Дмитрий Верхотуров

ВИКТОР СУВОРОВ ВРЕТ! ПОТОПИТЬ «ЛЕДОКОЛ»

Предисловие

Виктор Суворов, его «Ледокол» и другие книги вот уже почти четверть века не оставляют в покое российскую общественность. За это время его книги много раз пытались опровергнуть, сложились лагеря его сторонников и его противников, выходят все новые и новые книги. Стоило ли добавлять еще одну книгу в эту и без того большую гору полемической литературы?

На мой взгляд, стоило, и вот почему.

Во-первых, книги Виктора Суворова, и этим объясняется столь долгое их нахождение в фокусе общественного внимания, затрагивают важную составляющую исторического мировоззрения — кем был Советский Союз во время Второй мировой войны. Агрессором? Защищавшейся стороной? Прав ли он был в своих действиях или нет? Поскольку Россия так или иначе является преемником СССР, то этот вопрос волнует и всех россиян. По этой причине, проходить мимо столь важного вопроса нельзя.

Во-вторых, к настоящему моменту, несмотря на большое количество книг, статей, выступлений, в которых аргументы Виктора Суворова разбираются и разбиваются, тем не менее полемика не закончена. Система взглядов Виктора Суворова, а в том, что у него такая система присутствует, у меня не было ни каких сомнений, не сломлена и не разрушена. Это позволяет лагерю его сторонников не только существовать, но иногда даже продвигать свои взгляды. В этой затянувшейся полемике давно пора поставить решительную точку.

В-третьих, нужно обратить внимание на известную односторонность освещения истории войны, в которой чрезмерное внимание всегда уделялось дипломатическим и военно-стратегическим вопросам, тогда как хозяйственная подоплека войны незаслуженно отодвигалась на второй план. Между тем внимательное рассмотрение хозяйственных вопросов позволяет понять сущность противоречий в предвоенной Европе, изучить подлинные причины подготовки и начала войны, а также рассмотреть ее внутренний, движущий механизм. Вторая мировая война была войной не только армий, но и заводов, или, в более общем смысле, хозяйственных систем.

Если свести главную мысль всей моей книги, а заодно и всю мою аргументацию против Виктора Суворова в короткую фразу, то можно сказать так: нападение Германии на СССР было нападением отсталой и обанкротившейся хозяйственной системы на передовую хозяйственную систему. Таким образом, германское руководство рассчитывало решить все свои проблемы, захватить господство и заодно устранить своего наиболее опасного конкурента. СССР был самым серьезным конкурентом для германских нацистов, поскольку мог предложить любому европейскому народу, включая и немцев, гораздо более лучшую хозяйственную систему, гораздо более высокий уровень жизни и социальной справедливости, подкрепленные хозяйственной мощью всего Советского Союза.

Наша страна продемонстрировала свои преимущества в Белоруссии — восточной и западной, а также после войны в Польше и Восточной Германии, добившись в очень сложных и стесненных условиях быстрого восстановления, хозяйственного роста и наделив широкие массы населения средствами к существованию. В довоенной Германии и Польше правящие круги пытались завоевать советские ресурсы, а после войны немцы и поляки получили к ним доступ в рамках торговли и экономического сотрудничества.

В свете всего этого вопрос о правоте Советского Союза в войне не может даже и ставиться. Советский Союз воевал не только за свою свободу и процветание, но и за свободу других народов, включая даже бывших врагов. Советский Союз пришел им на помощь в самые трудные послевоенные годы, помог в восстановлении и выходе из страшной разрухи и нищеты.

Автор

март — апрель 2012 года

Глава первая

ВОЙНА С ГОЛОДУХИ

Во всем большом и многообразном творчестве Виктора Суворова есть один очень занятный момент. Он старается предстать перед читателем эдаким «книжным червем», просиживающим в библиотеках или в рабочем кабинете над папочками с вырезками и выписками, из которых он складывает историю войны. Все бы и хорошо, если бы не этот занятный момент. Существуют книги по войне, которые он никогда не цитирует, никогда не упоминает и вообще делает вид, будто бы их не существует.

Примеры? Пожалуйста! «Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы»[1], составленная полковником В.И. Дашичевым под редакцией генерал-майора Н.Г. Павленко. Это сборник трофейных документов высшей категории секретности, в которых излагалась стратегия гитлеровской Германии в войне против СССР. В предисловии к сборнику рассказывается увлекательная история, как эти особо важные документы гитлеровцы пытались спрятать и уничтожить, как они попадали в руки союзников и как их потом пыталась комментировать западная историческая литература, при активном участии бывших гитлеровских генералов.

Если кто-то считает себя специалистом по истории Второй мировой войны, а в особенности по войне между СССР и Германией, то эта книга должна быть в его исследованиях на почетном месте, ибо без анализа планов и стратегии воюющих сторон все рассуждения о войне ничего не стоят.

Тем не менее у Виктора Суворова нет ни одной ссылки на эту работу, нет даже ни одного упоминания о ней. И это не случайно. Материалы этого сборника вдребезги разбивают всю его «концепцию» об «агрессии СССР» и «превентивной войне Германии».

Вот В.И. Дашичев пишет в предисловии, характеризуя гитлеровскую стратегию: «В основном эта концепция сводилась к следующему:

1. Сначала ликвидация малых «буферных» стран Центральной, Юго-Восточной и Северной Европы в целях улучшения стратегических и экономических позиций Германии для борьбы против главных противников на Европейском континенте — СССР, Франции и Англии.

2. Нанесение первого удара во Франции и Англии с целью занятия всей Западной Европы и создания решающих стратегических и экономических предпосылок для последующего сокрушения Советского Союза.

3. Разгром Советского Союза как важнейшее условие установления полного господства фашистской Германии в Европе и последующей борьбы за мировое господство.

4. Создание германской колониальной империи путем завоеваний владений в Африке, на Ближнем и Среднем Востоке и в других частях мира и подготовка борьбы против Соединенных Штатов Америки»[2].

Уже этого вывода, основанного на изучении совершенно секретных документов руководства гитлеровской Германии, вполне достаточно, чтобы сокрушить «концепцию» Виктора Суворова, который еще в «Ледоколе» открыто солидаризировался с позицией битых немецких генералов: «После того, как Германия начала превентивную войну, Второй стратегический эшелон (как и Первый) использовался для обороны»[3]. Дальше Суворов в подкрепление своего заявления приводит слова генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля: «Генерал-фельдмаршал В. Кейтель говорит: Германия не готовила агрессию против Советского Союза, агрессию готовил Советский Союз. Германия просто защищалась от неизбежной агрессии, применив упреждающий удар»[4].

Ссылкой на Кейтеля Суворов пытается сделать адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова «свидетелем коммунистической агрессии». Он цитирует слова Кузнецова о том, что в СССР велась подготовка к войне в широких масштабах и что Гитлер нарушил все расчеты. «Коммунисты сами признают, что руками Гитлера они развязали в Европе войну и готовили внезапный удар по самому Гитлеру, чтобы захватить разрушенную им Европу», — пишет Суворов в предисловии к своей первой книге «Ледокол»[5].

По его мнению, ему удалось схватить коммунистов за руку. При этом все, что его мнению не соответствует, в том числе и сборник документов о планах и стратегии гитлеровской Германии, он просто замалчивает. Все сторонники и единомышленники Суворова покупаются на эту дешевую фальсификацию.

В принципе, будь наше общество несколько грамотнее в вопросах истории Второй мировой войны, то никакой дискуссии о «концепции» Суворова просто не началось бы. Ему сразу бы указали на эти грубые ошибки и передергивания и отправили бы его туда, откуда он явился. Но раз факт невежества нашего общества налицо, то придется, пусть и с опозданием на четверть века, провести просветительскую работу и разъяснить, что война была неизбежной (именно поэтому СССР к ней активно готовился) и ее зачинщиком и поджигателем был именно Гитлер.

Захватнические планы Германии

Виктор Суворов в книге «День М» сделал весьма интересное заявление: «Я не знаю, когда намеревался Гитлер начинать Вторую мировую войну»[6]. Если он специализируется на истории этой самой войны, то мог бы и прояснить этот вопрос для себя и своих читателей, тем более что документы переведены и опубликованы на родном для него русском языке. Он мог бы сверить перевод с немецким оригиналом. Если это он не сделал в момент написания первых книг, то мог бы сделать это потом, д ля чего у него было два десятилетия с лишком. Но нигде, ни в одной из его последующих книг об этом ни слова.

Что же, придется просветить «капитана Ледокола» в этом важнейшем вопросе, тем более что в сборнике документов «Совершенно секретно! Только для командования!» есть необходимые материалы.

Впервые Гитлер совершенно определенно заговорил о подготовке к войне 3 февраля 1933 года во время своего выступления перед командованием сухопутными и военно-морскими силами на квартире генерала пехоты барона Гаммерштейн-Эквода. Уже тогда Гитлер говорил о борьбе с большевизмом, о колониальной политике, о том, что развитие экспорта для Германии нецелесообразно: «Повышение экспорта в будущем ничего не даст. Емкость рынков мира ограниченна, а производство всюду избыточно»[7]. Таким образом, Гитлер уже в 1933 году отверг идею мирного развития Германии путем активной внешней торговли и сделал ставку на агрессивную войну: «Строительство вермахта — важнейшая предпосылка для достижения цели — завоевания политического могущества… Возможно, отвоевание новых рынков сбыта, возможно — а, пожалуй, что лучше — захват нового жизненного пространства на Востоке и его беспощадная колонизация»[8].

Планы захватнической войны против стран Восточной Европы и СССР были уже в этом кратком выступлении изложены с достаточной ясностью. Виктор Суворов считает, что коммунисты якобы начали Вторую мировую войну, и пытается «вычислить» решение Сталина. Между тем Гитлер уже имел ясное намерение начать войну в начале 1933 года, т. е. вскоре после своего прихода к власти, и сообщил об этом командованию вооруженных сил, более чем за шесть лет до «вычисленного» решения Сталина. В это время в СССР только что закончилась первая пятилетка, в марте 1933 года был доклад В.М. Молотова об итогах первой пятилетки, началась вторая пятилетка, и все руководство страны, начиная от Политбюро ЦК ВКП(б), было плотно загружено хозяйственными вопросами, преодолением «болезней пуска» многочисленных новых предприятий и выработкой плана глубокой технической модернизации промышленности, которая состоялась в ходе второй пятилетки. Любые документы Советского руководства покажут, что в феврале 1933 года оно не строило планов нападения на кого-либо, а, наоборот, активно занималось укреплением обороны против Польши, которая тогда считалась главным вероятным противником.

Летом 1932 года на Правобережной Украине строилась цепь укреплений, позже ставшая известной как «Линия Сталина». Помощник председателя Совнаркома УССР В.Я. Чубаря по Комиссии обороны И.В. Дубинский вспоминал: «Железобетонная гряда охватила западные границы республики непроницаемым поясом. Укрепрайоны заперли тяжелыми замками все узлы дорог и проходы в страну»[9]. В начале 1933 года в западной пограничной полосе ОГПУ провело масштабную чистку от польских агентов и во-оружейных националистов, а также была проведена чистка партийных и советских органов Украины. Все мероприятия были направлены на возможную подготовку к нападению со стороны Польши.

Огромная разница налицо. Гитлер обсуждал с военными планы войны на Востоке, а Сталин готовился к отражению возможной агрессии Польши. Этот факт ясно говорит, кто был инициатором Второй мировой войны.

У Виктора Суворова была идея, что якобы Гитлер пришел к власти в Германии при помощи СССР. Он в «Ледоколе» даже обещал выпустить книгу об этом, но за прошедшие два десятилетия с момента написания «Ледокола» своего обещания так и не сдержал. Видимо, писать не о чем, и все факты говорят против подобной «концепции». Написать такую книгу — это значит совершить самую бесстыдную фальсификацию, которая разрушит все плоды длительных усилий. Так что вряд ли стоит надеяться, что Виктор Суворов выполнит столь опрометчиво данное двадцать лет назад обещание.

Этот документ с изложением планов войны показывает, что Гитлер никаким «ледоколом революции» не был и не мог быть, что он с первых месяцев своей власти стремился к войне, в том числе и против СССР, о чем весьма откровенно говорил в узком кругу.

Более детально планы агрессивной войны были разработаны к августу 1936 года, когда появился «Меморандум об экономической подготовке к войне». Этот документ начинался с многозначительной фразы: «Германия всегда будет рассматриваться как основной центр западного мира при отражении большевистского натиска»[10]. Зачем Гитлеру нужно было «отражать большевистский натиск»? Затем, что он всерьез считал, что большевики уничтожат немцев как нацию: «Ибо победа большевизма над Германией привела бы не к чему-либо вроде Версальского договора, а к окончательному уничтожению и истреблению германской нации»[11].

Надо сказать, что все эти заявления оказались абсолютно ошибочными и беспочвенными. Советский Союз не только не уничтожил немцев как нацию, но и приложил серьезные усилия к тому, чтобы поднять Восточную Германию из руин и послевоенной разрухи. СССР последовательно придерживался политики, что месть народу за преступления его бывших руководителей абсолютно недопустима. Об этом будет сказано ниже, а пока лишь отметим, что Гитлер придерживался не только этого раздутого мифа о большевизме, но и строил на нем свою агрессивную линию.

Гитлер выводил необходимость войны из чисто хозяйственных причин: перенаселение, ограниченность национального рынка, невозможность удовлетворения потребностей за счет внутренних ресурсов, и ставил цель максимальной подготовки к войне, включая расходы валютных ресурсов на военные цели: «Однако нельзя использовать определенные валютные фонды, предназначенные для закупки сырья, для ввоза продовольствия, если мы не хотим нанести хозяйству Германии тяжелый, быть может, даже уничтожающий удар. Совершенно невозможно также это за счет национального вооружения»[12].

В этом меморандуме была с редкой откровенностью сформулирована предвоенная хозяйственная политика, предусматривающая подготовку к войне за счет урезания мирных потребностей. Гитлер говорит: «Но в этом случае было бы все же лучше, чтобы нация начала войну, не имея ни одного килограмма запасов меди, но имея полные склады боеприпасов, нежели имея на складах вместо боеприпасов так называемое сэкономленное сырье»[13]. Откровеннее некуда — лучше иметь на складах снаряды, чем сырье. Такая политика не может иметь никакого другого исхода, кроме войны, на которой эти снаряды должны быть израсходованы. Гитлер требовал все пускать на вооружение, не оставляя на складах сырья и не оставляя валютных резервов: «Но значительно более важным является подготовка к войне в мирное время! Кроме того, в этой связи вообще необходимо отметить следующее. Не должно быть никакого накопления запасов сырья на случай войны, как не может быть и накопления валютных фондов»[14].

В этом меморандуме были поставлены и конкретные хозяйственные задачи:

— наладить в течение 18 месяцев собственное производство горючего,

— наладить производство синтетического каучука,

— организовать переработку бедных железных руд (тут Гитлер особо отметил, что стоимость сырья не имеет никакого значения),

— запретить переработку картофеля на спирт, сократить его посевы и начать выращивать продовольственные и технические культуры,

— организовать переработку угля,

— организовать добычу и переработку руд цветных металлов, в особенности легких,

— организовать использование материалов-заменителей.

По этому меморандуму Германия должна была достичь самообеспечения по ряду продуктов. Гитлер подчеркивал, что это мобилизация: «Я хотел бы подчеркнуть, что именно в этих задачах я вижу единственную существующую возможность мобилизации хозяйства, а не в сокращении военного производства в мирное время с целью экономии и создания запасов сырья на случай войны»[15]. Суворов говорит, что мобилизация — это война. Так вот, в августе 1936 года Гитлер уже ясно говорит о мобилизации и ставит конкретные задачи подготовить армию и страну к захватнической войне.

Меморандум завершается директивой: «Я ставлю следующие задачи:

1) через четыре года мы должны иметь боеспособную армию,

2) через четыре года экономика Германии должна быть готова к войне»[16].

Итак, к лету 1940 года Германия должна была на кого-нибудь напасть. Вся политика германского руководства делала войну неизбежной, как и делала неизбежной агрессию Германии. Таким образом, к сведению Виктора Суворова, Гитлер должен был начать войну не позднее конца 1940 — начала 1941 года.

Как сам Виктор Суворов, так и его сторонники одинаково относятся к фактам, которые их не устраивают и не укладываются в их «концепцию». Они их просто замалчивают, будто бы их и не было. Важнейшие материалы о том, что Гитлер ставил задачу готовиться к войне, ставил директивы по мобилизации хозяйства и даже назначил сроки готовности, они просто замалчивали все эти четверть века. Прекрасная иллюстрация к степени «научности» аргументов Суворова и его сторонников. Впрочем, Суворов еще в предисловии к своей книге «Ледокол» заявил, что его задача — разоблачения «преступлений коммунистов». Первая книга Виктора Суворова «Ледокол» начинается с обвинения: «Имею смелость заявить, что советские коммунисты обвиняют все страны мира в развязывании Второй мировой войны только для того, чтобы скрыть свою позорную роль поджигателей»[17]. То есть «капитан Ледокола» изначально отрекся от научности, и добросовестности исследования, и все его сторонники тут же последовали этому примеру.

Что они теперь сделают? Скорее всего заявят, что это просто пустые слова. Мол, мало ли что говорил бесноватый фюрер? Тем более что у Виктора Суворова написана целая книга «Самоубийство» как раз о «бесноватом фюрере» и степени его бесноватости с живописанием того, что и когда Гитлер заявлял на публику, вроде речей о «собаках в безвоздушном пространстве». Все это мы, конечно, читали. Однако есть доказательства того, что цитированные выше слова и директивы Гитлера были реализованы.

Предвоенный мировой кризис

Один из главных критериев достоверности документов и исторических материалов состоит в том, что они стыкуются с другими документами и материалами без противоречий и несовпадений. Материалы, которые показывают подготовку германской экономики к войне, имеются в достаточном количестве, причем не только на немецком языке. Советские хозяйственники в 1930-х годах огромное внимание уделяли изучению хозяйства зарубежных стран, и в советских публикациях развитие хозяйства ключевых капиталистических стран рассматривалось с большой тщательностью и изобильным использованием оригинальных источников. Послевоенные исследования восполнили многие пробелы, связанные с нехваткой материалов, и теперь мы можем изучить, как германская экономика шаг за шагом шла к войне.

Сам Виктор Суворов и его сторонники уверены в том, что Германия перед войной была мирным государством, и не помышляющим о войне. В ряде книг и публикаций живописуется процветание Германии, выпуск садовых лесенок и женских чулок, строительство автобанов. Это представление стало настолько привычным и распространенным, что его никто не подвергает сомнению.

Между тем у советских хозяйственников было совершенно иное мнение, и они считали, с опорой на немецкие же материалы, что в Германии перед войной разрастался масштабный хозяйственный кризис, из которого выход был только в войне и захватах. У них были цифры и данные, а у сторонников идеи «мирной предвоенной Германии» — только голая убежденность.

Советские довоенные публикации — ценный источник, и они используются по двум причинам. Во-первых, они основаны на довоенных источниках, ныне весьма труднодоступных. Во-вторых, они позволяют оценить ситуацию глазами советского руководства и понять, почему в СССР считали войну совершенно неизбежной.

Одним из главных компонентов этой убежденности были картины мирового хозяйственного кризиса, который разразился в конце 1930-х годов, охватил все мировое хозяйство и был еще более глубоким и острым, чем Великая депрессия. Об этом кризисе почему-то позабыли, и даже в фундаментальных трудах по истории войны он упоминается мимоходом. В капитальной работе «История Второй мировой войны 1939–1945 гг.» этот кризис упоминается почему-то в разделе, посвященном Великобритании, Франции и Польше и применительно к экономике Великобритании: «Со второй половины 1937 года начался новый экономический кризис. Объем промышленной продукции Англии в 1938 году сократился по сравнению с 1937 годом на 7 процентов. По темпам развития Англия отставала не только от США и Германии, но даже и от Италии; в 1938 году индекс продукции обрабатывающей промышленности по отношению к 1913 году составлял для Англии 117,6, США — 143,0, Германии — 149,3, Италии — 552,0. В результате доля Великобритании в промышленном производстве капиталистического мира сократилась с 14,8 процента в 1913 году до 11,3 процента в 1938 году. Германия обогнала Англию по общему объему производства и все больше теснила ее на мировых рынках. Однако мощности английской промышленности оставались недогруженными»[18]. Состояние других стран почти не анализировалось.

Подобное освещение событий приводило к однобокому представлению об одной из ключевых причин начала Второй мировой войны, к представлению, что мировой кризис мучил только Великобританию, а страны Оси (т. е. Германию и Италию) он обошел стороной. Этот дефект поздней советской исторической литературы и стал основанием для мнения, что до войны Германия чуть ли не процветала под «мудрым руководством» фюрера. Такая позиция иногда высказывается и теперь. От нее менее полушага до утверждения, что якобы СССР напал на Германию.

На деле же мировой экономический кризис ударил по всем без исключения капиталистическим странам и обошел только СССР, хозяйство которого бурно и интенсивно развивалось. Причем этот кризис расширялся и углублялся, несмотря на милитаризацию экономики капиталистических стран: «В 1938 году промышленное производство всего капиталистического мира упало на 13,5 % по сравнению с 1937 годом. Это падение произошло, несмотря на громадный рост вооружений в течение последних нескольких лет и особенно в 1938 году»[19].

В отраслях, не связанных с военным производством, произошло настоящее разорение. Так, некогда могучая британская текстильная индустрия претерпела грандиозный крах. В 1938 году экспорт британских тканей был самым низким за 70 лет, т. е. упал до уровня 1858 года. За ворота фабрик было выброшено 120 тысяч рабочих, без средств к существованию осталось около полумиллиона человек, а в 1936–1938 годах было уничтожено 4 млн веретен — 40 текстильных фабрик. На момент написания статьи для журнала «Плановое хозяйство» в августе 1938 года в Великобритании намечалось к уничтожению еще 10 млн веретен. Экономический кризис был такой силы, что заставлял буквально уничтожать текстильную промышленность в Великобритании.

Причем это было падение, по сути, с уровня 1913 года, который был достигнут в 1929 году перед Великой депрессией и повторно достигнут в 1935 году, хотя и не по всем отраслям. Однако отставание экспортных отраслей тогда было компенсировано ростом отраслей внутреннего рынка: строительством, автомобильной промышленностью и электропромышленностью. В 1936 году начался спад жилищного строительства, потом спад в тяжелой промышленности и судостроении, и Великобритания рухнула в пучину кризиса[20]. Падение выработки на июнь 1938 года к наивысшей точке до кризиса составило: стали — 33 %, чугуна — 33 %, тоннаж заложенных в постройке судов — 58 %, строительство — 19 %, потребление хлопка — 44 %[21].

Во всем мире, кроме СССР, производство упало ниже уровня 1929 года. В США промышленное производство было в 1937 году на 8 % ниже уровня 1929 года, во Франции — на 28 %, в Польше — на 15 %, в Бельгии — на 6 %, в Голландии — на 11 %, в Чехословакии — на 4 %. Этот кризис был гораздо хуже Великой депрессии.

Следствием этого был грандиозный рост безработицы: «В 1929 году, по данным Бюро труда Лиги Наций, общее количество безработных по 32 странам составляло 6 млн человек, летом 1937 года в начале современного кризиса, по тем же данным, в этих странах насчитывалось 11,5 млн человек безработных. К началу 1939 года количество безработных уже составляло 21 млн человек»[22]. Из них только на Великобританию приходилось около 2 млн безработных, т. е. около 9 % всех безработных в мире.

Остановка производства и безработица давили на все остальные отрасли, которые не получали заказов и не могли сбыть свою продукцию. Мировая торговля вошла в штопор: «Обороты мировой торговли в третьем квартале 1938 года упали на 17 % по стоимости и на 9 % по объему по сравнению с третьим кварталом 1937 года»[23].

Данные по Великобритании показательны тем, что это была одна из ведущих мировых держав, на которую приходилось 13,7 % мирового торгового оборота. У нее были огромные колонии и возможности экономического развития, о которых Гитлер не мог мечтать даже в самых радужных мечтах. Если уж в Великобритании бушевал такой кризис, то можно не сомневаться, что он отражался на всех капиталистических странах, включенных в мировую торговлю. У всех, в том числе у Германии, Италии и Японии, сокращался экспорт, падали доходы от внешней торговли. В 1938 году у Германии был пассив внешней торговли в 500 млн марок, тогда как в 1937 году был актив в 440 млн марок[24]. Всего за год германская внешняя торговля стала убыточной.

Теперь вернемся к речи Гитлера от 3 февраля 1933 года. Конечно, его заявление об отсутствии особых перспектив расширения экспорта относилось к завершающим аккордам Великой депрессии. Однако отметим, что он довольно верно оценил перспективы своей страны в мировой торговле, и это стало одной из отправных точек его подготовки к войне. Капиталистические хищники, конечно, не поделятся с Германией своими сбытовыми рынками, в особенности в период кризиса, и в этом отношении у Гитлера не было иллюзий. В 1938 году, т. е. за год до начала Второй мировой войны, его предсказание относительно германского экспорта стало реальностью. Если его предвидение в 1933 году толкнуло Гитлера к подготовке к войне, то сбывшееся предсказание толкнуло его непосредственно в войну, несколько ранее, чем он рассчитывал.

В сборнике «Совершенно секретно! Только для командования!» есть запись беседы от 5 ноября 1937 года, в. которой участвовали Гитлер, военный министр генерал-фельдмаршал фон Бломберг, главнокомандующий сухопутными войсками барон фон Фрич, главнокомандующий военно-морским флотом адмирал флота Редер, главнокомандующий воєнно-воздушными силами генерал-полковник Геринг, министр иностранных дел барон фон Нейрат[25].

В этой беседе участники оценивали положение Германии и прикидывали варианты планов войны. Само по себе весьма характерно, что хозяйственные вопросы рассматривались в кругу военных, но к тому моменту Гитлер уже твердо намеревался решать их военным путем. По их расчетам, война должна была состояться в 1943–1945 годах. Однако быстрое развитие и усугубление мирового хозяйственного кризиса, делавшего внешнюю торговлю Германии крайне ограниченной, в особенности по части закупки продовольствия и сырья для военной промышленности, заставило их вскоре пересмотреть свои планы и вступить в войну значительно раньше, чем Гитлер определял в своих довоенных директивах.

Недооценка мирового экономического кризиса 1937–1939 годов, более глубокого и острого, чем кризис Великой депрессии, в советской исторической литературе, по существу, распахнула ворота для Виктора Суворова. Обосновать, что СССР якобы готовил нападение на Германию, можно только с позиции представления о том, что хозяйственное положение Германии перед войной было блестящим и чуть ли не великолепным. Это не соответствует действительности, но сторонникам Суворова нет никакого дела до действительности.

Между тем в наиболее выигрышном положении в этот период находится именно Советский Союз. К 1938 году завершилась решающая фаза индустриализации, прошла и завершалась техническая реконструкция отраслей, народное хозяйство было обеспечено всеми видами сырья и шло интенсивное развитие рудно-сырьевой базы в восточных районах СССР (достаточно упомянуть освоение воркутинского угля, развитие нефтедобычи в Башкирии, освоение медноникелевых руд в Норильске, бурное развитие цветной металлургии в Казахстане). К концу 1936 года СССР рассчитался по всем кредитам, взятым за рубежом во время первой пятилетки. Внешняя торговля перешла к закупкам отдельных образцов самой передовой техники и оборудования.

Как раз СССР мог свободно переждать мировой экономический кризис, свернув свою внешнюю торговлю до минимума, поскольку от нее практически не зависел. Тогда как капиталистические страны, и Германия в числе первых, ждать не могли и не имели хозяйственных возможностей переждать кризис. Кроме того, германское руководство к войне подталкивала угроза голода.

Хозяйство и истинные причины войны

Для сторонников Виктора Суворова все, что будет сказано ниже, станет неприятным холодным душем. Но факты таковы, что перед войной Германия впала в сильнейший хозяйственный кризис, так что встала реальная угроза голода. Именно голодуха стала причиной вступления Германии в войну в 1939 году.

В многочисленных книгах и публикациях по истории Второй мировой войны хозяйству уделяется очень слабое внимание. Даже в крупных работах Дж. Ф.Ч. Фуллера, А.Дж. Тейлора или Л. Гарта огромное внимание посвящено дипломатическим маневрам и переговорам, но почти ничего не сказано о хозяйственном положении. В своем обзоре Фуллер уделяет некоторое время идеям Гитлера, в том числе и идее Lebensraum, но не расшифровывает ее и не дает никакого анализа хозяйственной обстановки, толкавшей Гитлера в войну. Желающие могут посмотреть первую главу его книги[26].

Советская литература в этом смысле была получше, и в силу марксистской позиции авторы давали характеристику хозяйственного положения. Но в обзорных трудах она давалась поверхностно и неудовлетворительно, а наиболее интересные сведения оказались рассеяны по малотиражным и труднодоступным научным публикациям.

Виктор Суворов пошел за западными историками и никакого отдельного внимания хозяйству также не уделял. То, что он заявлял про хозяйство, смехотворно и опровергается фактами. Его сторонники тоже были верны заветам своего учителя. В сборниках их статей писано и переписано про дипломатические ходы, но ни слова не говорится о хозяйстве, не говоря уже о его подробном анализе.

Причина этого лежит на поверхности. В основном историей Второй мировой войны занимались военные, действительные или бывшие. Чаще всего они имели весьма расплывчатые представления о хозяйственных вопросах, не умели анализировать хозяйство и не считали это важной задачей. Виктор Суворов, судя по его автобиографии, приложенной к книге «Кузькина мать: Хроника великого десятилетия», был всю жизнь именно военным. Родился в семье военного в дальневосточном гарнизоне. Справка об обучении у него была заверена полковой печатью. Потом — Воронежское суворовское военное училище, за ним — Калининское суворовское военное училище. Из него — в Киевское высшее общевойсковое командное училище (опущу все его титулы). По окончании назначение в 145-й гвардейский (также опущу титулы) учебный мотострелковый полк 66-й дивизии Прикарпатского военного округа. После службы в полку и в штабе Приволжского военного округа поступил в Военно-дипломатическую академию, откуда попал в ГРУ. Последнее звание перед побегом — майор[27].

Полжизни в сапогах, как он сам пишет: «…Владимира Резуна с 11 лет готовили в особых военных учебных заведениях». Это определяющим образом повлияло на его мировоззрение и на его «ледоколовождение». Только в силу своего военного прошлого, в котором не было ни одного дня на производстве, ни учебы на рабочего, он мог избрать свой метод «разоблачения коммунистов». Он всерьез и искренне считает, что достаточно перечитать воспоминания генералов и маршалов, извлечь из них сведения, расставить дивизии, армии и фронты на карте, как «вся правда» о войне будет раскрыта. Это проходит красной нитью через всего его книги.

Будучи всю жизнь потребителем, воспитанный в духе неважное™ хозяйства, Суворов перенес этот взгляд в книги. Еще бы, если человек не знает, с какой стороны подойти к станку, то вопросами хозяйства он заниматься не будет. Он же не сеял пшеницы, не добывал руду, не плавил металл, не делал машины и потому не знает, насколько это трудно, сколько это требует сил и концентрации внимания, сколько это требует знаний и навыков. У военного просто — все необходимое для жизни и боя подвезут, и не дело военного задумываться, откуда все это берется и как. Суворов все недостатки исторического мировоззрения военных довел до предельной крайности, до абсурда. Советские генералы писали о войне, стратегии и хотя бы не набивались в знатоки всего подряд, потому им невнимание к хозяйству простительно, а Суворов эту грань перешел.

Меня сторонники Виктора Суворова могут обвинять в том, что, дескать, и у меня нет производственного опыта. Действительно, мне не довелось самому поработать на производстве. Однако я вырос в семье железнодорожников, рядом с железной дорогой. Мой отец работал слесарем КИПиА 4-го разряда, и я ему помогал ремонтировать весы в Ачинском прибороремонтном цехе, а потом в Ачинском УПК получил удостоверение станочника-деревообработчика 3-го разряда, высшего разряда, который давали в учебном комбинате. Наконец, с 2001 года я изучал историю советского довоенного хозяйства, и у меня вышли книги об индустриализации СССР. Так что я вырос совсем в другой среде, чем беглый майор-разведчик, и понимание хозяйства у меня есть.

Так вот, Германия в 1939 году начала войну в первую очередь в силу хозяйственных причин. Гитлер еще в 1933 году строил свою агрессивную политику на хозяйственных трудностях Германии, стремился захватами решить все проблемы, и обострение хозяйственного кризиса в Германии вынудило его начать войну раньше запланированного им срока.

Ни Виктор Суворов, ни его сторонники этого не знают, этому никакого внимания не уделяют и потому не могут ответить на самые элементарные вопросы. Например, можно прочитать все книги Суворова и публикации его сторонников и увидеть, что они нигде не говорят, почему Германия начала войну с нападения на Польшу. Они многословно рассуждают о дипломатии, но коренной вопрос причин нападения Германии на Польшу в сентябре 1939 года остается за кадром. Почему?

Вопрос не столь прост, как может показаться на первый взгляд. Страны не были непримиримыми врагами. В январе 1934 года Польша и Германия подписали «Декларацию о мирном разрешении споров и неприменении силы между Польшей и Германией» на срок до 1943 года. Тогда поговаривали о немецко-польском военном союзе, и Юзеф Пилсудский полностью отказался от военного сотрудничества с Францией. В 1935 году в Варшаве работали 25 немецких офицеров в качестве инструкторов польской армии. В сентябре 1938 года, за год до войны, Польша вместе с Германией делила Чехословакию и оторвала себе Тешинскую Силезию. В общем, отношения Польши и Германии вовсе не были отношениями непримиримых врагов, готовых к смертельной схватке. Обе страны стремились к захватам и колониальным владениям, причем по одинаковым причинам. Между двумя странами было куда больше общего, чем различного, и обе стороны часто приходили к единодушию в целом ряде вопросов.

Почему Германия напала на Польшу? Обычно говорят о Данцигском коридоре, который стал камнем преткновения между Германией и Польшей. Порт, автомобильная дорога, некоторые наиболее проницательные люди делают вывод о том, что Германия тогда бы контролировала польскую экономику. Гордые поляки отказались…

Хорошо, давайте повернем вопрос другой стороной. Какой Германии был прок в этом Данцигском коридоре и автотрассе в Восточную Пруссию? В сущности, никакого. Между Германией и Восточной Пруссией имелось хорошее морское сообщение, и Германия обладала большим торговым флотом, которого вполне хватало на обеспечение перевозок в Восточную Пруссию. Пишут, что Германия в 1938 году имела «только» 4,5 млн брт. торгового тоннажа. Но это «только» — 7 % мирового торгового флота, и германский флот был больше французского — 2,75 млн брт. Для транспортных связей с Восточной Пруссией было более чем достаточно, и Германия могла построить еще торговых судов на своих верфях.

Достаточно очевидно, что Данцигский коридор был надуманным предлогом для столкновения и появился потому, что Данциг Польша получила по Версальскому миру. Гитлер был, как известно, категорически против Версальского договора и его условий. Более того, есть прямое документальное подтверждение, что не Данциг, а именно систематический грабеж Польши был целью войны: «Данциг — отнюдь не тот объект, из-за которого все предпринимается. Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке и об обеспечении продовольствием, а также о решении балтийской проблемы», — заявил Гитлер на совещании 23 мая 1939 года.[28]

Тот же самый вопрос — почему Германия напала на Польшу?

Виктор Суворов гнет линию, что нападение на Польшу — это следствие советско-германского договора о ненападении. По его версии, Сталин и Гитлер договорились поделить Польшу, подписали договор, и вскоре все завертелось. Но и эта версия не содержит ответа на поставленный вопрос. На момент подписания договора между Германией и СССР не могло быть сухопутной войны, по причине отсутствия общих границ и линии соприкосновения войск. Ввод советских войск в Литву по соглашению о взаимопомощи от 10 октября 1939 года состоялся только в декабре 1939 года и, в сущности, в обмен на передачу Литве Виленской области, ранее оккупированной Польшей, т. е. после всех событий. У Литвы были особо веские причины развивать сотрудничество с СССР. Вильно по литовской Конституции считался столицей Литвы, а до этого, в марте 1939 года немцы оккупировали Ме-мель — крупный балтийский порт. Иными словами, формирование предпосылок для прямого военного столкновения между СССР и Германией произошло только после нападения Германии на Польшу и ее сокрушения.

Таким образом, советско-германское соглашение от 23 августа 1939 года представляет собой средство для осуществления германской агрессии против Польши, а вовсе не причину. Оно было заключено при уже принятом решении о нападении на Польшу, с явной целью не допустить активного военного вмешательства СССР в перекройку границ Рейха.

Когда же Германия приняла решение нападать на Польшу? Здесь мы сталкиваемся с тем же самым явлением — неудобные факты Виктор Суворов и его сторонники просто замалчивают. Ответ же хорошо известен. 3 апреля 1939 года. Генеральный штаб закончил работу над планом «Вайс» и согласно указанию Кейтеля готовность к операции должна быть обеспечена к 1 сентября 1939 года[29]. И апреля 1939 года Гитлер отдал «Директиву о единой подготовке вооруженных сил к войне на 1939–1940 гг.», к которому был приложен план операции «Вайс».

То есть вопрос о нападении на Польшу был решен в апреле 1939 года, за четыре месяца до советско-германских переговоров. Более того, сами по себе эти переговоры с германской стороны ставили цели обеспечить свободу рук в Польше, поскольку в плане «Вайс» говорилось: «Политическое руководство считает своей задачей добиться по возможности изолированного решения польского вопроса, т. е. ограничить войну исключительно польской территорией»[30]. Кроме того, Гитлер был уверен, что Польша не примет никакую помощь от СССР: «Содействие России, если она вообще окажется на него способной, Польша никак не сможет принять, поскольку это означало бы ее уничтожение большевизмом»[31]. Его расчет строился на непреодолимых советско-польских противоречиях, и в общем, он полностью оправдался. Противоречия и в самом деле были таковы, что исключали любую возможность советской помощи Польше. Так что все рассуждения Виктора Суворова, что Сталин должен был броситься на помощь Польше, вообще не имеют никакой ценности и представляют собой чистые домыслы.

Впрочем, только на дипломатические средства Германия не рассчитывала, и план операции «Вайс» ставил задачи германскому флоту вести разведку и выставить охранение против советского флота на случай его возможного вмешательства в конфликт. Такое же охранение выставлялось германским флотом в Северном море и в проливе Скагеррак на случай вмешательства Великобритании и Франции[32].

Таким образом, СССР в плане нападения на Польшу рассматривался как вероятный противник, наряду с Великобританией и Францией, независимо от каких-либо дипломатических договоренностей. Договор с СССР ничего не менял в германских планах нападения на Польшу, и оно реально произошло. Так что вся многословная аргументация Виктора Суворова насчет «пакта Молотова — Риббентропа» и того, что этот пакт якобы открывал Германии возможность начать войну — ничего не стоят. Это домыслы, не более чем. Решение было принято, Германия была готова к разным вариантам и была уверена в том, что Польша откажется от советской помощи. Все это доказывает, что Германия напала бы на Польшу в любом случае, при любом развитии событий. «Не подписали бы — сидеть Гитлеру связанным. Без пакта не было бы гитлеровской агрессии. Не было бы раздела Польши, не было бы Второй мировой войны, не было бы нападения на Советский Союз. Подписав пакт, Сталин спустил Гитлера с цепи», — пишет Виктор Суворов об этом соглашении[33]. В этих рассуждениях есть большой изъян — известные документы говорят, что Гитлер вовсе не собирался «сидеть на цепи» и планировал нападение на Польшу независимо от позиции Советского Союза. Виктор Суворов эти факты просто отбрасывает и замалчивает.

Гитлеровские планы говорят, что у Германии была очень веская причина для осуществления нападения, лежавшая в основе этого решения. И причина эта — голод.

Веселое житие немецкого крестьянина

Теперь же перейдем к непосредственным причинам начала войны и нападения Германии на Польшу, и начнем с состояния немецкого сельского хозяйства.

Германское сельское хозяйство до войны, вопреки расхожим представлениям о немецком процветании, было довольно отсталым и не способным прокормить население страны. В нем господствовало мелкое и мельчайшее землевладение. В 1937 году на долю хозяйств с площадью до 2 га и с площадью 2–5 га, т. е. самых маленьких, способных лишь с трудом прокормить земледельца, приходилось 75 % всех хозяйств, а они владели 3,8 % всей земли[34]. То есть большая часть крестьянских хозяйств вела только потребительское хозяйство. Тяжелое положение крестьян заставило в 1919 году начать наделять землей малоземельных крестьян. За 22 года этой политики было образовано 79 116 хозяйств, на площади 960,1 тысячи га, и 183 тысячи хозяйств получили прирезку 296,1 тысячи га. В 1920-е годы земля доставалась в основном мелким и мельчайшим хозяйствам. В 1919–1923 годах хозяйства до 2 га получили 50,7 % всей распределенной земли. Потом пришел Гитлер с его особенной заботой о немецком крестьянине, и земля стала доставаться кулакам и крупным землевладельцам. В 1933–1935 годах хозяйства с площадью 10–20 га, т. е. кулацкие, получили 53,3 % земли, в 1936–1939 годах — 48 %. Хозяйства свыше 20 га в 1936–1939 годах получили 33 % выделяемой земли, а мельчайшие — только 4,6 %'.

Основная часть земли в результате гитлеровской «заботы» о крестьянине досталась не малоземельным крестьянам, а кулакам, имевшим до 20 гектаров земли. Мелкие и мельчайшие землевладельцы в 1930-х годах массово продавали свою землю за долги, в том числе и принудительно (78 % принудительных продаж земли приходились на мельчайшие хозяйства), а потом переходили к аренде еще более мелких участков. В 1939 году было 2,9 млн владельцев мельчайших участков до 2 га, и в то же время было 5 млн арендаторов, которые в среднем арендовали участок в 0,13 га[35]. Бывало и меньше. Десять соток арендованной земли. С такого «надела» трудно прокормиться, картофель и немного овощей — это все, чем располагали такие арендаторы. Свои наделы они обрабатывали вручную или же на коровах. И не после разорительной войны, как в СССР, а до нее.

Владельцы и арендаторы мельчайших участков постоянно были в нужде и нищете, представляли собой удобный контингент для эксплуатации, тем более что в Германии сохранились элементы средневековой, феодальной эксплуатации. В земле Шлезвиг-Гол-штиния практиковалась аренда земли с обязательством работы в имениях. В землях Вестфалия, Ганновер, Ольденбург существовали «гоэрлинги», т. е. рабочие предприятий, которые получали в аренду дом и земельный участок с обязанностью отработки по требованию хозяина. Таких было 50 тысяч семей. В Померании существовали «бушпахтеры», мелкие арендаторы, зависимые от крестьян, а в земле Мекленбург существовала даже наследственная земельная аренда земли крестьянами[36].

Были и феодальные владения. Они назывались фи-дейкомиссами — наследственные владения, порядок наследования, определенный феодалом на ряд поколений с назначением наследников. Без согласия семьи-владельца не разрешается сдача в аренду и заклад. Продажа и раздел не разрешаются. В 1938 году было 596 фидейкомиссов с земельной площадью 839,7 тысячи га[37]. Их число постепенно сокращалось, но все же в войну Германия вступила, имея в аграрном секторе настоящие феодальные владения.

Все это для нас звучит диковато, но факт наличия в германском хозяйстве 1930-х годов элементов феодализма неоспорим. Можно сравнить с советским сельским хозяйством, в котором феодальные пережитки были решительно ликвидированы еще в 1918 году.

Более того, после своего прихода к власти Гитлер весьма решительно завернул в сторону укрепления феодализма в немецком сельском хозяйстве. Через полгода после своего утверждения у власти он издал закон от 29 сентября 1933 года о «наследственных дворах».

Наследственный двор, как и фидейкомисс, представлял собой нераздельное наследственное владение, передающееся в неразделенном виде одному из наследников. Остальные наследники лишались права наследования, правда, с правом найти убежище в хозяйстве в случае нужды при условии работы на хозяина. В наследственном дворе могло быть от 7,5 до 125 га земли[38].

У этого закона были самые благие пожелания в основе. Он ставил цели укрепления крестьянства, недопущение раздробления хозяйства, сокращения задолженности (в 1933 году крестьяне были должны 11,4 млрд марок) и «расовую чистоту» владельцев. Владелец наследственного двора должен был подтвердить чистоту крови с 31 января 1800 года[39].

Наследственные дворы получили большие льготы в виде освобождения от поземельного налога, налога на наследство, в виде запрета отчуждения и залога. То есть как бы крестьянин ни работал, его наследственный двор будет сохраняться за ним. Если набегали долги, то их погашало государство, а наследственный двор становился должником государства. Однако, надо сказать, что сами крестьяне встретили это гитлеровское новшество с глухим роптанием. Закон раскалывал семьи, лишал наследства и обрекал владельца наследственного двора на эксплуатацию братьев и сестер, оставшихся без наследства. Народ побежал из такой деревни, и в 1933–1938 годах в среднем убыль сельского населения составляла 238 тысяч человек в год, в 2,5 раза больше, чем во время депрессии.

