунул за ремень брюк. Надо идти, без помощи изнутри снаружи корабль не взять, а если и возьмут штурмом, будут жертвы. Я не хотел быть в их числе, стало быть – надо действовать.

Я вышел из каюты и по коридорам и переходам пошел на нижние палубы. У самой нижней, где были члены экипажа, взял в левую руку нож, а в правую – пистолет. Осторожно выглянул из-за угла – баск стоял боком ко мне, и на нем был бронежилет.

Черт, как я в первый раз не разглядел, может, надел позже. У пистолета с глушителем пробивное действие пули и так ослаблено, точность ниже обычного пистолета, а тут еще и бронежилет. Надо стрелять точно в голову, метров с пяти-семи для точности, выстрелить в случае промаха второй раз баск может и не дать: у него автомат в руках, срежет очередью, и все.

Я перевел дыхание, вытер ладонь о брюки, сделал шаг вперед из-за угла и вскинул пистолет. Краем глаза баск уловил движение и мгновенно повернулся. Я уже держал в прицеле его голову и нажал на спуск. Раздался легкий хлопок, лязг затвора, и звон вылетевшей гильзы. Баск завалился на спину. Я подскочил к нему в два прыжка: контрольного выстрела не требовалось, в переносице была здоровая дыра, из которой толчками текла темная кровь. Готов, три в минусе.

Я открыл дверь – в небольшой каюте сидели четыре моряка в форменных рубашках. Увидев меня с пистолетом, все вскочили. Я прижал палец к губам и прикрыл дверь.

– Мужики, тихо, я свой. Вы кто такие?

– Механики из машинного.

– Нижние палубы хорошо знаете?

– Знаем, а что?

– Ну, то, что судно захвачено террористами, вы знаете, их было двенадцать человек. Прошедшей ночью спецназ испанский пытался басков уничтожить, но погиб. Террористов было убито четверо, я убрал троих, арифметика простая – осталось пятеро. Проблема в том, что эти уроды могли заложить адскую машину где-то в трюм или другое помещение по нижней палубе ниже ватерлинии, чтобы в случае чего наверняка потопить корабль. Предлагаю обшарить все помещения внизу корабля: вы корабль знаете, вам и карты в руки, а я посторожу. Кто со мной?

Двое молча встали, один отвел глаза, а последний сказал:

– У меня дети дома, трое, кто их кормить будет, если что?

– Если баски взорвут корабль, все равно кормить будет некому. У меня на судне жена беременная.

Я открыл дверь, собираясь выйти. Один из моряков придержал меня за рукав.

– Здесь рядом каюта боцманской команды, все укромные места они знают лучше нас; втроем мы будем лазить весь день, больно судно велико. Надо и их привлечь.

Я кивнул – разумно.

– Веди, показывай.

Выйдя в коридор, снял с убитого оружие и патроны – теперь они и нам пригодятся. Через две каюты от нас моряк открыл дверь.

В большом кубрике было около десятка моряков, сильно накурено. Я вкратце пересказал все, что знал, и попросил осмотреть корабль. Согласились все, а один попросил оружие – в армии служил в разведбате.

Я с удовольствием отдал автомат с запасными магазинами. Мы разделились на две группы – одна со мной двинулась к носу, другая, с бывшим разведчиком – к корме, сообщения в случае нужды решили передавать с посыльными. Методично, но по возможности быстро осматривали помещения, даже те, что были ниже жилых кают. Взрывчатки на борт баски много взять не могли, по моим прикидкам – килограммов пятьдесят-семьдесят, ведь им пришлось нести еще и оружие. Стало быть, они могли сделать одну-две закладки с динамитом или еще чем-то. В современных взрывчатых веществах я был не силен и не предполагал, сколько надо взрывчатки, чтобы пустить на дно такой корабль, как наш.

Через час, когда я уже был готов увериться, что взрывчатки нет, один моряк из боцманской команды подозвал меня:

– Тут ящик странный, мы такой не грузили, пока не открывали, посмотрите.

Посмотреть-то я готов, да только ни черта в этом не понимаю. Ладно, где наша не пропадала. Я подошел к дальнему углу – там стоял зеленый ящик с надписями на испанском.

Попросив посветить фонариком, я ножом поддел крышку и в образовавшуюся сантиметровую щель вгляделся. Никаких проводов или контактов видно не было, и я смело откинул крышку. Ящик был полон пачками пластида. В середине ящика была уложена коробочка и мигал красный индикатор. Ясно – взрыватель. Можно попробовать его вытащить, да не дай Бог снизу какой-нибудь сюрприз. Мы стали по одному осторожно вытаскивать пластид, высматривая, не идут ли где проводки. Через полчаса стало ясно, что сюрпризов нет.