В этом законе кроется страшная правда того, как культурная немецкая нация превратилась при Гитлере в нацию грабителей. Лишенные земли и каких-ли-бо перспектив в своей родной деревне, крестьянские парни загребались либо в армию, либо на военное производство. Гитлер щедро пообещал солдатам по 30–40 га земли, а особо отличившимся по 125 га земли на будущих завоеванных территориях. Крестьянским парням не оставляли никакого выбора, кроме выбора между нищетой, голодом, полурабским трудом батрака и грабежом чужих земель. Это их никак не оправдывает, но зато позволяет понять, почему это немецкие солдаты сражались так упорно и ожесточенно. Ничего удивительного, назад им дороги не было, так уж устроил Гитлер их жизнь. Впрочем, не будем огульно осуждать крестьянских парней. Прежде чем попали на фронт, они попытались сломить эту систему, и все 1930-е годы, судя по скупым сведениям, были временем крестьянских волнений и бунтов, доходивших до вооруженных стычек, а также массовых поджогов.

Счастливые владельцы наследственных дворов недолго радовались поблажкам. Гитлер надел и крепко затянул им хомут на шее. 13 сентября 1933 года был опубликован закон «О предварительной организации имперского сословия питания и о мероприятиях по регулированию рынка сельскохозяйственных продуктов и цен».

Reichsnahrstand, или имперское продовольственное сословие, было феодальным по духу учреждением. Крестьяне объединялись в организации, членство в которых было принудительным. Членские взносы устанавливались административным путем и взыскивались в обязательном порядке, как и налоги[40]. Все производство, цены на продукцию, хранение и переработка, предложение и частично потребление тщательно регулировалось в принудительном порядке: «Крестьянин обязан был выполнять предписанные ему контингенты сдачи зерна, молока и другой продукции по установленным ценам. Собственные потребности и хозяйственные нужды ему разрешалось удовлетворять только за счет «остатков». Крестьянин не мог употребить в корм скоту рожь, не мог забить свинью, не мог продать на рынке молоко, не говоря уже о продовольственном зерне. За убой свиньи он наказывался тюрьмой, за снижение сдачи молока отдавался под суд», — пишет Г.Г. Котов[41].

Сразу после прихода Гитлера к власти как из рога изобилия посыпались государственные монополии. 13 марта 1933 года была введена государственная жировая монополия, распространявшаяся на маргарин, животные жиры, растительные масла. Жирами распоряжалось Имперское управление, созданное Имперским министерством продовольствия и сельского хозяйства[42]. Без его ведома крестьянин не мог переработать и продать свой продукт. Даже более того, если управление отказывалось у него покупать, он не имел права на продажу продукции на рынке.

Сентябрь 1933 года — закон о регулировании цен на сельхозпродукцию, декабрь 1933 года — монополия на молоко и яйца, июль 1934 года — регулирование производства картофеля и зерновых культур, с одновременным установлением твердых цен на зерно. В октябре 1936 года нацисты добрались и до огородов.

Гитлеровцы плотно обложили крестьянина со всех сторон монополиями и запретами, но в дополнение к этому ввели подворную карточку учета всей производимой продукции. Регулярно дворы обходились, подворные карточки сверялись с наличием, в них делались исправления и дополнения. Если же выявлялось нарушение, то, как уже говорилось, крестьянин отдавался под суд.

Виктор Суворов и его сторонники считают колхозы «коммунистическим рабством». Между тем, по сравнению с гитлеровским сельским хозяйством, с его очень высокой степенью зарегулированности, принудительными порядками и грабительскими заготовительными ценами, советские колхозы выглядят просто заповедниками свободы.

Чтобы не быть голословным, приведем данные по обязательным поставкам государству в колхозах Марийской АССР в 1940 году. Из урожая зерновых и бобовых в 4,1 млн центнеров, картофеля в 1,6 млн центнеров и овощей в 75,1 тысячи центнеров государству было сдано по обязательным поставкам: зерновых и бобовых — 339 тысяч центнеров, картофеля 147 тысяч центнеров, овощей — 8,1 тысячи центнеров. На натуроплату МТС пошло 489,3 тысячи центнеров зерновых и бобовых и 28,4 тысячи центнеров картофеля. В счет погашения ссуды выплачено 129,2 тысячи центнеров зерновых и бобовых.

На трудодни выдано: зерновых и бобовых — 925,2 тысячи центнеров, картофеля — 626,2 тысячи центнеров и овощей — 17,7 тысячи центнеров[43].

Итого, по зерновым и бобовым в обязательные государственные поставки пошло 8,25 % колхозного урожая, по картофелю — 8,85 %, по овощам — 10,8 %. Для сравнения, в 1940 году в земле Саксония-Ангальт забиралось в хозяйствах 38,9 % урожая зерновых[44].

Советский колхозник после выполнения государственного плана мог торговать своей продукцией (как колхозной, так и с личного подворья) на рынке, и в 1940 году колхозы Марийской АССР продали на рынке 35 тысяч центнеров зерновых и бобовых. Гитлеровцы же установили порядок, что крестьянин мог продавать только государству. В СССР не было никакой государственной монополии на молоко и яйца, а в Германии это стало одной из первых мер.

Так что жизнь у «расово чистого» немецкого крестьянина была весьма далека от радости и довольства. Если уж говорить о рабстве, то оно существовало именно в Германии и насаждалось вполне целенаправленно.

Продовольственные затруднения

Немецкое сельское хозяйство, отягощенное элементами феодализма и огромным количеством нищих мелких крестьян и пролетариев, страну прокормить не могло, даже если не брать во внимание природных условий Германии, которые накладывали свои ограничения. Здесь нужно еще упомянуть, что Гитлер стал руководить сельским хозяйством, которое еще не вполне оправилось после Великой депрессии. Тогда из земли выжимали все возможное, не вкладывая в нее. Уже в 1933 году в ряде земель было тяжелое положение: «Вследствие нищеты не проводится мелиорация, почвы истощены. За последние 8 лет посевы полностью затапливались в течение 7 лет. Земельный голод заставляет распахивать даже те земли, которые годны только под лес», — указывает Баварский крестьянский союз[45]. Посевы и сбор зерновых культур так и не достигли уровня 1913 года. С 1925 по 1933 год стоимость мертвого сельхозинвентаря упала с 6 до 3 млрд марок, т. е. сельское хозяйство проедало свои основные фонды, ничем не заменяемые[46].

Также положение Германии было тогда весьма непростым и по политическим обстоятельствам. После уступок по Версальскому миру страна потеряла примерно 15–18 % производства зерновых и картофеля, тогда как население страны уменьшилось на 10 %[47]. Потому Германия восполняла недостаток продовольствия и кормов для скота экспортно-импортными операциями, продавая за рубеж промышленную продукцию. В 1928 году в Германии производилось промышленной продукции на 84,3 млрд марок, а сельскохозяйственной — на 13,9 млрд марок[48]. Огромного избытка промышленной продукции хватало для импорта продовольствия.

Гитлер сумел за несколько лет резко ухудшить состояние германского сельского хозяйства. Все эти нововведения: имперское продовольственное сословие, наследственные дворы, монополии и регулирование — ставили перед собой общую задачу резко сократить импорт продовольствия и кормов, с тем чтобы валютные резервы перебросить на закупку сырья для военной промышленности. На сельское хозяйство же накладывалась двойная ноша: самообеспечение Германии продовольствием и поставки продовольствия, сырья и кормов во все растущую армию и военную промышленность.

Именно поэтому немецкий крестьянин был так быстро и решительно опутан запретами, монополиями, регулированием, чтобы можно было из него выжать как можно больше, как можно быстрее.

Одним из главных механизмов выкачивания сельскохозяйственной продукции из немецкой деревни стали сильно пониженные цены на продукцию. Их резкое падение иллюстрирует таблица[49]:

1928 год (цена в марках)

1934 год (цена в марках)

Рожь (за тонну)

239,1

163,1

Пшеница (за тонну)

234

198,3

Картофель (за 50 кг)

2,99

2,42

Свинина (за 50 кг)

66,8

44,1

Молоко (за 100 литров)

18,83

14,47

При этом, как мы видели выше, создавалась такая система сбыта, в которой у крестьянина не было никакой возможности продавать свою продукцию, кроме как государству по этим ценам. Продажа на рынок без разрешения контролирующих органов считалась преступлением. Права распоряжаться своим урожаем после выполнения плана поставок государству, какое имели советские колхозники, Гитлер своим «расово чистым» наследственным крестьянам не оставил.

Как следствие, валовая выручка сельского хозяйства упала с 10,2 млрд марок в 1928 году до 6,5 млрд марок в 1933 году. Сокращение валовой выручки, сокращение доходности делало невозможным закупку сельхозинвентаря, сельхозмашин, вложений в постройки, в мелиорацию, в удобрения, в чем немецкое сельское хозяйство отчаянно нуждалось после периода депрессии. Гитлера же это нимало не беспокоило, а миллиарды марок, выкачанные из немецкой деревни, пошли на вооружение.

Это сказалось сразу же. Уже в 1934 году сбор четырех главных хлебов (пшеница, рожь, ячмень, овес) сократился до 20,8 млн тонн, против среднегодового сбора в 1929–1933 годах — 21,7 млн тонн[50]. Перепись скота в 1934 году выявила сокращение поголовья крупного рогатого скота на 570 тысяч голов, свиней на 765 тысяч голов, что объяснялось вздорожанием кормов. Вырос только сбор картофеля с 44,4 до 46,8 млн тонн, но этот прирост не компенсировал убыль зерновых и скота.

В ноябре 1934 года нацисты организовали «Праздник урожая». Однако крестьяне земли Шлезвиг-Гол-штейн отказались на него ехать. Видимо, праздновать им было нечего. Нацисты пытались погнать их силой, но крестьяне разогнали штурмовые отряды. На подавление бунта были брошены силы штурмовиков и полиции, и в завязавшихся вооруженных стычках было убито 27 и ранено 118 крестьян. Несколько сотен было арестовано.

Крестьяне выражали свое недовольство поджогами кулацких и наследственных дворов. По образному выражению немецкой прессы того времени, поджигалось по двору в час, т. е. 24 двора в сутки. Кроме этого, крестьяне «голосовали ногами» против гитлеровской аграрной политики[51].

Тем временем наступил новый хозяйственный год с новыми трудностями. За 1934/35 год (хозяйственный год длится с 1 октября по 30 сентября) немецкие крестьяне забили из-за дороговизны и нехватки кормов 2,5 млн голов свиней, 1 млн голов крупнорогатого скота и 2 млн голов птицы[52]. Площадь посевов сократилась на 500 тысяч гектаров. Пахать и сеять, откармливать скот становилось все более и более невыгодным. Крестьянин изворачивался как мог, поскольку на него давили всевозможные контролеры и проверяющие, ему надо было что-то иметь на столе и зарабатывать какие-то деньги. В 1935 году на корм скоту пошло 2,8 млн тонн ржи, хотя раньше Германия импортировала кормовую кукурузу, в 1929 году — 3 млн тонн, которой хватало на корм скоту. В 1936 году крестьянин тайком стал кормить скотину пшеницей — других кормов не хватало. Скормили, по примерным оценкам, 500–600 тысяч тонн пшеницы.

Однако пока еще ситуация с зерновыми была более или менее терпимой, и с урожая 1935 года засыпали в запас 1,67 млн тонн пшеницы и 1,52 млн тонн ржи. Следующий год стал еще более тяжелым. Урожай

1936 года был плохой, и засыпанные запасы были израсходованы уже к декабрю 1936 года[53]. К тому же был до самого минимума сокращен импорт продовольствия. Германия стала перед лицом серьезных продовольственных затруднений.

Именно с зимы 1936/37 года начались первые ограничения в продаже продовольствия. Так, с января 1937 года были введены списки клиентов в магазинах по продаже жиров. Население прикреплялось к определенным магазинам. При выпечке хлеба стали использоваться суррогаты: картофель и кукуруза, а хлеб было запрещено продавать в день выпечки. В нацистской печати развернулась бурная кампания с призывами «экономить продовольствие», сокращать потребление хлеба, мяса, молока, масла, яиц, риса. Нацисты советовали налегать на картофель и капусту.

Герман Геринг, который в октябре 1936 года стал уполномоченным по четырехлетнему плану, ответил на продовольственный кризис декретом от 23 мая 1937 года. Декрет устанавливал право государства назначить управляющего в те хозяйства, которые не выполняют заданий четырехлетнего плана. Речь идет в первую очередь как раз о наследственных дворах.

Урожай 1937 года был неплохой, а урожай 1938 года был даже назван «исключительно высоким». Однако существенного облегчения продовольственного положения это не принесло. Гитлеровское руководство, столкнувшись с продовольственными затруднениями, с которыми не могло справиться, активизировало подготовку к войне. Гитлер откровенно боялся нового продовольственного кризиса: «Если мы не выступим до 1943–1945 годов, то вследствие отсутствия запасов каждый год может наступить продовольственный кризис, для преодоления которого нет достаточных валютных средств. В этом следует усматривать «слабую сторону режима». К тому же мир ожидает нашего удара и из года в год предпринимает все более решительные контрмеры. Поскольку мир отгородился, мы вынуждены наступать. Какова будет в действительности обстановка в 1943–1945 годах, сегодня никто не знает. Определенно лишь одно, а именно: что мы не можем дольше ждать», — заявил он 5 ноября 1937 года[54]. Хороший урожай фюрера явно не обрадовал.

Потому значительная часть поступлений зерна пошла на склад. В Германии создавались крупные военные продовольственные запасы. В них шел не только немецкий урожай, но и активизировалась закупка продовольствия за рубежом. Динамику сбора основных хлебов (пшеница, рожь, ячмень, овес) и импорта в Германию можно отобразить в следующей таблице[55]:

(тыс. т)

1922–1925

1926–1929

1930–1933

1934

1935

1936

1937

1938

Сбор

16 770

21 061

22 806

21 616

21 987

21 866

22 321

26 363

Импорт

2819

5224

1990

1521

1073

383

3981

4015

В этой таблице виден резкий, десятикратный рост импорта зерновых в 1937 году. В 1938 году продовольствие стало поступать из Австрии и Судетской области. В 1938 году запасов основных хлебов было около 3–4 млн тонн, в том числе 1,5 млн тонн пшеницы. Высокий урожай 1938 года позволил довести запас по пшенице до полуторагодового объема потребления, т. е. примерно до 7,5 млн тонн[56]. Этот запас не просто хранился в амбарах, а перерабатывался для использования на войне. Есть воспоминания ряда ветеранов, которые захватывали немецкий хлеб выпечки 1938 или 1939 года, герметично упакованный и не черствевший. Кроме того, в запас было сложено 500 тысяч тонн жиров[57].

В это же время Имперское министерство продовольствия и сельского хозяйства составляло и рассылало ежемесячные циркуляры о «порядке питания» населения. Например, такой циркуляр на январь 1938 года предписывал населению сократить потребление масла, сала, свинины, растительных масел, яиц и даже маргарина[58]. Известный лозунг: «Пушки вместо масла» в Германии перед войной выполнялся с исключительной тщательностью.

Все это было вполне продуманной и целенаправленной политикой подготовки к войне, охватывающей как экономические, так и социальные аспекты. Во-первых, закон о наследственных дворах создавал крестьянскую массу, голодную и обездоленную, которую нацисты сумели обмануть и толкнуть на войну, пообещав наделить их захваченной землей. Во-вторых, на оставшихся в деревне крестьян был крепко надет хомут подготовки к войне, мелочно регламентированного производства и полного хозяйственного бесправия крестьянина. Им государство давало разные мелкие подачки, но в целом о правах и свободах советского колхозника немецкие наследственные крестьяне могли только мечтать. В-третьих, вся Германия на несколько лет была посажена на голодный паек, чтобы обеспечить накопление военных продовольственных фондов; нацисты заставляли людей голодать и недоедать ради подготовки к войне. В-четвертых, последовательно отсекались все средства и способы невоенного решения продовольственного кризиса, оставлялся только грабеж захваченных земель, который развернулся вскоре после начала войны.

Этот обзор предвоенного продовольственного кризиса в Германии, написанный на основе довоенных статданных и довоенных советских публикаций, показывает, что у советского руководства не было особенных иллюзий относительно положения в Германии, и было понимание, что все это не может кончиться ничем, кроме войны. Развивающийся мировой кризис не давал Германии особых шансов на исправление хозяйственной ситуации без коренного переустройства хозяйства. В довоенных публикациях прямо и ясно указывалось, что кризис был следствием подготовки Германии к войне.

Голод был причиной, по которой Германия начала Вторую мировую войну. Голод сопровождал Германию в Первой мировой войне, после ее окончания (в особенности сильно голодали безработные, их суточный рацион в 1927 году составлял от 414 до 1179 калорий в день[59]), во время депрессии и после прихода к власти Гитлера, который вполне сознательно держал немцев на голодном пайке. Голод стал одним из главных средств превращения немцев в нацию грабителей. Вторая мировая война началась почти в буквальном смысле с голодухи.

Глава вторая

БОЛЬШЕВИКИ ПРОТИВ ГОЛОДА

Мне, вне всякого сомнения, скажут — что, мол, такое голод в Германии, когда был голод в СССР. Виктор Суворов сделал тему голода в СССР одним из ключевых элементов своей «концепции» и на эту тему напирает при всяком удобном случае. Правда, не вдаваясь в детали, а больше налегая на эмоции. Например, вот так: «Результат коллективизации и последовавшего за ней голода — это 10–16 миллионов убитых, растерзанных, погибших в лагерях. Над страной во весь свой огромный рост поднялся призрак людоедства…»[60]. Подобных высказываний у него много, почти в каждой книге он хоть раз, да вворачивает словцо о детях, заморенных голодом.

Общая линия у него такая: коммунисты морили людей голодом ради оружия: «В Советском Союзе дело обстояло наоборот: население, в том числе и детей, подвергли страшным бедствиям, чтобы получить оружие»[61]. Если совсем кратко: голод ради оружия.

Конечно, когда он сбежал в Великобританию, он там начитался всякой низкопробной разоблачительной литературы, вроде того же Роберта Конквеста, которого он упоминает в «Ледоколе», полностью и безоговорочно в нее поверил. Виктор Суворов никогда землю не пахал, хлеб не сеял и даже картошку не сажал и не убирал, потому в этих откровенных бреднях он не усомнился. Не было у него никаких, даже приблизительных, познаний в хозяйственной истории Советского Союза, что доказывается хотя бы тем, что он во всех своих книгах ни одной работы по хозяйственной истории не цитировал и не упоминал. Полжизни в сапогах, eine Kolonne marschiert, zweite Kolonne marschiert… и так далее.

Для любого имеющего хоть минимальную начитанность в хозяйственной истории и имеющего хоть приблизительное представление о том, как хлеб растят, совершенно очевидно, что эти тезисы Виктора Суворова ошибочны и даже бредовы.

Причины голода

Голод среди крестьян был обычным явлением в дореволюционной России, только сейчас очень многие об этом вспоминать не хотят. Например, большой голод был в 1891/92 году, когда неурожайными годами стали 1890 и 1892 год. Такое близкое сочетание неурожайных лет вызвало большое бедствие, голод поразил 29 губерний и голодало 30–35 млн человек.

По дореволюционным оценкам, умерло от голода от 400 до 600 тысяч человек, и отмечается, что особенно велика была детская смертность. Эта была сильно заниженная оценка, пересчет с учетом неправославного населения показал сверхсмертность в 941,5 тысячи человек. Однако гибель почти миллиона человек

Виктором Суворовым и его сторонниками в вину царскому правительству не ставится. Подумаешь, померло миллион крестьянских душ…

Подобные голодовки повторялись регулярно в больших или меньших масштабах, так что советские хозяйственники в расчете перспектив урожая принимали один год из пяти неурожайным, и этот показатель был даже заложен в первый пятилетний план. Сочетание двух неурожаев подряд или особо сильная засуха, убивавшая озимые и яровые посевы, вызывала сильный голод с массовой смертностью, от которого крестьянство потом восстанавливалось 2–3 года. Причины регулярных голодовок были в технической слабости мелкого крестьянского хозяйства, в отсутствии правильной агротехники, вспашки, в низкосортных семенах. Это особенно сильно сказывалось в засушливой степной зоне, где и случались самые сильные засухи и голодовки. Между тем опытные хозяйства с приличной агротехникой посевов и обработкой почвы даже в самую сильную засуху получали вполне приличные урожаи.

Это слабое сельское хозяйство досталось большевикам в наследство от царизма, и они вынуждены были бороться со всеми его недостатками. На техническую реконструкцию сельского хозяйства было положено немало сил и средств, и не все удавалось сразу и гладко.

Виктор Суворов и его сторонники утверждают, что голод организовывался большевиками намеренно. Никаких доказательств этому они не приводят и даже не комментируют это с очевидностью абсурдное утверждение. Между тем в СССР рабочие руки весьма ценились, и даже составление генерального плана развития народного хозяйства в 1927–1930 годах и первого пятилетнего плана строилось на тщательном анализе статистики народонаселения и баланса рабочей силы. Для страны, строящей почти с нуля новую мощную индустрию, любая убыль рабочей силы была очень чувствительной.

Материалы о состоянии сельского хозяйства, о способах его развития в 1920-е и в 1930-е годы нагляднейшим образом показывают, что голод вовсе не был запланирован. В 1921 году он наступил вследствие сильнейшего истощения и разорения крестьянского хозяйства после Гражданской войны, а в 1933 году он наступил вследствие ошибочного плана развития сельского хозяйства засушливой степной зоны СССР.

Итак, рассмотрим первый крупный голод в 1921 году. Сельское хозяйство к 1921 году было очень серьезно расстроено, причем основной вклад в это расстройство внесли именно боевые действия, прокатившиеся несколько раз по основным зерновым районам. В 1920/21 году производство зерновых в потребляющих губерниях (которые в основном не испытывали прямого воздействия войны) составило 95 % от довоенного уровня, тогда как в производящих губерниях, бывших ареной Гражданской войны, — 40 %'. Зерновое хозяйство оказалось подорвано. Расширение посевов тормозилось недостатком семян. Весной 1920 года государство предоставило 76,3 % семян от запланированного количества. В 1920 году сельскохозяйственное производство упало с 11,6 млрд довоенных рублей до 8 млрд рублей, т. е. до уровня 68,9 % от уровня 1913 года[62].

Сказались не только реквизиции хлеба, не только уход и гибель мужчин, но и крайняя нехватка сельскохозяйственного инвентаря. Уже в 1918 году только на территории РСФСР требовалось до 3,5 млн плугов и 300 тысяч уборочных машин[63]. К окончанию Гражданской войны нехватка сельхозинвентаря приняла просто катастрофические размеры. Металлопромышленность в силу нехватки топлива и металла (вся угольная и металлургическая промышленность Донецкого района была разрушена и выплавка металла в 1921 году фактически прекратилась) производить сельхозин-вентарь просто не могла. В 1920 году из 63 320 заказанных плугов было изготовлено всего лишь 4500, из 20 460 заказанных борон изготовлено 862, из заказанных 8085 уборочных машин выпущено всего 167[64]. Насколько же это был мизерный объем производства! Даже в 1919 году, во время ожесточенной Гражданской войны, наряду с винтовками, пушками, снарядами и патронами промышленность выпустила 361,4 тысячи плугов, 11,4 тысячи борон и 11,9 тысячи уборочных машин.

В 1920 году поступление новых сельхозорудий практически прекратилось. Причем это касалось даже таких элементарных изделий, как железные палицы для сохи. Сильнейший металлический голод, износ и увеличение дефицита сельхозинвентаря создавали все предпосылки для неурожая и голода. Конечно, крестьянин мог оставить в сарае сломавшийся стальной плуг и пахать деревянной сохой без железной палицы. Но это резко ухудшало качество обработки земли, растягивало сроки пахоты и посева из-за меньшей производительности деревянных орудий. В засуху все искусство земледельца состояло в том, чтобы успеть вспахать и посеять до наступления жары и суховеев во влажную землю. Это гарантировало средний урожай. Но весной 1921 года у крестьян не было возможности для этого. В условиях засушливого года плохая и затянутая вспашка неминуемо приводила к низкой всхожести семян и неурожаю.

Наконец, Гражданская война лишила огромное количество крестьянских дворов тяглового скота. По более поздним подсчетам, в Гражданскую войну погибло 39 % лошадей, 35 % волов, 34 % крупного рогатого скота[65]. Причем основная убыль пришлась на степные районы, где разворачивались основные сражения Гражданской войны. Безлошадные хозяйства не могли обеспечить даже собственные нужды, не говоря уже об отпуске товарного хлеба.

Таким образом, сильный голод в 1921 году был неминуем и был обусловлен очень плохим состоянием всего хозяйства Советской республики. Дефицит сельскохозяйственных орудий, нехватка рабочего скота, недостаток семян, уход в армию и гибель части работников — какие еще нужны причины для неурожая в пору сильной засухи?

Виктор Суворов все валит на большевиков. Но в голоде 1921 года не в меньшей степени виноваты и белогвардейцы с интервентами, которые поставили Советскую республику в условия тяжелейшей блокады во время Гражданской войны, которые разграбили и опустошили сельское хозяйство производящих губерний, которые фактически уничтожили промышленность Донецкого района. После войны в этом районе работала одна домна из 64, угольные шахты были затоплены и разграблены. Для их восстановления большевикам пришлось снимать лифты в домах в Петрограде, собирать отовсюду канаты, запчасти, инвентарь, инструменты, взрывчатку и везти все это на донецкие шахты. Уголь и металл — это возможность сделать плуги, бороны, сохи, которые как воздух были нужны крестьянству, и возможность их подвезти в сельские районы.

Для большевиков голод в 1921 году был неожиданностью, и тому есть немало подтверждений. Во-первых, итоги продразверстки в 1920 году показывали, что у крестьян имеется большой запас неучтенного зерна, которое было произведено в тайне от властей. По подсчетам С.Г. Струмилина, в 1920 году было недоучтено 676 млн пудов хлеба. Это количество превышало семенной фонд, засыпанный в том же году — 454,3 млн пудов[66], и превышало объем продразверстки на 1920 год — 452 млн пудов. Во-вторых, план ГОЭЛРО, составленный в 1920 году, вовсе не закладывал в своих расчетах возможности крупного голода. Однако он произошел и сорвал выполнение плана в течение всей первой половины 1920-х годов, так что план пришлось ускоренными темпами нагонять уже в годы первой пятилетки. В-третьих, план замены продразверстки продналогом, принятый в 1921 году, предусматривал, что у крестьянина останется на руках большое количество хлеба, которое пойдет на продуктообмен между городской промышленностью и деревней. Установленный в 1921 году продналог предполагал собрать в РСФСР 240 млн пудов, в Украине — 117 млн пудов хлеба, всего 357 млн пудов хлебов, в том числе 238 млн пудов продовольственного зерна[67]. Это примерно 40 % от дореволюционных сборов. У крестьянства должен был оставаться излишек в размере 225 млн пудов продовольственного зерна.

Угроза голода стала очевидной для советского руководства только в июне 1921 года. Вопрос о голоде был поставлен в Политбюро ЦК РКП(б) 25 июня 1921 года, и тогда же было решено образовать при ВЦИК РСФСР комиссию по борьбе с голодом. 5 июля 1921 года Г.М. Кржижановский сделал в Госплане РСФСР доклад о положении и было принято решение о срочном составлении плана продовольственного снабжения республики.

Почему положение дел стало известно в июне-июле? По очень простой причине. По сложившейся практике в эти месяцы агрономы осматривали поля и на основе оценки всходов делали примерные оценки видов на урожай. Так делалось до революции и после нее. В это время уже бушевала засуха и стало ясно, что будет неурожай грандиозных масштабов и голод. В некоторых уездах засуха выжгла все посевы и даже траву.

Все эти факты хорошо известны для всякого, кто изучал хозяйственную историю Советского Союза. Но поскольку Виктор Суворов всегда этим делом пренебрегал, за четверть века так и не ликвидировал проблемы в своих познаниях, он продолжает утверждать, что якобы большевики организовали голод.

Случай с голодом в 1932–1933 годах оказался посложнее, и на его детальный разбор и изучение потребовалось немало времени. В советские годы вопросами истории развития сельского хозяйства, как правило, занимались люди, не имевшие даже примерного представления о возделывании зерновых культур и к тому же пренебрегавшие изучением всевозможных агротехнических тонкостей, которые в этом деле играют решающую роль. Такая особенность хозяйственной истории — чтобы сделать правильные выводы, нужно иметь знания об отрасли, и чем более глубокие, тем лучше. Если с этим не справились даже советские экономисты, которые по идее должны были иметь такие знания, то чего же ждать такого уровня подготовки от Виктора Суворова, который видел хлеб только в армейской столовой? Подавляющее большинство его сторонников такие же — видели хлеб только в магазине и на своем столе. Неудивительно, что у них такое дикое невежество.

Только в последние годы, когда тема «голодомора» стала весьма политизированной, в причинах голода 1932–1933 годов удалось более или менее разобраться. Усилиями целого сообщества исследователей удалось установить основные факты и выявить причины этой грандиозной хозяйственной катастрофы.

Вопреки расхожему представлению в СССР в конце 1920-х годов не было зерновой проблемы в смысле недостаточного производства зерна. Зерна производилось достаточно много. Вся проблема состояла в том, что зерновое хозяйство тогда носило потребительский характер, т. е. крестьянин выращивал его для себя и своего скота, в первую очередь для лошадей. Товарность зернового сельского хозяйства в целом по СССР по данным хлебооборота 1926/27 года не превышала 30 %. Из валового сбора в 778 млн пудов хлеба, 69,3 % составляло личное потребление, тогда как экспорт хлеба составлял 3,4 % сбора, а снабжение городов, армии и промышленности — 8 % сбора[68].

Потому план развития сельского хозяйства в первой пятилетке строился на такой концепции. Нужно было превратить потребительское хозяйство в товарное и часть хозяйств перевести на производство технических культур, т. е. сырья, в котором остро нуждалась промышленность. По первому пятилетнему плану прирост общей посевной площади планировался по оптимальному варианту на 16,6 %, но при этом упор делался вовсе не на зерновые культуры, прирост площадей под которыми составлял 13,5 %, а на технические и пропашные — 26 % и 33 % соответственно. Площадь под техническими культурами должна была вырасти с 6,8 до 9,2 млн гектаров[69].

Потому Госплан СССР планировал мероприятия по развитию сельского хозяйства исходя из резкого увеличения товарности хозяйств и ставил целью резкое сокращение внутрихозяйственного потребления: «С массовой коллективизацией домашняя переработка сразу отпадет, и все сельскохозяйственные продукты, требующие переработки, поступают на индустриальные предприятия»[70]. По общей идее, колхозное крестьянство должно быть поставщиком на рынок разнообразного сельскохозяйственного сырья, продовольственного и промышленного, и должно было покупать готовые продовольственные продукты на рынке, без внутрихозяйственной переработки.

Деревня не была к этому готова. По данным выборочных сельскохозяйственных переписей 1927 года по СССР, не имели пашни 3 % хозяйств, посевов — 5,5 %, рабочего скота — до 31 %, пахотного инвентаря — до 37 %, никаких средств производства — 3 %[71]. Бедняцкие хозяйства, составлявшие 32,2 % от общей численности хозяйств, производили всего 10,1 % продукции земледелия и 12,4 % продукции животноводства[72]. Иными словами, примерно треть населения деревни в СССР не могла кормиться от своего хозяйства и выживала либо за счет работы по найму, либо за счет отхожих промыслов. Что тут говорить о высокотоварном хозяйстве! Положение перед коллективизацией в советской деревне мало чем отличалось от состояния немецкого сельского хозяйства, в котором также были массы крестьян, имевшие настолько мелкие наделы или даже не имевшие таких и не способные прокормиться на земле.

Аграрное производство зависело от немногочисленных товаропроизводящих хозяйств. По данным М.М. Вольфа — главного специалиста по сельскому хозяйству в Госплане СССР, 10 % хозяйств владели 35–45 % средств производства, 30 % рабочего скота по стоимости и имели 32,5 % посевов[73]. Это положение было хорошо известно в плановых органах, и из этих данных вытекала конкретная задача пятилетнего плана развития сельского хозяйства в СССР — заменить кулацкие хозяйства социалистическими: «План ставит себе целью на протяжении пятилетия в противовес верхушке зажиточных индивидуальных хозяйств, среди которых ведущую роль играют хозяйства кулацкие, создать продуктивный массив социалистического земледелия. Создать социалистическое земледелие, которое к концу пятилетия по меньшей мере имело бы такой удельный вес в товарном зерне, какой имеет сейчас верхушка — вот одна из основных установок плана»[74]. Задача развития социалистического сектора ставилась перед совхозами и колхозами.

В отношении колхозов, которые также должны были стать одной из опор социалистического сектора в сельском хозяйстве, был выдвинут план высоких темпов обобществления крестьянских хозяйств в основных зерновых районах, и планировалось освоение в масштабах СССР силами колхозов около 20 млн гектаров пашни, из них 15 млн гектаров — механизированной тягой, 5 млн гектаров — конской тягой[75]. Тракторизация давала большой выигрыш. Трактор в год обрабатывал от 110 до 220 гектаров посевов, от пахоты до уборки и обмолота, тогда как лошадьми можно было обработать 6—10 гектаров[76]. Один трактор заменял до 36 лошадей и открывал возможности запахивать меньшим количеством техники значительную площадь.

Плановики основную ставку делали на запашку новых земель именно в степной зоне: на Украине, Северном Кавказе, в Поволжье, в Казахстане и в Сибири. В рамках пятилетнего плана в Казахской АССР предполагалось распахать 6,5 млн гектаров земель, и 66 % этой территории отводилось под совхозы «Зернотреста» и 12 % под колхозы: «В таком районе, как Казахстан, обобществление охватит около ¾ всей вновь освоенной площади. Это совершенно новый тип заселения, неизвестный еще в мировой истории»[77]. Для этого планировалась также масштабная программа переселения крестьян из районов аграрного перенаселения.

В течение пятилетия в Казахстане должно было, по расчетам Госплана КазАССР, появиться 360 совхозов, занимающих площадь сельскохозяйственных угодий 45–50 млн гектаров. В их числе было: 70 зерновых совхозов с посевами на площади 2,5 млн гектаров, которые должны были дать 14 млн центнеров товарного зерна, 270 животноводческих совхозов, в которых должно было содержаться 11 млн голов скота, и 20 совхозов технических культур с посевами на площади 500 тысяч гектаров[78]. Планы строительства в степной зоне были просто грандиозные.

По расчетам плановиков, освоение новых земель должно было дать огромный урожай зерновых. Так, Наркомзем РСФСР предполагал, что суммарный сбор хлебов в Казахстане за первую пятилетку составит 6169,8 тысячи центнеров, в том числе в колхозах 3430,8 тысячи центнеров[79]. Но в Госплане Казахской

АССР были составлены куда более грандиозные планы запашки. Они запланировали за пятилетие освоить 26,5 млн гектаров (индивидуальная, колхозная и совхозная запашка) и получить огромный урожай — порядка 97 млн центнеров валового сбора зерновых. Общий объем освоения пахотных земель в одном Казахстане по проектировкам Госплана КазАССР превышал задачу для всего колхозного сектора по СССР.

Оставалось только выработать новую форму социалистического хозяйства, поскольку, кроме небольшого опыта Шевченковской МТС на Украине, у советских хозяйственников больше никакого другого опыта не было. Пример для подражания был взят у капиталистов — в США. Главным примером служили крупные механизированные хозяйства в США, в частности хозяйство «Кэмпбелл Фарминг Корпорейшн», в штате Монтана, которое имело 38 тысяч гектаров и полностью механизированные работы. Сталин широко использовал пример Т. Кэмпбелла, и он даже приехал в январе 1929 года в Москву, где выступал перед руководителями и директорами совхозов «Зернотре-ста», а 28 января 1929 года встретился со Сталиным. Впрочем, американское зерновое хозяйство всегда было предметом пристального внимания советских плановиков, которые тщательно изучали опыт крупных американских зерновых и скотоводческих хозяйств и пытались его перенять и внедрить в советском сельском хозяйстве.

Хозяйство Кэмпбелла стало прообразом крупных советских зерносовхозов, которые в публикациях того времени назывались «пшеничными фабриками». Советских хозяйственников привлекала высокая товарность хозяйств, механизированность всех работ и сама возможность производства огромного количества товарного зерна, которое можно было пустить как на внутреннее снабжение, так и на экспорт.

Однако в реальности советские хозяйственники разбили себе лоб на некритическом внедрении капиталистического опыта, и зерносовхозы не получились.

К концу 1931 — началу 1932 года в Казахстане было создано 23 зерновых совхоза, в том числе 7 зерносовхозов в Актюбинской, 6 зерносовхозов в Карагандинской областях. У них было 1943,6 тысячи гектаров сельскохозяйственных угодий, 1558 тракторов, и все зерносовхозы засевали 383,2 тысячи гектаров. В среднем 19,7 % своих пахотных угодий. Причина столь небольшого использования пашни состояла в том, что средняя площадь на один трактор в зерносовхозах Казахстана составляла 250–270 гектаров. Она могла колебаться в сторону увеличения площади на трактор из-за применения на сельхозработах рабочего скота и могла колебаться в сторону уменьшения, когда совхоз имел избыток тракторов.

Урожайность в зерносовхозах была ненамного лучше колхозной. В 1930 году — 5,1 центнера с гектара, в 1931 году — 1,8 центнера с гектара, в 1932 году — 5,5 центнеров с гектара[80]. Обращает на себя внимание то, что в пору массового создания и расширения площадей зерносовхозов в 1931 году урожайность упала до минимального уровня, который соответствует сильнейшей засухе.

Так же дело обстояло и на Украине, в которой в 1930 году было создано 8 зерносовхозов с общей площадью в 186 тысяч гектаров, которые имели 523 трактора. В среднем по 355 гектаров на трактор. После этого урожайность упала и в украинских зерносовхозах. Если в 1930 году она составляла 7 центнеров с гектара, то в 1931 году — всего 4,5 центнера с гектара.

Это был провал всего начинания. В 1933 году в журнале «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» был опубликован подробный разбор «дела Трактороцентра», или вредительской группы Конара — Вольфа — Коварского. Основной удар критики пришелся на идею монокультуры в совхозах, на игнорирование местных природно-климатических условий и на некритическое заимствование американского опыта ведения сельского хозяйства[81].

Многие специалисты, посещавшие хозяйство Кэмпбелла, обращали внимание на то, что для него характерны: неглубокая пахота, слабая агротехника с годовым паром земли, слабая борьба с сорняками и небрежный посев. По существу, хозяйство существовало за счет хищнической эксплуатации земли и расхищения ее естественного плодородия. Все эти характерные черты хозяйства Т. Кэмпбелла оказались и в советских зерносовхозах: огромные площади, гораздо ббльшие, чем в США, недостаток тракторов до норм, исчисленных для МТС, слабая агротехника и засев около 20 % имеющихся пахотных земель, слабая борьба с сорняками. Особенностью системы была неглубокая вспашка, которую в 1931 году внедрил М.Е. Коварский, заместитель А.М. Маркевича по Трактороцентру, который создал вторую на Украине МТС. Коварский требовал пахоты не более чем на 8—12 см, и под эту задачу выпускалась сельскохозяйственная техника: плуги, бороны, культиваторы. Подобная мелкая вспашка сокращала сроки полевых работ, сокращала расход горючего и увеличивала межремонтные сроки для оборудования. Таким образом, можно было распахивать гигантские площади сравнительно небольшим количеством тракторов.

Уязвимым местом мелкой вспашки было то, что она создавала благоприятные условия для размножения сорняков и вредителей, а также приводила к быстрому высыханию почвы в засушливых районах, создавая предпосылки для сильнейшего неурожая.

Теперь рассмотрим, в чем состояли причины недорода в 1932–1933 годах. Во-первых, засуха, охватившая обширные районы степной полосы, в которых разворачивались зерносовхозы и колхозы. Само по себе это было веским фактором, но не решающим.

Во-вторых, нехватка тракторов в сочетании с огромными площадями. В хозяйстве Кэмпбелла на один трактор приходилось 720 гектаров пашни, в советских зерносовхозах — по 200–300 гектаров. Между тем трактора того времени: «Фордзон» и «Интернационал», как импортные, так и советские, могли обработать 110–150 гектаров, в самых лучших хозяйствах до 220 гектаров. В колхозах положение было не лучше: тракторов было мало, лошадей не хватало, а планы по распашке были значительно увеличены. Нехватка тяги приводила к небрежной пахоте, к затягиванию сроков сева до мая, а иногда и до июня. В условиях засухи это понижало урожай на 30–40 %.

В-третьих, вводимая мелкая вспашка привела к распространению сорняков и вредителей растений. Для примера, в Ново-Деревенской МТС Старо-Минского района (Краснодарский край) на тех полях, где проводилась четырехкратная прополка, урожай составил 14–15 центнеров с гектара. На полях с однократной прополкой — 5 центнеров с гектара. Бывали поля, на которых сорняк совершенно забил культурные растения. Ежегодные потери от сорной растительности составляли 200–300 млн центнеров зерна[82].

В-четвертых, низкая агротехника привела в 1932 году к вспышке головни — опасной болезни злаков, способной вызывать тяжелые отравления при употреблении зараженного зерна в пищу. Обследования показали, что заражение зерна головней было практически повсеместным. В 1932 году зараженность, в зависимости от культуры, колебалась от 0,6 до 4,1 %. По Украине пораженность составляла 2,8 %, по Центральным черноземным областям — 3,6 %[83]. В среднем по СССР зараженность пыльной головней составляла 0,8 % по пшенице. Это гибель 20–30 % посевов. В 1933 году зараженность в 0,5 % колебалась от 20 % до 90 % по разным районам и наиболее высокой была в Поволжье и в Центрально-Черноземной области. В дополнение к головне была также эпидемия бурой ржавчины, и наблюдались случаи потери до 70 % урожая от этой болезни злаков. В 1932 году на Украине от бурой ржавчины погибло 20–30 % урожая, на Северном Кавказе — до 50 %. Помимо этого отмечались случаи поражения хлебов фузариозом, т. н. «пьяный хлеб», который при употреблении в пищу может вызвать симптомы алкогольного отравления.

В-пятых, вносили свой вклад в сокращение урожая насекомые-вредители (луговой мотылек), саранча и мыши, которые размножались в потрясающих воображение масштабах из-за мелкой пахоты, не разрушающей норы, из-за хранения зерна в ямах, из-за многочисленных нарушений правил агротехники и хранения зерна. В степных районах Крыма, Северного Кавказа, Поволжья, Казахстана отмечалось до 10 тысяч нор грызунов на гектар. Мыши в 1932 году оккупировали всю степную зону от Днестра на западе до Иртыша на востоке.

Итогом этого стало резкое падение урожая зерновых с 83,5 млн тонн в 1930/31 году до 69,4 и 69,4 млн тонн в 1931/32 и в 1932/33 году[84]. Сокращение — 14,2 млн тонн. Это в среднем по СССР, а в засушливых степных районах сокращение урожая было еще ббльшим, и в ряде мест урожая как такового не было. В те годы советское сельское хозяйство выехало за счет нечерноземных потребляющих районов, выращивавших рожь.

Таким образом, причиной голода в 1921 году было сильнейшее разорение страны после Гражданской войны, а причиной голода в 1933 году было некритическое заимствование капиталистического опыта ведения зернового хозяйства и грандиозный просчет плановиков в развитии сельского хозяйства. При самом тщательном рассмотрении никаких признаков «организации голода» совершенно не просматривается.

Как большевики боролись с голодом

В отличие от Гитлера, который держал свой народ на голодном пайке совершенно сознательно и настойчиво рекомендовал немцам поменьше есть, большевики всегда решительно боролись с голодом и его последствиями, сколь бы малыми ни были их возможности.

Наиболее известна кампания по борьбе с голодом 1921–1922 годов, которая приняла огромные масштабы и всемирный размах. Осенью 1921 года в голодающих губерниях началась массовая раздача продовольствия — госголпайков, часто в виде приготовленной горячей пищи, пригодной для немедленного употребления.

К примеру, в Западном Казахстане, охваченном сильным голодом, в ноябре 1921 года распределялось 139 тысяч пайков. В январе — феврале 1922 года распределялось 171,85 тысячи пайков. Но уже в марте количество госголпайков резко увелич» илось. В марте — мае распределялось уже 392 тысячи пайков[85]. Продовольственная помощь охватывала примерно 17 % голодающего населения в самый пик голода. По данным ЦК Помгол КазАССР за семь месяцев, с ноября 1921 года по май 1922 года, было распределено 1 млн 810,7 тысячи госголпайков.

Принималась всевозможная помощь, которая предоставлялась американским комитетом помощи ARA (в мае 1922 года эта организация кормила 6,1 млн человек, в летние месяцы 1922 года до 11 млн человек из 40 млн голодающих), Международным рабочим комитетом помощи голодающим, Красным крестом. Советское правительство не отказывалось от помощи даже со стороны религиозных организаций. В 1921 году квакеры прислали в Кустанайскую губернию 60 вагонов зерна. Иностранные организации, кроме ARA, летом 1922 года кормили еще 3 млн человек. Пожалуй, это была одна из самых крупных в мировой истории кампаний помощи голодающим.

Рассматривались самые разные меры помощи. В июле 1921 года Ленин предлагал взять в армию с голодающих районов 500 тысяч человек молодежи, или даже до 1 млн человек[86]. Помгол уделял внимание поставкам товаров в голодающие районы, медицинской и санитарной помощи. Большое внимание уделялось севу и выделению посевной ссуды. На озимый сев 1921 года и яровой сев 1922 года было выделено 55 млн пудов семян, в основном закупленных в США. 7 сентября 1922 года вместо Помгол была создана комиссия по борьбе с последствиями голода — Последгол при ВЦИК. Она обеспечила семенную ссуду на яровой сев 1923 года в размере 26 млн пудов семян. Впоследствии большая часть этой семенной ссуды была списана.

Надо быть чудовищно бесстыдным человеком, чтобы большевиков обвинить в «организации голода» 1921 года, как это сделал Роберт Конквест. По сравнению с таким феноменальным уровнем вранья и клеветы даже имперский министр пропаганды Йозеф Геббельс выглядит образчиком честности и порядочности. Виктор Суворов показал себя сторонником и последователем Роберта Конквеста.

Вопреки многочисленным крикливым утверждениям, советское правительство и в 1932–1933 годах в больших масштабах занималось помощью голодающим районам.

Голод в Казахстане проходил намного тяжелее, чем на Украине и в Поволжье. В Казахстане, кроме зерносовхозов, создавались животноводческие совхозы, а казахское население лишалось пастбищ и принудительно осаживалось на точках оседания, без воды и кормов, как советовали многие дореволюционные специалисты, считавшие казахское хозяйство отсталым. Кроме того, у кочевого населения скот забирался для комплектования животноводческих совхозов и колхозных товарных ферм. По приблизительным оценкам, 17 млн голов скота было забито от бескормицы, 5 млн голов пошло в колхозные товарные фермы, 2,5 млн голов — в совхозы, а 5,2 млн голов пришлось на мясозаготовки и было продано для выполнения плана хлебозаготовок. У населения осталось в среднем по 3,5 головы скота на человека, что было значительно ниже, чем в голодный 1921 год, — 10–11 голов.

Когда истинные масштабы хозяйственной катастрофы и голода стали известными центральному руководству, Казахстану стали оказывать продовольственную помощь. Продпомощь стала оказываться Казахстану еще в марте 1932 года. 9 марта 1932 года Политбюро ЦК ВКП(б) выпустило постановление о выделении дополнительной продпомощи: 500 тысяч пудов ржи и 1 млн пудов проса. На следующий день это решение было оформлено постановлением СНК СССР за подписью Молотова. 9 июля 1932 года Политбюро приняло еще одно решение: отгрузить из Средней Азии в Казахстан 6 тысяч тонн хлеба и 2 тысячи тонн хлеба со Средней Волги в Восточно-Казахстанскую область. 27 марта 1933 года Политбюро приняло решение об отпуске 15 тысяч тонн пшеницы, 167 тонн ячменя, 500 тонн овса в счет семссуды. 14 сентября 1933 года Политбюро приняло решение отпустить в качестве продпомощи для откочевщи-ков 500 тысяч пудов хлеба из резервного фонда СНК СССР. 28 ноября 1933 года Политбюро приняло решение от отпуске в качестве продпомощи 1 млн пудов зерна. Итого в 1932–1933 годах только по этим решениям было отпущено Казахстану более 3 млн пудов хлеба в качестве продовольственной помощи.

Но решающая помощь была оказана в сентябре 1932 года, после знаменитого письма председателя СНК КазАССР Ураза Исаева Сталину о чрезвычайно плохом положении в республике. Ответ Сталина последовал 17 сентября 1932 года. В этот день ЦК ВКП(б) принял постановление о помощи Казахстану. В нем выдвигались следующие меры помощи:

— отпустить 2 млн пудов продовольственной помощи и семенной ссуды,

— освободить в течение двух лет от скотозаготовок и мясозаготовок,

— списать задолженность и освободить на два года от государственных налогов и обязательных платежей,

— допустить пользование до 100 голов овец, 8—10 голов крупного рогатого скота, 3–5 верблюдов и 8—10 табунных лошадей на хозяйство[87].

В общем, с сентября 1932 года по декабрь 1934 года Казахстан получил 5 млн центнеров зерна в качестве продовольственной помощи[88]. Это 31,2 млн пудов. Из них основная масса поступила в конце 1933 года и в 1934 году, когда продовольственная помощь широко предоставлялась возвращающимся откочевщикам.

Большая помощь была оказана Украине. 18 февраля 1933 года по постановлению ЦК ВКП(б) было выделено 2,3 млн пудов продпомощи. 20 февраля 1933 года Украина запросила продпомощи и семссуды в размере 6,8 млн пудов. 25 февраля 1933 года по постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СССР по семенной ссуде Украине выделялось 20,3 млн пудов и Северному Кавказу 15,3 млн пудов. 18 марта 1933 года ЦК ВКП(б) выделил Киевской области еще 6 млн пудов продпомощи. 25–27 марта было выделено 339 тысяч пудов из фонда хлебозаготовок для ряда областей Украины. 5 апреля 1933 года ЦК ВКП(б) дополнительно отпустил по семссуде 240 тысяч пудов зерна и 30 тысяч пудов подсолнечника. 16 апреля 1933 года ЦК ВКП(б) отпустил еще по семенной ссуде 1,17 млн пудов зерна. 26 апреля — дополнительная продпомощь: 1,2 млн пудов зерна и 1,8 млн пудов фуража. 28 мая 1933 года — дополнительная продпомощь в размере 700 тысяч пудов зерна. 30 мая — еще раз дополнительная продпомощь в размере 500 тысяч пудов ржи. 13 июня — еще раз дополнительная продпомощь в размере 900 тысяч пудов зерна. По этой хронологии можно судить, насколько плотно в Москве занимались положением на Украине. В феврале — апреле 1933 года решения о выделении помощи принимались практически каждую неделю.

Всего в 1932 году Украина получила в порядке семенной ссуды, продовольственной и фуражной помощи 3,2 млн центнеров, а в 1933 году — 5,3 млн центнеров. Это 53,1 млн пудов в сумме. Из всего украинского семенного фонда в 1933 году 45,4 % пришлось на семенную ссуду.

Причем на основе этой продпомощи была организована масштабная сеть столовых. По данным ЦУНХУ на май 1933 года, в сельских столовых по европейской части СССР питалось 8,8 млн человек. На Украине в это же время было 20,7 тысячи столовых, к которым было прикреплено 3 млн человек. Всего в 1933 году общественное питание, включая питание во время полевых работ, охватило 39 млн человек[89].

Виктор Суворов пишет, что причиной голода якобы был советский хлебный экспорт: «А Сталин в эти страшные времена продавал по 5 миллионов тонн хлеба каждый год… Если бы Сталин платил за автострадные танки, за парашютный шелк, за западную военную технологию не по пять миллионов тонн хлеба в год, а только по четыре, то миллионы детей остались бы живы»[90]. Он беспардонно врет и детьми прикрывается. По данным статистики внешней торговли, в 1931 году на экспорт ушло 4,91 млн тонн хлеба, в 1932 году — 1,32 млн тонн, в 1933 году — 1,53 млн тонн[91]. Как видим, Сталин сократил экспорт вовсе не на миллион тонн, а много больше. Помесячная статистика экспорта еще более показательна. Скажем, в июле 1932 года было вывезено 20 тонн зерна: 17 тонн ржи и 3 тонны овса, тогда как в июле 1931 года было экспортировано 166,9 тысячи тонн зерна. В июне и июле 1932 года не было вывоза пшеницы. В 1933 году та же картина. Экспорт в летние месяцы был на самом минимуме: 2,6 тысячи тонн в июне и 1,02 тысячи тонн в июле. В мае было вывезено 84 тонны пшеницы, в июне вывоза не было, в июле — 30 тонн. За эти же месяцы не было вывоза ячменя. Экспорт покрывался рожью, которая в степной зоне не возделывалась. Экспорт был небольшой 13,7 тысячи тонн в мае, 2,3 тысячи тонн в июне и 997 тонн в июле — рожь шла на продпомощь и экспорт ее тоже резко сокращался. В августе 1933 года было вывезено 54,3 тысячи тонн пшеницы против 561,1 тысячи тонн в августе 1931 года — падение более чем в 10 раз.

Статистика показывает, что в самые тяжелые месяцы весной и летом в 1932–1933 годах экспорт хлебов сокращался до самого минимума и даже в конце 1933 года не восстановился до уровня 1931 года. Все утверждения Виктора Суворова, его сторонников и просто антисоветчиков, что якобы в голод хлеб гнали за рубеж, оказываются полностью лживыми.

Что на это скажет Виктор Суворов и его сторонники? «Голод ради оружия»? Эти факты опровергают все и всякие домыслы о том, что якобы в СССР был «организованный голод». Этот тезис Виктора Суворова есть наглая и беспардонная ложь, которая держится лишь чудовищным невежеством его последователей.

Сразу после ликвидации голода и основных его последствий начался разбор совершенных ошибок и наказание виновных. В конце 1932 года с поста первого секретаря Казкрайкома ВКП(б) был снят Филипп Голощекин. От немедленного ареста и расстрела его спасла только дружба с Николаем Ежовым. Но по-еле ареста и расстрела Ежова, 15 октября 1939 года Голощекин был арестован, и его в числе других преступлений обвинили во вредительстве во время коллективизации в Казахстане, т. е. по сути признали его виновником голода. 27 октября 1941 года он был по указанию Лаврентия Берии расстрелян на окраине Куйбышева.

На Украине также развернулась чистка и замена кадров. В 1933 году 1340 человек было направлено на руководящую работу и более 10 тысяч человек в колхозы, совхозы и в местные ячейки. Одновременно из партии было вычищено 27 тысяч членов и кандидатов.

В том же году были расстреляны и те, кто составлял план развития сельского хозяйства, кто продвигал внедрение американского опыта, который обошелся столь дорогой ценой. 6 марта 1933 года в «Правде» появилось сообщение ОГПУ о раскрытии и ликвидации контрреволюционной группы вредителей, состоявшей из работников Наркомзема и Наркомсовхозов СССР — «дело Трактороцентра». 11 марта 1933 года коллегия ОГПУ, рассмотрев в судебном порядке дела арестованных, приговорила к расстрелу 35 человек, к 8 годам заключения — 18 человек. М.М. Вольфа и М.Е. Коварского — главных ответственных за внедрение мелкой пахоты, расстреляли в 1933 году, еще до завершения голода. М.А. Маркевич сидел в лагере и пытался добиться освобождения, в частности, он написал письмо Сталину с просьбой пересмотреть дело. После убийства Кирова Сталин написал на его письме «вернуть в лагерь». Маркевич был расстрелян в Архангельске 5 января 1938 года. Они получили расстрел по заслугам, поскольку были специалистами в сельском хозяйстве, знали о негативных сторонах продвигаемого ими метода (мелкую вспашку критиковали очень многие ученые и хозяйственники), но все равно на нем настаивали. После масштабного голода и провала создания «пшеничных фабрик» им нечем было оправдаться.

Уже в 1933 году метод мелкой вспашки был осужден на сессии ВЦИК СССР, а методы развития сельского хозяйства были значительно изменены. Как видим, советское правительство приняло самые решительные меры к исправлению допущенных ошибок и ликвидации их последствий.

Так что Виктор Суворов и все его сторонники не имеют никакого права обвинять советское руководство в голоде. С голодом боролись, из голода сделали оргвыводы вплоть до немедленного расстрела виновных.

Сравнение с мировым голодом

Можно советский опыт сравнить с мировым. Например, в США в те же самые годы был крупномасштабный голод, связанный с Великой депрессией, массовым разорением фермеров и попытками правительства удержать цены на рынке. В вышедшей в 2008 году на нижегородском сайте «Новые хроники» статье Бориса Борисова «Голодомор по-американски»[92] излагается детективная история расследования этого вопроса. Автор проанализировал американскую статистику народонаселения и обнаружил, что с 1931 по 1940 год США потеряли необъяснимым образом 8,5 млн человек, с коррекцией на миграцию — 7,4 млн человек.

Сельское хозяйство США в те годы буквально разваливалось на глазах из-за чрезмерной эксплуатации земли. 41 % всей земельной площади было охвачено эрозией, а 18 % земли — 76 млн акров были негодны для обработки, из которых 50 млн акров было уже покинуто фермерами[93]. Причина состояла в том, что американский фермер, покупавший землю по высоким ценам и заложивший ее в кредит, стремился выжать из нее побольше, чем быстро ее приводил в негодность и лишался своей земельной собственности. Тогда фермер или бросал землю совсем, или арендовал ее. К 1938 году процент арендаторов подскочил до 42 % к числу всех фермеров в США.

С 1920 года начался в больших масштабах знаменитый американский «дефарминг», когда с ферм ушло до начала войны около 10 млн человек. Все они были лишены элементарных средств к существованию. Причем в годы депрессии с ферм было изгнано около 4 млн человек для «правильного использования земли».

Масштабы экономического бедствия в США были настолько велики и очевидны, что можно не сомневаться, что массовый голод там имел место. Он прекрасно иллюстрируется огромной безработицей (а безработные в ту эпоху всегда сильно недоедали или прямо голодали), массовым исходом фермеров из сельских районов, многочисленными случаями раздачи бесплатной пищи в городах, что было запечатлено на фотографиях, а также «голодными маршами» на Вашингтон. Газета «Правда» от 13 июля 1932 года пересказывает книгу немецкого журналиста А. Иоганна «Америка: Гибель от избытка», в которой говорится, что в Нью-Йорке в 1931 году симптомы недоедания были обнаружены у 60 % детей. «Правда» от 8 августа 1932 года писала о смертях от истощения в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии, Бостоне. Виктор Суворов о голодающих американских детях не пишет ни слова.

Правительство ничего не делало для помощи голодающим людям. Во время столь сильного бедствия в США проводилось уничтожение продовольствия в целях сохранения высоких цен на рынке. По указанию министра сельского хозяйства США Генри Уоллеса было уничтожено около 6,5 млн свиней — 10 % всего свиного поголовья, запахано 10 млн гектаров посевов (при урожайности в 7 центнеров с гектара это примерно 7 млн тонн пшеницы — расчет сугубо ориентировочный). Только запаханного по его решению зерна хватило бы, чтобы десять раз накормить голодающую Украину. Собранная кукуруза шла в паровозную топку, и за 1935 год сожгли 2 млн тонн из 6 млн тонн урожая. Тоже немало — втрое больше того, что получила Украина в порядке помощи. Джон Стейн-бек в 1939 году написал роман «Гроздья гнева», в котором описывал это варварское уничтожение продовольствия: пшеницы, кукурузы, картофеля, фруктов, винограда, мяса.

Кого в США расстреляли за это? Генри Уоллес угодил не в расстрельный ров, как Вольф, Коварский и Голощекин, а на пост вице-президента США.

К слову сказать, в те «веселые» годы уничтожение продовольствия практиковалось повсюду, кроме СССР. В Бразилии в 1935 году сожгли около 5 млн центнеров кофе. В Канаде сожгли четверть урожая кукурузы. Даже в Дании забили 25 тысяч коров[94]. В Нидерландах тоже стали массово уничтожать урожай овощей и фруктов из-за резкого сокращения рынка сбыта. Так, в 1936 году было уничтожено 9500 тонн помидоров, 20 тысяч тонн капусты, 4 тысячи тонн цветной капусты, 1500 тонн картофеля, 30 тысяч тонн салата, 19 млн штук огурцов[95]. И это не полный список проявления этого безумия в капиталистических странах.

Аграрный кризис, который сопровождал Великую депрессию, привел к огромному перепроизводству продовольствия в аграрных странах, которое не находило сбыта. Производство сокращалось, продовольствие уничтожалось, и следствием этого был голод, который захватил многие страны в то время. Голод в 1935 году был в Польше (о нем писали украинские националисты, признавая даже рост крестьянских симпатий к Советскому Союзу). В 1932–1933 годах был голод в Австрии, такой силы, что австрийские газеты писали об исчезновении кошек и собак и даже появлении «специалистов по забою». В июле 1932 года в Австрии отмечались случаи смерти детей от голода. Об этом Виктор Суворов тоже не пишет ни слова.

Наконец, «Правда» от 19 июля 1932 года написала, что, по сообщению корреспондента ТАСС в Гельсингфорсе, население голодает, массово ест кору, а крестьяне из приграничных районов перебегают в СССР. Финская пресса признавала, что причиной этого бегства является голод, и признавала его угрожающие размеры.

Голод был и в Азии. В Японии урожай риса в 1932 году стал самым плохим с 1689 года. Население массово питалось травой, кореньями, дикими растениями, занималось кражей съестного. Фиксировались массовые смерти от истощения, множество самоубийств, бродяжничество. Французские журналисты описывали деревья с содранной корой, массовые поджоги крестьянами своих домов. Так они надеялись или получить страховку, или сесть в тюрьму. В самых худших префектурах целые деревни были обречены на вымирание. В деревне Ямадамаци префектуры Ивате в течение августа месяца 1932 года умерло 220 детей[96].

Эти весьма краткие сообщения показывают, что голод был не только в СССР, а в очень многих странах Европы, Азии и Америки. Он угрожал и промышленным, и аграрным странам. Но природа голода в капиталистическом мире и в СССР была разной. В СССР он был следствием ошибок в развитии сельского хозяйства и некритического внедрения американского опыта, а в капстранах голод был следствием развала всего хозяйства и депрессии.

Разница была еще и в том, что в капстранах голодающие были предоставлены сами себе и могли рассчитывать лишь на редкую благотворительность. В СССР началась решительная борьба с голодом и его последствиями: выделение продовольственной помощи, семенных ссуд, организация питания, а также расстрел виновных в ошибках и осуждение ошибочных методов хозяйствования. Кроме того, в 1932–1933 годах СССР не мог рассчитывать на помощь извне и должен был справиться своими силами. Результат также был различным. В ряде стран продолжали голодать и недоедать до самой войны, а в СССР голод был ликвидирован уже в 1934 году.

Аграрные фальсификации

В завершение этой темы стоит сказать, что после ликвидации последствий неудачного плана развития зернового хозяйства СССР серьезно поднялся в области сельского хозяйства, и уже в 1933/34 году урожай превысил уровень 1930/31 года. Только вот из послевоенных советских статистических сборников этого узнать было нельзя. Любопытное исследование Анатолия Башкина «Урожаи 30-х, или Украденные достижения»[97], показывает, что в 1956 году статистические данные по урожаям за 1930-е годы были пересчитаны. Вместо оценки урожая на корню, как было принято в то время, данные были пересчитаны в «амбарный урожай». Пересчет понизил урожаи на 25–30 %.

Исследователь составил таблицу, которую мы приведем в сокращенном виде (в полном виде можно ознакомиться в интернет-публикации)[98]:

Годы

Валовой сбор (млн тонн)

Современная статистика

Статистика до 1939 года

1928/29

73,3

73,3

1929/30

71,7

71,7

1930/31

83,5

83,5

1931/32

69,5

69,4

1932/33

69,9

69,9

1933/34

68,4

89,8

1934/35

75

89,4

1935/36

55,8

90,1

1936/37

97,4

82,7

1937/38

73,6

120,3

1938/39

73,2

95

1939/40

65,6

100,9

Вообще-то уже из анализа этой таблицы можно судить об ее фальсификаторском характере. Во-первых, составителей послевоенных статистических таблиц полностью устроила оценка биологического урожая (или оценка урожая на корню) для 1928/29— 1932/33 годов. Потом, для данных по второй и третьей пятилетке, оценка на корню их удовлетворять перестала, и данные «скорректировали» пересчетом на амбарный урожай. Таким образом, данные по урожаю в сборнике «Народное хозяйство СССР за 70 лет» данные по урожаю за 1930-е годы несопоставимы между собой — это грубейшая статистическая ошибка.

Во-вторых, при подобном пересчете необходимо прилагать справку о том, на основании чего ведется пересчет и какой именно принят поправочный коэффициент для пересчета биологического урожая в амбарный. В принципе это можно было сделать путем сопоставления оценок урожая и данных после его обмолота, но такой работы сделано не было.

В-третьих, бросается в глаза очевидная чепуха. Из всего сказанного выше мы знаем, что урожай в размере около 70 млн тонн — это уровень сильного голода с массовой смертностью. Но при этом, нимало не смущаясь, составители послевоенного сатсборника пишут для 1935/36 года урожай в размере 55,8 млн тонн, т. е. намного ниже страшных голодных лет. Однако хорошо известно, что никакого массового голода в СССР не было, а в 1934 году были отменены продовольственные карточки — мера, показывающая, что в стране достаточно хлеба.

В нормальной довоенной статистике, пусть и не вполне точной, но зато верной и построенной на сопоставимых данных, а не на махинациях с методами учета, хорошо видно, что с 1933/34 года и до самой войны СССР получил семь урожаев зерновых, из которых четыре урожая по старым меркам считались хорошими, один — очень хорошим, а два — рекордными. Это означает, что перед войной в СССР было много хлеба, страна не испытывала никаких продовольственных трудностей. Это очевидные показатели успеха в перестройке сельского хозяйства, поскольку до первой пятилетки считалось, что раз в пять лет должен быть один серьезный неурожай.

Послевоенная фальсификация статистики создавала превратное впечатление, что якобы СССР так и не выбрался из голода. Впрочем, что еще ждать от соратников Никиты Хрущева, которые в 1961 году реабилитировали Филиппа Голощекина, прямо виновного в небывалом за всю известную историю кочевников голоде? Эти хрущевские фальсификаторы мостили дорогу для Виктора Суворова, который в те годы еще был советским офицером и не помышлял о побеге к капиталистам.

Глава третья

БЕЛОРУССИЯ: ЗАПАДНАЯ И ВОСТОЧНАЯ

Виктор Суворов во всех своих книгах восхваляет довоенную Польшу. Он называет ее свободной и независимой: «Чтобы зажечь пожар революции, нужно сокрушить разделительный барьер — свободную, независимую Польшу»[99]. Суворов еще в книге «День М» выдвинул идею, что в 1939 году Сталин должен был броситься на защиту Польши от Германии: «Независимо от позиции Британии, Франции или Польши официально объявить, что Советский Союз будет защищать польскую территорию как свою собственную. Польское правительство не желает советских войск на польской территории, в этом нет ничего страшного. Если Германия разгромит польскую армию и свергнет правительство, тогда Красная Армия вступит на польскую территорию и будет воевать против Германии»[100]. Мол, если бы так Сталин заявил, то и войны бы не было.

В последующих книгах он развил эту идею и посвятил много слов тому, почему Сталин должен был защищать Польшу, и доказательству того, что этот шаг привел бы к предотвращению Второй мировой войны. Доказательства, прямо скажем, слабые, надуманные и голословные.

Позиция Виктора Суворова крайне шаткая и противоречивая. Если для него Польша — «свободная, независимая», а СССР — «коммунистический агрессор», то почему второй должен защищать первого? Где это видано, чтобы «агрессивные» коммунистические страны защищали «свободные, независимые» буржуазные страны? Однако не стану заниматься казуистикой, а сразу ударю по главной опоре этой идеи «капитана Ледокола». Довоенная Польша не была ни свободной, ни независимой, а у Сталина не было ни одной причины ее защищать от любого внешнего вторжения.

Государство-оккупант

Довоенная Польша имела очень занятную историю, о которой ни Виктор Суворов, ни его сторонники, ни его противники не говорят ни слова. Между тем обзор этой истории многое делает ясным и понятным, в том числе и нежелание Сталина защищать Польшу от немецкой агрессии.

После начала Первой мировой войны в Польше сформировались два политических лагеря. Первый — Национально-демократическая партия Польши считала Германию врагом и ставил целью объединение польских земель в составе Российской империи с получением автономии, как пообещал Николай II 14 августа 1914 года. Второй — Польская социалистическая партия стремилась к получению независимости через поражение России. В числе сторонников этой идеи был и Юзеф Пилсудский.

В ходе кампании 1915 года, когда немецкие войска нанесли поражение русским войскам, Польша была оккупирована. 5 ноября 1916 года немецкий и австровенгерский императоры объявили о создании самостоятельного Польского королевства на оккупированных территориях и образовали Регентский совет, который правил в отсутствие короля.

Здесь надо отметить, что это был Регентский совет при оккупационном режиме, который осуществлял планомерную и полную эксплуатацию Польши для нужд продолжения войны. Лучше всего об этом режиме сказал лидер ППС Игнатий Дашинский в Венском парламенте 3 октября 1918 года: «Вместо того чтобы блюсти порядок в стране, ее грабили, обкрадывали, составляли воровские статистические данные, брали на учет каждую курицу, которая должна была нести яйца для голодных пруссаков. Ограбили все: наши леса, наших лошадей и коров, наш лес и железо, наши машины, промышленность и торговлю — и все это поволокли в Германию. Но это не все. Так как землю нельзя было ограбить, то решили и ее превратить в ничто, лишить всякой ценности и вывезли из Польши в Германию 700 ООО рабочих, как негров, как рабов; самым мерзким образом устраивалась охота на людей. По деревням устраивали кинематографические представления с определенной целью: захватить зрителей и отправить в Германию»[101].

И вот Регентский совет Польши был полностью лоялен ко всему этому дикому и разнузданному грабежу своей страны в течение почти всей Первой мировой войны. После поражения Германии и Австро-

Венгрии в войне, 6 октября 1918 года Регентский совет объявил о независимости Польши, а 14 ноября, после капитуляции Германии, передал всю власть Юзефу Пилсудскому.

Таким образом, довоенная Польша получила независимость из рук врагов и первым же ее правителем стал человек, который сделал ставку на поражение России в войне. Его наделили властью люди, которые несколько лет терпели и поддерживали целенаправленное разграбление своей же страны, вплоть до охоты на людей — дармовые рабочие руки. Пожалуй, немного в мировой истории государств, которые появились столь позорным образом.

Новорожденное государство полностью переняло политику своих разбитых хозяев. Юзеф Пилсудский поставил перед собой цель восстановления Польши в границах Речи Посполитой 1772 года и выбрал для достижения этой цели вооруженную агрессию. В октябре — ноябре 1918 года в Западной Украине сформировалась Западно-Украинская народная республика, которая и стала первой жертвой польской агрессии.

Поляки не дали украинцам шанса на создание национального государства и объединение с Украинской народной республикой, провозглашенное 22 января 1919 года. Боевые действия начались буквально через две недели после создания Украинского национального совета и еще до провозглашения нового украинского государства. 21 ноября 1918 года польские войска вошли во Львов, и правительство Западно-Украинской народной республики эвакуировалось в Тернополь. К началу 1919 года поляки оккупировали почти всю Западную Украину, кроме правобережья Збруча на границе с Украинской народной республикой. 18 июля 1919 года Западная Украина была полностью захвачена поляками.

Практически одновременно с нападением на Западно-Украинскую народную республику, в декабре 1918 года польские войска оккупировали Виленскую область и Вильно (ныне Вильнюс). 6 января 1919 года город был отбит Красной Армией и включен в состав Белорусской ССР, образованной 1 января 1919 года.

Полякам снова крупно помогли немцы, которые пропускали польские войска на оставляемые позиции. Уже в феврале 1919 года поляки заняли Западную Белоруссию и начали наступление на восток. Одной из групп польских войск командовал генерал Эдвард Рыдз-Смирглы, будущий глава Польши. Польские войска к августу 1919 года продвинулись вплоть до Бобруйска, пользуясь тем, что Красная Армия вела ожесточенные сражения с Деникиным и не могла оказать помощи своим частям в Белоруссии.

После неудачных советско-польских переговоров в начале 1920 года бои возобновились. Красной Армии удалось перейти в наступление и выйти к Варшаве. В августе 1920 года произошла известная Варшавская битва, в которой Красная Армия потерпела поражение. После ряда сражений в конце 1920 года, в ходе которых Польша захватила не только белорусские земли, но и повторно оккупировала Виленскую область, начались переговоры, после которых 18 марта 1921 года был заключен Рижский договор, который не только признавал польскую власть над Западной Белоруссией и Западной Украиной, но и обязывал РСФСР выплатить Польше 30 млн золотых рублей, передать на 18 млн золотых рублей имущества, а также передать трофеи.

На этом захваты Польши не закончились. В 1922 году, подготовив «восстание», польские войска захватили часть немецкой Верхней Силезии — крупного угольного и промышленного района, населенного в основном немцами.

Виктор Суворов пишет: «Разгром орд Тухачевского в Польше имел для большевиков очень неприятные последствия»[102]. То есть он полностью на стороне оккупанта, захватившего белорусские, украинские и литовские земли. Еще бы, ведь польские захваты и оккупация поддерживались ведущими державами. Франция в 1919 году поставила в Польшу 1494 орудия, 291 самолет, 2600 пулеметов, 327 тысяч винтовок, чего хватило бы на вооружение целого фронта. США поставляли в Польшу в 1919–1920 годах продовольствие и военное имущество.

В Польшу в июле 1919 года пришла 70-тысячная армия, созданная во Франции из польских эмигрантов. США сформировали эскадрилью и укомплектовали ее своими летчиками. В 1920 году в Польше была группа французских офицеров во главе с генералом Максимом Вейганом, которая помогла полякам составить план контрнаступления под Варшавой. После войны Польша заключила с Францией военный договор, по которому польская сторона содержит армию в 600 тысяч человек, а французская сторона обеспечивает ее боеприпасами, инструкторами и офицерами Генерального штаба[103].

Гитлер тоже говорил о «борьбе с большевизмом» и даже строил на этом свою политику. В этом у него были славные предшественники в лице Польши, Франции и США, а теперь вот у него есть убежденный последователь из числа беглых советских разведчиков, который восхваляет оккупанта и его завоевания. Да еще считает, что Сталин должен был защищать этого агрессора и захватчика.

В чем довоенная Польша была «независимой»? Государственную власть получила из рук немецких и австро-венгерских оккупантов, предварительно основательно ограбивших Польшу, государство было возглавлено активными сторонниками оккупантов, часть территорий Польша получила по Версальскому договору, т. е. по решению Антанты. Войну с Советской республикой Польша тоже вела по указанию и при поддержке стран Антанты. Польская независимость если в чем и выражалась, так это в подавлении и угнетении национальных меньшинств.

«Свобода» для белорусов в Польше

Виктор Суворов и его сторонники считают довоенную Польшу «свободной и независимой». Независимость мы уже рассмотрели. Само по себе брать государственную власть из рук оккупантов и ставить правителем человека, который готовил военную помощь для оккупантов своей же родины, — это национальный позор. Теперь же рассмотрим «свободу», установленную в Польше после окончания войны с Советской республикой.

После окончания войны в Польше был установлен режим дискриминации национальных меньшинств, в первую очередь белорусов и украинцев. Западная Белоруссия, захваченная Польшей силой оружия, должна была стать польской колонией, и в этом отношении у создателей довоенной Польши было четко сформировавшееся мнение еще до провозглашения независимости. План колонизации Белоруссии был разработан еще в 1916 году.

После независимости планы ставились куда шире. Юзеф Пилсудский рассчитывал захватами, завоеванием и оккупацией создать Польшу от Балтики до Северного Кавказа. Другие идеологи высказывались более осторожно, но и они считали, что вся Белоруссия должна стать польской колонией: «Для того чтобы польский народ был великим, для того чтобы Польское государство осуществило свои исторические задачи на востоке, необходимо, чтобы Белоруссия была присоединена к Польше как ее часть, как простая ее провинция или, вернее, колония», — писал В. Студ-ницкий в 1919 году[104].

Правда, этим планам сбыться было не суждено. Сопротивление Красной Армии не позволило полякам оккупировать и колонизировать всю Белоруссию. По итогам войны она оказалась поделена почти пополам. В Западной Белоруссии оказалось 100 тысяч кв. км территории и 4,7 млн человек населения. В Восточной Белоруссии (БССР) — 125,5 тысячи кв. км и 5 млн человек населения^2.

Польское правительство сразу после окончания войны бросилось колонизировать белорусские и украинские земли. Появилось понятие «осадник»: «Что такое польский «осадник»? Это — военный колонист, поселяемый правительством на восточных окраинах, наделяемый там бесплатно землей, получающий необходимые средства на организацию на ней хозяйства и обязанный быть опорой польской власти. «Осадники» вербуются среди офицеров и солдат запаса, из которых отбирается для этого наиболее заслуженный и политически надежный элемент; в огромном большинстве «осадники» составляются из бывших добровольцев и отличившихся солдат и офицеров», — говорится в справочнике для РККА 1930 года[105].

Солдаты и офицеры во множестве подавали прошения о наделении их землей. В начале 1920-х годов было подано 99,5 тысячи прошений, из которых 22,5 тысячи было удовлетворено, а 75,7 тысячи прошений было отложено в рассмотрении. В 1923 году в Белостокском, Виленском, Новогрудском, Полесском и Волынском воеводствах было 8732 осадника, из которых 6563 оборудовали свое хозяйство[106].

Осадники имели не только хозяйства, но и оружие, имели гораздо больше прав, чем белорусы, и были обязаны помогать властям. По существу, довоенная Польша восстановила феодальные порядки — условное наделение землей за военную службу. Но на этом феодальные порядки не ограничивались. На крестьян, в особенности на белорусских и украинских, был наложен шарварк — трудовая повинность: ремонт дорог, строительство, поставка подвод и т. п. Шарварк был средством выкачивания из крестьянства труда, измерявшегося в огромных суммах. В 1932 году было выполнено шарварка на 42 млн злотых, в том числе Западная Белоруссия — 10,7, или 1,97 злотых на человека (наиболее высокий уровень в Польше), и Западная Украина — 8,1 млн злотых. В 1935 году, после введения нового закона о шарварке, стоимость работ поднялась до 70–80 млн злотых в год[107]. По довоенным ценам 42 млн злотых соответствовали стоимости 840 тысяч лошадей. В среднем польский крестьянин должен был задарма отрабатывать 60 дней в году, а в некоторых случаях шарварк доходил до 109 дней. Крестьянство воспринимало шарварк как новое крепостное право, чем оно, по сути, и было.

Польское правительство повело наступление на права национальных меньшинств. Уже в ходе советско-польской войны стали закрывать белорусские школы, открытые в 1919 году, закрыли обе учительские семинарии. Белорусам запрещалось говорить, писать и обучаться на своем языке. Польский телеграф не принимал телеграмм на белорусском языке, даже написанных латиницей. К 1937 году в Западной Белоруссии были закрыты все без исключения белорусские школы[108].

Причем это касалось не только белорусов, но и украинцев, у которых также были закрыты все школы и учебные заведения. «Дело доходит до того, что в Восточной Галиции, как в первые времена христианства, люди собираются в катакомбах, чтобы в подземелье, вдали от глаз польских шпиков и жандармов, обучаться родному языку», — писал один из обозревателей в 1924 году[109]. Также были закрыты литовские гимназии и школы.

Подавление белорусского образования, запрет на использование языка привели к бурному распространению неграмотности среди белорусского населения Западной Белоруссии. В Полесском воеводстве в 1937 году было 70 % неграмотных, в Ново-грудском воеводстве — 60 % неграмотных. В деревнях ситуация была значительно хуже. «Было множество деревень, где взрослое население являлось сплошь неграмотным»[110]. Для сравнения в Познани было всего лишь 2,5 % неграмотного населения[111].

Поляки были недовольны автономией и свободами в составе Российской империи, и многие считали, что они не обязаны быть верными подданными империи. Но когда они сами получили власть, то сразу же отобрали у национальных меньшинств все национальные права, свободы, автономию, а любое проявление нелояльности жестоко подавлялось.

Хорошую «свободу» для белорусов создали в довоенной Польше: полное отсутствие национальных прав, запрет на язык, феодальные повинности под присмотром вооруженного польского колони-ста-осадника. И вот эту «свободу» воспевает Виктор Суворов. Ах как хорошо вкалывать на поляков задарма неграмотному белорусскому крестьянину!

Кулацкая реформа и разорение

Практически сразу же после провозглашения независимости в Польше занялись земельной реформой. Необходимость наделения землей малоземельных и безземельных крестьян была вполне очевидна. Это сделали в БССР в 1919 году — конфисковали все крупные земельные владения и разделили землю между нуждающимися крестьянами. В Польше поступили по-другому. Была объявлена парцелляризация земли, т. е. наделение безземельных крестьян мелкими участками земли и прирезки земли малоземельным крестьянам. Если в Советской республике выделение земли велось под давлением крайней необходимости и с целью немедленного улучшения положения крестьян, а вскоре после этого была объявлена политика кооперирования крестьянства и движения к коллективному хозяйству, то в Польше парцелляризация проводилась раз и навсегда.

Мелкий участок может только в самом лучшем случае прокормить земледельца. Товарной продукции и прибыли с нее особо не получишь и не разбогатеешь. Деньги же крестьянству были нужны для покупки товаров, сельхозмашин, удобрений, сортовых семян, лошадей. В СССР после выхода из разрухи Гражданской войны этим делом озаботились очень серьезно, но в Польше этот вопрос никого всерьез не волновал.

Реформа началась 10 июля 1919 года с громогласного объявления об уничтожении крупной земельной собственности. Допускалось владение участком не более чем в 160 гектаров. Однако сразу же после объявления о реформе о ней тут же забыли, поскольку шла война в Украине и Белоруссии. Почти год о ней не вспоминали, но тут случилось поражение польских войск в Белоруссии, Красная Армия вступила на территорию Польши. Все прекрасно знали, что в Советской республике прошло наделение крестьян землей. Польское правительство в пожарном порядке, несмотря на череду поражений и отступлений, 6 июля 1920 года образовало комиссии по земельной реформе. Риск массовой народной поддержки Красной Армии был очень велик.

Сама парцелляризация была проведена хитро. Во-первых, на 3,26 млн хозяйств был первоначально выделен фонд земельной реформы в размере 200 тысяч гектаров, в среднем по 0,6 сотки на хозяйство.

Во-вторых, перераспределение земли велось через выкуп земли у прежних владельцев, а крестьянин должен был заплатить за землю. Безземельные должны были сразу внести 5 % стоимости земли, а остальную часть выплатить в течение 41 года. Малоземельные (до 2 гектаров) должны были внести сразу 10 % стоимости земли, а остальную часть в течение 41 года. Состоятельные крестьяне должны были выплатить сразу 25 % стоимости, а остальную часть внести в течение 20 лет.

В-третьих, реформа была выраженно кулацкого характера. Новые хозяйства образовывались в коренной Польше с площадью 20 гектаров, а в восточных воеводствах — 35 гектаров. Столько земли хозяин мог обработать только с наймом 2–3 работников, т. е. это было доступно только сельскому капиталисту[112].

Как нетрудно догадаться, подобная земельная реформа была недоступна подавляющему большинству безземельных и малоземельных крестьян. Их сначала обнадежили перспективой получения земли, а потом просто банально обманули. Для «свободной» Польши интересы крупных землевладельцев оказались дороже.

После завершения советско-польской войны земельная реформа разом приняла другой оборот. Правительство заявило, что наделить всех крестьян землей — это утопия, и надо создавать крупные, «экономические здоровые» хозяйства, т. е. кулацкие[113]. Земские комиссары и земские комиссии стали массово нарушать порядок раздела земли, чтобы она переходила в руки кулаков.

Ради сельских капиталистов польское правительство хорошо постаралось. Было разделено гораздо больше земли, чем планировалось в начале реформы. К 1933 году площадь разделенной земли составила 2,19 млн гектаров. Правда, это была лишь небольшая часть от крупного землевладения, составлявшего

14,3 млн гектаров, или 15,3 % от него. Основная часть земли осталась в руках крупных земельных собственников. Было создано 120,8 тысячи новых хозяйств, в среднем по 9,5 гектара на хозяйство. К 394,8 тысячи хозяйств была сделана прирезка земли, в среднем по 2,1 гектара. Было образовано 58,9 тысячи специальных парцелл в среднем по 3,5 гектара на хозяйство — эта земля пошла польским государственным служащим и военным. Обделенными остались крестьяне, имевшие до 5 гектаров, из которых только 6 % получили землю, и крестьянам, имевшим до 2 гектаров, земля досталась только 12 %[114].

Белорусам и украинцам достались совсем крохи — землей наделяли в первую очередь поляков. В восточных воеводствах сформировалось крупное польское землевладение. Так, в Новогрудском воеводстве в 1937 году из 2,1 млн гектаров земли 1,4 млн гектаров принадлежало помещикам[115]. Раздавались весьма решительные призывы, что вообще всю землю надо распределить только среди поляков и ничего не давать ни белорусам, ни украинцам.

Земельная реформа резко ухудшила положение беднейшего крестьянства. Они не получили земли, достаточной для пропитания, а крупные имения, которые раньше обеспечивали работой и заработком деревенскую бедноту, во многих местах были разделены между кулаками. В польской деревне началась безработица с распространением наигоршей нищеты.

Между тем кулаки в польской деревне развернулись. Вопреки распространенному представлению, кулак — это вовсе не труженик, а капиталист, который набивал свои карманы тремя основными способами. Во-первых, наймом рабочей силы для обработки своих полей. Во-вторых, сдачей земли в аренду мелкими участками. В-третьих, дачей денег в долг под ростовщические проценты. Польские банки почти не давали кредитов крестьянам, и им приходилось идти на поклон к кулакам. В среднем хозяйство до 5 гектаров имело на гектар земли 241 злотых долга, из которых 154 злотых приходилось на кредиты частных лиц. Кредиты частные лица, в первую очередь кулаки, давали под 40–50 %, но отмечались случаи ставок в 380, 576 и даже 825 %'. К 1930 году мелкие крестьяне накопили долгов в четыре раза больше своего годового дохода. При этом кулак, имевший от 20 до 50 гектаров, имел по 250 злотых на гектар и из них 149 злотых получал в государственном сельхозбанке и 37 злотых в других кредитных учреждениях.

На шею мелкому крестьянину, не получившему земли, Польское государство накинуло еще и долговую удавку, позволив кулаку в деревне развернуть самое беспринципное и беспощадное ростовщичество.

«Земельная реформа» послужила только прологом к настоящему разорению Польши, которое произошло вовсе не в силу стечения неблагоприятных обстоятельств, а вследствие действий и решений польского правительства. Довоенная Польша в самом начале своего существования была в очень благоприятных условиях, и на правительство не давили ни репарации, ни долги, ни неоплаченные военные расходы. Были серьезные разрушения и ущерб от войны, но Польша могла со всем этим быстро справиться, в том числе за счет довольно быстрого восстановления сельскохозяйственного производства до довоенного уровня. Однако захватнические войны, начатые почти сразу же после провозглашения независимости, быстро довели польское хозяйство до кризиса. Расходы на содержание армии резко превышали все возможные доходы. В 1919–1921 годах польское правительство получило 109 млрд польских марок доходов, а расходы составили 418,6 млрд марок[116].

Польша включила печатный станок на полную мощность, и страну стала затапливать гиперинфляция. В январе 1920 года в обороте было 5,3 млрд польских марок. В ноябре 1923 года — 23 трлн марок. 31 января 1924 года — 313,6 трлн марок, 31 марта — 596,2 трлн марок[117].

Кроме этого, польское правительство набрало долгов, которые к сентябрю 1921 года составили 800 млрд марок как внешнего, так и внутреннего долга. Дело дошло до того, что даже Франция и США перестали давать в долг, и поляки стали постепенно отдавать за долги свой хозяйственный суверенитет. Франции досталась монополия на добычу и вывоз нефти (в 1922 году — 713 тысяч тонн), банкиру Моргану — вся табачная промышленность Польши.

Быстрое разорение Польши военными расходами и долгами вызвало некоторое удивление даже со стороны всего повидавших американских банкиров. Так, Фрэнк Артур Вандерлип (президент National City Bank of New York в 1909–1919 годах) писал: «Это был народ, насчитывающий 30 000 000 населения, живущий на огромной территории, обладающий огромными земельными и натуральными богатствами, народ, который начал свое хозяйство без долгов, без неоплаченных военных расходов, без нажима со стороны, направленного на то, чтобы он уплатил часть долгов тех государств, на развалинах которых он возник. Этот народ выпустил 170 миллиардов и выработал план от-печатания еще новых 70 миллиардов…В общем, положение Польши кажется финансовым безумием»[118].

Его слова относятся к концу 1920 — началу 1921 года, и он тогда еще не мог себе представить последующих масштабов гиперинфляции в Польше. И тут польское правительство старалось ради капиталистов. Оно выпускало векселя и выдавало кредиты в быстро обесценивающейся валюте для подъема промышленности. Не успевал подойти срок их погашения, как они обесценивались до 20 % от первоначальной стоимости. Для сделок и контрактов капиталисты использовали твердый американский доллар. И при таком положении имели все возможности делать огромные прибыли буквально из воздуха.

В таком виде польское хозяйство дотянуло до

1928 года, после чего его прихлопнул экономический кризис. Польша была одной из самых первых или даже самой первой страной, которая подверглась ударам Великой депрессии, что неудивительно. Страна была в долгу, как в шелку, а банкиры, которые активно спекулировали на фондовом рынке, вовсе не хотели давать ей в долг дальше. Уже с мая 1928 года началось падение оптовых цен, с осени — падение курсов акций и рост безработицы. Уже в январе 1929 года безработных было 160,8 тысячи человек — 19,3 % всех рабочих и служащих в Польше[119].

К этому моменту польское хозяйство не сумело достигнуть довоенного уровня производства по всем ключевым отраслям экономики. Во время кризиса к 1932 году производство упало на 53,7 % к уровню 1929 года, по чугуну — на 70 %, по стали и прокату — на 60 %[120]. Штопор продолжался и в марте 1933 года, уровень производства составил 46,5 % к уровню 1929 года.

Богдан Цивинский в 1932 году весьма откровенно писал: «Финансовое положение нашей промышленности в 1932 году можно вкратце охарактеризовать как состояние прогрессирующего банкротства…». И далее: «Необновляемые, устаревшие промышленные предприятия с каждым годом теряют свою производственную ценность, становятся музеями старой рухляди, а не экономическим вооружением великой нации»[121]. Заводы закрывались один за другим. Был закрыт, например, горно-металлургический комбинат «Покуй», дававший 10 % добычи угля в Силезии, 25 % чугуна и 15 % стали во всей Польше. 15 тысяч рабочих было выставлено за ворота. В это время в СССР были задуты первые доменные печи Магнитогорского и Кузнецкого металлургических комбинатов.