Я вытащил взрыватель. Устройства его я не знал, но на пластмассовом корпусе была только одна клавиша – off и on. Скорее всего – срабатывает по радиосигналу. Как обезвредить его, ни я, ни члены команды не знали.

– А давайте все это скинем в море, только не в ящике, а потихоньку, по одной упаковочке?

Ну что же, какой-то выход. Я взял взрыватель, остальные натолкали взрывчатку в карманы и за пазуху и дружной вереницей направились на один уровень вверх.

Впереди шел я, внимательно оглядывая и прослушивая переходы. На наше счастье, никого из террористов не встретили, а то было бы худо. Моряки топали, как стадо слонов на водопое, и слышно их было издалека, да и тащил каждый не по одному килограмму взрывчатки – одно роковое попадание пули при перестрелке…

Вышли к иллюминатору, открыли и по одному стали бросать взрывчатку, последним я бросил детонатор. Все благополучно пошло ко дну.

– Мы это где взяли, в каком месте?

– В середине корабля. Если бы ахнуло, дыра была бы огромная, нам на плаву долго бы не удержаться.

– Мужики, дальше искать надо: чует мое сердце, не последний сюрприз.

Мы снова пошли вниз. Навстречу нам попался посыльный от команды, что ушла в сторону кормы.

– В машинном отделении два ящика нашли, меня послали доложить, ящики не трогали.

– Молодцы, веди!

Все вместе переходами пошли в машинное отделение. Здесь находились все из боцманской команды и механики, что были здесь заперты. Меня подвели к ящикам. Снова один матрос светил фонариком, я ножом поддевал крышку. Ситуация точно такая же. Мы собрали взрывчатку и взрыватели и выкинули все в море.

– Молодцы, две закладки уже убрали. Я не знаю, сколько они положили, надо искать дальше.

Ободренные результатом, матросы двинулись искать дальше, но к нашей радости больше взрывчатки нигде не было. Собрались в машинном отделении. На повестке дня был один, извечный для России во все времена вопрос – что делать? Поскольку команда без командира – неуправляемая толпа, я решил взять инициативу в свои руки.

– Кто видел капитана или старпома?

Оказалось – никто. Двоих я определил потихоньку запрятать труп, он так и валялся в коридоре.

– У кого есть дельные предложения, высказывайте.

Почти все сошлись во мнении, что надо прорываться в радиорубку и сообщить испанцам, что корабль разминирован. Дальше пусть решают сами.

– То, что вы предлагаете, хорошо, но наверняка у радиорубки охрана, да и кто гарантирует, что рацию не повредили баски? Специально, чтобы никто не смог ничего сообщить.

Команда задумалась.

– Кто реально хорошо владеет оружием?

Нашелся один человек. Надо было еще одного, у меня в каюте под кроватью лежали два автомата; одному, без посторонней помощи, мне не справиться.

– Вроде как Михаил из буфетчиков в армии снайпером был, его надо спросить.

– А где он?

– Так в каюте запертый сидит, как и мы сидели.

– Давайте его сюда!

Через некоторое время передо мной стоял сухощавый молодой матрос.

– Стрелять умеешь?

– В армии призы брал. Вот. – Он протянул руку, снял часы – на обороте была благодарственная надпись за отличную стрельбу.

– Со мной пойдешь? Не в кино сниматься, можно и под пули попасть.

Парень молча кивнул. Набиралось трое – один из разведбата, уже с трофейным автоматом, и двое добровольцев, пока безоружных. Конечно, что взять с матросов: они во флоте служили торпедистами, радистами, механиками, рулевыми – автомат только во время присяги да на параде в руках держали.

– Так, мужики, мы сейчас идем ко мне: там берем автоматы – и к капитанскому мостику, будем действовать по обстановке. Нас уже четверо, их пять человек – силы почти равны. От вашей точности в стрельбе, решительности и мужества зависят жизни ваших же товарищей и пассажиров. Рисковать не призываю, будьте осторожны. Будет достаточно того, что мы просто запрем террористов на капитанском мостике, не дадим выйти. Если они – все пятеро – там, то пассажиры в безопасности. Вы, – я повернулся к остающимся, – как только начнем стрельбу – к радиорубке, мы посмотрим: если там есть охрана – мы ее уберем, и связывайтесь с испанцами. Мы все-таки не спецназ, пусть поработают сами со своими басками, это их внутреннее дело. Если что у нас пойдет не так, заприте дверь изнутри, запускайте двигатели – и к берегу. Даже если сядете на мель. Это для пассажиров и команды спасение. Боцман, как старший, отберите – кто пойдет в радиорубку – надо несколько человек: радист или кто умеет работать на рации, и человек, знающий испанский – есть такие?