Польский голод

Резкое падение производства в результате депрессии, резкое сокращение спроса на продовольствие как на внешних рынках, так и на польском рынке, в сочетании с объемом выбрасывания на рынок сельхозпродуктов, привело к резкому падению цен и сделало сельское хозяйство убыточным. В средней оценке хозяйств, имевших от 2 до 50 гектар, в 1932 году убыток был по 7 злотых на гектар, тогда как в 1927 году хозяйства получали прибыль в 210 злотых на гектар. В пору кризиса только крупные кулацкие хозяйства могли получать прибыль примерно по 8 злотых с гектара.

В 1927 году все польское сельское хозяйство получило доход в размере 4,6 млрд злотых, а потратило из них на налоги, на платежи долгов и покупки 3,65 млрд злотых. В 1932 году доход составил 1,5 млрд злотых, и он весь уходил на расходы[122].

С этого начался настоящий разгром польского сельского хозяйства, который происходил все 1930-е годы, вплоть до краха Польши под немецким натиском. Во-первых, пошел вниз технический уровень. Потребление сельскохозяйственных орудий в 1933 году составило 10,2 % от уровня 1928 года. Мелкие крестьяне вообще перестали покупать сельскохозяйственные орудия, а в условиях огромной безработицы и нищеты в деревне использовать их стало невыгодно и кулаку. «Сельское хозяйство в Польше — в первую очередь бедняцкое и середняцкое — возвращается к доисторическим, допотопным способам обработки земли. Трудящееся крестьянство перестало покупать даже самые простые с.х. орудия и возвращается к деревянным граблям, вилам, боронам и прадедовским сохам. Даже то ничтожное количество тракторов (2 тысячи штук), которое имеется у польских помещиков, в 90 % ржавеет, так как помещикам теперь более выгоден отработочный труд окрестных крестьян», — указывалось в разработке советского Международного аграрного института в 1935 году[123].

Во-вторых, резко упала урожайность: по пшенице с 11,7 центнера с гектара до 7,8 в 1932 году, по ржи с 11,4 до 9,9 центнера с гектара. Валовой сбор четырех основных хлебов сократился на 21,2 млн центнеров, или на 2,1 млн тонн к 1932/33 году[124]. Уже в это время в Польше начался голод, который отмечался в 1932 и 1933 годах. Но это, в отличие от СССР, стало лишь прелюдией к по-настоящему крупному бедствию.

В-третьих, на польскую деревню обрушился сильный многолетний голод. Уже в 1933 году он был сильным, в особенности на востоке Польши. Тогда в Виленском и Новогрудском воеводствах (Литва и Белоруссия) на человека в день приходилось 250 граммов хлеба — как в блокадном Ленинграде[125]. Потребление всех продуктов упало втрое по сравнению с докризисными временами. Но уже в следующем, 1934 году был большой неурожай, меньше на 25–30 % предыдущего года по всем основным культурам.

Вот тут по всей Польше начался по-настоящему смертный голод со всеми ею атрибутами: поеданием суррогатов, порченых продуктов, травы и коры: «Минувшей весной, когда уже солнце стало пригревать, на помещичьих картофельных полях появились люди и стали собирать замерзшие и прогнившие картофелины; промокшие под снегом и дождем, они уносили их домой и, очистив, пекли лепешки, чтобы накормить умирающих с голоду детей», — это описывается Радомщанский уезд Лодзинского воеводства весной 1935 года[126].

Голод буквально схватил людей за горло. В деревнях практически прекратилась продажа товаров. Такие элементарные товары, как спички, керосин, табак, стали редкостью. Крестьянин Бучацкого уезда Тарнопольского воеводства в 1933 году написал письмо в газету на клочке бумаги, в котором делился опытом: «Знают ли в Варшаве, что пачка табака разделяется ножом на 4 части, чтобы можно было легче купить и продать по одной четвертушке, что спички покупаются на штуки, по четыре на грош, что соль покупается на граммы, а керосин покупается по 1/4— 1/8 литра, и что несколько изб пользуются одной зажигалкой?»[127] Крестьянин приписал в конце, что мог бы рассказать еще, да кончается бумага, а достать ее негде.

Крестьянин Львовского воеводства писал: «Женщины переносят огонь из дома в дом в железных горшках, а каждую спичку я разделяю на две, а иногда и на четыре части. Керосин и лампы у нас в деревне — это роскошь. Избы освещаются просто лучинами, а я еще мечтал, что доживу до того момента, когда в избе загорится электричество»[128]. Прямо как в XVIII веке — лучина, кремень, перенос огня, разделение на части купленных поштучно спичек. Картины самой крайней, безысходной нищеты. В блокадном Ленинграде и то жилось богаче и сытнее.

Польские спички — это выражение польского довоенного экономического краха. Самый простой товар, самый необходимый, доступный даже для небогатых стран, в Польше производился в крайне недостаточном количестве. До начала войны проблема со спичками в Польше так решена и не была. В 1938 году польская спичечная промышленность выпускала по 11,2 коробки на душу населения. Поскольку в коробке по 75 спичек, на польскую душу в год приходилось всего 840 спичек. В день 2–3 спички. Чирканул утром, чирканул вечером, а третью оставь на выходной. По 0,9 коробка в месяц. Даже в блокадном Ленинграде в месяц на рабочую карточку в 1941 году давали по 4 коробка в месяц, а в 1942 году — по два. Спичечную промышленность в довоенной Польше отдали в руки шведам, которые вовсе не желали развивать своего конкурента на мировом спичечном рынке.

Ежи Михайловский в 1935 году опубликовал книгу «Деревня без работы», в которой на примере все той же Галиции (Жешувский уезд Тарнопольского воеводства) описывал те же самые картины: резкое падение сбыта товаров, отсутствие спичек и керосина, использование лучин и кремня. Детей зимой завязывали по шею в мешки, набитые резаной соломой, чтобы не замерзли — дров было мало, а одежды не хватало и на взрослых. Люди, жившие без еды, без света, в грязи, стали забывать грамоту, в особенности в отдаленных деревнях.

Уже в 1933 году в Галиции были голодные бунты, в которых участвовали крестьяне и горожане, а потом началось настоящее восстание, с трудом подавленное польскими властями.

По Западной Белоруссии — самой отсталой и забитой польской окраине, сведений почти нет. Однако там положение было еще хуже, чем в относительно лучше развитой Западной Украине, не говоря уже о Польше. В 1936 году положение польского крестьянства было безнадежным, и крестьяне стали ждать войны или революции как единственного способа прекращения своих бед. Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас — в буквальном смысле слова. В этом и заключается причина роспуска Польской компартии. Имея практически готовую революционную ситуацию в стране, польские коммунисты ничего не смогли организовать, и такая партия Коминтерну была не нужна.

Польское правительство палец о палец не ударило, чтобы помочь бедствующим и голодающим крестьянам, даже польским, не говоря уже об украинцах и белорусах. Единственное, на что хватило правительства, так это на официальное признание, что в деревне свирепствует голод. Министр земледелия Польши признал исключительную нищету крестьян. О голоде и разорении деревни писали в газетах — откуда черпали свои сведения советские исследователи. И все. Ни одного признака, что крестьянам польское правительство оказывало какую-то помощь, хоть как-то напоминающую помощь голодающим в Украине или Казахстане во время голода в СССР.

Наоборот, польское правительство в этот сильнейший кризис увеличило в 1935 году шарварочные работы, был введен особый церковный налог, составляющий 5 % от поземельного налога, а приходским советам было дано право в неограниченном размере взимать на содержание церковных зданий. Была введена удушающая система штрафов за мельчайшие нарушения всевозможных предписаний, взимались платы за въезд на рынок, за въезд 6 город, на продажу скотины и т. п. Налоги, штрафы и платежи часто взимались насильно, под угрозой ареста и применения оружия. Бывали стычки с перестрелками и ранеными крестьянами.

Цены на самые необходимые крестьянину товары выросли до заоблачных высот. Для покупки плуга в 1913 году надо было продать 134 кг ржи, в 1934 году — 324 кг, в 1938 году — 450 кг. Пара сапог в 1913 году крестьянину обходилась в 78 кг ржи, а в 1938 году — 490 кг[129]. О покупке одежды, предметов быта, сельхозорудий польский крестьянин перед германским нападением мог только мечтать, а уж покупка лошади или коровы и вовсе была утопической и несбыточной фантазией.

В общем и целом, правительство довоенной Польши к концу своего бесславного существования довело крестьян до небывалой и труднопредставимой стадии разорения и нищеты.

Виктор Суворов иногда ставит исторические эксперименты и как-то раз пытался переночевать на морозе в Финляндии в красноармейской форме. Опыт у него не удался, бывший разведчик убежал с мороза, не дождавшись рассвета. По этому поводу есть ему предложение вжиться в положение крестьянина в довоенной Польше. Для этого нужно ему зажечь лучину, взять нож поострее, коробок спичек и начать каждую спичку щипать на четыре части, и чтобы сера оставалась на каждой части. Скорее всего где-то после половины коробка Виктор Суворов придет к выводу, что пусть лучше придут коммунисты, чем так мучиться.

Белоруссия восточная

Теперь посмотрим на другую часть Белоруссии, которая по итогам советско-польской войны осталась в БССР и вошла в состав СССР. В ней проводились все те же основные социально-экономические преобразования, что и по всей стране: восстановление от разрухи, кооперирование, индустриализация, коллективизация и создание колхозов. В условиях Белоруссии — региона со слаборазвитой промышленностью, упор, конечно, делался на развитие сельского хозяйства и лесной промышленности.

После окончания советско-польской войны Президиум ВСНХ РСФСР отпустил БССР в порядке помощи для восстановления хозяйства 20 млрд рублей, в том числе 10 млрд деньгами, а на оставшуюся сумму поставил оборудование и сырье[130]. Для республики, только что вышедшей из войны, это была очень ощутимая помощь. Восстановление хозяйства быстро привело к хорошему эффекту. В 1925/26 году, как и практически везде по СССР, в БССР продукция цензовой промышленности и основные фонды были восстановлены до довоенного уровня[131].

В Восточной Белоруссии в 1928 году бурно стартовали коллективизация и строительство социалистического сектора. В отличие от других районов СССР, в силу природных условий в Белоруссии не создавалось крупных зерносовхозов, основной упор делался на колхозы. В этом деле было немало трудностей. Белорусское крестьянство в значительной степени вело хуторское хозяйство, и объединить дворы с разных хуторов в один колхоз было весьма трудно. Далеко не сразу эту проблему смогли разрешить.

Перипетии 1932–1933 годов Белоруссия перенесла значительно легче, чем Украина или Казахстан, в силу того, что коллективизация базировалась на достигнутом уровне земледелия и животноводства, а с союзного уровня хорошо помогали техникой: тракторами и сельхозмашинами. В 1928 году в Белоруссии было 102 трактора. В 1930 году тракторов стало 282.

В 1929/30 году в БССР для колхозов поставлено 5313 культиваторов, 4928 сеялок, 1065 косилок, 2883 жатки, 4956 молотилок[132]. Если в Польше производились простые сельхозорудия, в основном конные плуги и бороны, то в советских поставках сельхозмашин в БССР ассортимент орудий был значительно более широкий, и это были преимущественно сложные машины. Объем поставок был большой. Скажем, в 1929 году в БССР поступило молотилок, по количеству соответствующих 32,2 % всего польского производства.

В 1930 году в БССР было создано 2414 колхозов, которые объединили 20,9 % хозяйств и 26,6 % посевной площади в республике. Первые годы колхозного строительства были трудными и в Белоруссии, но уже с 1933 года колхозный сектор пошел в гору. По плану, выработанному в СНК БССР и ЦК КП(б)Б, ярового сева на 1933 год должно было быть засеяно 2680 тысяч га, из них для колхозов — 1225 тысяч га, для единоличников — 1295 тысяч га, совхозов — 190 тысяч га.

Недостатки колхозов первого этапа коллективизации в Белоруссии часто были следствием достоинств советской системы хозяйства. Колхозам помогали, помогали и помогали, иной раз даже с избытком.

Во-первых, поскольку в СССР крупное частное землевладение было ликвидировано сразу и под корень, то земли колхозам выделялось много. Этому также способствовало хуторское расселение, перед коллективизацией в Белоруссии было 200 тысяч хуторов. Потому иногда создавались колхозы колоссальной площади, например колхоз «10-летие БССР» Речицкого района Дубровенского сельсовета — 20 тысяч гектаров[133]. В 1934 году его пришлось разукрупнить, поскольку столь крупное хозяйство оказалось неэффективным.

Эта проблема была у многих колхозов. В докладной записке политсектора МТС НКЗ БССР о работе политотделов за 1934 год упоминается, что 510 колхозов в БССР имеют на колхозный двор земли от 8 до 20 гектаров[134], и ее трудно обработать без массового применения тракторов.

Сравним с Польшей, в которой крестьянство, особенно бедняцкое и середняцкое, страдало от малоземелья и безземелья. В БССР проблема была обратная — земли было столько, что трудно было с ней справиться.

Во-вторых, колхозам поставляли много сельхозмашин и сельхозтехники. В СССР считалось, что механизация труда — это путь к высокой эффективности сельского хозяйства. В начале второй пятилетки, когда заработали новые заводы сельскохозяйственного машиностроения, поток машин пошел по нарастающей. В 1932 году в БССР было 2822 трактора — больше, чем в Польше. В 1934 году — 3971 трактор. В дополнение к ним 2111 молотилки, 13,6 тысячи жнеек, 9 тысяч сенокосилок, картофелекопалок — 8,3 тысячи. Парк сложных сельхозмашин в БССР с 1928 года увеличился более чем в 10 раз[135].

Этот поток сельхозтехники начался как раз в то время, когда выпуск сельхозорудий в Польше из-за кризиса резко сократился, а польские крестьяне «возвращались» к деревянным вилам, боронам и прочей архаике.

Но у этого машиноснабжения были и негативные стороны. Новой техники было столько, что ее использование далеко не всегда было рациональным и бережливым. Скажем, в 1933 году вышло из строя 350 тракторов — 25 % всего тракторного парка в белорусских МТС. В ходе подготовки к новой посевной кампании пришлось провести через капитальный ремонт около 80 % всех тракторов. Перед политотделами МТС были поставлены задачи добиться улучшения использования техники, и им быстро удалось добиться этой цели. В посевную 1934 года вышли из строя 13 тракторов — 0,8 %, а к лету на капремонт потребовалось поставить 52 трактора — 3,3 % парка. Одновременно удалось добиться увеличения выработки с 158,8 до 234,4 гектара (в условной мягкой пахоте в пересчете на 15-сильный трактор; для обеспечения сопоставимой статистики по работам разнотипного парка тракторов применяли условную статистику, скажем, работа 30-сильного трактора равнялась двум 15-сильным, а гектар вспашки целины тяжелым плугом равнялся 2,5 гектара мягкой пахоты).

Уже в начале второй пятилетки уровень тракторизации и механизации сельского хозяйства в БССР был выше, чем в Польше, тем более что в Польше развернулись процессы деградации сельского хозяйства, а в Восточной Белоруссии, наоборот, колхозы только укреплялись.

В-третьих, колхозам давали много денег. По словам председателя СНК БССР Н.М. Голодеда, вложения в сельское хозяйство БССР с 1928 по 1934 год составили 326,6 млн рублей. Колхозы получали сотни тысяч рублей кредитов на скот, машины и семена до такой степени, что они оказались перегруженными долгами. В среднем на белорусский колхоз приходилось по 15 тысяч рублей просроченного долга. Упомянутый колхоз «10-летия БССР» имел долг в 300 тысяч рублей. Не все колхозники быстро учились эффективно использовать кредиты и вовремя их возвращать, так что в 1934 году пришлось списать задолженность в размере 19,7 млн рублей из 34 млн рублей.

Для сравнения в Польше только богатый крестьянин мог получать кредиты в государственном сельхозбанке, а кредиты под залог зерна были доступны только помещикам, поскольку минимальный объем залога составлял 300 тонн, урожай примерно с 30 гектаров земли, если считать в амбарном весе. Даже кулак не мог сформировать такую партию, поскольку зерно шло на корм скота, лошадей, на личное потребление, на продажу. Для польской крестьянской бедноты был доступен только «кредит» кулака или еврея. Кстати, польские евреи далеко отставали от кулаков в ростовщичестве, и на них приходилось только 12,4 % всех ссуд, полученных крестьянскими хозяйствами по данным выборочных переписей. Кулацкие ссуды — 59,5 %[136].

Недостатки коллективизации в БССР были такими «недостатками», о которых польский крестьянин, не говоря уже о жителях белорусских и украинских «кре-сах» Польши, мог только мечтать в самых радужных снах. Избыток земли, избыток сельхозтехники, избыток кредитов — ничего этого у польских крестьян не было.

Уже в первые годы, когда колхозное хозяйство было еще далеко от своего совершенства и когда хозяйство велось весьма расточительными и нерациональными методами, тем не менее колхозники получали доходы побольше единоличников. Посмотрев на колхозную работу, в марте 1933 года единоличники Рысмовецкого сельсовета Бобруйского района написали письмо с призывом вступать в колхозы. В нем был момент, который стоит процитировать как есть в оригинале: «Калгаснік Гуткоускі да уступлення у сельскагаспадарчую арцель «Глуша» меу серадняцкую гаспадарку… Сям’я Гуткоускага атрымала сёлета у калгасе 67 п. збожжа (жыта), 10 п пшаніцьі, 27 п ячменю, 10 п ауса і 12 п круп. Разам — 125 п збожжавых, 200 п бульбы і 1044 р. грашыма. Чаму ж не радавацца Гуткоускаму? Ніхто з нас, аднаасобнікау, такога дахо-ду не мае»[137].

Что это? Это письмо крестьян на белорусском языке! В газету! И оно было напечатано, поскольку в БССР выходили такие газеты. В Восточной Белоруссии люди умели читать и писать на своем родном языке. В сборнике документов о коллективизации есть много документов на белорусском языке, в том числе официальные отчеты и доклады. Сравните с положением в Польше, «свободной и независимой», как считает Виктор Суворов, где белорусский язык был запрещен.

В этой цитате речь идет о том, как семья колхозника Гутовского, бывшего середняка, получила в колхозе на трудодни 125 пудов зерновых (2 тонны), 200 пудов картофеля (3,2 тонны) и 1044 рубля деньгами. «Чему ж не радоваться Гутовскому? Никто из нас, единоличников, такого дохода не имеет», — заключили единоличники и решили вступать в колхоз.

В колхозе им. ОГПУ Белоруссии, Минского района, тоже уже в самом начале коллективизации производство пошло в гору: «Если в 1931 году на трудодень выпадало зерновых 1 кг 150 г, 3 кг картофеля, полкило овощей и 81 коп. деньгами, то в 1932 году на каждый трудодень в колхозе выпало 1 кг 622 г зерна, 4 кг 400 г картофеля, 2 кг 400 г овощей, 3 руб. 12 коп. денег»[138]. Правление колхоза отмечает, что излишки картофеля и овощей они отдали соседним колхозам, у которых не хватало семян. В Польше такое невозможно себе представить.

Многие вслед за Виктором Суворовым считают, что в колхозе работали «за палочки». Во-первых, это ошибка. «Палочка» — это отметка о выходе на работу, от этой системы оплаты труда в колхозах отказались к 1933 году. Трудодень — это выполнение определенной нормы работ, в зависимости от трудоемкости и квалификации. В рабочий день можно было выработать до четырех трудодней, например ручная прополка пшеницы засчитывалась за четыре трудодня из-за ее исключительной трудоемкости. Во-вторых, приведена цена трудодня. Возьмем колхозный минимум — 110 трудодней. В колхозе им. ОГПУ Белоруссии такой колхозник получал 176 кг зерна, 484 кг картофеля, 264 кг овощей и 342 руб. 10 коп. деньгами. Некоторые колхозники вырабатывали до 600 трудодней: 960 кг зерна, 2,6 тонны картофеля, 1,4 тонны овощей и 1872 рубля деньгами. Этот сугубо ориентировочный расчет показывает, что хорошо поработавший колхозник в хорошем колхозе оставался после распределения на трудодни с хорошим запасом и деньгами.

Это, отмечу, самое начало коллективизации, когда недостатков в колхозном хозяйстве было более чем достаточно. На становление его ушло несколько лет, но самые передовые колхозы прошли этот путь уже к 1934–1935 годам.

Хорошее колхозное хозяйство получало такие прибыли, что могло за свой счет обзаводиться средствами производства. Председатель СНК БССР Н.М. Голодед рассказывал на XI Всебелорусском съезде Советов 14 января 1935 года о колхозе «Рассвет» Жлобинско-го района. Колхоз начал свою историю с 1920 года, в нем было 269 дворов и 1230 гектаров пашни. Далее председатель СНК БССР обрисовал их хозяйственные успехи: «Колхоз приобрел 2 автомашины, 2 трактора, двигатель, динамомашину, 6 сноповязалок, 2 сложные молотилки, одну льномялку, построил клуб на 400 мест, 2 жилых 6-квартирных дома, амбар на 300 тонн зерна, свинарник на 300 голов, 3 скотных двора на 450 голов, кузницу и мехмастерскую, пожарное депо, гараж, баню, маслосырный завод»[139].

Белорусские крестьяне в Западной Белоруссии о таких хозяйственных успехах не могли и мечтать. Да и польские кулаки тоже. На доход 8 злотых с гектара ни грузовика, ни трактора не купишь. Достижения колхоза «Рассвет» в Польше могли повторить только крупные помещики, и то не все.

Более того, колхоз отправлял своих членов учиться. 30 колхозников окончили техникумы, 6 — окончили вузы, один получил звание доцента. Феноменально! Пусть или сам Виктор Суворов, или кто-то из его сторонников попробует найти в Польше образца 1935 года хотя бы одну деревню, в которой в сельском хозяйстве работал бы доцент, выучившийся из крестьян. В советской Белоруссии было где учиться и у колхозников была возможность для учебы. К 1939 году в республике было 13 тысяч школ, в которых обучалось более миллиона учеников и 36 высших учебных заведений, в которых обучалось 16 тысяч студентов[140].

Тем временем механизация сельского хозяйства в БССР продолжалась. К 1935 году во всех районах было создано по машинно-тракторной станции, и приступили к формированию второго комплекта. За посевную кампанию 1936 года было создано 5 МТС. За 1936 год в Белоруссию было завезено 5 тысяч машин, в том числе 1400 тракторов, 107 грузовиков, 140 комбайнов, 300 тракторных картофелекопалок.

Разворачивание новых МТС продолжалось, поскольку вне охвата было еще 1975 колхозов с площадью 436,4 тысячи гектаров пашни. В 1937 году было решено создать еще 50 МТС и значительно усилить уже имеющиеся техникой. В 1939 году в БССР было 200 МТС, в которых было 7279 тракторов, которые обеспечивали 42,2 % всей тяги[141].

В этом же году одна БССР собрала 12,7 млн центнеров зерновых — примерно столько же, сколько во всей Польше, и 32,6 млн центнеров картофеля — больше, чем во всей Германии. Это было прямое следствие проведенной коллективизации и механизации полевых работ. Небольшая и не самая крупная республика в составе СССР по своему сельскохозяйственному производству имела примерно такой же вес, как вся довоенная Польша. Это зримое доказательство преимущества советского колхозного строя.

СССР был единственной в мире страной, в которой большой урожай радовал крестьянина, а не печалил. Во всех других странах большой урожай был бедствием и разорением крестьянина, поскольку тот был опутан долгами, а в урожайный год цены на продукцию сильно падали. Крестьянин не мог рассчитаться с долгами, и удавка на его шее только сильнее затягивалась. Не позавидуешь: в неурожайный год — голод, в урожайный год — сокращение доходов и увеличение долгов. Колхозный строй в СССР избавил колхозников от такой сомнительной свободы.

Советский белорусский крестьянин получал хорошие доходы от урожая. В 1937 году в среднем белорусский колхозный двор получал на трудодни 850 кг зерновых, 2,2 тонны картофеля и 167 рублей деньгами. Многие колхозники были настолько состоятельны, что могли покупать себе дорогие товары. Так, в 1938 году сельская потребительская кооперация продала 5500 патефонов, 130 пианино, 6300 велосипедов, 115 мотоциклов, 5 тысяч швейных машин[142].

Некоторые, наверное, закричат: «Мало! Нищета!» Хорошо, но в сравнении с жителями Западной Белоруссии и вообще «свободной и независимой» Польши это был небывалый расцвет богатства. В Западной Белоруссии продавались спички по счету, табак по четверть пачки, гвозди горстями, а в Восточной Белоруссии колхозники покупали патефоны, велосипеды, швейные машины. Пусть лишь 1,5 % колхозных дворов могли себе позволить такие покупки, но такой уровень потребления был недостижим даже для польских кулаков. Если бы не война и разорение Белоруссии, то уже к концу 1940-х годов примерно треть колхозников могла бы рассчитывать на такой уровень жизни или даже больше.

Как видим, если провести сравнение довоенной Польши и довоенной БССР, то сравнение выходит далеко не в пользу Польши. Страна с куда большими ресурсами, земельными площадями и населением управлялась настолько плохо, что полностью проиграла хозяйственное соревнование небольшой Белорусской ССР, в которой проживало в 6 раз меньше населения. Разница между Западной и Восточной Белоруссией была настолько велика, словно это были две разные страны. Руководство довоенной Польши все 20 лет своего нахождения у власти создавало предпосылки для своего поражения в войне с Германией: политические, экономические, социальные. Потому Наркоминдел СССР В.М. Молотов написал в своей знаменитой ноте от 17 сентября 1939 года польскому послу Гжибовскому: «Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства».

Глава четвертая ГЕРМАНСКОЕ РАБСТВО И СОВЕТСКОЕ РАЗВИТИЕ

Проделанный в предыдущей главе обзор состояния довоенной Польши ясно и точно отвечает на вопрос, почему Сталин в сентябре 1939 года не выступил в поддержку Польши. Виктор Суворов только по своему невежеству считает, что довоенная Польша была «свободной и независимой», и думает, что польскую территорию надо было защищать «как свою собственную». На деле же у Сталина не было ни одной причины защищать Польшу, но зато было много причин этого не делать:

— Польша была государством-оккупантом, которое оккупировало белорусские, украинские и литовские земли, прихватив еще немного у немцев и чехословаков,

— Польша была зависима от Франции, Великобритании и США, которые пытались сделать из нее таран против СССР, и только хозяйственная беспомощность польского правительства помешала это сделать,

— в Польше был установлен режим агрессивного польского национализма, режим угнетения и подавления национальных меньшинств, а также колонизации восточных окраин,

— в Польше велась антирабочая и антикрестьянская политика, в пользу и для выгоды капиталистов и кулаков,

— в Польше шла экономическая деградация и к началу войны с Германией страна была настолько слаба, что ее неспособность защитить свою независимость была очевидна.

Спрашивается, почему это Сталин должен был бросать свои силы на защиту такого государства? Нет, не должен был. Напротив, крушение Польши открывало возможность относительно бескровного возврата тех украинских и белорусских земель, которые были Польшей захвачены в 1920 году. Виленскую область Сталин отдал Литве, вернув государству его столицу, оккупированную захватчиком.

Виктор Суворов утверждает, что СССР своим соглашением с Германией открыл Гитлеру дорогу для дальнейших захватов. Мол, если бы не было соглашения, если бы СССР поддержал бы Польшу, то и войны бы не было. На деле же, как мы видели из разбора плана «Вайс», Германия подготовила план нападения на Польшу в любом случае, независимо от позиции СССР. Если бы Сталин отказался от договора от 23 августа 1939 года, то война с Польшей все равно бы началась в соответствии с намеченным графиком. У Гитлера не было возможности остановиться, и хозяйственное положение Германии было таково, что война была неизбежной.

Тем более что для Сталина ситуация полностью соответствовала интересам СССР. Для Гитлера Польша — это подкрепление и тыл для войны с Францией и Великобританией. Война с ними также была неизбежной как по политическим, так и по хозяйственным причинам. Эти две страны — сильнейшие в Европе военные державы, по крайней мере на конец 1930-х годов, и потому Германия могла увязнуть в войне с ними. В 1939 году вовсе не считалось, что Германия может разгромить Францию за две недели.

Если Гитлер увязает в войне с Францией и Великобританией со своими ограниченными ресурсами, то у Сталина появляется возможность дождаться взаимного истощения сторон, выбрать удобный момент и освободить разом всю Европу от тягот империалистической войны, а заодно и от всех капиталистов, на радость всех трудящихся европейских стран. Об этом он и говорил на XVIII съезде партии в 1939 году. Как бы ни хотели французские и британские господа освобождаться, но и им пришлось бы тоже.

Потому политика Германии и СССР в Польше в 1939–1940 годах — это подготовка к тому, что страны собирались делать дальше. Гитлер готовился к грабежу всей Европы и разжиганию войны, Сталин готовился к освобождению трудящихся от ига войны и капитала. Оба сделали пробу на территории бывшей довоенной Польши.

Мобилизация Германии

Итак, главной целью войны Германии с Польшей был захват ее территории в целях обеспечения продовольствия. Об этом Гитлер заявил на совещании 23 мая 1939 года, когда утверждался план нападения на Польшу: «Данциг — отнюдь не тот объект, из-за которого все предпринимается. Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке и об обеспечении продовольствием, а также о решении балтийской проблемы. Продовольственное снабжение возможно только из тех областей, которые мало заселены. Наряду с плодородием земли основательная немецкая обработка ее в громадной степени увеличит избыток продовольствия»[143].

Гитлер рассматривал Польшу как «свободные» плодородные земли, как источник рабочей силы, как тыл для войны с Францией и Великобританией. Был также сделан вывод, что Польша очень слаба и не может выступать в качестве барьера против Советского Союза. Фюрер сделал вывод — напасть на Польшу при первой же возможности.

На этом же совещании, в связи с нападением на Польшу рассматривались цели и задачи войны против Франции и Великобритании. Между тем гитлеровское руководство прекрасно понимало, что война с ними — это война со всем миром, в силу того, что эти страны имели огромные колониальные владения. Великобритания имела колонии с населением 478,2 млн человек, а Франция — 69,3 млн человек. Нападение на Польшу, и как следствие война с ее союзниками — это мировая война. Задачи мировой войны на том совещании рассматривались весьма конкретно, включая подробный план захватов в Бельгии, Голландии, Франции, а также войны против Великобритании, в частности, был сформулирован принцип — удушить метрополию морской блокадой.

Виктор Суворов пытается уверить, что Вторая мировая война началась с решения на Политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа 1939 года: «Любая попытка установить точную дату начала Второй мировой войны и время вступления СССР в нее неизбежно приводит нас к дате 19 августа 1939 года»[144]. Из этого Суворов делает вывод, что Сталин был «самым главным и самым коварным зачинщиком и участником войны». Логика простая: решение Сталина — советско-германский договор от 23 августа 1939 года, который якобы открывал Германии путь к войне — следовательно, Сталин решил начать войну раньше Гитлера.

Эта цепочка утверждений ложная во всех ее пунктах. Во-первых, никаких прямых доказательств того, что заседание Политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа было посвящено именно началу войны, Суворов не представил. Без доказательств это утверждение голословное. Во-вторых, как было сказано выше, Гитлер принял решение нападать на Польшу все всякой связи с позицией СССР, и договор был лишь средством ее облегчения, а не ключевым фактором в решении о начале войны. Ключевым фактором были продовольственный кризис в Германии и польская плодородная земля. В-третьих, и это самый сильный удар по всей этой цепочке утверждений Виктора Суворова, Гитлер принял решение о нападении на Польшу и войне с Францией и Великобританией задолго до 19 августа — на совещании 23 мая 1939 года.

Так что поиск даты начала Второй мировой войны вовсе не приводит к 19 августа, а приводит к совещанию в рейхсканцелярии 23 мая 1939 года. Следовательно, зачинщик войны, и именно мировой войны, — Гитлер, фюрер и рейхсканцлер Германии.

Документы, которые это доказывают, опубликованы на русском языке в сборниках полковника В.И. Дашичева и доступны любому исследователю. Они полностью опровергают обвинения, которые Виктор Суворов бросил в адрес СССР. Потому-то он за все четверть века своей работы ни разу не вспомнил и ни разу не упомянул о документах из этих сборников документов о планировании войны.

Вопреки мнению Виктора Суворова, в Германии проводилась мобилизация как войск, так и экономики. Хотя Гитлер не объявлял всеобщей мобилизации, но при этом все хозяйство Германии задолго до войны работало на военные цели.

В особенности это хорошо видно на примере государственных финансов Германии, фактическая мобилизация которых состоялась уже в 1935/36 году[145]:

Годы

Государственный бюджет (млн марок)

В том числе военные расходы (млн марок)

Доля военных расходов (%)

1933/34

9700

3000

30,9

1934/35

12 200

5500

45

1935/36

16 700

10 000

59,8

1936/37

18 800

12 600

67

Всего за 1933-1937

57 400

31 300

54,1

Бюджетные затраты на вооружение в размере более 55 % всей суммы государственного бюджета — что это, как не его мобилизация? Сторонники Виктора Суворова скажут, что это не так. Но они не правы, и это нетрудно доказать. В статистическом сборнике «Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», некогда секретном и опубликованном в 1990 году, приведены данные о расходах советского бюджета на нужды обороны[146]:

Годы

Доходы госбюджета (млрд рублей)

Расходы на оборону (млрд рублей)

Доля оборонных расходов (%) (млрд рублей)

1941

177

83

46,8

1942

165

108,4

65,6

1943

204,4

125

61,1

1944

268,7

137,8

51,2

1945

302

128,2

42,4

Из таблицы прекрасно видно, что даже в годы самых тяжелых боев доля оборонных расходов никогда не достигала уровня немецких расходов на военные нужды в 1936/37 году, а лишь приблизилась к этому уровню в 1942 году — времени тяжелых поражений и ожесточенных боев в Сталинграде и в районе Ржева. Так что немецкий довоенный бюджет «вел войну» уже с 1934/35 года, и в этом смысле мобилизация государственных финансов состоялась задолго до начала войны. Она проводилась в форме увеличения государственного долга (который вырос с 1932 по 1937 год на 7,2 млрд марок, а общая задолженность имперского правительства составила 16,9 млрд марок)[147]. Другой формой мобилизации финансов была выдача государственных краткосрочных векселей в оплату военного строительства. Сумма задолженности по таким военным векселям в 1937 году составляла 20 млрд марок. Фирмы, по сути, принуждали строить военные объекты в долг. Увеличивались налоги, которые к 1937 году составили 25 % всего национального дохода Германии — 18 млрд марок в год. Наконец, в Германии был запрещен вывоз капиталов за границу, выпуск частных акций, а компании должны были принудительно размещать часть своих доходов в государственные займы. Наконец, эмиссия денег в 1933–1937 годах составила 5,5 млрд марок[148].

Такова полная картина мобилизации государственных финансов на войну, причем задолго до начала боевых действий и задолго до подписания советско-германского договора.

В значительной части на войну работала и германская промышленность. По словам начальника управления военной экономики и военной промышленности ОКВ генерал-майора Томаса, выступавшего в МИД Германии 24 мая 1939 года, на вооружения в Германии тратилось 23 % национального дохода. На военные нужды шло 30 % стали, 20 % меди, 45 % цемента, 14 % каучука, 24 % строительного леса, 14 % жидкого топлива[149]. Для сравнения, в 1942–1943 годах в СССР на нужды наркоматов оборонной промышленности поставлялось 49 % и 48 % проката черных металлов[150]. 30 % стали на военные нужды — это уже фактическая мобилизация промышленности, тем более что металл шел также на военное строительство, на развитие транспорта и на создание предприятий, которые будут работать на войну.

По мере приближения начала войны мобилизационные мероприятия получали все большее развитие, включая и мобилизацию войск. Виктор Суворов пишет, что частичная мобилизация невозможна: «Мобилизация не может быть частичной. Мобилизация — это процесс наподобие беременности. Женщина не может быть немножко беременной. Вопрос ставится: да или нет»[151]. Между тем в Германии частичная мобилизация проводилась.

Частичная мобилизация войск Германии началась еще в сентябре 1938 года. В рамках плана «Грюн» (нападение на Чехословакию), по указанию ОКВ от 27 сентября 1938 года была проведена мобилизация пяти дивизий: 26, 34, 33, 36 и 35 и 14-й ландверной дивизии без официального объявления мобилизации[152]. Войны не состоялось, и отмобилизованные силы использовались для оккупации отторгнутой у Чехословакии Судетской области. По указанию ОКВ от 30 сентября 1939 года эта оккупация проводилась в такой форме, чтобы войска были немедленно готовы к боевым действиям.

Частичная мобилизация проводилась и перед нападением на Польшу. Скрытная мобилизация началась 16 августа 1939. года в Восточной Пруссии, а с 25 августа — по всей Германии[153]. Гитлер так и не объявил о всеобщей мобилизации, хотя такая возможность предусматривалась, и вполне обошелся скрытой подготовкой.

После этого сторонники Суворова будут утверждать, что «капитан Ледокола» имел в виду «не то», и его «неправильно понимают». Как раз тут все понятно и ясно — Виктор Суворов категорически отрицал саму возможность частичной мобилизации и повторил этот тезис во многих своих книгах. Документы же говорят, что скрытая частичная мобилизация проводилась в Германии, и не раз. Он сам написал: «мобилизация не может быть частичной», и факты это его утверждение вдребезги разбили.

Вопреки утверждениям Виктора Суворова, что германское хозяйство жило еще мирной жизнью и массово выпускало кружевные чулки, мобилизация экономики началась до начала войны с Польшей. Начнем с того, что четырехлетний план ставил перед собой мобилизационные цели: «Нацеливание всей работы и жизни 80 млн человек на войну, регулирование потребления продуктов и основных товаров, переключение всех фабрик и заводов на службу одной цели, распределение сырья и решение большого количества других вопросов»[154]. Частью этого плана был план ускоренной мобилизации, составленный представителем ИГ «Фарбениндустри» Карлом Краухом, более известный как «План Крауха». Подготовка к войне шла нарастающими темпами. В декабре 1938 года 87 представителей монополий были назначены военно-экономическими фюрерами. Уже к июню 1939 года в Германии на военном производстве было занято 2,4 млн человек — 21,9 % численности рабочих[155]. В феврале 1939 года была введена трудовая повинность для женщин. После этого далеко не всякая немка могла щеголять в кружевных чулках. Что это, если не мобилизация?

В нацистской печати того времени подчеркивалось, что Германия строит именно военную экономику. В книге Альфреда Остерхельда «Немецкое военное хозяйство», вышедшей в мае 1940 года и написанной в начале 1940 года, подчеркивался переход от свободного хозяйства к плановому, а от планового к военному. «Военное хозяйство есть тотальное плановое хозяйство», — подчеркивал Остерхельд[156].

Он писал, что сотни тысяч рабочих переводились из мирных отраслей в военные, много женщин и девушек были обучены на рабочие специальности. С характерным нацистским самодовольством Остерхельд писал: «Девушки и женщины, которые частично пришли из магазинов и офисов, постепенно знакомились с незнакомой работой в мастерской, на почте, на железнодорожном транспорте»[157]. И сделал категоричный вывод: «Это военно-хозяйственная мобилизация рабочей силы». Таким образом, в нацистской печати никакого секрета из факта мобилизации не делалось, напротив, об этом активно писали; причем в самом хвалебном тоне. Немецкие женщины и девушки тоже должны были внести свой вклад в военное производство.

Более того, германская промышленность уже летом 1939 года фактически перешла на режим военного времени. В августе 1939 года были закончены планы по мобилизации отраслей, использование сырья разрешалось лишь в соответствии с мобилизационным планом, в условиях строгой регламентации его расхода[158].

Накануне войны мобилизация была практически осуществлена. 27 августа 1939 года был принят «Закон об управлении хозяйством», который переводил все отрасли на военное положение, пункт первый которого гласил: «В целях всеобщей мобилизации все отрасли хозяйства переходят под контроль генерального уполномоченного по экономике»[159]. Этот закон вручил управление всем германским хозяйством в руки имперского министра экономики и генерального уполномоченного по вопросам военной экономики Вальтера Функа.

Гитлер объявил общую мобилизацию экономики на третий день войны с Польшей. В Указании ОКВ о срочности осуществления производственных программ от 7 сентября 1939 года говорится: «Фюрер и верховный главнокомандующий вермахта 3.9.1939 г. приказал вместе с общей мобилизацией экономики приступить к планомерному осуществлению производственного плана «Вермахт»…

По данному вопросу фюрер 3.9.1939 г. решил:

1) Начать осуществление производственного плана «Вермахт».

Самой первоочередной задачей германской экономики является обеспечение военных действий вооруженных сил необходимыми боеприпасами и важными видами оружия и снаряжения, подверженными наибольшему расходу. Поэтому виды вооруженных сил обязаны поставить эту задачу на первое место в своих производственных планах»[160].

Итак, документы из сборников полковника В.И. Дашичева показывают, что мобилизация всей германской экономики состоялась одновременно с началом войны с Польшей, а некоторых ее секторов даже задолго до начала войны. Если Виктору Суворову не нравится труд советского полковника, то можно упомянуть сочинение Германского института экономических исследований (ФРГ), выпустившего одну из классических работ по истории немецкой военной промышленности. В нем говорится, что переключение немецкой промышленности на выпуск военной продукции произошло в 1935/36 году[161]. После мобилизации экономики в сентябре 1939 года производство предметов потребления к 1941 году сократилось на Уз по сравнению с довоенным уровнем[162]. Результат мобилизации экономики в виде сокращения производства предметов потребления — налицо.

Конечно, у гитлеровцев не все шло гладко, и мобилизация в условиях немецкой экономики сильно отличалась от мобилизации советского хозяйства. Но руководство и армейское командование уделяло этому вопросу большое и неусыпное внимание. 29 ноября 1939 года генерал-майор Томас выступил перед главами немецких концернов и говорил о том, что мобилизация экономики еще далеко не удовлетворительна. Он ставил задачи сокращения мирной продукции и быстрейшего роста производства военной продукции.

Наиболее быстрые и решительные меры были проведены в сельском хозяйстве. С началом войны в Германии свободная продажа продовольствия была фактически запрещена, продукты растениеводства должны были сдаваться сразу после их отделения от земли, а продукты животноводства сразу после их получения[163]. 28 августа 1939 года была введена карточная система, с введением городских и сельских рационов[164].

Городской житель на нормальной работе получал в день: муки — 291 г, картофеля — 675 г, молока — 234 г, мяса — 99 г, жиров — 41 г, сахара и пива по 65 г[165]. Это был рацион, состоящий в натуральном выражении из трети буханки хлеба, двух мисок вареного картофеля, небольшой котлеты и стакана молока. Нормы для сельских жителей были немного повыше: 500 г хлеба или муки, 900 г картофеля, 500 г молока, 150 г мяса, 50 г жира в день[166]. Рацион крестьянина был на уровне городского рациона для тяжелой и сверхтяжелой работы.

В конце 1939 года, в связи с хорошим урожаем картофеля в Германии, это был единственный продовольственный продукт, который поступал в свободную продажу. Все остальные продукты строго нормировались. В СССР в то время карточек не было, и даже во время войны нормированное снабжение всех видов охватывало не все население страны. По данным Н.А. Вознесенского, в 1942 году, во время наибольшей оккупации, население СССР составляло более 130 млн человек[167]. В это время на нормированном снабжении стояло 61,7 млн человек, т. е. 47 % населения[168].

Так что мобилизация хозяйства в Германии вполне налицо, частичная с 1935/36 года, а полная — с началом войны с Польшей. Все утверждения Виктора Суворова о том, что якобы СССР первым начал мобилизацию хозяйства, ничем не подтверждаются и являются выдумкой с целью фальсификации.

Грабеж Польши

Польско-германская война закончилась быстро полным разгромом польских войск и крушением государства. К 17 сентября 1939 года Польша рухнула, германские войска заняли западную часть бывшего государства, советские войска заняли Западную Белоруссию и Западную Украину, и 28 сентября 1939 года отдельным договором была установлена советско-германская граница.

Первым делом немцы разделили Польшу на две части. Поморье, Силезия и Великопольские земли были присоединены к Германии, а на оставшейся территории, включающей Варшавское, Люблинское и Келец-кое воеводства бывшей Польши 12 октября 1939 года было образовано генерал-губернаторство, во главе которого встал Ганс Франк. По территории генерал-губернаторство занимало 95 тысяч кв. км и имело 12,5 млн человек населения.

По общим планам, выработанным в гитлеровском руководстве еще до войны, территорию Польши предполагалось превратить в немецкую колонию и в течение 10–15 лет полностью онемечить. На этот период Польша должна была служить источником сырья и бесплатной рабочей силы. Однако конкретная политика грабежа Польши сложилась не сразу.

Первоначально Гитлер, Геринг и Франк предполагали полностью демонтировать всю польскую промышленность, лишить страну промышленности и обратить ее в аграрную окраину. Потому в первые месяцы немецкой оккупации Польшу стали весьма интенсивно грабить, вывозя из нее все, что представляло ценность. Сразу же после захвата, еще по решению военной администрации, из Польши было вывезено 25 тысяч вагонов промышленного сырья и готовых изделий. Потом дело дошло до сырья. К 1 ноября 1939 года из Польши было вывезено: меди — 15 тысяч тонн, свинца — 50 тонн, олова — 160 тонн, никеля — 9 тонн, алюминия — 1 тысяча тонн[169]. Сырье вывозилось подчистую, и Ганс Франк упоминал в своем дневнике, что уже весной 1940 года в генерал-губернаторстве невозможно было найти и тонны меди.

Разбирались многие заводы (автомобильные, авиастроительные, машиностроительные, текстильные), и к весне 1940 года из Польши было вывезено 4 тысячи станков. Их перевозили на чешские заводы, ремонтировали, а потом оттуда отправляли в Германию. Альфред Остерхельд писал с восторгом об этом грабеже: «Наконец, из разгромленной Польши, из приобретенных восточных областей, полились потоком новые источники хозяйственной мощи. Это расширение немецкой экономической зоны имеет особое военнохозяйственное значение. Только подумайте о тяжелой промышленности Восточной Силезии, которую вырвали у поляков»[170].

Польский транспорт был разорен немцами больше чем наполовину. Гитлеровцы перегнали в Германию 430 из 912 паровозов и почти весь парк автомобилей[171].

Сразу же было основательно ограблено и сельское хозяйство бывшей Польши. Было угнано в Германию 25 % всего поголовья крупнорогатого скота, вывезено 50 % свиней, 53 % птицы. К весне 1940 года вывезли 80 тысяч тонн зерна. В Германии в 1939 году был хороший урожай зерновых, так что немцы первоначально занимались вывозом скота и животноводческой продукции. Начался вывоз населения на работу в Германию. До конца 1939 года из Польши вывезли 118 тысяч человек, а к весне 1940 года — 250 тысяч человек[172].

Немцы принялись грабить все польское имущество, как государственное, так и частных лиц. Для этого 19 октября 1939 года было создано Особое опекунское ведомство «Восток» во главе с Германом Герингом, которое имело право объявить «опекунство» над любым предприятием, над любым имуществом, т. е. присвоить право управления им. «Опекаемое» имущество, как правило, сдавалось в аренду немецким компаниям и частным лицам, и в особенности широко распространилось в промышленности. Немецкие концерны сразу же захватили все сколько-ни-будь крупные и важные польские предприятия. Для этого еще до войны, летом 1939 года многие концерны (например, ИГ «Фарбениндустри») выработали специальные планы и сделали предварительную оценку. Например, в Краковском дистрикте в немецкое «опекунство» попало: 297 предприятий, 849 ремесленных и торговых дел, 2 банка, 22 транспортных предприятия, 2640 жилых домов, 534 гостиницы, 37 аптек[173]. Крупная польская земельная собственность быстро стала немецкой земельной собственностью. Немцы к марту 1941 года захватили 601 имение с общей площадью в 300 тысяч гектаров.

Генерал-губернаторство проводило «культурную политику», очень похожую на ту, которую сами поляки проводили до войны в отношении белорусов и украинцев. Было закрыто 72 % всех средних специальных школ в Варшаве, а потом удар обрушился на все польские культурные и образовательные учреждения. «Закрыты все театры, концертные залы, библиотеки, читальни, музеи, галереи. Перестали выходить польские газеты. 5 ноября 1940 года была запрещена публикация на польском языке книг, брошюр, журналов, календарей. Было закрыто 2 тысячи периодических изданий», — пишет А.Ф. Носкова[174]. Официальным языком в генерал-губернаторстве стал немецкий язык. Были разграблены и вывезены в Германию крупнейшие польские библиотеки, и дело дошло до изъятия книг на польском языке.

Таким образом, после 20 лет своего собственного агрессивного национализма, не оставлявшего для других народов ни малейшей возможности культурного развития, поляки сами стали угнетаемой и подавляемой нацией. Теперь им самим, как некогда украинцам в Галиции, приходилось учиться своему языку из-под полы, поскольку в оставленных польских школах преподавание польского языка было резко сокращено. Немцы начали уничтожать и польскую интеллигенцию. Летом 1940 года прошла «акция А-Б», в рамках которой по спискам было арестовано около 6 тысяч представителей польской интеллигенции, из них 2 тысячи человек были вскоре расстреляны.

Однако такой грабеж Польши стал вызывать возражения у представителей Вермахта. Военно-экономический штаб ОКВ во главе с генерал-майором Томасом придерживался позиции, что крупные польские предприятия, которые можно наладить и пустить в ход без особых затрат, нужно временно сохранить для выполнения заказов Вермахта на производство оружия и боеприпасов.

После некоторых споров в руководстве эта точка зрения возобладала, и было решено эксплуатировать захваченную польскую промышленность для нужд подготовки к войне, тем более что Германия разворачивала крупные операции на западном направлении, сначала против Норвегии, а потом и против Франции и Великобритании. 25 января 1940 года Франк выпустил инструкцию, в которой поставил хозяйственные задачи:

— увеличить продукцию сельского хозяйства,

— дать Германии 1 млн куб. м рубленого леса,

— увеличить производство промышленного сырья, добычу железной руды, нефти,

— поднять производственную мощность промышленных предприятий в целях выполнения заказов армии.

Кроме этого, было решено уничтожить всю промышленность, которая не является крайне необходимой для жизни населения и потребляет сырье, нужное военным заводам[175].

Грабеж, вывоз сырья и оборудования, уничтожение целого ряда предприятий привели к резкому спаду производства в генерал-губернаторстве. В 1940 году в ней действовало лишь 40 % заводов, которые давали 30 % промышленной продукции к довоенному уровню[176]. Безработица резко превысила все довоенные показатели (только в одном Келецком дистрикте было 400 тысяч безработных, больше, чем во всей довоенной Польше). Впрочем, немцев это мало беспокоило, и они быстро ввели принудительную регистрацию безработных для целей вывоза людей в Германию.

Ограбление Польши сказалось не только на промышленности, но и сельском хозяйстве. В 1940 году первый урожай в генерал-губернаторстве, при сохранении прежних посевных площадей (3,5 млн гектаров), оказался на уровне 2 млн тонн зерновых, тогда как в 1939 году было собрано 3,9 млн тонн зерновых[177]. Причина состояла в резком сокращении поголовья лошадей, которое по разным дистриктам сократилось на 25–40 %, в куда более небрежной обработке земли, в отсутствии удобрений, ну и, конечно, в нежелании польских крестьян работать на оккупантов. В 1940/41 году из Польши было вывезено 451 тысяча тонн зерна (22,5 % всего урожая), 121 тысяча тонн картофеля, без учета того, что было заготовлено для немецких граждан и войск, размещенных в самой Польше. Чтобы поляки не ели слишком много, в 1940 году была введена карточная система, с суточным рационом от 515 до 843 калорий, и 418 калорий в Варшаве. Это было питание в четверть от минимально необходимого уровня, и голод стал терзать Польшу. Некоторым облегчением стал только немедленно возникший черный рынок, на котором поляки и немцы торговали продовольствием и товарами. Это был смертельный риск. Поляка, уличенного в нелегальной торговле, отправляли в концлагерь.

В общем, после поражения Польши поляки сполна хлебнули всех «прелестей» оккупации и национального угнетения — всего того, что они буквально годом-двумя раньше делали в отношении белорусов и украинцев.

Для немцев оккупация Польши стала серьезным усилением их подготовки к войне, как на Западе, так и на Востоке. Особенное внимание военным приготовлениям стало уделяться с ноября 1940 года, когда началась подготовка к войне с СССР. В Польше по плану «Отто» стали строить инфраструктуру для нападения, для чего пригнали на работу 47 тысяч поляков и евреев, которые строили дороги, аэродромы, укрепления, военные объекты под началом 3 тысяч немецких специалистов. Масштаб приготовлений к войне был большой: построено 400 км дорог и отремонтировано 2600 км, построено и восстановлено 498 больших мостов, построено 100 аэродромов и 50 посадочных площадок. На эти цели было израсходовано в 1939/40—1940/41 годах в общей сложности 9,9 млрд марок, из которых 1,5 млрд марок выплатил Эмиссионный банк генерал-губернаторства. Из них 625 млн марок пошло на содержание войск и оккупационные расходы[178]. Подготовка к войне с СССР была делом дорогостоящим, но и тут 15 % расходов немцы возложили на плечи поляков, не считая выполнения строительных работ. Впрочем, в подготовке к нападению на Советский Союз участвовали не только поляки, но и все захваченные Германией в 1940 году европейские страны.

Бурное развитие советской Западной Белоруссии

Виктор Суворов — идейный гитлеровец. Для этого не нужно заявлений, а достаточно посмотреть на то, что он делает! Он полностью принял гитлеровскую теорию «превентивной войны», которую высказал Вильгельм Кейтель. Страдания поляков в оккупированной немцами части Польши Суворова совершенно не волнуют, и за четверть века во всех своих многочисленных работах он не сказал на эту тему ни полслова. Более того, он принялся фальсифицировать историю Западной Белоруссии с целью оболгать Советский Союз и обвинить его в разжигании войны.

Весь его рассказ про Западную Белоруссию 1939–1940 года сводится к тому, как чекисты выселяли поляков и отправляли их в холодную Сибирь. Виктор Суворов упоминает про конвоирование 600 пленных через границу 19 сентября 1939 года, среди них офицеров, помещиков, попов, жандармов, полицейских: «600 «пленных» — это только одна капля в огромном потоке, который шел не через одну пограничную заставу — через все, И хлынул ОН В первый день «ОСВОт бождения», постоянно набирая силу»[179].

Весьма душещипательно. Не помешало бы и цифр добавить, но «капитан Ледокола» приводит их крайне редко. Вот так, он проливает слезы по поводу судьбы польских помещиков, полицейских, осадников и военных, руками которых в Западной Белоруссии и в Западной Украине был установлен и поддерживался режим жестокого угнетения белорусов и украинцев. Но вот судьба тех же поляков, угодивших в немецкую оккупацию и превращенных в рабов, беглого разведчика не беспокоит. О них он не вспоминает и слез не проливает. Так может поступать только гитлеровец, оправдывающий и выгораживающий своего кумира.

Между тем в Западной Белоруссии буквально сразу же после прихода советских войск началась совсем другая жизнь, совершенно не похожая на прежнюю. Советское командование создавало во всех городах и уездах Западной Белоруссии временные управления, на которые возлагалась задача быстрейшего улучшения жизни населения.

В числе первых мер временных управлений было предложение фабрикантам пустить в ход все фабрики и выплачивать рабочим и служащим заработную плату. Одновременно развернулась масштабная программа ликвидации безработицы и улучшения условий жизни.

Например, в Барановичах и Барановичском уезде временное управление уже в конце сентября 1939 года развернуло мощную программу строительства и ликвидации безработицы, которых в уезде было 4 тысячи человек. В программу строительства входили следующие работы:

— каменное здание средней школы на 400–500 учеников,

— каменное здание для семилетней школы,

— каменный жилой дом,

— достройка госбанка,

— восстановление 100 домов, пострадавших от бомбардировки,

— прокладка мостовых на двух улицах города,

— постройка площади им. Ленина в Барановичах,

— земляные работы по прокладке шоссейных дорог к волостях на 90 км,

— строительство санатория на 300–400 человек,

— строительство 16 школ в уездах,

— 200 человек на заготовку дров для города,

— организация мебельной фабрики с 400 рабочими,

— введение второй смены на консервной фабрике «Кресэкспорт», дополнительно 150 рабочих[180].

На строительстве было занято 3 тысячи человек, остальные были распределены на другие работы. Список программы Барановичского временного управления показывает, что городу и уезду не хватало самого элементарного: школ, жилых домов, дорог, благоустройства города. Проводились самые необходимые работы.

Уже в октябре 1939 года Барановичское временное управление восстановило работу всех фабрик и предприятий, закрытых польскими властями. В довоенной

Польше правительство проводило политику целенаправленного удушения промышленности Западной Белоруссии, превращая ее в аграрный «крес». Так, в 1909 году в Западной Белоруссии было 9 крупных фабрик с числом рабочих более 10 тысяч человек, то в 1928 году их осталось всего две[181]. Вообще, в 1938 году в воеводствах Западной Белоруссии было 49 крупных фабрик, 6,6 % от числа всех крупных фабрик в Польше. Для сравнения, во вторую пятилетку в БССР было построено 1700 предприятий, в том числе пять станкостроительных заводов, завод сельскохозяйственного машиностроения «Гомсельмаш», авиамоторный завод.

В восточных воеводствах (Западная Белоруссия, Западная Украина, Виленская область) было 104 крупных предприятия — 14 %, тогда как эти районы составляли 53 % территории довоенной Польши и 40 % населения[182]. Польское правительство всячески содействовало сокращению промышленности в Западной Белоруссии, и только приход Красной Армии положил конец этому экономическому удушению края.

Дальше Барановичское временное управление взялось за устройство медицины и образования. Сразу же была развернута большая программа развития медицинских учреждений: «Расширение больницы со 100 до 200 коек, открыта амбулатория, две детские консультации, 2 молочные кухни для детей, санитарная инспекция, ремонтируется помещение под родильный дом на 50 коек, открыто 3 государственных аптеки и аптекарский склад. Открывается туберкулезный санаторий на 100 коек, в волостях открыты 4 больницы на 15–20 мест в каждой, из 73 безработных врачей направлено на работу 66 человек»[183]. На фоне свирепствовавших в деревнях болезней и положения, когда в некоторых деревнях врача не было по 4–5 лет, это было большое достижение. Кроме того, большую помощь оказывали медицинские учреждения БССР, которые присылали лекарства, оборудование, инструменты, а также направляли врачей и медсестер на помощь становящейся на ноги медицине в Западной Белоруссии.

Польские власти закрывали белорусские школы, а Барановичское временное управление их открывало, и сразу в больших количествах. В уезде в конце 1939 года было открыто 37 новых школ и 50 параллельных классов. В школу было принято 10 тысяч детей и 1460 учеников в гимназию. В 1939/40 учебном году в уезде училось 35,2 тысячи человек[184].

Сразу же была оказана неотложная помощь крестьянам. Крупное землевладение, помещичье и кулацкое, было тут же ликвидировано. 3987 безземельных дворов, или 10,8 % всех крестьянских дворов уезда, получили землю, остальная земля была разделена между малоземельными крестьянами. От ликвидации помещичьих имений и кулацких хозяйств осталось много скота, зерна и картофеля — все это было роздано крестьянам для подъема хозяйства. 3110 хозяйств получили коров, 1360 хозяйств — лошадей, роздано беднейшим хозяйствам 1110 свиней, 25 тысяч центнеров хлеба, 8 тысяч тонн картофеля[185]. Чистокровных лошадей, конфискованных у помещиков, свели в новый конезавод.

Тем временем в Западной Белоруссии стали готовиться к выборам в Народное собрание, которое должно было решить судьбу территории. В начале октября 1939 года из Восточной Белоруссии прибыло в порядке безвозмездной материальной помощи 2518 тонн соли, 18 вагонов махорки, 5 тысяч ящиков спичек, 540 тонн керосина[186]. Сейчас уже нелегко себе представить, какое это было сокровище для белорусского крестьянина. 5 тысяч ящиков спичек, в каждом по тысяче коробков — 5 млн коробков. Чуть больше чем по коробку на каждого жителя Западной Белоруссии. В коробке 75 спичек. 75 спичек! Можно и плиту разжечь, и закурить, и зажечь лампу, благо богатая БССР отправила и табак, и керосин. Целый эшелон керосина и еще эшелон с табаком. В домах белорусских крестьян и горожан впервые за 20 лет стало тепло и светло.

Неудивительно, что белорусы массово стали сторонниками Советской власти. 22 октября 1939 года состоялись выборы в Народное собрание, в которых участвовали 2 763 191 избирателей. После многих лет молчаливого бойкота выборов в Польский сейм, который ничего для белорусов не давал, явка на выборы составила 96,7 %. Для сравнения, на выборах в Польский сейм в 1922 году — 67,9 %, 1935 году — 45,9, 1938 году — 67,4 %.

На выборах было избрано 929 депутатов, в том числе 197 рабочих. Среди депутатов была 121 женщина. По национальному составу среди депутатов были: 621 белорус, 43 русских, 127 поляков, 72 еврея, 53 украинца[187]. Впервые за много лет белорусы получили такое представительство в выборном органе.

28—30 октября 1939 года в Белостоке открылось Народное собрание, на которое были вынесены вопросы об определении формы власти и о присоединении к СССР. По стенограмме выступлений видно, что собрание проходило в атмосфере всеобщего энтузиазма, и докладчику С.О. Притыцкому часто не давали говорить. Например:

«Притыцкий: Товарищи, может быть, мы опять покорно сунем голову в панский хомут?

Возгласы: Нет! Да здравствует Советская власть! Ура! (Аплодисменты)».

Народное собрание единогласно высказалось за установление Советской власти, за присоединение Западной Белоруссии к СССР и к БССР.

Сторонники Виктора Суворова скажут, что выборы организовали коммунисты, а значит, они были нечестными. Однако Юзеф Пилсудский за 20 лет до этого не предоставил белорусам и украинцам никакого выбора и никаких выборов и собраний по поводу присоединения к Польше не проводил. Избранные органы им были уничтожены, а белорусские и украинские земли были завоеваны и насильно включены в состав Польши. Гитлер тоже не спрашивал поляков, хотят ли они быть с Германией. К тому же население Западной Белоруссии увидело, наконец, власть, которая стала быстро разрешать перезревшие социально-экономические проблемы и стала избавлять от голода, неграмотности, безземелья, безработицы. Так что их выбор полностью понятен.

После присоединения Западной Белоруссии к СССР в Барановичском уезде развернулась мощная программа строительства во всех отраслях хозяйства. Теперь ресурсов стало больше, руководство БССР активно помогало подъему и развитию новых западных областей республики.

В промышленности Барановичской области было создано 39 новых предприятий, в том числе 17 мебельных фабрик и 15 предприятий металлообрабатывающей промышленности.

В сельском хозяйстве было роздано нуждающимся крестьянам 439 тысяч гектаров земли, 14 тысяч лошадей и 33,4 тысячи коров. Помимо этого была создана 101 МТС, в которых было 950 тракторов, 1500 автомобилей. Большое внимание уделялось животноводству, и с нуля была создана ветеринарная сеть: 5 лабораторий, 101 ветлечебница, 192 ветеринарных пункта. БССР направила для комплектования 105 ветеринарных врачей.

Создание школ в конце 1939 года было только началом. К новому 1940/41 учебному году в области было создано 5643 школы: 4278 белорусских, 173 русских, 932 польских, 150 еврейских, 61 литовская, 49 украинских, в которых обучалось 780 тысяч учеников, практически все дети школьного возраста и даже часть взрослого населения. Эти школы пока еще не были полноценными школами. Чаще всего это была изба с классной доской. Но все же темп развития школьной сети просто поражает. Кроме школ было создано 4 института, 8 педагогических училищ, 5 театров, 100 кинотеатров, 8 музыкальных школ и 18 дворцов пионеров. Присоединение к СССР для Западной Белоруссии открыло дорогу к образованию и культуре.

В развитии медицины также был сделан огромный шаг. Количество больниц выросло до 200, было построено 335 поликлиник, 40 детских консультаций, 50 роддомов, 200 детских яслей, 24 молочные кухни. Руководство БССР направило 150 врачей, 650 фельдшеров и 2000 медсестер[188].

В свете этого мощного хозяйственного, социального и культурного строительства в Западной Белоруссии в 1939–1940 году все утверждения Виктора Суворова по поводу «выселений поляков» есть не просто ложь, а самая наглая и злонамеренная фальсификация, призванная оправдать Гитлера и создаваемая руками убежденного и идейного гитлеровца.

Советской власти было что предложить жителям Западной Белоруссии и Западной Украины, и она на практике доказала, что жизнь в СССР несравненно лучше, чем была в довоенной Польше, не говоря уже о гитлеровском генерал-губернаторстве. Жаль только, что период свободы и зажиточности для этих областей оказался слишком коротким, и вскоре эти земли снова были охвачены войной и попали в немецкую оккупацию.

Глава пятая

РУМЫНИЯ: «НЕФТЯНОЕ СЕРДЦЕ ГЕРМАНИИ»?

Румыния занимает весьма видное место в книгах Виктора Суворова и одно из основных мест в «доказательствах» агрессивных планов СССР. Он называет Румынию «нефтяным сердцем Германии», или основным источником нефти. Он посвящает огромное внимание сосредоточению в 1941 году советских войск на Украине, не забывая всякий раз упомянуть, что они разворачивались против Румынии — «нефтяного сердца Германии». Мол, один удар, и Германия падет. Возвращение Бессарабии в СССР Виктор Суворов называет захватом и даже «ошибкой Сталина»: «В карьере Сталина было мало ошибок. Одна из немногих, но самая главная — это захват Бессарабии в 1940 году. Надо было или захватывать Бессарабию и тут же идти дальше до Плоешти, и это означало бы крушение Германии; или ждать, пока Гитлер не высадится в Британии, и после этого захватывать Бессарабию и всю Румынию, и это тоже было бы концом «тысячелетнего рейха». Сталин же сделал один шаг по направлению к нефти, захватив плацдарм для будущего наступления, и остановился — выжидая»[189].

Вокруг Румынии и ее нефти Виктор Суворов наплел немало умозаключений, которые воздействуют на умы совершенно неграмотных и несведущих людей, какими являются все или почти все его сторонники. И все они дружно повторяют за «капитаном Ледокола»: «Румыния — нефтяное сердце Германии, Сталин захватил Бессарабию, чтобы отрезать Германию от нефти, а Гитлер начал превентивную войну».

Если не усложнять свою жизнь знанием деталей и истории вопроса и вообще поменьше читать литературы, кроме книг со знакомым именем на обложке, то подобная логика кажется хорошей. Однако и в этом случае Виктор Суворов верен своему методу замалчивания и игнорирования всех неудобных для него фактов, к которым в данном случае относится вся история бессарабского вопроса, бывшего камнем преткновения между СССР и Румынией до войны.

Все его умозаключения по поводу «нефтяного сердца Германии» полностью ошибочны, и чтобы разобраться в этом, придется рассмотреть много связанных вопросов, в которых и румынская нефть будет занимать положенное ей место.

Бессарабский вопрос

К появлению на свет Бессарабии приложил руку М.И. Кутузов, который 16 (28) мая 1812 года подписал с Ахмедом-пашой Бухарестский мир, закончивший Русско-турецкую войну 1809–1812 годов. По этому договору Османская империя уступала Российской империи территорию между Днестром и Прутом, с установлением границы по Пруту. Вот эта территория между реками и стала называться Бессарабией.

Корень бессарабского вопроса заключался в Первой мировой войне, в которой Румыния обратилась к России за помощью. В 1916 году Румыния вступила в войну на стороне Антанты, но в силу слабости своей армии не смогла противостоять натиску немецких и австро-венгерских войск, которые взяли Бухарест. Румыны потерпели тяжелое поражение, потеряли 8 из 27 своих дивизий, а королевский двор эвакуировался в Яссы. Вмешательство русских войск остановило немецкое наступление в Румынии на рубеже р. Серет и помешало им развить наступление на Украину. Но Румыния была разбита и фактически вышла из войны.

В итоге основная тяжесть войны перешла на русские войска, фронт значительно удлинился и потребовал размещения в Румынии около трети всех сил Русской армии. На Румынию приходилось 35 % протяженности фронта, и на нем в октябре 1917 года находилось 720 тысяч пехоты, или 35,8 % всей пехоты на фронте, 30 тысяч конницы (29,5 %), 2520 пушек (39,4 % всей артиллерии), а также 540 гаубиц и 360 тяжелых орудий (42,2 % и 32,6 % соответственно)[190]. Переброска такого количества войск и артиллерии на румынский фронт сильно ослабила Русскую армию и лишила ее возможности вести наступательные действия против немецких и австро-венгерских войск.

Когда в России произошла Октябрьская революция и страна вышла из войны, Румыния в ноябре 1917 года подписала перемирие с Германией и Австро-Венгрией, а после Брестского мира, в мае 1918 года подписала свой собственный — Бухарестский мир. Впрочем, перед самым падением Германии и Австро-Венгрии Румыния снова вступила в войну, обеспечив себе место среди держав-победителей и территориальные приобретения по Версальскому договору.

Таким образом, румыны в войне хитрили, метались со стороны на сторону, тогда как основную тяжесть войны вынесли русские войска, спасшие Румынию от окончательного разгрома и поражения.

Именно в это время, когда Румыния была на стороне Германии и Австро-Венгрии, в Бессарабии разворачивались события, приведшие к оккупации ее румынскими войсками. 2 декабря 1917 года Сфатул Цэрий («Совет страны») объявил о создании Молдавской народной республики в составе РСФСР. Однако уже 17 декабря 1917 года в Молдавии состоялся переворот главнокомандующего армиями Румынского фронта и помощника короля Фердинанда I генерала Д.Г. Щер-бачева. В борьбе против Советской власти его поддержали французские военные представители (генерал Бертло), которые разрешили ему вместе с румынами подписать перемирие с немцами и австро-венграми, а также румынские войска и казаки Украинской Центральной Рады. Румыны с согласия Щербачева разоружили войска, верные большевикам, а потом генерал Щербачев разрешил им вторгнуться в Бессарабию. 13 января 1918 года румыны заняли Кишинев.

Большевистский одесский Румчерод (ЦИК Советов румынского фронта, Одесского округа и Черноморского флота) 2 февраля 1918 года объявил войну Румынии и разбил румынские войска. Румчерод 5 марта 1918 года подписал мир с Румынией и потребовал вывести войска из Бессарабии. Однако одновременно немцы начали наступление, а Румыния подписала с Германией договор, одним из условий которого была передача Бессарабии под власть Румынии.

Требование Румчерода осталось невыполненным. 18 января 1918 года Сфатул Цэрий объявил о независимости Бессарабии и повел переговоры об объединении с Румынией на правах автономии. Однако румыны не хотели никакой автономии. По приказу румынского командующего были расстреляны пять депутатов, выступавших против объединения с Румынией, остальные противники этого решения бежали. 9 апреля 1918 года румынские войска с пулеметами окружили здание, в котором заседал Сфатул Цэрий. Под нажимом парламент 86 голосов при 36 воздержавшихся и 25 отсутствующих в открытом поименном голосовании принял решение о присоединении к Румынии. Позднее, в ночь с 25 на 26 ноября 1918 года, 36 депутатов, при отсутствии кворума, снова под силовым нажимом румын приняли решение о безусловном присоединении с ликвидацией всех условий.

Румыны щедро отблагодарили генерала Щербаче-ва за территориальные захваты. После Гражданской войны, в которой он проявил себя весьма ловким дипломатом, Щербачев жил в Ницце на пенсию, назначенную ему румынским правительством. Его похороны в январе 1932 года посетил главнокомандующий румынской армией маршал Константин Презан. Для этого «патриота России» румынские деньги и почести оказались дороже «единой и неделимой России».

По результатам этой странной войны, в которой на стороне Румынии объединились тогда еще воевавшие между собой французы и немцы, Бессарабия оказалась в Румынии. 28 октября 1920 года в Париже был подписан Бессарабский протокол, в котором Великобритания, Франция, Италия и Япония признали включение Бессарабии в состав Румынии. Это сейчас они стали такими демократическими, а тогда решение

Сфатул Цэрий под прицелом румынских пулеметов ими считалось вполне законным.

Ни РСФСР, ни потом СССР никогда не признавали законности этого захвата, 1 ноября 1920 года РСФСР и УССР заявили о категорическом непризнании Бессарабского протокола и вплоть до 1940 года требовали от Румынии возврата территории. Этот вопрос поднимался на советско-румынских переговорах в 1921, 1924, 1932 годах, но безуспешно. 12 октября 1924 года на правобережье Днестра была образована Молдавская АССР в составе Украины.

Вот это положение и называлось в СССР бессарабским вопросом, в котором все дипломатические усилия советской стороны оказывались безуспешными, в основном по причине сопротивления Франции и Великобритании, неизменно поддерживавших Румынию. Было от чего, французы и британцы получили в румынской нефтяной промышленности очень выгодное положение.

Бессарабский вопрос стал разрешаться только в 1939 году. По советско-германскому договору от 23 августа 1939 года, Германия признавала права СССР на Бессарабию. После присоединения Западной Белоруссии и Западной Украины к СССР Румыния пыталась найти поддержку в Германии, однако имперский министр иностранных дел Йоахим фон Риббентроп заявлял о том, что положение Румынии Германию не интересует. В самый решающий момент, когда разрабатывалась операция по военному возвращению Бессарабии и Буковины, Германия еще два раза отказалась помочь Румынии. 1 июня 1939 года Риббентроп заявил о нейтралитете в советско-румынских делах, а 25 июня, в ответ на запрос В.М. Молотова, подтвердил признание прав СССР на Бессарабию и даже обязался предпринять усилия по решению бессарабского вопроса в пользу СССР, попросив лишь не открывать боевые действия в Румынии.

Виктор Суворов пишет: «В июне 1940 года, когда германская армия воевала во Франции, Жуков по приказу Сталина без всяких консультаций с германскими союзниками оторвал кусок Румынии — Бессарабию и ввел речные корабли в дельту Дуная… Гитлер просил главу советского правительства отвести советскую угрозу от нефтяного сердца Германии. Сталин и Молотов угрозу не отвели. Кто же виноват в начале войны? Кто кому угрожал? Кто кого провоцировал на ответные действия?»[191]

Все эти риторические вопросы могут подействовать лишь на совершенно неграмотных людей, не имеющих никакого представления о сущности бессарабского вопроса. Достаточно навести справки, как выходит, что реальная ситуация была с точностью до наоборот: консультации с Германией были, Германия отказалась от поддержки Румынии и признавала все права СССР на Бессарабию, и во всей позиции Германии невозможно найти ни малейших признаков того, что возвращение Бессарабии в СССР как-то беспокоило гитлеровское руководство. Виктор Суворов в этом вопросе нагло лжет, и его сторонники повторяют и распространяют его беспардонную ложь. Это нужно до какой степени безграмотности дойти, чтобы повторять подобные утверждения?

Вот это — ярчайший пример того, насколько недоброкачественными и фальшивыми являются аргументы Виктора Суворова о том, что агрессию якобы готовил СССР.

Румынское ограбление Бессарабии

Весьма пренебрежительное отношение к интересам Румынии до войны со стороны практически всех крупных европейских стран определялось тем, что Румыния была самой отсталой страной в Европе — аграрной окраиной. В 1938 году доля сельского хозяйства в национальном доходе составляла 41,1 %, на промышленность и торговлю приходилось 22,1 %'. Румыния экспортировала продукцию сельского хозяйства, лес и нефть, т. е. сырьевые продукты, и полностью зависела от более развитых стран в импорте оборудования и машин.

Более того, практически вся индустрия в довоенной Румынии принадлежала иностранному капиталу. В нефтяной промышленности доля иностранного капитала составляла 91,9 %, в металлургии — 74 %, в газовой промышленности и электроэнергетике — 95 %, в химии — 72 %, в лесной промышленности — 70 %[192]. Фактически Румыния не контролировала базовые отрасли своего хозяйства, и все решения об их развитии принимались за пределами страны, в основном в Париже и Лондоне.

Потому совершенно неудивительно, что Германия отказалась помогать Румынии в 1940 году, ограничившись только зашитой своих экономических интересов, на которые СССР и не посягал. К тому моменту это была давно сложившаяся практика.

Единственной отраслью, которая реально была основой для развития довоенной Румынии, было только сельское хозяйство. Потому-то румыны так вцепились в Бессарабию, которая была крупным аграрным районом с товарным сельским хозяйством, и все 20 лет, с момента оккупации Бессарабии до момента возвращения ее в СССР, румыны пытались превратить ее в свою аграрную колонию. Румынская политика в отношении Бессарабии очень сильно напоминала польскую политику в отношении Западной Белоруссии и Западной Украины.

Но была и существенная разница. Колонизация Бессарабии у румын столкнулась с серьезными препятствиями. Дело в том, что сразу после провозглашения Молдавской народной республики в декабре 1917 года бессарабские крестьяне при активной поддержке большевиков взялись за аграрную реформу. До революции Бессарабия была весьма типичной страной, в которой землевладение было поляризовано. Помещики владели 948,7 тысячи гектаров земли, а все крестьяне — 1177,7 тысячи гектаров земли. Крестьянское землевладение было мелким и едва позволяло, даже при весьма высоком плодородии земель, прокормить земледельца.

В считаные недели после революции положение кардинально изменилось. От помещичьего землевладения осталось только 38,5 тысячи гектаров, тогда как крестьяне стали владельцами 2,3 млн гектаров земли, т. е. более чем в два раза больше, чем до революции[193]. Кроме помещичьих земель, крестьяне конфисковали и разделили 430 тысяч гектаров церковных и монастырских земель. Когда румынские войска в середине января 1918 года оккупировали Бессарабию, то они обнаружили, что помещичья и монастырская земля уже поделена между крестьянами.

Румынские власти такой поворот событий не устраивал, и они почти сразу же стали заниматься отъемом земли у крестьян и возвратом ее помещикам. 21 февраля 1918 года правительством независимой Молдавской демократической республики была выпущена «аграрная инструкция» по частичному возврату земель помещикам от 100 до 600 десятин, а также всего инвентаря и скота, конфискованного у помещиков при разделе имений. Остальная бывшая помещичья земля оставалась у крестьян и оформлялась как аренда у государства. «Нужно перевернуть представление крестьян о земле и внушить им, что они арендуют ее у государства», — заявил в феврале 1918 года премьер Молдавской демократической республики Пантелеймон Ерхан[194]. В 1919 году крестьяне заплатили 29,5 млн лей арендных платежей — за 1300 тысяч гектаров.

На какое-то время это крестьян удовлетворило, однако под нажимом румын правительство Молдавской республики заворачивало в сторону интересов помещиков. Летом 1918 года право взимания арендной платы было передано обратно помещикам. Но это было только началом.

На своем последнем ночном заседании 26 ноября 1918 года Сфатул Цэрий, вместе с решением о безусловном присоединении к Румынии, принял закон о земельной реформе. Закон был составлен очень хитро. Земля одновременно обещалась и крестьянам, и помещикам, причем последним гарантировалось по 100 гектаров земли. Тонкость этого закона заключалась в том, что наделение землей должно было происходить из одного фонда, площадью в 1242 тысячи гектаров. 5 тысяч помещиков должны были получить 500 тысяч гектаров земли, а крестьяне — 642 тысячи гектаров.

Фразеология закона была весьма радикальной и обещала землю крестьянам: «Такими приемами обеспечивалась внешняя радикальность закона об аграрной «реформе» в Бессарабии: одна и та же площадь земель включалась одновременно и в фонд, обещанный крестьянам, и в категорию земель, возвращаемых помещикам!» — пишет В. Малинский[195]. Но фактически этот закон предусматривал перераздел уже разделенной земли, с отъемом у крестьян и передачей ее обратно помещикам.

Земельная реформа была обставлена многочисленными условиями. Крестьяне могли получить землю только в том случае, если имели оседлость и домашнее хозяйство в вотчине и жили не далее, чем в пяти километрах от имения, подлежащего разделу. Безземельные крестьяне таким образом фактически лишались права на получение земли. Земля предоставлялась не бесплатно, а за выкуп, в размере 5 %-ной ренты за 40 лет, причем в качестве базы была взята самая высокая краткосрочная аренда в 1910–1914 годах. Крестьянин из этой суммы должен был внести 75 %, остальные 25 % вносило государство.

Если в Польше крестьянин получал рассрочку за парцеллу, то в Бессарабии румыны стали сразу выбивать из крестьян выкупные платежи, не останавливаясь перед насилием. За три года, с 1920 по 1923 год, с крестьян взяли колоссальную сумму выкупа — 600 млн лей. В Бессарабии выкупные платежи выбивались так жестко, что к окончанию земельной реформы в 1928 году почти не было задолженности.

Крестьянской реакцией на этот закон было мощное Хотинское восстание, вспыхнувшее в январе 1919 года в Северной Бессарабии. Оно было подавлено с большой жестокостью. В боях с румынскими войсками погибло около 11 тысяч человек, а 50 тысяч человек бежали через Днестр.

Эта земельная реформа привела к тому, что площадь крестьянской земли стала неудержимо сокращаться. Если в 1919/20 году крестьяне владели 2,3 млн гектаров, то уже в 1920/21 году — 1,52 млн гектаров. За год крестьяне потеряли более трети земли. Это была очень болезненная для них земельная реформа. После подавления восстаний процесс сокращения крестьянских наделов пошел по нарастающей. В 1922 году у крестьян осталось 581 тысяча гектаров, арендная плата повысилась с 20 лей за гектар до 70 лей, и с крестьян собрали 40,6 млн лей арендных платежей. Зато помещики торжествовали, поскольку получили все почти сполна. В 1923 году было восстановлено 4480 имений с 352,6 тысяч гектаров земли[196].

Если говорить кратко, то земельная реформа в Бессарабии, проведенная румынами, вылилась в грандиозный двойной грабеж крестьян. Во-первых, у них отобрали ¾ земли. Во-вторых, за оставшуюся в крестьянских руках землю с них содрали выкупные платежи и арендную плату. Наконец, ярким следствием такой «земельной реформы» стало резкое увеличение безземельных крестьян. В Хотинском уезде до революции было 1700 безземельных хозяйств, в 1923 году — 8200, а после реформы таких стало 29 ООО[197].

15—19 сентября 1924 года в Южной Бессарабии произошло мощное Татабунарское восстание под руководством коммунистов, которые захватили власть в Татабунарах. Буквально за два дня восстание охватило всю Южную Бессарабию, к которому присоединилось более 6 тысяч человек из разных сел. Румыны бросили против восставших армию и флот, 19 сентября взяли штурмом Татабунары, предварительно обстреляв его химическими снарядами. В ходе боев погибли более 3 тысяч человек. Это было восстание, вызвавшее большой международный резонанс.

Татабунарское восстание вполне показывает, что бессарабское крестьянство было сильно недовольно результатами аграрной реформы, и румынам удавалось удерживать его в повиновении только насилием.

По бессарабскому крестьянству сильно ударил аграрный кризис, который сопровождал Великую депрессию. Глобальный аграрный кризис начался в 1928 году и оказался связан с сокращением платежеспособного спроса и потребления сельскохозяйственной продукции. Цены на продовольствие падали, развивалось перепроизводство сельхозпродукции, что в условиях высоких налогов (к примеру, бессарабские крестьяне с наделом до 3 гектаров имели годовой доход в 2222 лей, из которых 2200 лей уплачивали в виде налогов[198]) и большой задолженности крестьянских хозяйств вело к их быстрому разорению. Однако отличием предыдущих аграрных кризисов от Великой депрессии было то, что крестьянам на сей раз некуда было уходить — кризисом одновременно оказалась охвачена и промышленность, в городах была сильная безработица. Аграрный кризис усиливал падение экономики целого ряда капиталистических стран, в том числе и Румынии[199].

В Великую депрессию румынам особенно не повезло. В первый же год кризиса они получили рекордный урожай. Если в 1928 году было собрано 8,6 млн тонн зерновых, то в 1929 году — 13,5 млн тонн. Урожаи 1931–1932 годов также были хорошими. Сочетание депрессии и высоких урожаев привело к феноменальному падению цен на зерновые культуры. В 1930–1935 годах цены на пшеницу упали до уровня 49,5 % к уровню 1928 года, а в сентябре 1931 года они снизились до минимального уровня — 16,7 % к уровню 1928 года. Цены на кукурузу упали до 37,8 % к уровню 1928 года, минимальный уровень был в июне 1933 года — 15,4 %[200]. Причем такие низкие цены держались вплоть до 1941 года, когда военные потребности подняли цены сверх докризисного уровня.

В общем, Румыния в 1930-х годах была целиком во власти сильного аграрного кризиса, колоссального обесценивания крестьянского труда и продукции сельского хозяйства. Несмотря на то что в 1935–1937 годах аграрный кризис несколько ослабел из-за благоприятной конъюнктуры на мировых рынках[201], связанной с неурожаем 1934/35 года (в Румынии собрали 8,5 млн тонн зерновых), позволившей Румынии увеличить экспорт пшеницы — главного экспортного продукта, тем не менее все 1930-е годы румынское сельское хозяйство слабело и разорялось. По подсчетам Василе Бозга, румынское сельское хозяйство с 1929 по 1938 год недополучило из-за падения цен на зерновые колоссальную сумму в 449,5 млрд лей.

Поскольку в Румынии 75 % крестьян имели надел до 5 гектаров, позволявший только обеспечивать свои продовольственные потребности, то это обнищание всей тяжестью легло на плечи беднейшей части крестьян. В особенности сильно разорялась и нищала Бессарабия, в которой румынские власти проводили политику ликвидации любой промышленности, кроме пищевой. В 1926 году на Бессарабию приходилось 6,6 % основного капитала румынской промышленности, тогда как в 1937 году — 1,7 %. По отраслям доля пищевой промышленности в Бессарабии выросла за это же время с 77,1 % до 92,4 %, тогда как металлообработка сократилась с 5,9 % до 0,9 %, а текстильная промышленность — с 3,6 до 1,7 %'. Румыны даже демонтировали и вывезли за Прут ряд бессарабских предприятий, например железнодорожные мастерские в Бендерах, Бессарабке и Флорешт.

Мало того, что промышленность уничтожалась. Работающие предприятия были сильнейшим образом недогружены. В 1937 году производственные мощности имели следующий уровень использования: выгонка спирта — 10–12 %, мукомольная — 30–34 %, маслобойная — менее 50 %, текстильная — 5—20 %, металлообрабатывающая — 5 %, деревообрабатывающая — меньше 10 %, кожевенная — 4–5 %'. В 1938 году закрылся нефтеперерабатывающий завод в Кишиневе мощностью 25 тонн нефти в сутки.

Удушение промышленности в Бессарабии делалось для того, чтобы обеспечить промышленность основной части Румынии — Старого Королевства, где было сосредоточено 85 % промышленного капитала, рынком сбыта. Бессарабским крестьянам просто некуда было уйти из деревни, и потому там появились все признаки острого и затяжного аграрного кризиса: перенаселение, чрезмерное истощение земли, сокращение скота, износ инвентаря и прогрессирующая бедность.

Первым признаком этого кризиса стало огромное количество крестьянских хозяйств, не имеющих достаточного земельного надела. Безземельных и малоземельных было 42,7 % в Оргеевском уезде и 68,7 % в Хотинском и Черновицком уездах[202]. Вторым признаком была нехватка сельхозинвентаря. В 1937 году на 630 тысяч хозяйств приходилось 451,6 тысячи плугов, 6907 сеялок и 2009 молотилок[203]. Механической тяги почти не было. В 1937 году на всю Бессарабию имелся 361 трактор[204]. Наконец, с 1923 по 1937 год резко упала численность скота. Поголовье крупнорогатого скота — сократилось с 821 тысячи до 462 тысяч голов, овец и коз — с 2,4 млн до 1,9 млн голов, свиней — с 513 до 336 тысяч голов.

Помимо всего прочего, Бессарабия под румынской властью была страной неграмотных. По данным румынской переписи населения в 1930 году, 72 % населения было неграмотными, или 1,38 млн человек, из которых 1,26 млн неграмотных проживало в деревне. При этом в 1930-х годах в Бессарабии количество средних школ сократилось с 76 до 39, а количество средних профессиональных школ — с 55 до 43. Все высшее образование в Бессарабии было представлено теологическим и агрономическим факультетами Ясского университета, открытыми в Кишиневе. Само по себе характерно, что румынское правительство считало, что бессарабцы должны только пахать и молиться. Еще в 1921 году Румыния признала нежелательным обучение бессарабцев за границей, в частности в Чехословакии, а в 1935 году вышел запрет высылать деньги бессарабским студентам, обучающимся за границей. То есть румыны сознательно держали Бессарабию в неграмотности и препятствовали развитию образования. Для сравнения, в Молдавской АССР неграмотность была ликвидирована в 1934 году, а в 1939 году действовали 504 школы, 9 специальных школ и 3 высших учебных заведения[205].

Все это нагляднейшим образом показывает тот факт, что румыны вели себя в Бессарабии именно как оккупанты, которые основательно ограбили бессарабских крестьян, а потом целенаправленно превращали страну в нищую, неграмотную и забитую аграрную окраину.

Возврат Бессарабии

Вопреки утверждениям Виктора Суворова, что СССР якобы захватил или оторвал Бессарабию, ее возвращение в СССР состоялось относительно мирно, хотя и не без стычек и перестрелок. У командования РККА был готов план военной операции. 26 июня 1940 года В.М. Молотов передал румынскому послу Георге Давидеску ноту с ультимативным требованием о возврате Бессарабии и Северной Буковины, населенной украинцами. 27 июня в Румынии была объявлена мобилизация, однако вечером того же дня Коронный совет Румынии решил принять советские условия.

Утром 28 июня началась эвакуация румынских войск и продвижение в Бессарабии и Северной Буковине советских войск. К 1 июля 1940 года советские войска установили полный контроль над всей территорией, переданной СССР, и над новой советско-ру-мынской границей.

Румыны при эвакуации активно грабили местное население, так что сумма ущерба составила 1 млрд лей. Для пресечения грабежа и вывоза имущества в Румынию советские войска 29 июня 1940 года выставили на Пруте погранпосты для проверки выходящих румынских войск с целью изъятия награбленного. Впоследствии ставился вопрос о возмещении убытков, однако в ноябре 1940 года Румыния категорически отказалась выплачивать какие-либо компенсации.