Тишина. Ну да, ленив русский человек. В старину купцы на судах часто знали немецкий, голландский, шведский – смотря куда ходили с товаром.

– Ну, английский кто знает? – Отозвалось человек пять, уже лучше. – Будьте готовы, я думаю, около часа у вас есть.

Мы вчетвером вышли в коридор, за нами задраили дверь.

– Так, познакомимся, мужики, не на свадьбу идем. Меня звать Юрий.

– Николай, – отозвался бывший разведчик.

– Михаил, – что был снайпером.

– Дмитрий, – назвался последний.

– Хорошо; я иду первым, за мной Михаил и Дима, Николай – замыкающий, у него автомат. Как обращаться, знаешь?

Я показал, как снимать предохранитель, переводить огонь с одиночного на автоматический. Магазин отщелкнуть он уже успел сам, осмотрел патроны и засунул магазин в горловину автомата.

– Пошли. Если что – стреляю первым, у меня глушитель – не надо раскрывать карты раньше времени. При стрельбе все сразу падают вниз, а то всех одной очередью срежут. Ясно?

Кивнули. Глаза серьезные, не в игрушки играть пошли. Каждый осознал, что смерть – она рядом, может оказаться за знакомым поворотом.

Дошли до моей каюты. Я постучал, и, как только Наташа открыла, мы дружно заскочили. Наташа сначала даже слегка испугалась.

Я достал из-под кровати автоматы и подсумки с магазинами, дал их Мише и Диме. Парни прицепили подсумки на свои широкие флотские ремни, повесили на грудь оружие.

– Милая, мы ненадолго, отдыхай!

Мы выскользнули за дверь, шли в том же порядке – впереди я, за мною Михаил и Дмитрий, замыкал Николай. Я уже обратил внимание – выучка у него осталась – знать, учили хорошо: он не столько смотрел вперед, полагаясь на меня, сколько пятился, прикрывая тыл. Молодец кореш, что-то мне подсказывало, что и в бою на него можно положиться.

– Так, мужики, двигаем к радиорубке, подсказывайте, я не знаю дороги.

Идущий за мной Михаил шепотом стал подсказывать – направо, по лестнице вверх, прямо, налево, по лестнице вверх, затем зашипел:

– Стой, скоро радиорубка – пять метров вперед, поворот налево, и по левому борту вторая дверь; первая дверь – каюта радистов.

Я поднял руку – все остановились. На цыпочках я подошел к углу, заглянул – пусто.

Должен быть охранник, радиорубка очень важна для захвативших судно. Как же так, неужели все на капитанском мостике? Я обернулся назад, мои бойцы подошли.

– В коридоре никого нет.

– Может, рубка пустая?

– Сейчас проверим, – и не успел я схватить его за руку, как к двери радиорубки подскочил Дмитрий, стукнул в дверь.

– Эй, радисты, есть кто живой?

Изнутри раздалась очередь, от двери полетели щепки, и Дмитрий осел на пол.

Дурак! Чего его понесло туда? Сам погиб, тревогу поднял – грохот выстрелов в закрытых помещениях слышен сильно. Ну ладно, хватило глупости постучать, так встал бы сбоку от двери.

Как теперь выкурить баска из радиорубки?

– Где переход к капитанскому мостику?

Михаил показал рукой.

– Иди туда, если будут пытаться войти на помощь – бей на поражение: чуть припозднишься, будет как с ним. – Я кивнул на убитого.

– Понял уже, – буркнул бывший снайпер и пошел в конец коридора.

– Коля, дельные мысли есть?

– Два варианта: зайти в соседнюю каюту, где радисты живут – там переборки тонкие – покрошить его из автомата, и другой – зайти с палубы: там, в рубке, окна большие, а не иллюминаторы – бросить гранату.