Зато 2 июля 1940 года Румыния потребовала от СССР вернуть оружие и боеприпасы, брошенные румынскими солдатами при эвакуации. Первоначально советская сторона отказалась от передачи, но впоследствии, когда оружие было собрано, передача все же состоялась. Советский Союз передал Румынии оставленное в Бессарабии и Буковине оружие и боеприпасы: 66 тысяч винтовок, 1350 пулеметов, 8152 револьвера, 201 пушку, 109 тысяч снарядов и 17 млн патронов[206]. Эти данные показывают, что по существу это была не эвакуация, а паническое бегство румынской армии из Бессарабии и Буковины. Брошенным оружием можно было вооружить, по крайней мере, две пехотные дивизии.

В Бессарабию стали возвращаться ее жители, которые в разные годы вынуждены были выехать в Румынию и которые не хотели жить под румынской властью. Через месяц, к 26 июля 1940 года, несмотря на многочисленные препятствия, чинимые румынскими властями, вернулось 149,9 тысячи человек. К 16 декабря 1940 года вернулось около 300 тысяч репатриантов, в том числе из Румынии — 220 тысяч. Население Бессарабии увеличилось на 9,5 %[207]. Совершенно очевидно, какую власть бессарабцы считали своей, и очевидно, что они не считали СССР «коммунистическим рабством».

Так же, как в Западной Белоруссии и Западной Украине, в Бессарабии сразу же началось решительное и коренное переустройство всего хозяйства и образа жизни. Только, пожалуй, еще более решительное, чем в рассмотренном выше белорусском примере.

Первым делом состоялась земельная реформа. На первом этапе аграрной реформы было конфисковано 163,6 тысячи гектаров земель, из них 134,8 тысячи гектаров, в том числе 71 тысяча гектаров с урожаем, были распределены между безземельными и малоземельными крестьянами. В конечном итоге землей было наделено 186,4 тысячи наиболее нуждающихся хозяйств[208]. Малоземелье и безземелье было практически ликвидировано.

Уже осенью 1940 года, на озимый сев, стали создаваться прообразы колхозов — супряги, аналогичные товариществам по обработке земли в СССР. В осенний сев 1940 года организовано 57 тысяч супряг, в которые вступили 139,7 тысячи хозяйств, а весной 1941 года в Бессарабии было уже 106 тысяч супряг, в которых состояло 348,7 тысячи хозяйств — 75 % всех крестьянских дворов. Весной 1941 года началось создание колхозов и МТС. К началу войны в Бессарабии было 120 колхозов, в которые вступили 15,8 тысячи дворов и 52 машинно-тракторные станции, в которых было 700 тракторов, вдвое больше, чем за год до этого было во всей Бессарабии[209].

Сразу же была проведена национализация 120 предприятий, и в течение второго полугодия 1940 года почти все они были пушены в ход, обеспечив работой 80 тысяч человек. В сентябре 1940 года на базе механических мастерских был основан Кишиневский механический и чугунолитейный завод № 1, на котором было занято 200 рабочих[210].

До возвращения в СССР в Бессарабии свирепствовали болезни. По весьма несовершенной румынской статистике, в 1939 году в Бессарабии было зафиксировано 508 случаев сыпного тифа, 1058 случаев брюшного тифа, 1070 случаев сибирской язвы. Малярия, сифилис и туберкулез и вовсе были «привычными» болезнями. В 1939 году было зафиксировано 134,3 тысячи случаев малярии, на население в 3 млн человек. При этом в сельской местности болезни чаще всего вообще никем не фиксировались. После возвращения Бессарабии в СССР было запланировано открыть целую медицинскую сеть: 22 новые поликлиники, 12 венерических диспансеров, 10 туберкулезных диспансеров, 15 детских консультаций, 30 родильных домов[211]. По всей видимости, полностью построить все запланированные медицинские учреждения не успели.

Весьма решительно взялись за ликвидацию неграмотности. К февралю 1941 года доля неграмотных сократилась до 40,4 %[212].

На социальные и экономические преобразования в Бессарабии оказалось слишком мало времени, чуть менее года. Потому многих мероприятий выполнить просто не успели и не успели начать масштабную перестройку всего хозяйства, наподобие того, как это было сделано в Западной Белоруссии. Но даже то, что было сделано в этот год до начала войны, все равно весьма впечатляет, в особенности по сравнению с постепенной деградацией и обнищанием Бессарабии под румынской властью.

Все это показывает, насколько утверждения Виктора Суворова о «захвате Бессарабии» ложные, насколько они противоречат фактам. Во всем длинном бессарабском вопросе нет ни малейшего намека на угрозу румынской нефти. СССР считал Бессарабию оккупированной территорией, все 1920-е и 1930-е годы добивался ее возврата, и вот когда сложились благоприятные условия, Советский Союз осуществил этот возврат на условиях мирной передачи. Даже вернул румынам брошенное оружие. Говорить, что «захват Бессарабии» — это признак подготовки СССР к агрессии — это утверждение вообще за гранью всякой здравой логики.

Борьба за румынскую нефть

«Эта книга ломала мою жизнь. Увидеть такую книгу — то же самое, что обернуться вдруг на переезде и ощутить всем существом слепящий прожекторами, летящий из мрака экспресс в тот самый момент, когда не остается времени даже на прощальный вопль. А самое интересное в том, что книгу эту даже не надо было читать. Она оглушала и плющила одним только названием, только титульным листом. Взглянул — и умри. Взглянул — и лопни от изумления»[213], — пишет Виктор Суворов в начале своей книги «Самоубийство». Это он пишет о книге генерал-полковника Л.М. Сандалова «Боевые действия войск 4-й армии Западного фронта в начальный период Великой Отечественной войны».

Это хорошо, что на него книги оказывают такое воздействие. У меня есть еще одна такая книга, которая будет для него поездом на переезде и колуном между глаз. Только написана она по-французски. Но название все равно шибает: «Le IIIе Reich et le pfetrole roumain». Или, по-русски, «Третий Рейх и румынская нефть». Ну как, шибануло?

Эта книга представляет собой весьма подробное исследование роли румынской нефти в военных приготовлениях Германии в 1938–1941 годах, в которой подробно описано, кому румынская нефть принадлежала, в какие страны экспортировалась, как за нее шла борьба. Книга интересна двумя своими сторонами. Во-первых, она закапывает «концепцию» Виктора Суворова о том, что Румыния якобы была «нефтяным сердцем Германии». Во-вторых, она нам позволяет оценить важнейший момент во Второй мировой войне, который резко усилил Германию и создал ей условия для нападения на СССР.

Сначала бросим взгляд на румынскую нефтяную промышленность. Источник нефти был небольшой. На 1937 год в Румынии разведанных запасов было 60 млн тонн. Все запасы сосредоточены в районе Плоешти. Тогда разрабатывались месторождения сравнительно небольшого района в долинах рек Дымбо-вица, Яломица, Прахова и Теляжен, которые давали 98,7 % всей румынской нефти[214]. Вокруг Плоешти было 17 нефтеперегонных заводов, которые имели мощность в 1939 году в 11,9 млн тонн нефти в год, емкости для хранения нефти и нефтепродуктов объемом 1477 тысяч тонн. От Плоешти отходили нефтепроводы и продуктопроводы на Джурджу, Кымпину, Бэйкой и Бухарест. Джурджу — румынский порт на Дунае, на границе с Болгарией. Кымпина — маленький городок с нефтеперегонными заводами, а Бэйкой — городок с нефтепромыслами. Нефть и нефтепродукты шли по трубопроводам в основном в Джурджу, где грузились на речной и морской транспорт.

К 1939 году румынская нефтяная промышленность уже прошла свой пик добычи, наступивший в 1936 году, когда было добыто 8,7 млн тонн. К 1938 году добыча упала до 6,59 млн тонн, а к 1939 году — до 6,22 млн тонн[215]. Нефть в период Великой депрессии стала самым выгодным товаром Румынии, и пик довоенной добычи румынской нефти приходится именно на кризисные и послекризисные годы. В 1920 году было добыто 1,1 млн тонн, в 1930 году — 5,7 млн тонн, в 1934 году — 8,4 млн тонн. Краткий период межкри-зисного улучшения в 1934–1937 годах был одновременно и временем пика довоенной добычи румынской нефти. Этот уровень был перекрыт только после войны, когда удалось в 1972 году достичь нового пика добычи нефти — 14,8 млн тонн.

Румынская нефть вывозилась на рынки стран Средиземного моря, в придунайские страны, а также в британские и французские колонии в Африке и на Ближнем Востоке. Сама нефть и ее сбыт были ареной острого соперничества между капиталистическими хищниками.

Нефть в Румынии в 1937 году добывало десять акционерных обществ, причем самые крупные из них: Astra-Romana, Steava Romana, Concordia, Colombia, Unirea, контролировались британским, французским, бельгийским и голландским капиталом, преимущественно, конечно, британцами и французами. Эта группа капиталистов контролировала 67,63 % добычи румынской нефти в 1937 году. 10,5 % принадлежало американцам, 17 % — румынам, 4,6 % — итальянцам. Самая низкая доля была у немецких капиталистов — 0,22 %. Впрочем, акционерные общества, в которых доминировал румынский капитал, поставляли нефть в Германию[216].

Приведем таблицу по экспорту различных компаний, чтобы было понятно, куда шла румынская нефть накануне войны и в каких количествах[217]:

Германия

Великобритания

Франция

Зона влияния Великобритании и Франции

Италия

Придунайские страны

Всего (тонн)

Astra

9

11

2,4

37

4,7

12,2

1 010771

Concordia

10,9

0,26

3,5

17,4

14

38,7

569 751

Steava

14,6

21

17,5

10,5

17,4

5,4

364 769

Unirea

23

34,5

—

9,8

1,4

5,2

238 631

Colombia

—

4

27,4

61

—

—

128 549

Creditul

13,8

—

25

15,3

26,7

16,9

274 744

Rafinajul

54,6

—

3,9

5

11,6

12,7

237 617

Redeventa

37,7

0,9

4,9

26,4

0,4

15,4

255 036

Крупные компании, принадлежащие англо-французскому капиталу, старались закрывать своими поставками как можно больше стран, чтобы монополизировать рынки, на которые экспортировалась румынская нефть, и держать как можно более высокие цены. Эти же компании экспортировали в Германию большие объемы нефти. Германия могла нефть покупать, но не могла контролировать добычу, производство и сбыт нефтепродуктов, и в условиях подготовки к войне это становилось веским фактором.

В 1938 году в Германии, в рамках составления планов по мобилизации экономики, стали составлять план потребления топлива. По расчетам, подготовленным по указанию уполномоченного по четырехлетнему плану Германа Геринга, этот план выглядел следующим образом[218]:

1939

1940

1941

1942

1943

1944

Авиационный бензин (млн тонн)

2,1

4,1

10

10

10

10

Моторный бензин (млн тонн)

2,6

2,9

3

3,4

3,6

4

Дизтопливо (млн тонн)

1,6

2

2,3

2,4

2,6

2,8

Мазут (млн тонн)

2

3,3

3,5

3,5

4,2

4,3

Смазочные масла (млн тонн)

0,8

0,9

1,4

1,6

1,8

2

Всего (млн тонн)

9,1

13,2

20,2

20,9

22,2

23,1

План этот, конечно, не был выполнен, однако он вызвал бурную активность Германии в импорте нефти и нефтепродуктов, с целью создания мобилизационных запасов топлива. В 1938 году Германия импортировала из разных стран 4,9 млн тонн сырой нефти и нефтепродуктов, причем по сырой нефти основными поставщиками стали Мексика, США и Венесуэла. Активность Германии привела к укреплению позиций в Румынии, и доля Германии в румынском экспорте выросла с 19 % в 1937 году до 26,5 % в 1938 году. После Мюнхенского соглашения, осенью 1938 года Германия попыталась установить свое монопольное положение в экспорте румынской нефти и нефтепродуктов. Однако в декабре

1938 года немцы получили далеко не все, что хотели, и была достигнута договоренность о расчетах за нефть и нефтепродукты поставками оружия, а также немцам пришлось согласиться на импорт 500 тысяч тонн кукурузы и ячменя и 400 тысяч тонн пшеницы[219]. По плану заместителя уполномоченного по четырехлетнему плану и представителя ИГ «Фарбениндустри» Карла Крауха, импорт нефти и нефтепродуктов из Румынии в месяц должен был составлять 400 тысяч тонн, но в начале

1939 года импорт не превысил 61 тысячи тонн. Румыны на переговорах в феврале 1939 года пытались добиться от Германии гарантий их границ (главным образом, чтобы удержать Бессарабию), но немцы от этого отказались.

На помощь Германии пришла Венгрия, которая 15 марта 1939 года оккупировала Карпатскую Украину. Румыния в ответ мобилизовала пять корпусов и снова попыталась привлечь Германию на помощь. В результате 22 апреля 1939 года Румыния пошла на удовлетворение немецких условий и подписала соглашение. Экспорт нефти в Германию увеличился до 90 тысяч тонн в месяц, а немецкая доля увеличилась до 38,4 %[220].

С началом войны с Польшей немецкие потребности в нефти оценивались в 500 тысяч тонн в месяц, из которых внутренним производством покрывалось 300 тысяч тонн, тогда как 200 тысяч тонн должно было быть обеспечено импортом. Однако Великобритания и Франция развернули с началом войны торговую войну против Германии в Румынии, чтобы помешать экспорту нефти в Германию.

У Великобритании были хорошие перспективы. Еще в августе 1939 года британское правительство выкупило Англо-Британскую транспортную компанию, которая за год войны скупила 48 % всех нефтеналивных барж и судов, ходивших по Дунаю. Доля компании в нефтеналивном флоте достигла 74 %. Французы после начала войны эвакуировали 50 своих судов с Дуная. Кроме этого, британские и французские компании скупали все баржи, буксиры, железнодорожные цистерны, пригодные для перевозки нефти, а также скупали всю возможную нефть в Румынии и вывозили ее. До июня 1940 года британцы скупили 680 тысяч тонн, а французы скупили 325 тысяч тонн нефти, которые были вывезены в эти страны.

Для того чтобы вынудить Румынию отказаться от соглашения с Германией по поставке нефти, Великобритания ввела эмбарго на поставку британских товаров. С началом войны британцы разрабатывали план взрыва и уничтожения румынских нефтепромыслов и даже прислали для этого роту саперов. Но реализовать им этот план не удалось.

Торговая война возымела определенный успех, выразившийся в том, что поставки нефти в Германию из Румынии стали сокращаться[221]:

Германия

Британская империя

Франция

Апрель-август 1939 (в месяц)

139 353 тыс. т

38,20%

34 687 тыс. т

9,50%

35 901 тыс. т

9,95%

Сентябрь

69 691

33,85

33 578

16,31

8859

4,3

Октябрь

83 713

27,42

34 049

11,15

32 567

10,67

Ноябрь

88 835

29,62

39 088

13,03

25 011

8,34

Декабрь

81 923

19,86

145 699

35,33

58 203

14,11

Январь 1940

28 246

9,18

123 180

40,01

59 533

19,34

Февраль

30 778

14,17

81 516

37,53

15 160

6,98

Март

44 797

15

130 398

43,69

18 556

6,22

Апрель

49 855

18,98

75 511

28,74

36 000

13,7

Май

104 231

21,36

98 382

20,17

93 620

19,2

Июнь

94 251

42,35

12 223

5,47

19 350

8,68

Июль

193 243

59,27

—

—

—

—

Август

186 850

58,23

6053

1,89

500

0,16

С декабря 1939 по май 1940 года доля Германии упала до 15–20 % в румынском экспорте, тогда как основная часть нефти уходила в Великобританию и Францию. Британцам удалось сократить экспорт нефти в Германию до минимального уровня. Положение кардинально изменилось только после поражения Франции и катастрофы под Дюнкерком. В июне 1940 года, после завершения битвы за Дюнкерк 4 июня 1940 года, доля экспорта румынской нефти в Германию выросла до 42,3 %, а в последующие месяцы выросла почти до 60 %.

3 июля 1940 года Румыния выслала весь британский персонал из страны, а нефтепромыслы были взяты под усиленную охрану румынских войск. Вскоре немцы опубликовали план уничтожения нефтепромыслов и прерывания судоходства по Дунаю, захваченный во Франции.

Сплетение событий лета 1940 года: поражение Франции и Великобритании в Европе, возврат Бессарабии и Буковины СССР, уступка Северной Трансильвании Венгрии и Южной Добруджи Болгарии, общая безвыходная ситуация для Румынии заставили румынское правительство Иона Антонеску броситься в объятия к Германии и стать германским сателлитом со всеми вытекающими из этого последствиями. Только с этого момента Румыния становится крупным поставщиком нефти для Германии.

Данные по экспорту нефти из Румынии показывают, что летом 1940 года Румыния вовсе не была «нефтяным сердцем Германии», как утверждает Виктор Суворов. 60 % своей месячной потребности в топливе Германия покрывала своей добычей нефти, составлявшей около 600 тысяч тонн в год, и производством синтетического топлива. Румыния занимала весьма значительное место в немецком нефтяном импорте, особенно в связи с прекращением импорта из стран — союзников Великобритании и Франции. Однако она полностью покрыть месячный дефицит топлива не могла. Германский дефицит в 1940 году покрывался не только румынскими, но и советскими поставками нефти[222]:

Месяц

Советские поставки нефти в Германию, тыс. т

Январь

18 500

Февраль

29 000

Март

22 000

Апрель

35 000

Май

50 000

Июнь

80 000

Июль

96 000

Август

95 000

В июне 1940 года поставки румынской и советской нефти практически сравнялись, а в июле 1940 года СССР поставил нефти в объеме 50 % от румынских поставок. Потому в июне 1940 года, т. е. в момент передачи Бессарабии и Буковины СССР, Германии было очень не с руки ссориться с Советским Союзом. Можно было лишиться пятой части месячной потребности в нефти, а поставки румынской нефти тогда были еще далеко не гарантированы, хотя бы потому, что британцы могли уничтожить румынские нефтепромыслы.

Итак, если подвести итоги, то ресурсная часть нефтяного баланса Германии в 1940 году складывалась из следующих источников:

— внутренняя добыча в Германии — 720 тысяч тонн[223],

— внутренняя добыча в Австрии — 354 тысячи тонн[224],

— добыча в Польше — 124 тысячи тонн[225],

— производство синтетического топлива — 2500 тысяч тонн нефтяного эквивалента[226],

— импорт из Румынии — 1147 тысяч тонн[227],

— импорт из СССР — 658 тысяч тонн[228].

Всего Германия в 1940 году получила из этих источников 5,5 млн тонн нефти. Из них 63 % приходилось на внутреннюю добычу и производство синтетического топлива.

Таким образом, тему о «Румынии — нефтяном сердце Германии» нужно закрыть, а утверждение Виктора Суворова о том, что Германия якобы начала «превентивную войну» против СССР из-за «захвата Бессарабии» нужно считать полностью ложным. Во-первых, СССР считал Бессарабию оккупированной территорией. Во-вторых, Румыния передала Бессарабию и Буковину в мирном порядке, хоть и не без давления. В-третьих, Германия признавала права СССР на Бессарабию и не препятствовала ее передаче. В-четвертых, Германия получила доминирующее положение в румынской нефтяной промышленности только после поражения Франции и Великобритании, т. е. уже после передачи Бессарабии СССР. В-пятых, Германия имела свои собственные источники нефти и топлива, покрывающие основную часть потребления.

Виктору Суворову и его сторонникам остается только порекомендовать читать побольше книг по истории, чтобы не выдвигать столь диких и абсурдных утверждений.

Глава шестая

ОТВЕТ НА ГЛАВНЫЙ ВОПРОС

В главе 26 «Ледокола» Виктор Суворов задает главный вопрос своей книги: «Центральный вопрос моей книги: если Красная Армия не могла вернуться назад, но и не могла долго оставаться в приграничных районах, то что же ей оставалось делать?»[229]. И потом добавляет: «Все коммунистические историки боятся давать ответ на этот вопрос».

Не знаю, отнесет ли меня Виктор Суворов к коммунистическим историкам, но ответ на этот вопрос меня не страшит. Красная Армия должна была перейти в наступление, сокрушить Германию и освободить от тягот империалистической войны, а заодно и от капиталистов всю Европу. И при этом Советский Союз вовсе не был агрессором.

Какие аргументы? Такие. Во-первых, в 1940 году в Европе сложилась обстановка, которая настоятельно потребовала от СССР вступления в войну в форме решительного контрнаступления на Германию с целью ее разгрома. В реальности это осуществить не удалось и немцам удалось дойти до Волги. Во-вторых, в отличие от Польши, Румынии и Германии, которые вели себя на присоединенных территориях как захватчики, грабители и оккупанты, СССР на присоединенных территориях устанавливал Советскую власть и проводил такие социально-экономические изменения, что жизнь от этого становилась в разы лучше. Примеры Западной Белоруссии и Бессарабии рассматривались выше.

Везде СССР помогал преодолевать застарелые проблемы, помогал развиваться, поддерживая своими ресурсами и помощью. Этому подходу Советский Союз не изменил и после Второй мировой войны, хотя тогда возможности по оказанию помощи странам Восточной Европы были весьма ограничены из-за огромного ущерба от войны. Так что, когда вслед за Красной Армией идут врачи, учителя, инженеры, создаются колхозы, заводы, открываются школы, театры и библиотеки — это вовсе не агрессия и не оккупация и тем более не «коммунистическое рабство», что бы там ни говорили сторонники Виктора Суворова.

В литературе, как правило, не дается четкого объяснения ситуации, сложившейся летом 1940 года, и именно на этой почве растут многочисленные заблуждения, приводящие к различным «концепциям». Потому нужно более пристальное внимание уделить процессу превращения Германии в военного монстра, который напал на СССР. Этот процесс прошел настолько быстро, что отреагировать на него оказалось затруднительно. Именно с этим процессом оказались связаны судьбоносные решения 1940–1941 годов.

Усиление захватами

Теперь вопрос — каким это образом Германия, еще в начале войны страдавшая от нехватки продовольствия и сырья, вдруг стала настолько могущественной страной, что смогла напасть на вторую в мире индустриальную державу того времени? Причем не просто напасть, а нанести серьезное поражение и дойти до Ленинграда, Москвы и Сталинграда.

При рассмотрении примеров Польши и Румынии хорошо видно, во что оборачивалась их слабость и отсталость. Польша потерпела сокрушительное поражение в войне, оказалась оккупированной и расчлененной на части. В случае с Румынией обошлось без боевых действий, но ее обидели все, кому было не лень. После возврата Бессарабии и Буковины СССР ее стали терзать соседи, Венгрия и Болгария оторвали себе по куску румынской территории. Для Румынии это были серьезные потери. Население сократилось с 20 млн человек до 13,5 млн человек. В 1940 году в результате территориальных уступок Румыния потеряла около 40 % всех предприятий пищевой, 20 % металлургической, 19 % химической, 15 % текстильной промышленности[230]. Страна, и без того бедная и слабая, ослабла еще больше и в конечном итоге перешла в германские сателлиты.

Германия же, начавшая войну с введенной карточной системой на продовольствие, с ограниченным запасом сырья и топлива и с еще более ограниченным запасом оружия и боеприпасов, в 1940 году вдруг превратилась в военного гиганта.

В принципе в советской литературе давался ответ на этот вопрос: «На Германию работала вся покоренная Европа». Этот ответ правильный, но доказательная сила его невелика. Даже среди специалистов по истории Второй мировой войны редко встречаются люди, имеющие четкое представление о хозяйственных и военных возможностях европейских стран, а также о том, какое влияние на Германию оказали их захват и оккупация. В свете общего пренебрежения хозяйственной подоплекой войны ответ на эти вопросы даже для хороших специалистов весьма затруднителен.

В общем и целом положение можно обрисовать следующим образом. Германия в границах 1937 года, конечно, была довольно слабой страной, не имеющей достаточно ресурсов и сырья для ведения сколько-нибудь крупной войны. Возможности немецкой экономики на тот момент могли обеспечить войну с достаточно слабым соседом: Чехословакией или Польшей. Германия планировала начать с Чехословакии, для чего был разработан план «Грюн». Однако в силу Мюнхенского соглашения войны не произошло, и Германия почти без боев в два приема оккупировала Чехословакию: сначала Судетскую область, а потом и всю страну.

Надо отметить, что сама по себе Чехословакия была серьезной добычей для Германии. В ней было сосредоточено 75 % всей промышленности Австро-Венгерской империи. Небольшая по площади, Чехословакия была страной индустриальных рабочих — 2,7 млн человек. Вместе с семьями они составляли 40 % населения[231].

Чехословакия имела мощную и хорошо оборудованную черную металлургию и машиностроение. В 1929 году страна производила 3 млн тонн кокса, 1,6 млн тонн чугуна, 2,2 млн тонн стали, в том числе 82 тысячи тонн специальных сталей[232]. Отрасль насчитывала 1600 предприятий, на которых работало 250 тысяч человек. Значительная часть ее производила оружие. Так, по оценкам на начало 1930-х годов, чехословацкая военная промышленность могла производить значительные объемы оружия и боеприпасов. 8 оружейных заводов в год могли выпускать 700–800 тысяч винтовок, 40^50 тысяч ручных и 20–25 тысяч станковых пулеметов в год. 15 патронных заводов могли выпускать в год 200–250 млн патронов, 1 млн снарядов, несколько миллионов гранат, авиабомбы, мины. После мобилизации производство патронов могло быть доведено до 1,5–2 млрд штук, производство снарядов могло быть доведено до 10–12 млн штук в год. Машиностроительная промышленность могла выпускать после мобилизации 8— 10 тысяч орудий, 30–35 тысяч автомобилей, около 3 тысяч тракторов, 2–3 тысячи танков и 2 тысячи бронемашин, около 3 тысяч самолетов[233]. В Чехословакии была мощная химическая промышленность — 600 предприятий, и в особенности было развито азотное производство, имеющее огромное значение для производства поро-хов и взрывчатых веществ. В текстильной промышленности Чехословакия занимала третье место в мире.

В СССР относились к Чехословакии серьезно и считали, что страна вполне может стать оружейным цехом для антисоветского блока, поскольку она поставляла оружие в Польшу и Румынию. Потому захват Чехословакии для Германии означал серьезное усиление именно военно-промышленного потенциала и увеличение военных запасов. В Чехословакии немцы захватили оружия и боеприпасов, достаточных для оснащения 40 дивизий. Скажем, чешские танки широко использовались на Восточном фронте в 1941 году.

Последствия захвата и оккупации Польши для Германии уже рассматривались. Рейх получил возможность производить оружие и боеприпасы для Вермахта на 300 крупнейших польских предприятиях. Также заказы в Польше разместил и флот. Для Кригсмарине в Польше выпускалось минно-торпедное оружие, различное вооружение (т. е. приборы) для кораблей и подводных лодок.

Так что добыча от первых же захватов была весьма высока и значительно увеличивала германский военно-промышленный потенциал. В 1938 году немецкая машиностроительная продукция давала около 11 млрд марок товарной продукции, из которой 6 млрд марок приходилось на военную продукцию. В 1939 году, после захватов Австрии, Чехословакии и Польши, после реконструкции и строительства новых предприятий, мощность немецкого машиностроения увеличилась до 20–24 млрд марок товарной продукции, т. е. увеличилась вдвое[234]. Мобилизационная способность немецкого машиностроения в 1939 году в советских материалах оценивалась в 11–12 млрд марок. Германия в военно-промышленном отношении стала в два раза сильнее, чем до начала захватов и войны.

Расширение территорий дало Германии возможности увеличения армии. Захват и присоединение Австрии, Чехословакии и Польши значительно увеличили население Германии. Если в 1938 году население составляло 68 млн человек, то к началу 1940 года в новых границах Германии проживало 107 млн человек, не считая населения генерал-губернаторства Польши.

Это обстоятельство серьезно увеличило призывной контингент. Если в 1938 году мужчин в возрасте 20–35 лет было 8,8 млн человек, то в 1940 году — около 11 млн человек[235]. Призывной контингент при 7 %-ном отсеве составлял 7–7,5 млн человек. В сентябре 1939 года было мобилизовано 2,5 млн человек, что составляло 49 % всего призывного контингента Германии в границах 1938 года, который составлял при 7 %-ном отсеве 5,1 млн человек. После всех присоединений доля мобилизованного призывного контингента упала до 34 %.

Однако и это еще не все. Территориальные захваты обеспечили Германию рабочей силой, необходимой для работы военной промышленности. По существовавшим тогда соотношениям на одного солдата в армии должно быть три работника в военной промышленности. Чтобы призвать весь призывной контингент в армию, требовалось выставить 22,5 млн рабочих в военную промышленность. В конце 1939 года представители промышленности и армии дружно жаловались на нехватку рабочей силы и даже проводили частичные демобилизации и предоставление длительных отпусков для военнослужащих, чтобы компенсировать эту нехватку. Однако с начала 1940 года все большее и большее место стал занимать принудительный труд иностранных рабочих, захваченных и пригнанных в Германию. В 1940 году таких рабочих было 661 тысяча человек, в том числе 249 тысяч военнопленных[236].

В 1940 году Германия имела 107 млн человек населения Рейха и 12,5 млн человек населения генерал-губернаторства Польша. Всего 119,5 млн человек. За вычетом призывников, Германия имела примерно 64 млн человек трудоспособного возраста и вполне могла обеспечить потребности в рабочей силе. В последующие месяцы захваченная территория и население прирастали. К концу 1940 года население Германии и оккупированных территорий увеличилось еще на 50 млн человек и составило 169,5 млн человек. Столько же населения было в СССР в 1937 году.

Конечно, население в СССР и население в Германии — это две большие разницы. В Советском Союзе в крайнем случае могли призвать всех, кто мог поднять оружие. Германия же не могла поставить всю массу захваченного населения под ружье, хотя активно пыталась привлечь их к участию в войне путем формирования всевозможных национальных частей. Недостаток вооруженных сил в определенной степени компенсировали войска Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии, т. е. союзники и сателлиты Германии. При этом эти войска обеспечивало своей работой население союзнических и сателлитных стран. После нападения на СССР ситуация еще больше изменилась в пользу Германии. К декабрю 1941 года Германия оккупировала территорию СССР, на которой проживало 74,5 млн человек — 39 % населения. Наивысший пик потерь населения от немецкой оккупации был с декабря 1941 по ноябрь 1942 года, когда на оккупированной территории проживало 79,9 млн человек, или 41,9 % населения[237]. Против Германии и ее союз ников СССР в ноябре 1942 года мог выставить только 110,7 млн человек населения.

Таким образом, Германия за счет захватов получила серьезное преимущество в использовании иностранной рабочей силы, что позволило во время войны провести полную мобилизацию и значительно перебрать призывной контингент. За годы войны в армию было призвано 21,1 млн человек. Если бы не территориальные захваты и захваченное население, используемое для работы, то подобная мобилизация в Германии была бы невозможной.

Потому захваты с сентября 1939 по июль 1940 года очень усилили Германию. Если до этого Германия могла воевать разве что со своими восточными соседями, то после этого Гитлер мог бросить вызов Франции и Великобритании. Теперь Германия для войны с Францией была готова в гораздо лучшей степени, чем в 1914 году.

Могут сказать, что в этом нового? Мол, давно известно, что Гитлер значительно усилился за счет оккупированных территорий ив 1941 году серьезно превосходил СССР по своему военно-промышленному потенциалу. Действительно, это давно известно, хотя нелишне провести и некоторое сопоставление для большей выразительности и доказательности.

Однако констатировать, что Германия превзошла СССР по военно-промышленному потенциалу за счет захватов, вовсе недостаточно. Здесь нужно отметить еще два важных момента. Во-первых, Германия в оккупированных странах захватила большие запасы готовых товаров, полуфабрикатов, сырья, топлива и вооружения, которое могло быть немедленно использовано для подготовки агрессии. Германия не затрачивала на их производство сил и средств и в этом получала значительное преимущество в ускорении военной подготовки. Этот момент мало кто отмечает. Во-вторых, захваты военных запасов, техники, вооружения, боеприпасов дали Германии значительную фору в развертывании своих войск перед нападением на СССР и позволили немецким войскам упредить советские войска в развертывании. Это выражалось во многих моментах. Например, в 1941 году части РККА не имели достаточно автотранспорта, что делало даже мехкорпуса малоподвижными и уязвимыми для ударов. Автомобили не успели призвать из народного хозяйства. Гитлеровцы же перед нападением на СССР ограбили все захваченные страны, угнали из них весь пригодный автотранспорт и обеспечили им свои войска по нормам военного времени. Именно в трофейном автотранспорте, а вовсе не в толщине брони и калибрах танковых пушек состоит маленький секрет быстрого продвижения немецких войск и успешных для Вермахта «кессельшлахтов» в 1941 году.

В-третьих, важно проследить рост военно-про-мышленного потенциала Германии, который шел не одномоментно, а поэтапно, по мере захвата все новых стран. В этом процессе был момент количественного и качественного перелома, связанного с поражением и капитуляцией Франции. Лишь после катастрофы в Дюнкерке Германия стала настолько сильной, чтобы напасть на СССР, и главным образом за счет французских ресурсов.

Позиция сильного

Тут стоит обратить внимание, что в этот же самый период до падения Франции СССР вовсе не воспринимал Германию, как непосредственную угрозу своему существованию. Германия в 1937 году была сопоставима с СССР по уровню промышленного развития:

СССР

Германия

Чугун (млн т)

14,5

16,3

Сталь (млн т)

17,7

20

Уголь (млн т)

128

185

Нефть (млн т)

28,5

0,6

При этом СССР мог наращивать выпуск основной промышленной продукции, поскольку был обеспечен всеми видами основного промышленного сырья, тогда как Германия нуждалась в поставках большого количества импортного сырья. Австрия, Чехословакия и Польша расширили возможности Германии, однако в это же время СССР расширил свои возможности за счет Западной Белоруссии и Западной Украины. Страны остались на сопоставимом уровне при некотором преимуществе СССР за счет обеспеченности сырьем и значительно большей добычи нефти.

В это время Советский Союз явно ощущал себя сильной стороной и потому спокойно, не обращая внимания на Германию, возвращал себе все утраченные в ходе Первой мировой и Гражданской войн территории: Западную Белоруссию, Западную Украину, Прибалтику, Бессарабию. В это время война была только с Финляндией, после провала переговоров об обмене Карельского перешейка на территорию в Карело-Финской республике.

В этой перестройке границ можно заметить определенную закономерность. СССР способствовал ликвидации государств, созданных под немецкой оккупацией, или осуществил ее для всех государств, созданных на оккупированной немцами территории Российской империи во время Первой мировой войны.

Польша. Независимость была объявлена назначенным немецкими оккупационными властями Регентским советом, польская армия в определенной степени поддерживалась немецкой армией.

Литва. Государственное образование началось с созванной с разрешения немецких оккупационных властей Вильнюсской конференции 18–22 сентября 1917 года.

Латвия. В конце января 1918 года Латышский временный национальный совет образовал государство, которое было уже к концу февраля 1918 года оккупировано немецкими войсками. Немцы предлагали латышам вступить в германскую федерацию, но осенью 1918 года признали ее и передали власть латышскому правительству. Однако по Компьенскому перемирию немецкие войска оставались в Прибалтике. Немцы привели к власти прогерманское правительство и активно участвовали в гражданской войне против латы-шей-большевиков.

Эстония. В ней первоначально была сформирована советская республика. Однако в феврале 1918 года немцы оккупировали Эстонию. Первоначально они разогнали Временное правительство Константина Пятса и эстонские части, ввели оккупационный режим. Однако в начале ноября 1918 года с разрешения оккупационных властей Пяте образовал новый состав Временного правительства.

По существу, к 1940 году СССР ликвидировал пояс прогерманских государств, сложившийся по итогам Первой мировой войны. Виктор Суворов утверждает, что это было «ломанием стены», разделяющей Германию и Советский Союз. Между тем на деле Германия имела возможность и реально пыталась склонить эти государства на свою сторону, и были шансы на то, что она сумеет сколотить из них прогерманский блок. Если бы это состоялось, то на Ленинград немцы могли бы наступать не из Восточной Пруссии, а из-под Нарвы.

Финляндия и Румыния не были образованы как государства немецкими оккупационными властями, но тем не менее активно поддерживались немцами в гражданской войне и территориальных захватах. Советский Союз в 1940 году также заставил их уступить часть территории. Румынию — оккупированную в 1918 году Бессарабию и Буковину. Финляндию — Карельский перешеек.

В этой политике больше просматриваются политические мотивы, чем соображения подготовки к войне. СССР ликвидировал пояс недружественных государств, который в 1920-е и 1930-е годы существовал на западной границе. В это время Германия была связана войной с Францией и Великобританией, серьезной угрозы для Советского Союза не представляла как по военным, так и по хозяйственным основаниям, потому СССР в конце 1939 — начале 1940 года вел политику сильной державы: брал все, что считал своим.

За этими действиями Советского Союза просматривается другой замысел, касающийся всей Европы. Германия с сентября 1939 года вступила в войну с Францией и Великобританией. Эти страны были значительно сильнее Германии за счет своих колониальных владений, а также обладали сильной армией, флотом и авиацией. Французская армия опиралась на линию Мажино — укрепления на французско-германской границе. Принимая во внимание все эти обстоятельства, Сталин мог рассчитывать, что Германия может увязнуть в войне с этими своими врагами и растратить в борьбе с ними свои ресурсы.

В подобной ситуации можно было прогнозировать несколько возможных исходов. Во-первых, Франция и Великобритания могли сокрушить и разгромить Германию. В побежденной стране немецкие коммунисты при поддержке Коминтерна имели возможность прийти к власти. Тогда СССР мог вступить в войну против Франции и Великобритании и имел бы серьезные шансы разгромить их коалицию на суше и выйти к Атлантике. В этом случае страны Юго-Восточной Европы скорее всего перешли бы на сторону СССР, что создавало условия для разгрома Италии и выхода в Средиземное море для действий против британцев и перерезания британских коммуникаций и сообщения с колониями.

Британский флот столкнулся бы с сильным противником — советским Балтийским флотом. Во время войны в крайне неблагоприятных условиях (сетевые и минные заграждения, тральщики и эсминцы, шумо-пеленгаторные станции и т. д.) Балтфлот показал себя с самой лучшей стороны. Немецкий флот потерял на Балтике 280 боевых кораблей, в том числе 2 линкора, 3 крейсера, 16 эсминцев, 18 сторожевых кораблей, 59 тральщиков и 16 подводных лодок и 624 транспорта общим водоизмещением около 1,6 млн брт. Советскую подводную лодку в среднем атаковали четыре раза за поход и сбрасывали в среднем по 40 глубинных бомб. Некоторые лодки подвергались интенсивным атакам, в которых немцы сбрасывали по 240–250 глубинных бомб. Британский флот не был готов развить такой уровень противолодочной обороны.

Во-вторых, Франция и Великобритания, с одной стороны, и Германия, с другой стороны, в ходе затяжной войны могли серьезно подорвать свои ресурсы, и тогда СССР смог бы разгромить их по частям на суше и тоже выйти к Атлантике и Средиземному морю.

В обоих случаях СССР получал бы в свое распоряжение колоссальный военно-промышленный и людской потенциал Европы, и тогда позиции Великобритании и США значительно ухудшались. После определенной паузы можно было бы или заняться революционизированием многочисленных колоний европейских стран, или попытаться сокрушить вообще все основные империалистические страны.

В-третьих, Германия после длительной и изнурительной войны могла бы одержать победу над Францией и Великобританией на суше и не смогла бы противостоять натиску Красной Армии и действиям коммунистов в захваченных Германией странах. И в этом случае СССР добивался бы победы в Европе, причем на правах освободителя от тягот империалистической войны, от ига капитала, а также стороны, значительно облегчающей жизнь широким трудовым массам. Как СССР мог помогать в социально-экономическом развитии стран, видно на примере Западной Белоруссии, Западной Украины и Бессарабии.

Вряд ли это была четко разработанная и детальная программа. Скорее всего это был некий общий замысел, даже не положенный на бумагу, который изменялся и уточнялся применительно к изменению обстановки и конкретным военно-политическим условиям. Длительная и изнурительная война Германии с Францией и Великобританией для Советского Союза была объективно выгодна, поскольку действительно позволяла накопить сил и вступить в войну в ее решающей фазе и обеспечить себе полную победу в Европе с возможностью революционизирования колоний европейских держав.

Трудность здесь была в том, чтобы не допустить внезапного образования антисоветского блока в Европе и вступления США в войну на его стороне. Реализуемость такой возможности показала война с Финляндией, которой помогали Германия, Франция и Великобритания, несмотря на то, что эти страны находились между собой в состоянии войны. Потому СССР мог вступить в войну, только подвергнувшись нападению со стороны Германии. В этом случае антисоветской коалиции в Европе не возникало.

С октября 1939 года по июнь 1940 года в Генеральном штабе велась разработка планов боевых действий против Германии. Наиболее интенсивно разработка первоначальных планов началась с марта 1940 года и была завершена в июле 1940 года[238]. Весь период составления пришелся на «странную войну» на Западе, а его активизация была связана с операцией «Везерюбунг» против Норвегии. Сейчас уже нелегко точно сказать, как именно мыслилось начало войны в это время, однако сохранившиеся сведения говорят о том, что в начале войны предусматривалось нападение противника, потом серия контрударов с переходом в общее наступление.

Виктор Суворов напрасно привязывает начало боевых действий и контрнаступление к летнему периоду. РККА, в отличие от Вермахта, гораздо меньше зависела от погоды и могла начать наступление зимой, весной, в морозы, в распутицу и в жару. Это было доказано наступлением против Финляндии в декабре 1939 года и многочисленными наступлениями в ходе Великой Отечественной войны. Контрнаступление зимой, в самую непогоду и в сильный снегопад было бы для РККА наиболее выгодным.

Однако в августе 1940 года в Генеральном штабе началась переработка планов войны с Германией. Одни авторы связывают его с изменением границ СССР, другие — с позицией наркома обороны СССР Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко, который потребовал доработать план. С этими точками зрения вряд ли можно полностью согласиться. Во-первых, советско-германская граница сложилась уже в сентябре 1939 года, а присоединение Бессарабии и Буковины не вносило существенных корректив в конфигурацию границ. Во-вторых, эти точки зрения не объясняют, почему в октябре 1941 года после совещания у Сталина силы Юго-Западного фронта были резко усилены: на 31,25 % по дивизиям, на 300 % по танковым бригадам и на 59 % по авиаполкам[239]. Усиление фронта вовсе не вытекало из изменения границ или мнений военачальников. Для этого должны быть более веские причины.

Рассматривая общую обстановку в Европе, нетрудно найти эту вескую причину. В реальности в июне 1940 года реализовался самый невероятный вариант развития событий, который, очевидно, никак не предусматривался. Германии удалось разгромить бельгийские, голландские, французские и британские войска, оккупировать Францию и вынудить ее к капитуляции. Быстротечная война на Западе, приведшая к падению одной из самых сильных в военном отношении стран в Европе и поражению британского экспедиционного корпуса, радикально изменила обстановку.

Предательство Франции и переход Великобритании к обороне

Виктор Суворов обвиняет Сталина в том, что он советско-германским соглашением от 23 августа 1939 года открыл дорогу Гитлеру к войнам и захватам. Между тем, если рассматривать факты, то именно поражение и капитуляция Франции сделали Германию одной из самых мощных военных держав и дали возможность Гитлеру ввергнуть мир в длительную и крайне кровопролитную войну.

Пока что в литературе не наблюдается оценки действий французского военного командования и политического руководства в июне 1940 года как открытого предательства. Хотя это было именно предательство. Немецкие войска оказались весьма сильны, действовали необычным образом и сумели прорвать главную надежду Франции — «линию Мажино». Но у Франции были возможности для сопротивления, в частности мощный французский флот, колониальные владения в Африке, которые можно было использовать как базу для создания и вооружения новой армии. Позднее великий бунтовщик и освободитель своей родины генерал де Голль именно так и сделал — начал с французских колоний.

Но вместо этого французское правительство маршала Петэна сдалось с потрохами Гитлеру, согласилось с разделом страны, стало союзником Германии в войне, обеспечивало его тыл в сражении за Атлантику и в войне с Советским Союзом, отправляло добровольцев на войну, ловило евреев и совершило множество других больших и малых преступлений. Кроме этого, весь французский Индокитай был сдан французами японцам почти без боя. Капитуляция Франции в 1940 году — это именно предательство. Это предательство и превратило европейскую войну в мировую.

Вишистское правительство было с немцами почти до самого конца и было упразднено только 25 марта 1945 года уже на территории Германии. Если бы не Шарль де Голль, то французы ославились бы как верные пособники гитлеровцев. А еще говорят, что в СССР широкое распространение получил коллаборационизм. Но по сравнению с французским коллаборационизмом, когда вся страна официально встала на сторону гитлеровцев, коллаборационизм на оккупированных территориях СССР можно считать отдельными эксцессами. Советское руководство даже в дни самых тяжелых поражений и сражений под Ленинградом и Сталинградом, на Кавказе не помышляло о сдаче и продолжало сражаться.

Так что поражение Франции в июне 1940 года серьезно изменило обстановку на континенте, сломало все планы и расчеты советского руководства на ход войны, ослабление или поражение Германии. Теперь стало ясно, что ни поражения Германии, ни истощения ее в войне не будет. Более того, Германия захватила крупные и развитые индустриальные страны Европы со своей их промышленностью, захватила колоссальные военные и хозяйственные трофеи, увеличила население и стала в военно-экономическом отношении сильнее, чем когда-либо. Это был серьезный поворот событий, по сути дела, перелом в войне, когда СССР предстояло сражаться с германскими сухопутными силами один на один.

Некоторая надежда была на то, что Германия попытается высадиться в Великобритании и увязнет в войне там, тем более что 16 июля 1940 года Гитлер начал операцию «Морской лев». Однако у германского военного командования не было особых надежд на успех этой операции. 21 июля 1940 года на совещании у Гитлера было высказано мнение, что операция крайне рискованна из-за противодействия сильного британского флота.

Дело в том, что уже в ходе Датско-норвежской кампании выявилась уязвимость немецкого десанта и снабжения его по морю. В ходе битвы за Норвегию германский флот потерял тяжелый крейсер «Блюхер», легкие крейсера «Карлсруэ» и «Кенигсберг», 10 эсминцев, 8 подводных лодок, миноносец, 11 крупных транспортов и малые суда общим водоизмещением 250 тысяч брт — 25 % всего мобилизованного торгового тоннажа. Большая часть боевых кораблей и транспортов была потоплена британскими военными кораблями и подводными лодками.

Для высадки в Великобритании немцы сосредоточили еще больший флот: 155 транспортов общим водоизмещением 700 тысяч брт, 1277 барж, паромов и лихтеров, в основном несамоходных, 461 буксир, 1161 мотобот. Главнейшей проблемой немецких войск было почти полное отсутствие самоходных высадочных средств с откидным портом и связанная с этим необходимость использовать тихоходные суда и баржи. Немецкий адмирал Фридрих Руге, который в этот момент в звании капитан-цур-зее был командиром Западной флотилии тральщиков в Северном море и участвовал в Датско-норвежской операции, описывает предполагаемые условия высадки: «Среди немецких транспортных средств было лишь немного судов, способных совершить рейс собственным ходом, влезть на берег и немедленно выгрузить войска и материальную часть через откидной порт. Пароходам пришлось бы встать на якорь вдали от берега; было подсчитано, что выгрузка продлится 36 часов — безнадежное дело в пределах досягаемости еще боеспособных военно-воздушных сил противника. Буксирные караваны — 33 буксира с двумя баржами каждый — совершили бы переход со скоростью 2–3 узла, т. е. 4–5 км в час. Скорость течения в узком месте пролива, направленного наперерез движению буксиров, доходила до 5 миль в час, т. е. 9 км в час, ширина пролива в местах перехода — минимум 40–50 миль, следовательно, переход должен был занять не менее 15 часов»[240].

В условиях того, что британцы несомненно бросят в зону высадки все свои силы: флот метрополии, авиацию, установят на побережье орудия крупного калибра, снятые с кораблей и взятые из резерва, подтянут армейскую артиллерию, начинят пролив минами, немецкий десантный флот превращался в мишень, а вся высадка — в форменное самоубийство. Британцы могли бы расстреливать неподвижные транспорты на якоре и тихоходные буксиры с баржами как на учениях, тем более что для этого у них было более суток. Британская авиация могла бы атаковать немецкие суда в портах погрузки, на переходе через пролив и во время высадки.

Те же немецкие части, которые сумели бы высадиться на британском побережье, встретила бы почти полумиллионная группировка британских и эвакуированных французских войск. Немцам пришлось бы сражаться при нехватке боеприпасов, продовольствия, снабжения, при крайнем затруднении в эвакуации раненых и подвозе подкреплений, с резко превосходящим по численности противником. Исход такого десанта предугадать было нетрудно — это почти гарантированное поражение. «Не удивительно, что при более тщательном знакомстве с деталями операции ни одна из заинтересованных инстанций не проявила особого энтузиазма. Геринг с самого начала не проявлял к ней интереса», — отмечает Ф. Руге[241].

Потому после возражений флотского и воздушного командования было решено сначала сломить британские ВВС и захватить господство в воздухе. Тогда у Люфтваффе была бы возможность защищать транспорты и баржи, атаковать британский флот и подавлять артиллерию на британском побережье. Однако воздушная битва за Британию окончилась для Германии поражением, а Королевские ВВС перешли к наступательным действиям. «В создавшихся же условиях противник в начале сентября смог даже перейти в контрнаступление и бомбить флот вторжения в его базах, причем были потоплены или повреждены 21 транспорт, 214 барж и 5 буксиров — около 10 % всего тоннажа выделенного транспортного флота. В результате во второй половине сентября этот флот был частично рассредоточен, что в случае осуществления операции привело бы к потере времени. 12 октября операция была окончательно перенесена на следующую весну; тем самым с ней было покончено», — так Ф. Руге подвел итоги неудачной операции против Великобритании[242].

Поражение в битве за Британию и неудача с организацией высадки прямо и непосредственно толкнули Гитлера к подготовке нападения на СССР. Британия оказалась крепким орешком: для ее разгрома требовалось первоначально построить мощный флот, большую флотилию десантных барж и судов, построить на побережье батареи береговой артиллерии и обеспечить полное господство в воздухе. Для этого Германии нужны были большие ресурсы.

Потому сразу же после переноса операции «Морской лев» на весну.1941 года, по существу ее отмены, Гитлер начал подготовку к войне против СССР. В Польше в ноябре 1940 года стали строить инфраструктуру, а в декабре 1940 года было принято окончательное решение о вторжении с утверждением плана «Барбаросса». Вся экономика Германии и оккупированных стран начала работать на обеспечение этого вторжения.

Советский Союз до войны всерьез опасался интервенции коалиции европейских государств и предпринимал все меры, чтобы этого не допустить. Однако в предвоенных оценках все же рассматривалась коалиция Франции и Великобритании со странами Восточной Европы: Чехословакии, Польши, Румынии, Финляндии. Германия в этих расчетах, как демилитаризованная страна, фактически не рассматривалась.

В июле 1940 года объединение Европы против СССР состоялось, причем в наихудшем варианте, значительно более худшем, чем в довоенных оценках. Во главе этой европейской коалиции появилась агрессивная, нацеленная на захваты Германия с ее мощными вооруженными силами, уже не сдерживаемая ни Францией, ни Великобританией. Надежды на скорое освобождение Европы от империалистической войны и ига капитала полностью растаяли в октябре 1940 года. Потому в планы войны с Германией потребовалось вносить срочные коррективы.

Резкое усиление Германии

После оккупации Франции, Бельгии и Голландии военно-экономический потенциал Германии еще больше увеличился. В зону немецкой оккупации попали важнейшие промышленные и аграрные районы Западной Европы.

Во Франции немцы захватили основные промышленные и аграрные районы страны. Особенно ценным захватом были Эльзас и Лотарингия. На этих территориях, захваченных Францией по итогам Первой мировой войны, не только располагались крупные запасы железной руды, месторождения бокситов и калия. В Лотарингии французы в конце 1920-х и в начале 1930-х годов построили мощную металлургическую промышленность. Строительство велось за счет немецких репараций и инфляции, но в таких масштабах, что экономический кризис во Франции всерьез наступил только в 1934 году, когда строительная программа подошла к концу.

Лотарингия превратилась в мощный металлургический район, с годовой мощностью в 3,8 млн тонн чугуна, что составляло около половины всей французской выплавки металла[243]. Захват Лотарингии позволил немцам значительно перестроить свою черную металлургию: «В результате капитуляции Франции положение с железной рудой коренным образом изменилось. Объединяя французскую руду с немецким углем, оккупация германскими войсками основных железорудных районов Франции создает мощную базу черной металлургии на обоих берегах Рейна. Тем самым значение импорта шведской железной руды для Германии становится второстепенным»[244].

Мнение о том, что без поставок шведской руды Германия не могла вести войну, оказывается не вполне правильным. Основную часть производства черного металла немцы обеспечивали своими ресурсами и ресурсами захваченных европейских стран. Таким образом, в конце 1940 года у Германии было два крупных металлургических района: Рурско-Лотарингский и Силезский, которые располагались в глубине территории Рейха.

Во Франции Германия также захватила настоящую житницу. На оккупированной территории располагалось производство 70 % французского зерна, 65 % поголовья скота и 86 % производства животного масла. Все это немедленно стало объектом самого разнузданного грабежа. В 1940/41 году, т. е. непосредственно перед нападением на СССР, из Франции было вывезено 550 тысяч тонн продовольственного и 588 тысяч тонн фуражного зерна, 1161 тысяча тонн сена и соломы, а также 192 тысячи тонн мяса[245]. Основательно немцы пограбили французские запасы вина.

Бельгия также была крупным трофеем, в которой главную роль играла тяжелая промышленность. Эта небольшая страна имела мощности по выплавке чугуна в размере 4,5 млн тонн, хотя в 1938 году было выплавлено 2,4 млн тонн[246].

Немцы захватили крупную угольную промышленность. Перед войной Франция добывала 46,5 млн тонн угля, Бельгия — 29,5 млн тонн, Голландия — 14,2 млн тонн. Суммарно добыча угля в оккупированных странах составляла 90,2 млн тонн. Германия в 1938 году добывала 186 млн тонн угля. Добавим к этому добычу угля в Чехословакии в размере примерно 39 млн тонн. Со всеми захватами получается годовая добыча на уровне 315 млн тонн. По немецким данным, добыча угля в 1940 году составляла 346 млн тонн угля[247]. Разница между моими расчетами и немецкими данными, видимо, приходится на то, что немцы использовали всю добывную способность захваченных шахт, тогда как до войны мощности использовались частично из-за экономического кризиса и сокращения рынка сбыта.

Для сравнения, СССР в 1940 году добывал 165,9 млн тонн угля. Иными словами, в угольной промышленности Германия буквально за полгода стала вдвое сильнее СССР. Для немецкой военной экономики уголь имел исключительное значение как источник сырья для производства топлива, и появилась возможность перевести промышленность и гражданское потребление топлива на синтетическое топливо и горючий газ. К 1943 году расход бензина в промышленности и в гражданском секторе сократился с 3,4 млн тонн до 0,9 млн тонн, а мазута с 1,1 млн тонн до 0,27 млн тонн[248]. Высвободившееся нефтяное топливо и нефтепродукты пошли на нужды Вермахта.

По немецким данным, прирост экономического могущества Германии в результате захватов выражался в следующих цифрах[249]:

1938

1941

Увеличение(раз)

Население (млн человек)

76

205

3,2

Уголь (млн тонн)

185

346

1,8

Железная руда(млн тонн чистого железа)

3,4

25,8

7,5

Медная руда(тыс. тонн чистой меди)

31

98

3,1

Бокситы (тыс. тонн)

93

1269

13,9

Нефть (млн тонн)

0,5

1,3

2,6

Чугун (млн тонн)

16,3

36,5

2,2

Сталь (млн тонн)

20

40,4

2,02

Алюминий (тыс. тонн)

131

195

1,4

В советских исследованиях[250] используются те же немецкие данные, только в конечном итоге учитываются еще и данные по союзникам Германии, в силу чего увеличение экономической мощи Германии выходит еще большим. Хотя с таким подходом вряд ли можно полностью согласиться. У Германии не было полного контроля над военно-экономическим потенциалом своих союзников.

Но самое главное, во Франции, Бельгии и Голландии немцы захватили большое количество разнообразных материалов и сырья. К примеру, было захвачено 8,8 млн тонн бензина, масел и других нефтепродуктов, что соответствовало примерно полуторагодовой добыче и производству нефтепродуктов в Рейхе[251]. Бельгийцы перед войной создали крупные запасы авиационного бензина для войны с Германией. В 1939 году они составляли 150 млн литров (примерно 120 тысяч тонн), а в мае 1940 года были еще больше[252]. Большая часть этих запасов досталась немцам в качестве трофеев. Таким образом, к 5,5 млн тонн собственной добычи и производства добавилось еще

8,8 млн тонн трофейных нефтепродуктов, и топливные запасы Германии в 1940 году возросли до 14,3 млн тонн. Кроме того, после поражения Франции и Великобритании, Германия получила полный доступ к румынской нефти.

Нападение на СССР Германия готовила в условиях избытка топлива и нефтепродуктов, что и обусловило массированное использование танков и авиации в начале войны. Без захватов французских и бельгийских трофеев подобное нападение вряд ли было бы возможным.

Помимо этого, во Франции захвачено 42 тысячи тонн меди, 27 тысяч тонн цинка, 19 тысяч тонн свинца. Это запасы, соответствующие примерно месячному потреблению этих металлов в Германии. Бельгия после оккупации поставляла порядка 4 тысяч тонн меди и 3,7 тысячи тонн свинца[253]. Также Бельгия в 1941 году поставила 687 тысяч тонн металла и 596 тысяч тонн цемента[254]. Все это также было израсходовано на подготовку к нападению на СССР.

В завершение этой темы стоит сказать пару слов о знаменитой «бараньей дискуссии», которую Виктор Суворов начал еще в книге «Ледокол». По его мнению, готовность войны Германии против СССР определялась бараньими тулупами. Но приведем весь соответствующий отрывок целиком: «Голиков считал (совершенно обоснованно), что для войны против Советского Союза нужна очень серьезная подготовка. Важнейшим элементом готовности Германии к войне против Советского Союза являются бараньи тулупы. Их требуется огромное количество — не менее 6 ООО ООО. Голиков знал, что в Германии нет ни одной дивизии, готовой воевать в СССР. Он тщательно следил за европейскими баранами. Он знал совершенно точно, что как только Гитлер действительно решит напасть на СССР, он должен отдать приказ на подготовку операции. Немедленно Генеральный штаб даст приказ промышленности начать производство миллионов тулупов. Этот момент неизбежно отразится на европейском рынке. Несмотря на войну, цены на баранье мясо должны дрогнуть и пойти вниз из-за одновременного уничтожения миллионов животных. В этот же момент цены на бараньи шкуры должны были резко пойти вверх»[255].

Попытки оппонентов Виктора Суворова опровергнуть этот «бараний аргумент» были неудачными. Его пытались высмеивать, шельмовать, не обращая никакого внимания на существо вопроса. Увы, и среди оппонентов «капитана Ледокола» хватало малограмотных людей, совершенно не знающих обстановки в Европе перед нападением на СССР и не знающих хозяйственных вопросов. Получился пустой и запальчивый спор невежд — одна из наиболее позорных страниц дискуссии вокруг «Ледокола». Между тем свалить этот «бараний аргумент» не составляло труда.

Во-первых, еще перед войной в Германии, понимая крайнюю ограниченность ресурсов по шерсти и текстильному сырью, всерьез занялись производством текстильных суррогатов. Собственное производство заменителей возросло с 90 тысяч тонн в 1932 году до 352,5 тысячи тонн в 1938 году. Доля собственного текстильного сырья выросла до 40 % от потребностей. В особенности резко выросло производство искусственной шерсти (вистра), с 2,7 тысячи тонн до 155 тысяч тонн, а также выросло производство искусственного шелка с 28,2 тысячи тонн до 65 тысяч тонн[256]. Сырье для них было одинаковое — вискоза. Так же серьезно увеличилось вторичное использование шерсти, с 34 до 58 тысяч тонн. Собственное производство искусственной шерсти в 2,5 раза превышало импорт шерсти и пряжи. Сырье для производства вискозы в Германии имелось — это древесина. По сульфатному способу целлюлозу можно получать из любого вида растительного сырья, например из конопли или картофельной ботвы. Для химической обработки целлюлозы в Германии производилось достаточно хлора и гидросульфида натрия (на производство хлора шло около 2 % всей электроэнергии), а из сульфитного щелока, отходящего после обработки целлюлозы, можно было производить спирт, белковые дрожжи, растворители — весьма ценные продукты для военной промышленности. Нацисты очень гордились успехами немецкой химической промышленности и в 1937 году в газетах даже рекламировали «платья из древесины», т. е. одежду из вискозного шелка и вистры.

Так что «уничтожать миллионы животных» не было особой необходимости. Примерно половина всех потребностей в шерсти покрывалась химической промышленностью.

Во-вторых, и в этом самая большая ошибка Виктора Суворова в «бараньем вопросе», в оккупированной Германии никакого рынка уже не было. Как в Германии, так и на оккупированных территориях процветал прямой отъем животноводческой продукции у производителей. «Расово полноценных» немецких крестьян Гитлер обязал расставаться с продуктами животноводства сразу после их получения еще в августе 1939 года, а «расово неполноценных» крестьян оккупированных стран просто грабили по своему усмотрению. Выше уже приводились примеры в достаточном количестве. На оккупированных территориях заготавливалось 59,4 тысячи тонн шерсти[257]. В Германии производилось 19,6 тысячи тонн шерсти. Итого, ресурсы составляли 79 тысяч тонн натуральной шерсти и 155 тысяч тонн вистры. Всего — 234 тысячи тонн. Это очень немало. В 1940 году СССР, со всеми своими бараньими стадами — 79,9 млн голов, получал 161 тысячу тонн немытой шерсти[258].

Так что все рассуждения Виктора Суворова о баранах — это демонстрация дремучего невежества. Не знаю, что там ему рассказывали в Военно-дипломатической академии и в ГРУ по поводу деятельности Ф.И. Голикова на посту начальника ГРУ РККА, но после самого краткого обзора положения с шерстью в Германии становится совершенно очевидно, что отслеживанием рыночных цен на баранов вскрыть подготовку Германии к войне было нельзя. Хотя бы по элементарной причине отсутствия рынка в Германии и оккупированных странах, не говоря уже о вистре.

Проблема с зимним обмундированием была связана не с отсутствием шерсти, а с просчетами в планировании нападения на СССР. На совещании у генерал-квартирмейстера сухопутных войск 29 июля 1941 года было решено подготовить зимнюю униформу для 58 дивизий, которые должны были остаться для оккупационной службы, тогда как все остальные части должны были отвести в Германию[259]. Зимней одеждой было обеспечено 32 % из всего числа дивизий, сосредоточенных для нападения на СССР. Немецкое командование после удачной войны во Франции, Бельгии и Голландии рассчитывало так же легко и быстро сокрушить и Советский Союз. Когда же в ноябре 1941 года зимнее обмундирование потребовалось, его не смогли вовремя подвезти, поскольку для его перевозки требовалось 225 эшелонов. Большой вклад в затруднение снабжения немецких войск внесли партизаны, действовавшие за линией фронта. Просчет командования дорого обошелся немцам и был одной из причин поражения под Москвой.

Таким образом, с какой стороны ни смотри, а «бараний аргумент» Виктора Суворова ничего не стоит. Это фальшивка, на которую купилось множество его сторонников в силу своей неграмотности и нежелания изучать факты. Сама по себе попытка с помощью подобного фальшивого аргумента «доказать» превентивный характер нападения Германии на СССР ярко и наглядно показывает все фальсификаторство Виктора Суворова.

В Советском Союзе всерьез отнеслись к военно-экономическому усилению Германии. В конце 1940 года вышла книга С. Вишнева «Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне», которая представляет собой, очевидно, выдержки из обширного отчета о новых военно-хозяйственных возможностях Германии, подготовленного для высшего руководства страны и Генерального штаба. В нем была сделана довольно подробная оценка промышленного потенциала вероятного противника. Был сделан следующий вывод: «Принимая во внимание накопленные запасы, размеры внутренней добычи, возможности суррогатиро-вания и ресурсы оккупированных территорий, можно считать Германию обеспеченной следующими видами сырья: каменным и бурым углем, железной рудой и ломом, алюминием, магнием, цинком, азотистыми и калиевыми удобрениями, лесом и льном. Значительная часть потребности может быть покрыта (без импорта) по меди, свинцу, коже, каучуку. Весьма напряженным будет баланс по жидкому топливу, марганцу, никелю и олову, редким металлам, текстильному сырью и техническим жирам»[260].

Хотя надо отметить, что оценки базировались на данных о предвоенной германской промышленности, тогда как по ресурсам оккупированных стран были отрывочные сведения. Некоторой экстраполяцией самых свежих данных по оккупированным странам, которые имелись за период 1935–1938 годов, можно было судить о приросте военно-экономической мощи Германии. Только эта оценка была заведомо неточной, поскольку перед войной в ряде стран (Франция, Бельгия, Польша) имелось значительное недоиспользование производственных мощностей.

Картина и в этом случае получалась весьма угрожающей. На западных границах СССР возник мощный и агрессивный противник, превосходящий Советский Союз по большинству параметров, в отношении намерений которого после всех захватов в Европе не было особых иллюзий.

Виктор Суворов пишет: «Гитлер принял окончательное решение напасть на Сталина 18 декабря 1940 года. Но германская промышленность не перешла на режим военного времени, и летчиков в Германии готовили по вполне нормальным программам»[261]. Вот и не знаешь, чего тут больше — невежества или наглости. Скорее всего это наглое и агрессивное невежество «капитана Ледокола», который совершенно не желает замечать масштабные захваты Германии перед нападением на СССР, резкого усиления Германии, многочисленные признаки перевода германской промышленности и всего хозяйства именно на военные рельсы. И все сторонники Виктора Суворова проявляют себя такими же агрессивными невеждами, следуя за своим кумиром. На деле же Германия не только перешла на режим военного времени, но и в очень большой степени усилила свои возможности за счет трофеев и оккупации развитых европейских стран, захватив разнообразной продукции в размере примерно полуторагодового собственного производства, что и было непосредственной предпосылкой для нападения на СССР.

Потому с осени 1940 года у Советского Союза уже не было выбора: воевать или не воевать с Германией, война стала совершенно неизбежной. Отсюда и бурный рост РККА, отсюда пересмотр планов войны с резким усилением группировки на западной границе, отсюда и разворачивание спешной работы по сосредоточению сил. Бурный рост армии вызывал необходимость столь же бурного развития военного производства, что заставило советское руководство пойти на беспрецедентные меры по обеспечению военного производства рабочей силой: ввести в июне 1940 года восьмичасовой рабочий день и семидневную рабочую неделю, с запретом на смену работы без разрешения. В октябре 1940 года, когда стало ясно, что Германия потерпела поражение в битве за Британию и целью агрессии становится СССР, появился указ «О государственных трудовых резервах СССР», который предусматривал создание сети училищ для подготовки в год около миллиона квалифицированных рабочих из числа молодежи с одновременным введением платы за обучение в школах и высших учебных заведениях.

Виктор Суворов пишет: «В советских музеях вам покажут снимки военного времени: щуплый мальчишка управляет огромным станком. Орудийные снаряды точит. Норму перевыполняет. А чтоб руки до рычагов доставали, под ноги заботливо два снарядных ящика подставили. Ах, какой энтузиазм! Ах, какой патриотизм! Но в музее вам не расскажут, что подростков гнали на военные заводы сотнями тысяч и миллионами принудительно до нападения Гитлера»[262].

Логика простая: мол, это признак особенной агрессивности Сталина и признак подготовки нападения на Германию. Между тем приведенный выше разбор показывает, что ситуация уже осенью 1940 года сложилась столь угрожающая и нападение Германии стало неотвратимым и близким, что даже такие крайние меры становились оправданными. У Гитлера отмобилизованная армия, переведенная на военные рельсы промышленность и хозяйство (вопреки многочисленным утверждениям Виктора Суворова), в Польше началось строительство инфраструктуры для нападения на СССР. Потому темпы подготовки к войне достигли очень высокого уровня.

Виктора Суворова очень беспокоит судьба советских детей, до такой степени, что он ничего не пишет о детях, которые тысячами умирали от голода в капиталистических странах, в том числе в Европе. Вот и здесь он проявил такой же подход. Его настолько задевает судьба советских подростков, точащих снаряды для защиты своей Родины от надвигающихся гитлеровских полчищ, что он совершенно забывает о тяжелой судьбе детей в других странах. Да, в капстранах дети тоже работали. Даже в США, которые в 1937 году ни с кем не воевали и не собирались. В этом году, по данным американской же статистики, работало 2,25 млн детей в возрасте до 17 лет. Из них 250 тысяч детей в возрасте от 10 до 13 лет[263].

В основном детский труд применялся в сельском хозяйстве, на уборке хлопка (кто думает, что выгонять детей на хлопковые поля придумал первый секретарь Компартии Узбекистана Шараф Рашидов, тот крепко ошибается), фруктов. Особенно американские капиталисты позаботились о счастливом детстве негритянских детей. Работающие негритянские дети составляли 34 % от всех работающих детей, при том, что они составляли всего 10 % от общей численности детей в США. Учебный год для них был в полтора раза короче, чем для белых детей, а занятия часто начинались в ноябре, после окончания уборки хлопка[264]. Если по логике Виктора Суворова детский труд — это признак подготовки агрессии, то надо признать США главным агрессором в мире. В США за три года до введения закона о трудовых резервах в СССР уже было 2 миллиона с четвертью работающих детей.

В ход идут любые фальсификации, любые перевертки, чтобы оболгать Советский Союз, который готовился к неминуемой и скорой войне с Германией и для этого предпринимал беспрецедентные усилия.

Никакого «западного фронта» не было

Виктор Суворов и его сторонники часто ссылаются на стратегические соображения, пытаясь обосновать свою позицию. Но и здесь не обходится без наглой фальсификации. Так, «капитан Ледокола» ссылается на то, что война с Польшей, а потом с Францией и Великобританией поставила Гитлера в ситуацию «войны на два фронта», и по этой причине «у Гитлера выбора уже не было»[265].

Это один из наиболее путаных моментов во всей его аргументации, и ясно видно, как Виктор Суворов изворачивается, стараясь подобрать факты таким образом, чтобы они «соответствовали» его взглядам. Общая линия такова: Германия воевала против Великобритании в Атлантике, в Средиземном море и в Африке, а Сталин своими переговорами с Черчиллем через британского посла Криппса, сведения о которых он зачем-то приказал довести до сведения германского посла в СССР, создал для Гитлера ситуацию войны на два фронта, которой фюрер очень боялся, но поскольку «выбора уже не было», он принял решение о нападении на СССР.

Столь извилистое и путаное изложение необходимо для того, чтобы всю вину свалить на Сталина и выставить его если не в качестве прямого агрессора, то по крайней мере в качестве провокатора германской агрессии. Разумеется, что при этом Виктор Суворов подвергает замалчиванию все факты, которые эту теорию разрушают.

Во-первых, по предвоенным планам, которые можно прочитать в сборнике В.И. Дашичева, Гитлер намеревался разгромить своих врагов по частям. Сначала Чехословакию и Польшу, потом Францию и Великобританию, затем намеревался напасть на Советский Союз и разгромить его, а уже потом схватиться с США за мировое господство. Вплоть до поражения под Сталинградом война шла в целом по гитлеровскому плану, и лишь усилия Советского Союза разрушили все его расчеты.

Во-вторых, Виктор Суворов и его сторонники считают, что после разгрома Франции и Великобритании в июне 1940 года на континенте, на западе существовал «фронт», и нападение Германии на СССР было «войной на два фронта», которая противоречила гитлеровской стратегии и никак без провокации обойтись не могла. Они же считают, что Германия сначала должна была сокрушить Великобританию, а только потом нападать на СССР. Подобное мнение строится не столько на фактах, сколько на многочисленных допущениях и предположениях. Не обходится и без прямой фальсификации фактов. Между тем хорошо известно, что после разгрома французских и британских войск на континенте, эвакуации Дюнкерка и воздушной битвы за Британию с июля по конец октября 1940 года никакого «фронта» на Западе не было. Британцы не могли осуществить высадку на континенте, а немцы не могли высадиться в Британии. Схватка за господство в воздухе закончилась в пользу британцев. В конце 1940 года сложилось хрупкое равновесие сил, и основная борьба велась силами Кригсмарине с конвоями союзников в Атлантике.

Побережье Атлантики и Северного моря охранялось небольшими немецкими силами. Лишь 19 августа 1942 года британские и канадские войска осуществили атаку на порт Дьепп, которая была отбита немцами и закончилась полным поражением десанта и огромными потерями. Вот это было воспринято Гитлером как достаточно серьезное событие, и 25 августа 1942 года он отдал приказ о строительстве линии укреплений, известных под названием «Атлантического вала». Строились укрепления ни шатко, ни валко, и к моменту высадки союзников в Нормандии завершены не были.

Таким образом, непосредственно перед нападением на СССР никакого «западного фронта» не существовало и серьезной угрозы Германии с западного направления не было. В войне с Великобританией наступило равновесие сил, позволившее Гитлеру основную массу своих сухопутных сил и авиации бро-сить против СССР. Вопреки представлению Виктора Суворова и его сторонников, у Гитлера в конце 1940 года был выбор, куда идти, и на континенте, где могли быть использованы его сухопутные войска, было уже захвачено все, кроме Балкан и Советского Союза. Для решающей схватки за мировое господство с Великобританией и США Германии нужны были большие ресурсы, взять которые можно было только в СССР. Ситуация конца 1940 — начала 1941 года была ясной и говорила о том, что следующей целью для германской агрессии должен быть СССР.

Потому ответ на «главный вопрос» Виктора Суворова звучит так: Советский Союз встал перед лицом нападения Германии, перед лицом сражения против резко усилившегося противника один на один, и потому единственным шансом избежать тяжелого поражения было наступление на Германию. Многочисленные советские дивизии и армии, сосредотачиваемые весной 1941 года на советско-германской границе, должны были отразить нападение, наступать и разбить немецкие войска любой ценой.

Глава седьмая

ОСВОБОЖДЕНИЕ НАРОДОВ

Советский Союз ставил в войне перед собой цели не только обороны своей страны от агрессии Германии, но и освобождения других народов от империалистической войны, от фашизма и нацизма. Виктор Суворов и его сторонники этот факт стараются всячески замазать, голословно и бездоказательно утверждая, что якобы целью было установление «коммунистического рабства».

Никаких доказательств в пользу своей теории Виктор Суворов не приводит, так же, как и во многих других случаях, напирая на эмоции и кликушество в стиле Роберта Конквеста. Сторонники его также ничего не сделали для обоснования этого взгляда, если не считать бурного выражения эмоций в книгах и статьях.

Этот тезис вовсе не столь безобиден, как кажется на первый взгляд. Он представляет собой, по сути дела, последнюю линию обороны в «концепции» Виктора Суворова, на тот случай, если все его предыдущие тезисы будут разбиты и разгромлены. По опыту критики сочинений «капитана Ледокола» и его сторонников, любой, мало-мальски сведущий в военной истории или по крайней мере обладающий достаточной степенью начитанности, может разгромить все его построения насчет «самолетов-агрессоров», «автострадных танков», мобилизации и тому подобного.

Но подавляющее большинство из критиков Виктора Суворова не только имеют очень расплывчатые представления о довоенном положении в Европе, о хозяйственных вопросах, но и имеют столь же расплывчатое представление о послевоенном положении в Европе, в особенности в восточной ее части и в советской оккупационной зоне в Германии. Потому им удается разбить аргументы Виктора Суворова, связанные с танками и самолетами, с наступлениями и операциями, но вот для сокрушения остальных его аргументов, вроде «голода ради оружия» или «коммунистического рабства» в Европе, у них знаний не хватает. Последняя линия обороны оказывается не прорванной, и сторонники Суворова, как правило, кричат: «Но ведь в главном-то он прав!»

Применительно к теории «коммунистического рабства» этот клич означает примерно следующее: мол, не так важно, был ли СССР готов к нападению на Германию или нет, главное в том, что после войны Сталин загнал Восточную Европу в «коммунистический хлев», как выражается «капитан Ледокола». Раз так, то все равно СССР был «агрессором». Высказав это, сторонник Виктора Суворова считает себя победителем в дискуссии и берется писать очередные статьи на тему «Правда Виктора Суворова».

Эта «теория» так же легко размазывается по стене, как и все остальные утверждения Виктора Суворова. Достаточно лишь знать фактическое положение дел в предвоенной Европе, знать, что и как делалось в послевоенной Восточной Европе и советской оккупационной зоне Германии, а также уметь это сравнить, чтобы определить, кто устанавливал рабство, а кто нет.

Хорошо ли жилось в Европе?

Широкое представление о жизни довоенной Европы складывается в основном под воздействием кинематографа. Да, это была эпоха великого кино, шедевров кинематографа и его звезд, которые и по сей день сохраняют свою притягательность. Но строить на такой основе представление о жизни в довоенной Европе вряд ли правильно. Во-первых, кино ориентировалось во многом на жизнь имущего класса, который даже в годы кризиса жил хорошо, а имущая верхушка даже жила в роскоши. Во-вторых, кино сильно приукрашивало действительность и для широких трудящихся масс было чем-то вроде «социальной анестезии».

Более или менее верное представление о жизни широких масс населения дает хозяйственная статистика, содержащая данные о том, кто сколько земли обрабатывал, какой доход имелся и хватало ли его для жизни. Несмотря на то что статистика эта часто неполна и выборочна, тем не менее составить себе представление о реальной жизни населения довоенной Европы вполне можно.

Рассмотрим земельный вопрос, поскольку даже в индустриально развитых странах Европы была весьма высока доля крестьянского населения, для которого земля была главным источником средств к существованию. Кроме того, значительная часть рабочих и городского населения прибегала к возделыванию земли, чтобы дополнить свой скудный заработок, который к тому же сильно сократился во время двух кризисов, прокатившихся по Европе в начале и в конце 1930-х годов.

Так вот, общая картина для всей Европы — сильнейшая поляризация земельной собственности с господством мелкого и мельчайшего землевладения. Мелкое землевладение — это участок до 5 гектаров, который позволял в самом лучшем случае обеспечить хозяйство продовольствием и только в хороший урожайный год давал некоторый излишек, который можно было продать. Это было самое беднейшее крестьянство, которое не вылезало из нужды, нищеты и долгов. Для наглядности сведем данные по этому беднейшему крестьянству ряда европейских стран в такую таблицу:

Количество хозяйств(тысяч)

Доля хозяйств(%)

Суммарная земельная площадь (тысяч га)

Доля хозяйств в общем землевладении (%)

Германия

3848

75

4632

10,4

Румыния

5130

74,9

10750

54,4

Бельгия

1033,7

91

651,2

32,6

Как видим, основная масса земледельцев владела меньшей частью земли. Впрочем, даже эти обобщенные данные не показывают реальной картины обнищания. Владельцы мельчайших земельных участков, менее 1 гектара, т. е. участков, пригодных только для огородничества и не способных полностью прокормить земледельца, составляли значительную часть от общего числа землевладельцев. В Германии — 58,1 % (учтены участки до 2 гектаров), в Румынии — 18,6 %, в Бельгии — 74,1 %. Вся эта масса владела совсем ничтожной частью земли: в Германии — 4,1 % земельной площади, в Румынии — 1,6 %, в Бельгии — 6,6 %. Иными словами, сельское хозяйство в довоенной капиталистической Европе было организовано так, что огромная масса людей, миллионы человек, были скучены на ничтожных по размерам и продуктивной способности земельных площадях.

На другом полюсе — крупное землевладение. В Германии во владениях свыше 50 гектаров, которые составляли 1,3 % от численности хозяйств, было сосредоточено 26,5 % всей земли. В Румынии 0,8 % хозяйств владели 32,2 % земли. В Бельгии 2,1 % крупных хозяйств владели 10,9 % земли. Впрочем, в Бельгии в огромной степени была развита аренда земли, мелкие хозяйства не имели земли в собственности и обрабатывали ее на правах аренды.

Земельный вопрос в Европе назрел и перезрел еще в конце Первой мировой войны, когда малоземелье и безземелье крестьян стало одной из важнейших проблем. Однако, как было видно по примерам Германии, Польши и Румынии, земельные реформы, проводившиеся в этих странах в 1920—1930-х годах, в первую очередь наделяли землей крупные хозяйства: кулацкие (20–50 гектаров) и помещичьи (от 50 гектаров). Мелкое крестьянство земли так и не получило, а в Бессарабии в ходе земельной реформы оно даже лишилось той земли, которая была получена во время революции.

Земельная реформа и политика капиталистов вполне сознательно держали крестьян на мельчайших участках и плодили малоземелье в деревне. Крестьянин, который не мог прокормиться со своего участка, влезал в долги и разорялся, превращался в самого настоящего пролетария, готового работать за еду. Его можно было эксплуатировать любым образом.

В индустриальных странах, в Бельгии и Германии, развивалось и поощрялось мелкое и мельчайшее земледелие среди городских жителей и промышленных рабочих. Так, из 2,9 млн мельчайших хозяйств в Германии, которые в среднем имели участок в 0,62 гектара, т. е. чуть более шестидесяти соток, большая часть принадлежала как раз городским жителям и рабочим. В особенности эта практика стала развиваться во время Великой депрессии, когда малооплачиваемым рабочим и безработным было крайне трудно прожить на свои заработки. Огород в шесть соток, или даже в 1,5–2 сотки, помогал поддерживать физическое существование. Это положение было выгодно для капиталистов, поскольку позволяло поддерживать оплату труда на очень низком уровне.

В Бельгии было то же самое. 469 тысяч хозяйств принадлежали рабочим, в основном это были мелкие и мельчайшие хозяйства до 2 гектаров земли. «Горняки, металлисты, текстильщики, стекольщики, кустари-ткачи и др. владеют клочком земли или арендуют его. Их жены и дети, а в свободное время и они сами копаются на своем участке, разводя овощи и картофель. Такое подсобное хозяйство промышленных рабочих поощряется бельгийской буржуазией, так как привязывает их к земле и к ближайшему предприятию и дает капиталистам возможность держать заработную плату на низком уровне»[266].

Так что, если кто-то считает, что личный участок для горожанина — это чисто советское изобретение, тот глубоко ошибается. Такая практика была широко распространена в европейских странах еще до войны.

Основной смысл этой практики состоял в том, чтобы держать заработную плату на минимальном уровне, вычитая из нее стоимость продуктов, произведенных на таком участке. Кроме того, для крупных землевладельцев была возможность дополнительно ободрать рабочих арендной платой за землю.

В СССР в то же время вопрос продовольственного снабжения рабочих решался другим образом. Заводы и фабрики часто имели коллективные садоводства, а в годы первой пятилетки появился знаменитый ОРС — отдел рабочего снабжения, который имел собственное подсобное хозяйство. Подсобные хозяйства достигли мощного развития. В 1934 году ОРСы одного Главного управления металлургической промышленности НКТП СССР имели 180 тысяч гектаров земли, производили 60 тысяч тонн зерна, 100 тысяч тонн овощей и 84 тысячи тонн картофеля. Крупные металлургические заводы имели подсобные хозяйства до 15 тысяч гектаров[267].

ОРСы и подсобные предприятия получили бурное развитие во время войны. В 1945 году насчитывалось 7700 ОРСов, а в 1943 году площадь подсобных хозяйств составила 3,1 млн гектаров, поголовье крупнорогатого скота достигло 904 тысяч голов. На них приходилось 27,5 % розничного товарооборота страны[268]. Это были государственные предприятия, находящиеся в распоряжении директоров предприятий, которые развивались за государственный счет.

В довоенных европейских странах хозяйство было устроено так, что основная масса населения перебивалась или сельским хозяйством, почти не дававшим дохода (в Румынии почти весь доход уходил на налоги, в Польше сельское хозяйство было убыточно даже для кулаков), или работой в промышленности на низкой заработной плате, отдавая значительную часть своего дохода на выплату налогов. Немецкие рабочие и служащие в 1935 году платили в налог 22,5 % своего дохода[269]. Зачем немецкому рабочему высокие доходы, когда производство предметов первой необходимости уже к 1936 году сократилось до 14 % от всего промышленного выпуска (в 1923 году было 22 %)? В Германии разорились городские ремесленники. Их доход упал с 4 млрд марок в 1929 году до 1,8 млрд марок в 1936 году. Каждый день разорялось 8 ремесленников. В январе 1937 года Геринг и Лей объявили о планах принудительного закрытия 700 тысяч ремесленных дел[270].

Увеличение налогов, сокращение производства предметов потребления в промышленности и массовое разорение ремесленников резко ухудшало жизнь широких масс населения в Германии перед войной. В СССР, напротив, с 1934 года началось масштабное развитие местной промышленности, на которую возлагались задачи снабжения населения товарами первой необходимости. В годы войны мелкая местная промышленность стала главным источником товаров для населения и еще вносила серьезный вклад в военное производство.

Пройдемся по другим странам. В предыдущих главах Италия не затрагивалась. Однако и в Италии перед войной шло падение уровня жизни, и по масштабам обнищания масс Италия была собратом Германии. Причина та же самая: подготовка к войне, мобилизация финансов, программы автаркии.

Так, в Италии развернули продуманный грабеж населения, мало в чем уступающий подобному грабежу в Германии. Из 100 млрд лир национального дохода 60 % уходило в налоги, государственные, провинциальные, общинные. Только государство в 1936/37 году брало 25 млрд лир.

Но это еще не все. Фашистское государство грабануло сберегательные кассы, переводом половины из 75 млрд лир вкладов в государственные ценные бумаги. 0,4 млрд лир дало принудительное изъятие золота у населения, 2,8 млрд лир дала реквизиция выручки от продажи иностранной валюты. В дополнение к этому государство разместило 1,3 млрд лир государственных билетов и 7 млрд лир принудительного займа на недвижимость[271]. Стала распространяться практика задержки выплат по поставщикам и кредиторам государству, и в 1937 году государство было должно 11,1 млрд лир по этой статье.

Все равно, при всех ухищрениях и прямом грабеже населения, долг государства вырос до 155 млрд лир в 1938 году, а дефицит бюджета составил 17,8 млрд лир[272].

Положение в Италии до войны было таким, какое в Великобритании сложилось в самые тяжелые дни морской блокады: «Не хватает угля как для промышленного, так и для частного потребления. Железом обеспечиваются лишь крупные военные заводы. Опустошив народное хозяйство, разорив вконец широкие народные массы, фашистские поджигатели войны взялись за ограбление… мертвецов. Сейчас серьезным образом речь идет об использовании железных и бронзовых украшений на кладбищах»[273].

Итальянские фашисты особо тщательно грабили сельское хозяйство своей страны. Крестьянство платило в налоги % своего дохода, т. е. около 1 млрд лир ежегодно. Но это еще не все. Италия не обеспечивала себя хлебом собственного производства, но в 1934–1937 годах ввоз хлеба был резко сокращен. При потребности ввоза в размере 22 млн центнеров, в 1934–1936 годах ввозилось всего 4,8 млн центнеров (в это время потребление муки упало на 40 % по сравнению с периодом 1928–1934 годов), а в 1937 году — 16,6 млн центнеров. Уже в 1938 году итальянское правительство ввело суррогаты при выпечке хлеба[274]. Поскольку у Италии не было нефтяных ресурсов, то фашистское правительство развернуло программу производства моторного топлива из сахарной свеклы и винного спирта. По этой причине было официально запрещено делать вино крепче 10 градусов, а винный спирт должен был продаваться государству для переработки на топливо. Пашни под зерновые переводились на выращивание сахарной свеклы в качестве топливного сырья.

Итальянские фашисты намного обогнали немецких нацистов в ограблении собственного населения для подготовки к войне. Немцы производили топливо из угля, а итальянцы буквально забирали у крестьян хлеб, вино, сахар для производства топлива. Особенно сильно снизилось производство вина. Если в 1926 году, в начале всех военных программ, крестьяне выпускали вина на 7,78 млрд лир, то уже в 1933 году оно сократилось до 2,1 млрд лир[275]. При таком сокращении традиционный итальянский продукт стал недоступен для большинства населения, как в городах, так и в сельской местности.

Если Германия и Италия интенсивно готовились к войне и по этому случаю грабили свое население, то в остальных странах процветал кризис со всеми его сопутствующими явлениями — безработицей и низким доходом. К примеру, в Нидерландах на 8 млн человек населения в 1938 году было 400 тысяч безработных. Остальные, кто имел работу, в основном получали минимальный доход. Из числа налогоплательщиков 73,5 % получали доход от 800 до 2000 гульденов в год. Это был заработок рабочих и мелких торговцев[276]. Были и те, кто получал в год меньше 800 гульденов.

Для Голландии был особенной проблемой прирост населения, который достигал 100 тысяч человек в год. За годы депрессии население Голландии увеличилось примерно на 700–800 тысяч человек, что только усугубило положение за счет прибавления все новых и новых ртов.

Аналогично было и в Бельгии. С 1930 по 1938 год население увеличилось на 500 тысяч человек. В Бельгии на шею рабочим и крестьянам сел большой класс рантье. Если численность рабочих и крестьян составляла 1933 тысячи человек, то численность рантье составляла 407 тысяч человек[277]. То есть на каждых пять тружеников приходился один рантье, или паразит, если говорить просто. Бельгия в ходе Первой мировой войны потерпела колоссальный урон, поскольку боевые действия шли на ее территории. Была разрушена половина металлургических предприятий, 40 % железных дорог, 40 % жилых домов приведено в негодность. 100 тысяч гектаров земли было фактически уничтожено траншеями, воронками, заграждениями, начинено металлом. Все тяготы послевоенного восстановления бельгийские капиталисты переложили на плечи трудящихся.

Даже самый беглый обзор показывает, что жизнь в Европе до войны была для основной массы населения тяжелой, бедной и беспросветной, которая становилась совсем отчаянной в годы кризисов. Причем господствующий класс ничего не делал для улучшения положения населения, а занимался увеличением своих капиталов и собственности, а также возложил на плечи населения тяготы подготовки к войне. Самые элементарные преобразования, которые СССР провел на присоединенных территориях в 1939–1941 годах: земельная реформа, образование колхозов, пуск производства на всю мощность, ликвидация безработицы, развитие образования и медицины, могли бы весьма существенно поднять уровень жизни населения европейских стран. Советский Союз мог предложить европейцам куда более лучшую и сытую жизнь, чем они реально имели.