Я стоял, обдумывая. Оба варианта хороши тем, что баска можно убить, но оба варианта меня не устраивали – гарантированно уничтожится радиоаппаратура. Что при стрельбе через стену, что при взрыве гранаты. А выковыривать его из радиорубки надо: если мы пойдем на штурм или хотя бы на блокировку мостика, в тылу, за спинами, будет вооруженный террорист – можно ждать внезапного удара в спину; да и с подельниками своими он по рации связаться сможет – подмогу вызвать или дезинформацию в открытый эфир слить с расчетом, что услышит полиция. Думай, Юра, думай. Как назло, ничего умного в голову не приходило. Наконец, в мозгу забрезжила мысль.

– Коля, давай попробуем вот что. Надо приготовить промасленных тряпок, у порога двери взорвем гранату: дверь или с петель сорвет, или дыру в двери проделает; забросим в дыру зажженные тряпки. Они не столько гореть будут, сколько чадить; у него же противогаза нет, выскочит.

– Годится!

Николай убежал в машинное отделение за ветошью; вскоре вернулся, неся в руках промасленные тряпки.

– Делаем так: ты, Коля, укрываешься за углом, я подкладываю под дверь гранату. Пока горит запал – это секунды три-четыре – успеваю нырнуть за угол. После взрыва ты поджигаешь тряпки и забрасываешь в проем или дыру – тут уж как получится; только не показывайся, а то изрешетит.

Так и сделали. Я тихонько, чтобы не было слышно, подкрался к двери, выдернул чеку, уложил гранату вплотную к порогу и рванул за угол. Только успел заскочить, раздался взрыв и тут же очереди из радиорубки. Жив, гаденыш!

Николай чиркнул зажигалкой, постоял немного, давая заняться тряпкам и, когда уже повалил дым, сделал два прыжка и забросил в дыру двери горящие тряпки. Несколько мгновений ничего не происходило, затем из каюты начал валить черный, удушливый дым.

– Коля! – спохватился я, – быстро на палубу, к окну, он туда рванет – знает, что его в коридоре ждут.

Выматерившись, Николай бросился на палубу, и почти сразу раздалась стрельба. Я осторожно высунул голову. Из окна радиорубки свисал головою вниз убитый террорист, Николай стоял рядом и озирался. Увидев меня, махнул рукой. Я подошел.

– В рубке дыма полно, ничего не видно. Был бы кто живой еще – кашлял бы, а так – ничего не слышно. Надо тряпки убирать, спалим радиорубку.

Мы побежали к двери. Николай на ходу сорвал со стены в коридоре огнетушитель и, пинком сбив с петель остатки двери, ударил струей по горящим тряпкам.

Вовремя мы, уже начал тлеть ковер в рубке. Пламя погасло, но дышать в рубке было нельзя – полно дыма. Кашляя и протирая слезившиеся глаза, мы выбрались из каюты и вздрогнули – перед нами стоял Михаил.

– Чего случилось, ребята? Взрыв ухнул, потом стрельба, и дым валит. Я уж за вас испугался.

– Все в порядке, гаденыша замочили, выкуривать пришлось. Иди на место, не у тебя одного уши и глаза есть, кабы подмога не пришла.

Михаил убежал в конец коридора, и почти сразу там послышалась стрельба.

– Николай, обходи по палубе слева, я – по правому борту.

Открыв дверь, я осмотрелся; держа пистолет на изготовку, двинулся к капитанскому мостику. Выстрелы не прекращались. Выглянул за поворот: со стороны капитанского мостика стреляли два автомата, им отвечали Михаил и подоспевший Николай. Надо бы взобраться на крышу, откуда и обзор лучше, и выстрелить точнее можно.

Оглядевшись, увидел метрах в пятидесяти сзади трап, ведущий на крышу. Бегом кинулся к нему, взобрался и ползком – к мостику. Ага, вот они, голубчики.

На фоне белоснежной окраски головы басков выделялись отчетливо. Я перевел дух, тщательно прицелился и плавно спустил курок. Пистолет дернулся, голова в проеме исчезла. Похоже, еще один готов. Взять штурмом мостик не получится. Нас всего трое, сколько басков осталось – неизвестно, к тому же у них бронежилеты, и сидят они в укрытии. Гранатами бы закидать, да где их взять.

Я лежал на крыше и лихорадочно размышлял, что предпринять. Снизу, с левого борта раздался голос:

– Юра, ты живой?

– Живой!

– А то тихо что-то.

Словно в насмешку из окон мостика высунулись стволы автоматов и зазвучали очереди. Я распластался на крыше – не хотелось, чтобы голову продырявили. Надо убираться с крыши, здесь даже укрыться негде. Пятясь задом, добрался до трапа и сполз на палубу; юркнул в дверь и наткнулся на Николая.

– Это ты в голову автоматчика снял?

– Я.

– То-то я выстрела не слышал, на тебя подумал, у тебя же пистолет с глушителем.

– Как там Михаил?

– Кончился Михаил, в голову его. Я автомат его взял, патронов мало осталось, всего неполный магазин, держи.

Я взял оружие: все лучше, чем пистолет.

– Что делать будем? Мостик не взять, патронов мало, гранат нет.

– Интересно, связались наши с испанцами? Коля, ты лучше на корабле ориентируешься, сходи осторожно, узнай. Я коридор постерегу.

Через полчаса Николай вернулся с незнакомым мне моряком.

– Радист наш, – толкнул того в бок, – говори.

– С испанцами связались, те обещали пару лодок со спецназом выслать, подойдут с кормы где-то через полтора часа, по возможности просили не давать выйти террористам с мостика. Особо благодарили за обезвреженную взрывчатку: они боялись идти на штурм, опасаясь взрыва и потопления судна.

– Хорошо, связь держите непрерывно; будут сообщения – держите в курсе.

Я не был их капитаном и не мог приказывать, только просить. Но, понимая и учитывая ситуацию, люди подчинялись беспрекословно. Давно замечено – в трудной ситуации люди подчиняются сильному, тому, кто первый возьмется за спасение. Тем тоже неизвестно – живы ли капитан со старпомом или нет. Если живы – на мостике или баски держат их где-то взаперти? Лучше бы их не было на мостике. Во время штурма спецназ церемониться не будет, будут стрелять во все живое, обидно будет погибнуть по-глупому.

Мы с Николаем залегли по обоим бортам, держа под прицелом окна и двери мостика. Там, за окнами иногда мелькали тени, было какое-то движение. Похоже, пленный, которого я убил вторым, меня слегка обманул: если исходить из его слов и моих подсчетов, басков должно было остаться двое, но нас поливали минимум из четырех стволов. Одного я ухлопал, стало быть, их осталось трое, а может, и четверо – главарь мог лично не стрелять, а руководить да приглядывать за окружающей обстановкой.

Изредка террористы постреливали одиночными выстрелами из окон и тут же прятались. Сорвалось у них, сорвалось! Никакого выигрыша от своего захвата, кроме трупов, они не получили. Я не знаю, какие требования они предъявляли, но пока только трупы. Жалко, что и наших хлопцев побили, и испанцев. Нет бы между собой разбираться, так для международного скандала то вокзал взорвут, то на чужое судно полезут. Ладно, ручки ваши шаловливые уже укоротили, основная часть террористической группы лежат холодными в каюте или рыб кормят, да и те, что остались, понимают, что им уже не уйти. Стало быть, драться будут до конца, упорно.

Через какое-то время ко мне подполз матрос из команды:

– С кормы испанцы высаживаются, мы им концы сбросили. Боцман послал предупредить, чтобы вы друг друга не постреляли. Сейчас боцман их приведет.

И точно, в коридоре раздалось покашливание боцмана – еще раз предупредить хочет, чтобы не получить шальную пулю. За ним гуськом тянулись одетые в черное испанцы – человек двенадцать в касках, бронежилетах, увешанные оружием – ну прямо на войну пошли ребята. Вас бы сюда пораньше, суток на двое.

Ко мне подошел их старший. На хорошем английском попросил изложить обстановку. Я тут же известил боцмана – сходить на палубу левого борта и предупредить Николая – тот пока о появлении испанцев не знал, могла произойти трагедия. Только когда боцман ушел, я стал объяснять испанцу ситуацию. Остальные члены группы молча слушали. Я не забыл упомянуть, где лежат убитые испанцы и где баски.

– Господин… э… турист имеет воинскую подготовку?

Я кивнул – не рассказывать же им все. Испанец уважительно посмотрел на меня и отдал честь.

Испанцы пошли к дверям, залегли. Из короткоствольного ружья с толстенным стволом пальнули гранатой с газом через разбитое окно мостика, затем кинули туда пару светошумовых гранат. Ослепительная вспышка, сдвоенный грохот. Из окон повалил белесый дым. Внутри кашляли и ругались по‑испански, затем через окна стали выбрасывать оружие; через пару минут от удара изнутри открылась дверь, и стали выходить баски – один, второй… и все. Как все, их должно быть минимум трое.

Группа рванула внутрь, натянув перед этим противогазы. Я тоже хотел войти, но меня остановил спецназовец. Ладно, развеется дым, уйдет газ – тогда обязательно войду – надо посмотреть, сколько же их было и сколько там убитых, узнать, где капитан.

Я отошел от мостика, прошел по палубе чуть подальше; здесь воздух был свежее, не тянуло дымом и не разъедало глаза. А что я здесь стою? Можно уже и в каюту спуститься. Наталья, небось, заждалась, да и подхарчиться не помешает, у меня после передряг всегда аппетит просыпается.

Я спустился вниз, постучал. Дверь открылась, и на шею мне бросилась Наташа:

– Живой! Как я рада!

– А что со мной сделается? Можно уже выходить, с басками покончено. Испанцы двоих оставшихся в плен взяли, чтобы было кого допрашивать да суд показательный устроить.

Мы вдвоем пошли в ресторан – туда, где всегда обедали. Народ уже валил в зал, насидевшись два дня голодными. К сожалению, есть было нечего: повара и официанты два дня тоже сидели взаперти, и ничего приготовлено не было. Пришлось довольствоваться соком и бутербродами с ветчиной.

Немного подкрепились и решили подышать свежим воздухом. Я-то за эти два дня чем только не дышал, но беременной Наталье нужен был свежий воздух.

Мы вышли на палубу, медленно прогуливаясь, наблюдая, как к теплоходу со всех сторон направляются катера и небольшие кораблики. Не иначе, полицейское начальство, прокуратура и вездесущие журналисты – пофотографировать и взять интервью, пока новости горячие. Надо бы и мне проведать капитанский мостик. Вспомнив, что рядом с мостиком еще лежат убитые, я предложил Наташе присесть в шезлонг, пока я ненадолго отлучусь.

– Недолго, милый. Я соскучилась по тебе и переволновалась.

– Я мигом – туда и назад.

Я поспешил по трапу вверх, ближе к мостику. В охране стояли испанские спецназовцы. Узнав меня, пропустили внутрь. Народу на мостике было уже полно – спецназ, какое-то испанское начальство. К моему сожалению, увидел убитых наших ребят – судя по форме, капитана, старпома и рулевого. Тут же лежали убитые баски – ну, этого, с дырой в голове, похоже, я замочил, а двое других – работа спецназа. Один из начальников увидел меня, что-то спросил на испанском. Я лишь пожал плечами – не знал языка. Меня взяли под белы рученьки и выпроводили с мостика – нечего здесь разным-всяким туристам делать, лишь мешаются под ногами. А и в самом деле – я ведь лицо неофициальное, чего мне здесь толкаться, когда меня любимая женщина ждет.

Я отошел от мостика и успел сделать несколько шагов. Краем глаза, на крыше вверху я успел заметить какую-то тень; рефлексы сработали: раньше чем я смог понять, что там движется, тело метнулось в сторону, и тут же по месту, где я только что был, застучали пули. Спецназовец замешкался, и это стоило ему жизни. В падении я выхватил пистолет, что еще торчал у меня сзади за поясом, и дважды выстрелил по корпусу террориста. На стрельбу выскочили испанцы с капитанского мостика, стволом я указал наверх. Двое людей в черном с автоматами помчались к трапу, ведущему наверх. Остальные укрылись за мостиком, теперь из разбитых окон торчали стволы их пистолетов.

Рука, держащая пистолет, стала липкой; я с удивлением обнаружил, что ранен – правда, легко, в правое предплечье. Надо же, в горячке и не заметил. Надо бы обработаться, хоть забинтовать.

Я двинулся по палубе правого борта, прижимаясь к стенке. Из-за угла перехода вышла Наталья и, увидев мою окровавленную руку, охнула и помчалась ко мне.

– Стой! Осторожно!

Да разве послушается любящая женщина каких-то окриков – она их, по-моему, и не услышала. Я рванулся навстречу – надо успеть втолкнуть ее в любую дверь, лишь бы убрать с открытой палубы. Сверху снова мелькнула тень – черт, я же стрелял по корпусу, а на басках – бронежилеты. Цел, урод.

Я выстрелил сквозь крышу, даже если пуля не пробьет железо, внимание баска привлеку. Баск клюнул, показался ствол автомата, за ним голова. Пистолет уже смотрел вверх стволом и я чуть довел его и нажал на спуск. Выстрел, затвор откатился назад и застрял на затворной задержке. Патрон был последним. С крыши капала кровь. Убит или ранен? Подхватив Наташу, втолкнул ее в первую же дверь. Теперь испанцы пусть разбираются сами, а мы будем отдыхать, после перевязки, разумеется. Мы же туристы!

Content

Юрий Корчевский
Пушечный наряд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9