Как жилось в колониях

Другая сторона дела — колониальные владения европейских империалистических держав. В 1920 году владения Великобритании насчитывали 34,6 млн кв. километров, с населением 406,2 млн человек. Франция в том же году владела территорией в 11,7 млн кв. километров с населением 53,4 млн человек. К 1936 году оно выросло до 69,1 млн человек. В Голландской Ост-Индии население в 1930 году составляло 60,7 млн человек. Бельгийское Конго — основные колониальные владения Бельгии, имели население в 3,6 млн человек, а в 1930 году — 17,5 млн человек. Мир был поделен между несколькими метрополиями, и этот важнейший факт довоенного устройства мира Виктор Суворов никак не хочет вспоминать.

Жизнь населения колоний — это отдельная большая тема, из которой придется ограничиться только небольшими очерками. Повсеместно в колониях процветала самая разнузданная эксплуатация, дикий и не ограниченный ничем грабеж, принудительный труд коренного населения, а также нищета, болезни и голод в колоссальных масштабах.

Например, Голландская Ост-Индия (ныне — Республика Индонезия), огромная страна с населением 60,7 млн человек, которая принадлежала небольшой Голландии и управлялась ничтожным меньшинством европейцев. В 1930 году в колонии постоянно проживало 193 тысячи голландцев.

Еще в 1870–1875 годах вся земля, которая не находилась в частном владении, была объявлена государственной и дальше сдавалась по символическим ценам в аренду для плантационного хозяйства. В 1938 году площадь плантаций достигла 1,52 млн гектаров. На них работало 276,8 тысячи сельхозрабочих[278]. Дневной заработок на этих плантациях составлял 45 центов для мужчин и 35 центов для женщин.

Мелкий крестьянин тоже жил крайне плохо, еще хуже плантационных рабочих. По подсчетам голландского экономиста проф. Буке, годовой доход мелкого крестьянина составлял 161 гульден, из них 22,5 гульдена отдавалось в налог. Чистый доход — 138,5 гульденов в год, или по 40 центов в день[279]. В 5,7 раза меньше, чем самый низкий доход рабочего или торговца в Голландии. Это на семью. Если в семье пять едоков, то на каждого приходится по 8 центов в день.

Кроме сельхозрабочих и крестьян было 3,5 млн рабочих, которые также получали по 45 центов в день, т. е. уровень рабочих в городе был такой же, как и в деревне. 1,1 млн торговцев получали годовой доход в 120 гульденов, т. е. еще меньше, чем крестьяне и рабочие[280].

При таких чудовищно низких заработках процветали все «прелести» крайней нищеты и голода. Например, в голландской газете «De Lokomotiv» в 1939 году сообщалось: «Владелец сахарного завода заметил однажды, что сваленные в огромную кучу отходы сахарного тростника, предназначенные для топки, начали уменьшаться. Оказалось, что окрестные бедняки употребляют этот мусор в пищу. Они варили из него кашу, добавляя туда немного соли и тростникового сока, если его удавалось добыть»[281].

По сути дела, бедняки варили и ели древесину. Журналист добавил, что такую же кашу можно сварить из железнодорожной шпалы. Виктор Суворов любит исторические эксперименты. Вот есть ему предложение поехать в Индонезию и пожить там пару недель на одной каше из отходов сахарного тростника, а потом поделиться своими впечатлениями.

Индонезийский коммунист Семаун, убежавший из Голландской Ост-Индии в СССР, описывал крайнее истощение от голода, отравления от употребления в пищу гнилых овощей и отбросов, эпидемии лихорадки, малярии и чумы, против которых не предпринимается почти никаких мер. Сукарно в те же годы писал о массовой и беспросветной нужде, о переполненных заложенными вещами ломбардах, о продаже детей родителями, о самоубийствах. Или вот газета «Певарта Дели» 7 декабря 1932 года сообщала: «Очень часто во многих городах люди приходят в тюрьмы и просят посадить их туда, поскольку они больше не в силах переносить муки голода»[282]. Впрочем, за кражу курицы или риса от голода колониальный суд приговаривал к нескольким месяцам тюрьмы. Народ буквально принуждался к кражам и воспринимал тюрьму как облегчение своего голодного существования!

В те годы из Голландской Ост-Индии вывозилось колоссальное количество продукции: кофе, сахар, каучук, табак, нефть на сумму 1,6 млрд гульденов в год[283]. Экспорт в 2,2 раза превышал импорт. Нефти в Голландской Ост-Индии добывалось 8 млн тонн — больше, чем потребляла Германия за год. Вывоз каучука составил 297 тысяч тонн — больше годовой потребности США. Производство сахара составило 2,8 млн тонн, или 10 % мирового производства — достаточно для годовой потребности Германии. Производство кофе (55,2 тысячи тонн) и чая (75,5 тысячи тонн) хватило бы для годовой потребности США. Производство табака в размере 58,1 тысячи тонн хватило бы для обеспечения всех французов на год^1.

Виктор Суворов обвиняет СССР в организации голода. Тут же голландские колониальные власти сознательно и целенаправленно держат на грани гибели от голода более чем 60 млн человек, принуждают их к рабскому труду в целях вывоза колоссального количества сырья и сельскохозяйственной продукции. Коренное население Индонезии в те годы считалось беднейшим в мире, даже на фоне Британской Индии, Бельгийского Конго или французских владений в Африке или Индокитае. При этом Виктор Суворов не удостаивает голландских колонизаторов ни малейшим упреком.

Впрочем, балансирование на грани голода в Голландской Ост-Индии резко затмил голод в Индии в 1942–1943 годах. Британское правительство после феноменальной сдачи Сингапура, опасаясь захвата Бенгалии японцами, стало вывозить продовольствие, а также конфисковало весь речной транспорт —

66,5 тысячи судов и лодок. Сельское хозяйство было и так расшатано конфискацией земли под военные лагеря и аэродромы, сильным наводнением зимой 1942 года, а также резким вздорожанием продуктов питания. Британское правительство не только по сути организовало массовый голод, от которого погибло по разным оценкам от 1,5 до 4 млн человек, но и очень мало что сделало для борьбы с ним. Джавахарлал Неру пишет, что голод охватил не только Бенгалию, но и Малабар, Биджапур и Ориссу — восточное побережье Индостана[284]. Неру пишет: «Упоминать об этом считалось ненужным и неудобным: говорить или писать о неприятных вещах было дурным тоном. Делать это — значило бы «драматизировать» неблагоприятное стечение обстоятельств. Те, кто стоял у власти в Индии и в Англии, публиковали ложные сообщения. Но трупы нельзя не видеть — они повсюду. В то время, когда население Бенгалии и других районов погибало в адских муках, высшие власти сначала заверяли нас в том, что благодаря процветанию, порожденному войной, крестьянство во многих районах Индии имеет избыток продовольствия»[285].

Точные масштабы смертного голода в Индии так и остались неизвестными. Однако скорее всего количество погибших от голода раза в два перекрыло количество умерших от голода в СССР, если не больше. И в этом случае Великобритания не удостоилась ни малейших упреков со стороны Виктора Суворова. Он вообще ничего не говорит о голоде в Индии. Видимо, «капитан Ледокола» считает это хорошей и правильной политикой.

Жизнь в довоенных колониальных владениях была хороша только для немногочисленных европейцев. Коренные жители колоний жили в условиях нищеты, голода, болезней, рабского принудительного труда, многочисленных притеснений и унижений. Для них сокрушение европейских метрополий было освобождением от такого беспросветного прозябания.

Если бы советский освободительный поход в Европу состоялся и увенчался бы сокрушением европейских колониальных империй, революцией в европейских странах и установлением социализма, то 1,5 млрд человек населения мира в одночасье получили бы освобождение от колониального гнета. Без длительных и кровопролитных антиколониальных войн, без миллионов убитых в войнах за освобождение, без огромного ущерба и разрухи. В начале 1941 года мир стоял на пороге быстрого и почти одномоментного крушения всей глобальной системы эксплуатации и ограбления. Но нападение Германии на СССР развеяло эти надежды.

Восстановление Польши

Из-за нападения Германии и поражения в 1941 году Советскому Союзу пришлось отложить освобождение народов до окончательной победы в войне. К тому же немецкий удар по СССР оказался настолько силен, что в реальности после войны советское влияние распространилось только на Восточную Европу и советскую оккупационную зону в Германии. Вся Западная Европа, в которую вошли американские и британские войска, сохранила все свои довоенные порядки.

Виктор Суворов считает, что в Восточной Европе было установлено «коммунистическое рабство». Однако факты о советской политике ясно и наглядно показывают, что такое утверждение есть наглая и бесстыдная ложь. СССР не только не поработил восточноевропейские страны, но и оказал им самую широкую хозяйственную помощь в восстановлении, которая наиболее пострадавшим от войны странам: Польше и Германии, была нужна как воздух.

Польша была разорена войной в самой необычайной степени. Людские потери составили 22 % довоенного населения, 5,4 млн человек были убиты во время оккупации, а 644 тысячи человек погибли в боях[286]. Причиненный ущерб составил 258 млрд злотых по довоенному курсу. Основные фонды народного хозяйства были уничтожены на 38 %. Продукция промышленности упала до 38 % к уровню 1937 года. Народный доход упал с 17,7 млрд злотых в 1938 году до 6,8 млрд злотых в 1945 году[287]. Страна была небогатой и до войны, но после войны Польша впала в нищету и разорение.

Наркоминдел СССР В.М. Молотов еще в своей знаменитой ноте от 17 сентября 1939 года пообещал полякам помочь: «Одновременно советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью». Правда, в силу нападения Германии и долгой войны выполнение этого обещания несколько затянулось. Однако, как только представились первые же возможности, Советский Союз приступил к выполнению обещанного.

Советская помощь Польше началась во время войны. Сначала основная помощь оказывалась польской армии, сформированной на советской территории. С 14 мая 1943 года по 1 мая 1945 года Войско Польское получило от СССР 430 тысяч единиц стрелкового оружия, 4,8 тысячи минометов, 3,5 тысячи орудий, 700 танков и самоходок, 12 тысяч автомобилей, 630 самолетов, 480 тысяч штук обмундирования, 462 тысячи шинелей, 487 тысяч пар обуви[288]. Само по себе это была очень существенная помощь воюющей польской армии.

В 1945 году СССР начал предоставлять широкую хозяйственную помощь Польше. Часть ее велась по линии Советской армии, осуществлявшей ряд хозяйственных работ на освобожденных территориях, а часть осуществлялась на Межгосударственной основе.

Еще до завершения боев в Германии советские части приступили к восстановительным работам. В первую очередь восстанавливались железные дороги, необходимые для снабжения армий. Советские войска восстановили 4 тысячи км и исправили 12 тысяч км железнодорожных путей, а также передали Польше 1987 паровозов, доставшихся в качестве военных трофеев[289]. В результате этой помощи Польша имела локомотивов в два раза больше, чем было до войны.

3 марта 1945 года в Варшаву прибыла советская делегация, в задачу которой входила выработка и осуществление плана восстановления столицы и самых необходимых объектов инфраструктуры. Советские саперы разминировали город, ликвидировали более 2 млн мин, неразорвавшихся снарядов и гранат. После разминирования советские инженеры вместе с польскими рабочими приступили к восстановлению моста через Вислу, городского водопровода, электростанции и сетей. Москва подарила Варшаве 50 троллейбусов, и в 1946 году была восстановлена первая троллейбусная линия.

Но Польша после войны отчаянно нуждалась в продовольствии. СССР еще до завершения боев в Германии прислал первую партию продовольственной помощи. Весной 1945 года РСФСР прислала в Варшаву 30 тысяч тонн зерна. Украина — 15 тысяч тонн зерна, 75 тонн растительного масла, 50 тонн сахара, 2,5 тонны сушеных овощей для детей[290]. Отметим, что в этот момент большая часть Украины лежала в руинах после оккупации и боев, и республика сама нуждалась в продовольствии. Однако украинцы не стали припоминать полякам еще недавние обиды и выделили из своих скудных запасов продовольственную помощь.

После окончания войны поток помощи стал еще больше. С июля по декабрь 1945 года Польша получила из СССР 127 тысяч тонн железной руды, 31,8 тысячи тонн нефтепродуктов, 13 тысяч тонн хлопка, 2,8 тысячи тонн табака, 29 тысяч тонн посевного зерна, 29,9 тысячи тонн муки[291]. Теперь основное внимание уделялось быстрейшему восстановлению разрушенного хозяйства и налаживанию производства. Кроме того, СССР предоставил Польше беспроцентный кредит в размере 50 млн рублей и 6,5 млн долларов на 10 лет, с началом выплаты в 1950 году. Сразу же была открыта советско-польская торговля. СССР снабжал Польшу дефицитным сырьем (железная и марганцевая руда, апатитовый концентрат, нефтепродукты, хлопок), а покупал полуфабрикаты и готовую продукцию: уголь, кокс, прокат, цинк, цемент, каустическую соду, ткани.

Советские инженеры оказали помощь в восстановлении польской металлургии, было поставлено необходимое оборудование. Уже в 1946 году выплавка стали выросла до 1219,4 тысячи тонн (против 486 тысяч тонн в 1945 году), выплавка чугуна возросла до 726 тысяч тонн (против 288 тысяч тонн в 1945 году). В 1947 году выплавка стали превысила довоенный уровень.

Сразу же после освобождения Силезии началось восстановление польской угольной промышленности. «Воинские части заботливо приняли меры к охране шахт, предупреждая возможность их затопления, возникновения пожаров или гитлеровской диверсии», — писал Владислав Миш. Уже в 1945 году добыча угля составила 27,6 млн тонн угля, что составляло 40 % к довоенному уровню[292]. В 1948 году Польша экспортировала 24,6 млн тонн угля, 4,2 млн тонн бурого угля и 1,5 млн тонн кокса. Это 40 % добычи — самый высокий уровень в мире. Основная часть угля поставлялась в СССР.

Немцы основательно ограбили польскую промышленность и вывезли из Польши 10 434 станка и 8935 разных машин на сумму 100 млн долларов. В Варшаве полностью были разрушены машиностроительный завод «Лильлоп», авиационный завод «Авиа», паровозостроительный завод, машиностроительный завод «Урсус», механический завод в Прушкове. Советские представители помогали разыскивать в Германии вывезенное оборудование и возвращать его в Польшу. Из СССР прибыли техническая документация и литература, которой после войны на польских заводах почти не было.

Это быстро дало хороший результат. В 1947 году был запущен первый тракторный завод. Строилось 1000 вагонов в месяц, против 288 вагонов в месяц до войны, и было построено 202 паровоза[293].

СССР помогал восстанавливать все отрасли промышленности, тяжелой и легкой. Так, после войны была решена спичечная проблема. В Польше пустили несколько спичечных фабрик, оснащенных советским оборудованием, которые уже в 1946 году выпускали спичек в 2,5 раза больше, чем до войны. В 1948 году Польша выпускала 44,9 коробка на душу населения, на европейском уровне, и стала экспортировать спички[294].

Интенсивное восстановление польской промышленности было таким быстрым и масштабным, что уже в 1946 году стало не хватать рабочей силы, и министр промышленности Польши предлагал демобилизовать из армии 10 тысяч мужчин, вернуть из Франции, Германии и Румынии 16 тысяч мужчин и еще пригласить из Италии 5 тысяч рабочих[295]. Численность промышленных рабочих достигла 1 млн человек.

В 1945 году 48 % полей лежали без обработки. Уже в 1948 году 90 % довоенных площадей обрабатывалось, а посевы пшеницы составили 103 % к довоенному уровню. В польской деревне прошла массовая электрификация. До войны было 1263 электрифицированных села, в 1948 году стало 10 290 электрифицированных сел. Но особенно впечатляет развитие школьной и библиотечной сети, почти целиком разгромленной немцами. В 1947/48 учебному году работало 21 777 начальных школ и 7000 библиотек. Как видим, тот же самый подход, что и до войны был в Западной Белоруссии — быстрое и интенсивное развитие ключевых отраслей хозяйства, социальной и культурной инфраструктуры.

Уже этих сведений достаточно, чтобы сказать, что никакого «коммунистического рабства» в Польше установлено не было. Если сравнить с немецкой оккупацией и грабежом, то картина станет особенно выразительной. Советский Союз, несмотря на свои собственные разрушения и огромный ущерб от войны, помогал восстанавливать Польшу. Огромный советский вклад признавали в советские времена сами поляки: «Опыт показал, что без помощи Советского Союза страна оказалась бы перед лицом голода, без возможности работы для большей части рабочего класса, и это было бы следствием глубокого хозяйственного кризиса», — писал Владислав Миш[296].

СССР не мстил полякам, не припоминал прежние трения и столкновения, а оказал помощь в самый трудный момент, когда она была особенно необходима. Теперь в Польше все это предано забвению, а на шит поднимаются расстрелянные польские офицеры в Катыни. Можно предложить полякам подумать, что было бы с их страной, если бы Советский Союз отказался от этой помощи в восстановлении разрушенного хозяйства. Массовый голод, застойная нищета и многолетняя разруха — вот что ждало бы Польшу в этом случае.

Все нынешние польские нападки на Россию, постоянное муссирование темы Катыни и «жертв коммунизма» очень плохо характеризуют поляков как народ. Оказывается, поляки не помнят добра и помощи в трудный год, не имеют благодарности к той стране, которая вытащила Польшу из войны, заплатив за это тысячами своих солдат, вывела из нищеты и голода. Оказывается, они не помнят, что обещание Молотова вызволить поляков из войны и дать им возможность зажить мирной жизнью Советским Союзом было выполнено. Польша с 1944 года живет в мире и не знает чужой оккупации. Из этого можно сделать только один вывод: нужно учитывать, что поляки — народ злопамятный и неблагодарный, и потому впредь им помогать не следует.

Аграрные преобразования в Германии

В Германии задачи были намного сложнее, чем в Польше. Страна не только была сильно разрушена во время войны бомбардировками и боевыми действиями. Германия оказалась поделенной на части оккупационными зонами, причем наиболее развитая промышленность осталась в западных оккупационных зонах. Советская военная администрация в Германии (СВАГ) получила в свои руки разрушенную и разоренную страну, в которой надо было срочно приступать к налаживанию мирной жизни и восстановлению.

Сейчас ведется активная пропаганда, выставляющая Советскую армию в виде «грабь-армии» и подводящая к мысли, что СССР оккупированную Герма-нию грабил. Это наглое и бесстыдное вранье, основанное на полном и тотальном замалчивании всех тех мер, которые были предприняты СВАГ для восстановления послевоенной восточной Германии.

Советское командование начало с образования магистрата Берлина. На следующий день после самоубийства Гитлера, 1 мая 1945 года, когда сопротивление немецких войск еще не прекратилось, комендант Берлина генерал-полковник Н.Э. Берзарин принял решение о создании послевоенного магистрата Берлина во главе с инженером Артуром Вернером[297]. В городе начала работу группа Вальтера Ульбрихта, которой предстояло создать почти с нуля систему управления и подобрать для них кадры, не связанные с поверженным нацистским режимом.

Сразу же после окончания боев и полной капитуляции генерал-полковник Н.Э. Берзарин озаботился продовольственным обеспечением жителей города. В начале мая 1945 года в Берлин прибыла первая партия продовольственной помощи: 96 тысяч тонн зерна, 60 тысяч тонн картофеля, 50 тысяч голов скота, сахар, жиры[298]. С 15 мая было установлено упорядоченное нормированное снабжение.

Потом хозяйственные дела в советской оккупационной зоне перешли в руки образованной 6 июня 1945 года СВАГ под командованием Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, а с марта 1946 года по март 1949 года под командованием генерала армии В.Д. Соколовского.

Военная администрация первым делом принялась решать продовольственную проблему как наиболее острую. Чтобы побудить немецких крестьян к увеличению производства и продаже продуктов, СВАГ одним из первых своих решений в июне 1945 года ликвидировала все гитлеровские порядки в деревне: «Имперское земельное сословие» и систему обязательных поставок зерна, картофеля, овощей и масличных культур.

Следующим шагом была земельная реформа. В советской оккупационной зоне насчитывалось 10,3 млн гектаров сельскохозяйственной земли, 23 % от всей площади земли в Германии. Нужно было ликвидировать безземелье и малоземелье, а также наделить землей многочисленных беженцев и переселенцев. Польше были возвращены захваченные Германией земли, и немецкое население с них переселялось в Германию. Основная часть переселенцев, которым некуда было идти и которые не могли далеко переезжать, оседали в советской оккупационной зоне. Это серьезно осложняло проведение земельной реформы.

В октябре 1945 года было объявлено о конфискации всей крупной земельной собственности и наделении землей. Желающим получить землю предлагалось подавать заявления в органы СВАГ. Первоначально немецкое население отнеслось к этой реформе настороженно. Положение было тяжелым и неоднозначным. В Германии бродили слухи о том, что советские войска будто бы покинут Тюрингию и Мекленбург, а американцы сбросят на Германию ядерную бомбу. Слухи дошли до СВАГ, и их опровергал лично Г. К. Жуков[299]. Потому к началу реформы заявления подавали преимущественно беженцы и переселенцы, которым нечего было терять. На 10 ноября 1945 года поступило 355 179 заявлений на наделение землей, в том числе 92 299 от беженцев[300].

Несмотря на известную настороженность немецкого крестьянства, СВАГ приступила к реформе. К 1 января 1946 года в фонд земельной реформы вошло 2717 тысяч га земли, в том числе 2254,4 тысячи га, конфискованных у 6350 крупных землевладельцев, 77,8 тысячи га, конфискованных у 2330 нацистов[301]. Насколько это был огромный земельный фонд, говорит тот факт, что в земле Мекленбург в крупной земельной собственности было 54 % земли, в земле Бранденбург — 41 %, в земле Саксония-Ангальт — 35 %.

Конфискованные имения делились на участки, которые распределялись жеребьевкой. Получателю участка выдавался специальный документ, подтверждавший право личной наследственной собственности и полное освобождение земли от долгов. На основании этих документов делались записи в земельных книгах, причем представители СВАГ специально следили, чтобы записи делались вовремя и в полном объеме, поскольку отмечались попытки оспорить право на наделение землей со стороны бывших собственников.

По этой земельной реформе к 20 ноября 1945 года было наделено землей 281 155 хозяйств, в том числе: 59 201 малоземельных хозяйств, 157 823 безземельных хозяйств и 63 131 переселенцев[302]. После первых же жеребьевок немецкое крестьянство дружно изменило свое отношение, стало активнее подавать заявления на наделение землей. Раздел и распределение земель проводилось при большом стечении народа и сопровождалось народным гулянием. Было ведь чему радоваться: немцы получили землю в личную собственность, без долгов, без обременения, без мелочной и удушающей регламентации.

У крестьянской радости была еще одна причина. В силу того, что раздел земель шел осенью, то многим досталась земля с урожаем, который нужно было только собрать, а также озимые посевы. Новым крестьянам было передано 57,7 тысячи га неубранных посевов картофеля и 131 тысяча га озимых посевов. Помимо этого крестьянам раздали для укрепления хозяйства запасы уже собранного урожая, хранившиеся в конфискованных имениях: 30,3 тысячи тонн зерна, 116,8 тысячи тонн картофеля и овощей, 115 тысяч тонн кормовых корнеплодов, 56,9 тысячи тонн сена[303]. Часть этих запасов можно было потребить в течение зимы, а часть использовать на посев весной 1946 года.

Хотя основная часть земли была распределена в конце 1945 года, наделение землей из бывшей крупной земельной собственности (было конфисковано 9690 помещичьих владений), из земель нацистов, бывших государственных земель и даже подсобных хозяйств, созданных советскими войсками и переданных немцам, проводилось до 1949 года. На 1 июля 1949 года фонд земельной реформы составил 3254,3 тысячи гектаров. Из этого фонда было наделено землей на 1 июля 1949 года:

2313,6 тысячи га — крестьяне и сельхозрабочие,

112,2 тысячи га — неземледельческие рабочие и служащие,

769,8 тысячи га — народная собственность, организации.

Неразделенной земли осталось всего 58,7 тысячи га[304]. Земельные участки получили 1361,4 тысячи человек. Вместе с семьями, средства к существованию получили 5,4 млн человек. Всего в 1946 году в Восточной Германии проживало 17,2 млн человек.

Самые крупные участки получали безземельные сельхозрабочие — по 7,8 гектара, и переселенцы — по 8,4 гектара. Крестьяне получали прирезку в среднем размере 2,7 гектара, а мелкие арендаторы получили в среднем 0,9 гектара своей земли, на 30 % больше, чем было до войны, и с освобождением от арендной платы. Сельское хозяйство Восточной Германии в результате реформы сразу осереднячилось. Хозяйств с землей от 5 до 15 гектаров стало 73,2 %, и они владели 90 % всей земли[305]. Эти новоиспеченные крестьяне до войны и мечтать не могли о таких наделах.

В западных оккупационных зонах тоже была провозглашена земельная реформа, только она была проведена по-капиталистически, а не по-советски. Нуждающиеся крестьяне земли почти не получили. В американской зоне было распределено к началу 1948 года всего лишь 25,2 тысячи гектаров. В одной Баварии было 74 тысячи нуждающихся в земле хозяйств, однако было наделено всего лишь 981 хозяйство. Особенно «щедро» давали землю неземледельческому населению — по 2 сотки в руки. Появилось 247,9 тысячи мельчайших хозяйств, способных вырастить разве что немного овощей и картофеля[306]. Британцы оказались еще прижимистее — в британской оккупационной зоне распределили всего лишь 11,6 тысячи гектаров.

Итоги «земельной реформы» в западных оккупационных зонах просто поражают. Распределение земли практически не изменилось с 1939 года. Мелкие и мельчайшие хозяйства до 5 гектаров до войны составляли 56,6 % всех хозяйств и владели 11,2 % земли. После войны в этой же категории было 58,1 % хозяйств, которые владели 11,1 % земли[307]. Ни крупное землевладение, ни кулаки так и не были затронуты. Сплошь и рядом сохранились все те же владельцы, что и при нацистах. Спрашивается, за что воевали? Чтоб землю в Германии оставить у бывших нацистов?

Переселенцам досталось меньше всего земли и больше всего тягот. В Западной Германии насчитывалось 3,5 млн трудоспособных переселенцев. Из них 26,2 тысячи стали самостоятельными владельцами (0,7 %!), 565 тысяч стали сельскими батраками, а остальная масса стала городским пролетариатом.

Пожалуй, нет более яркой и наглядной разницы в подходе к решению социально-экономических задач между капиталистическим и советским хозяйством, чем в послевоенной Германии. Везде трескучая пропаганда о том, какой был хороший план Маршалла, как он сильно поднял германскую экономику и какой был мудрый экономист Конрад Адэнауэр, но вот про то, что крестьяне и переселенцы получили в ходе «земельной реформы» шиш — про это не говорится ни слова. Пашите на капиталистов и кулаков, платите аренду за землю и не забывайте нахваливать «демократическую Германию».

К слову сказать, земельная реформа в Восточной Германии была одной из причин столь быстрого размежевания союзников и начала «холодной войны». Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую Фултонскую речь 5 марта 1946 года удивительно своевременно. В ней он запугивал слушателей «железным занавесом», опустившимся на Восточную Европу, и «контролем Москвы», и запугивал не просто так. Население западных оккупационных зон в Германии, знавшее в общих чертах о земельной реформе в Восточной Германии, вполне могло массово перейти на сторону коммунистов со всеми вытекающими последствиями. Черчилль имел в виду именно земельную реформу, поскольку упоминал о выселениях немцев из Польши: «Польское правительство, находящееся под господством русских, поощряется к огромным и несправедливым посягательствам на Германию, что ведет к массовым изгнаниям миллионов немцев в прискорбных и невиданных масштабах». При этом Черчилль не говорил о том, что в Восточной Германии переселенцы наделяются хорошим земельным участком, а в Западной Германии эти же самые переселенцы получили шиш с маслом и небольшие огороды. Вместо этого он запугивал слушателей «железным занавесом», распространением коммунизма и даже угрозой войны. Ему надо было максимально демонизировать Советский Союз, чтобы население Западной Германии и всей Западной Европы не перешло на сторону коммунистов с их способом проведения земельной реформы.

Тем временем вместе с разделом и распределением земли в Восточной Германии проводился раздел имущества конфискованных угодий. Хозяйственный уровень новых земледельцев был крайне низкий. На 100 новых хозяйств приходилось 24 лошади, 59 голов крупнорогатого скота, 24 свиньи, 87 коз или овец, 25 плугов, 2 сеялки, 7 косилок, 4 уборочные машины[308]. С таким оснащением, когда по одной лошади и по одному плугу на четыре хозяйства, или примерно на 25 гектаров земли, нечего было и надеяться на хорошие урожаи и восстановление сельского хозяйства. Потому было решено пустить имущество бывших крупных землевладений на укрепление образованных в результате земельной реформы хозяйств.

Было распределено 52,8 тысячи лошадей, 132,4 тысячи голов крупнорогатого скота, 54,1 тысячи свиней, 201,5 тысячи овец и коз, 138,1 тысячи плугов и борон, 13 тысяч картофелекопателей, 32,9 тысячи жаток и косилок, 38,7 тысячи других сельхозмашин. Кроме этого, новым хозяевам было передано 47,5 тысячи жилых домов, 50,6 тысячи скотных помещений и 18,9 тысячи сараев[309]. Дополнительно была открыта продажа скота. До середины 1947 года новым хозяйствам было продано 20,3 тысячи лошадей, 98,7 тысячи голов крупнорогатого скота и 98,2 тысячи свиней[310].

Сложная техника крестьянам не передавалась. На основе конфискованных 6 тысяч тракторов, 1,1 тысячи локомобилей, 450 грузовиков и 5,5 тысячи молотилок были созданы машинно-прокатные пункты, которые передали объединениям крестьянской взаимопомощи[311].

Только одной этой земельной реформы было достаточно, чтобы превратить немецкого крестьянина в убежденного сторонника Советской власти. Однако, с точки зрения СВАГ, проведенных мер было недостаточно. Созданные хозяйства были маломощны, испытывали нехватку тяги и инвентаря, имелся большой дефицит жилья и сельхозпостроек. Последнее было особенно важным фактором, поскольку бывали случаи, что переселенцы или беженцы получали землю без каких-либо построек и не могли ее обрабатывать.

Потому с начала 1946 года началась целая программа поддержки крестьянских хозяйств. По приказу СВАГ № 62 от 25 февраля 1946 года было учреждено льготное кредитование крестьянских хозяйств под 3 % годовых на 57 лет, без какого-либо обеспечения. Сначала выдавали 1500 марок, потом увеличили сумму до 6000 марок, а в марте 1947 года ограничения были сняты и размер кредитов возрос до 11–12 тысяч марок[312]. Кредиты выдавались на строительство, покупку сельхозинвентаря и скота. К 1950 году было распределено кредитов на 610,4 млн марок.

Идея была хорошая и многим помогла, но жилищную проблему в деревне не решила. Требовалось построить 145 тысяч жилых домов, тогда как в 1946 году было построено только 13,4 тысячи домов. Крестьяне просили разрешения разбирать постройки в помещичьих усадьбах, и в августе 1947 года СВАГ дала такое разрешение. Потом было решено строить в больших масштабах. По приказу СВАГ № 29 от 9 сентября 1947 года намечалось построить за год не менее 37 тысяч домов, для чего разрешалось разобрать на стройматериалы 15,2 тысячи построек в имениях, 1,6 тысячи неиспользуемых военных объектов.

Это решение вызывало крестьянский энтузиазм, и к 1 октября 1948 года было начато строительство 41,7 тысячи жилых домов, из которых 20,3 тысячи были готовы, а 12,3 тысячи находились в отделке[313]. Впрочем, несмотря на все усилия, проблему нехватки жилья и помещений вплоть до 1953 года полностью разрешить не удалось. Из 145 тысяч домов было построено 94,6 тысячи, из 158 тысяч скотных помещений было построено 104,2 тысячи. Хотя при масштабах разрушений в Восточной Германии и всех трудностях послевоенного хозяйства это были весьма значительные достижения.

Помимо всех перечисленных реформ в восточно-германском сельском хозяйстве стали создавать и общественные хозяйства, которые стали управлять всеми лесами и большей частью садов. В 1949 году была создана целая сеть машинно-прокатных станций — немецкого варианта советских МТС. В 524 станциях было 7,8 тысячи тракторов. СССР поставил для укомплектования станций 1000 тракторов, по 500 тракторных сеялок и плугов и 800 тракторных культиваторов и дисковых борон[314]. Для крестьянского хозяйства с площадью 6–8 гектаров тракторная обработка стоила 700 марок, что было вдвое дешевле конной обработки.

Хотя все проблемы сельского хозяйства разрешены не были, поскольку масштаб военного ущерба был очень велик, но все же основные проблемы немецкого крестьянства в Восточной Германии, при самом активном участии СВАГ и советской помощи, были решены. Крестьяне получили землю, получили скот, инвентарь и постройки, построили десятки тысяч новых жилых домов и построек и получили возможность обрабатывать свои поля машинами за умеренную плату.

Ну как, просматривается тут какое-либо «коммунистическое рабство»? Для особо упертых сторонников Виктора Суворова, кто даже после таких фактов будет говорить: «В главном-то он прав!», приведем некоторые сведения о том, какие «реформы» проводили немцы на оккупированных территориях СССР.

Помимо уничтожения колхозов и совхозов, реставрации помещичьих и кулацких хозяйств немцы разграбили весь машинный и сельскохозяйственный инвентарь оккупированных ими территорий. Гитлеровцы разграбили и уничтожили 27,9 тысячи колхозов, 929 совхозов и 1300 МТС на Украине, а также 10,2 тысячи колхозов, 92 совхоза и 316 МТС в Белоруссии. Было уничтожено, вывезено или повреждено 143,8 тысячи тракторов и 49,1 тысячи комбайнов. Крестьяне должны были делать работы вручную, и потому часто поля вскапывали лопатой или пахали на людях. В 1942 году из Германии на Украину прислали 1 млн серпов. Население, кроме поставок продовольствия для Вермахта (с июля 1941 года по март 1944 года для Вермахта было заготовлено 5,5 млн тонн зерна, 584 тысячи тонн мяса, 2,8 млн тонн картофеля — немецкая армия на Восточном фронте воевала в значительной степени на «подножном корму»), было обложено многочисленными налогами, начиная от подушного налога и заканчивая налогами на собак и кошек[315]. Как результат разграбления сельского хозяйства, террора и принуждения, угона работников в Германию в 1942 году на Украине собрали урожай в 25 % от довоенного уровня.

Так вот, стоит повторить для особо упертых сторонников Виктора Суворова, что рабство — это то, что делали немцы на оккупированной территории СССР, и его характерными признаками является ограбление крестьян, принудительные работы, отъем продуктов, обложение налогами, с неизбежным падением производства. Когда немцы вывезли более 100 тысяч тракторов, а взамен прислали миллион серпов — это рабство, самое настоящее.

Когда же крестьянин получает землю, инвентарь, скот, постройки, денежные ссуды, как это было в Восточной Германии во время аграрных реформ, проводимых СВАГ в 1945–1949 годах, это называется развитие и улучшение жизни крестьян. Причем очень значительное и резко перекрывающее довоенный уровень. Советский Союз не только ничего не вывозил из немецкой деревни, но и прилагал немалые усилия для машинизации села, вплоть до присылки тракторов и прицепных орудий.

Кто из сторонников Суворова и после этого будет говорить о «коммунистическом рабстве», тот распишется в своем дремучем невежестве и непроходимой тупости.

Развитие промышленности

В широком обиходе почему-то доминирует представление о том, что СССР будто бы занимался массовым вывозом оборудования с немецких предприятий. Некоторые договариваются даже до утверждений, что по репарациям была вывезена чуть ли не вся промышленность из Восточной Германии, с превращением последней в «картофельное поле». Разумеется, что такое представление растет из полного невежества, незнания и нежелания узнать реальное положение дел. Коль скоро была затронута тема послевоенной хозяйственной политики в Германии, то стоит кратко остановиться и на этой теме.

Трофеями в СССР занялись еще в марте 1942 года. До конца войны трофейные команды собрали колоссальное количество оружия и техники: 24,6 тысячи танков и самоходных установок, 68 тысяч орудий, 30 тысяч минометов, 3 млн винтовок и 2 млрд патронов, 50 тысяч автомобилей[316]. После окончания боевых действий трофейные управления занимались сбором бесхозного имущества, которое частично вывозилось в СССР, частично использовалось для нужд Советской армии, а частично передавалось местным властям.

Из Германии было вывезено довольно много всевозможного имущества: 2 млн голов скота, 206 тысяч лошадей, 6370 вагонов бумаги, обувь, одежда, мебель, посуда и так далее. Многие считают это «грабежом Германии». Однако на фоне колоссального советского ущерба, оцениваемого в размере 2596 млрд рублей, в том числе 679 млрд рублей прямого ущерба от уничтожения имущества, потери 30 % национального достояния СССР (в Белоруссии — 50 %)[317], эти трофеи были буквально каплей в море. Получить всю сумму ущерба с Германии по репарациям было совершенно нереально. По решению Ялтинской конференции СССР с Польшей получал репарации в размере 53 млрд рублей (10 млрд долларов).

Действительно, по репарации СССР имел право демонтировать и вывозить оборудование с немецких предприятий. Первоначально руководство СВАГ считало, что в соответствии с решениями союзнических конференций индустрия, за исключением отраслей, необходимых для обеспечения населения Германии, будет демонтирована и вывезена[318].

Однако практически сразу же было решено отказаться от демонтажа целого ряда предприятий, которые могли быть пушены в ход без особых капитальных затрат. 29 июля 1945 года был издан приказ СВАГ, обязывающий всех владельцев предприятий возобновить не позднее 15 августа 1945 года работу всех промышленных предприятий, которые по своему состоянию могли быть пущены в ход[319]. Это решение было продиктовано необходимостью дать работу населению и обеспечить его средствами к существованию.

По мере решения многочисленных хозяйственных вопросов становилось понятно, что вывоз всей промышленности нецелесообразен. Во-первых, это сильнейшим образом скажется на жизненном уровне населения и ходе восстановительных работ. Германия нуждалась в большом количестве промышленной продукции. В Восточной Германии было разрушено 13 % всего квартирного фонда, и для его восстановления требовалось много строительных материалов, металла, транспорта. Во-вторых, даже отрасли, необходимые для самообеспечения Германии, составляли значительную часть немецкой промышленности. Потому Г.К. Жуков на конференции 13–14 ноября 1945 года заявил, что СССР оставляет несколько сот предприятий под советским флагом.

Крупный поворот в советской хозяйственной политике в Германии состоялся после того, как в западных оккупационных зонах стали создаваться государственные органы. После образования в мае 1947 года Экономического совета во Франкфурте-на-Майне СВАГ создала Немецкую Экономическую Комиссию (НЭК), а после начала сепаратного развития Западной Германии в феврале 1948 года СВАГ расширила компетенцию НЭК, превратив его в экономическое правительство Восточной Германии. В марте 1949 года НЭК подписал экономическое соглашение с Польшей. После окончательного раскола и образования ФРГ в мае 1949 года и советская сторона вынуждена была начать строительство восточногерманского государства, с провозглашением ГДР 7 октября 1949 года. Это обстоятельство заставляло сворачивать репарационный демонтаж и развивать немецкую промышленность.

В марте 1946 года в советской зоне насчитывалось 17 024 крупных и средних предприятий и 40 тысяч мелких предприятий. У крупных немецких концернов, которые занимались военным производством, было конфисковано 9281 предприятие, в том числе 3843 промышленных предприятия. Этот промышленный комплекс, который составлял всего 8 % от общего числа предприятий, давал 40 % промышленной продукции. По данным М.И. Семиряги, в пяти землях было секвестировано 7338 предприятий.

СВАГ распорядилась этим имуществом следующим образом. Во-первых, демонтировались и вывозились в СССР заводы, имеющие особую важность для оборонной промышленности, а также заводы и фабрики, которые были разрушены и не могли быть пущены в ход без длительного восстановления.

Демонтажу подлежало 4389 предприятий, в том числе 2885 в Германии, 1137 немецких предприятий в Польше, 206 в Австрии, 11 в Венгрии и 54 немецких предприятия в Чехословакии. К 1 июля 1948 года демонтаж был завершен и захватил 3474 предприятия, на которых было демонтировано 1,1 млн единиц оборудования, в том числе 339 тысяч станков — 16 % всего станочного парка Германии, имевшегося в 1944 году[320]. Демонтаж коснулся в первую очередь военных предприятий. Из 501 военного предприятия 443 были демонтированы, а 58 предприятий переведены на выпуск мирной продукции[321].

Во-вторых, в мае 1948 года 1764 предприятий были переданы в состав 76 объединений народных предприятий и составили костяк немецкой государственной промышленности, которые в 1947 году производили 56 % промышленной продукции. Также, по подсчетам М.И. Семиряги, в пяти землях из 7338 секвестированных предприятий по приказу СВАГ № 61 от 17 апреля 1948 года 2509 предприятий (34,1 %) были возвращены прежним владельцам[322].

В-третьих, 202 предприятия было решено оставить на месте, восстановить и пустить в ход, временно преобразовав их в Советские акционерные общества[323]. Ими управляли советские директора, которые считались арендаторами заводов. Это были самые крупные и важные заводы с основным капиталом в 3,7 млрд рублей. Они в 1948 году производили 22,6 % промышленной продукции.

В заводы Советских акционерных обществ были сделаны немалые вложения на восстановление и реконструкцию. К примеру, завод тяжелого машиностроения «Эрнст Тельманверке» в Магдебурге, который некогда был конфискован у концерна Круп-па, производил в два раза больше продукции, чем до войны, и в него было вложено 62 млн марок[324]. Заводы из советской собственности постепенно передавались в собственность ГДР. Последние 33 предприятия, стоимостью в 3 млрд марок, были переданы ГДР 1 января 1954 года. После передачи их в собственность ГДР они резко укрепили народный сектор в промышленности.

Репарации в известной степени содействовали развитию немецкой промышленности, поскольку в ходе демонтажа и разрушения военных предприятий было ликвидировано много устаревших заводов. Кроме того, уже в первые годы промышленность Восточной Германии получила хорошие заказы сначала по репарационным поставкам, а потом и в рамках советско-германской торговли. СССР поставлял в ГДР большое количество разнообразного промышленного сырья, а ГДР поставляла машины и оборудование.

В результате репарационной политики и разнообразной помощи ГДР экономически развивалась быстрее, чем ФРГ. Так, в конце 1946 года уровень производства в ГДР составлял 52,8 % к уровню 1936 года, а в ФРГ — 42 %, через год уровень ГДР подрос до 61,9 %, а ФРГ до 49 %[325]. СССР оказал очень серьезную помощь в развитии угольной промышленности Восточной Германии, поскольку на эту территорию приходилось только 2,7 % общегерманской добычи каменного угля. Уголь и металлургический кокс поставлялись из Польши с Силезского бассейна и из СССР с Донецкого бассейна.

Большое внимание уделялось развитию металлургии. На ГДР пришлось 15,1 % общегерманской металлургической и горнорудной промышленности. Между тем потребность в металле была очень высока для восстановительных работ, для производства, в том числе по репарационным поставкам. Были построены прокатные станы и мартеновские печи в Ризе, Хенигсдорфе, Максхютте, пущены в ход металлургические заводы в Бранденбурге, Гредице и Делене, которые занялись переработкой многочисленного лома.

Однако уже сразу же после завершения демонтажа и репараций стали строить новые металлургические предприятия. Сооружение металлургического завода в Бранденбурге было начато в 1949 году, и в июле 1950 года завод дал первую плавку стали[326]. В 1949 году также была начата первая большая стройка — металлургический завод в городке Фюрстенберг-на-Одере, на самой германско-польской границе, мощностью в 500 тысяч тонн чугуна в год.

Строительство консультировал знаменитый советский металлург И.П. Бардин, который в годы первой пятилетки был главным инженером на строительстве Кузнецкого металлургического комбината. Новый завод создавался в сельской местности, почти с голого места, и притом требовалось обучать бывших немецких крестьян работе на крупном предприятии.

Завод начали строить с мартеновских цехов, для переработки лома, однако в январе 1951 года была заложена первая доменная печь. Новый металлургический гигант строился быстро, советскими темпами. Уже летом 1952 года на нем работало шесть доменных печей общей мощностью в 1,5 млн тонн чугуна в год. Кокс поставлялся из Польши, железная руда из СССР, с Криворожского бассейна.

Гитлеровцы хотели захватить Польшу и Украину, чтобы обеспечить себя углем и железной рудой. Однако в реальности немцы получили и то, и другое только при советской помощи в рамках системы социалистического экономического сотрудничества.

Таким образом, даже в поверженной и оккупированной Германии Советский Союз не устанавливал никакого «коммунистического рабства». Репарации оказались весьма умеренными, а советская помощь в восстановлении, в развитии сельского хозяйства и промышленности была большой и очень значимой. ЦК СЕПГ докладывал V съезду партии в июле 1958 года: «Без братской помощи Советского Союза, без поддержки во всех областях нашего хозяйства было бы невозможно обеспечить такое развитие нашей республики, которое позволило ей занять сегодня пятое место в Европе по объему промышленной продукции»[327].

Советскую политику в Германии после войны можно сравнить с гитлеровским грабежом хоть Польши, хоть оккупированных территорий СССР, хоть Бельгии и Франции. Вот гитлеровцы устанавливали именно рабство, совершенно неприкрытое, с самой разнузданной эксплуатацией, грабежом и террором. Советская политика в послевоенной Германии ни с какой стороны на это совершенно не похожа.

Так что тему «коммунистического рабства» можно закрыть. Она представляет собой плод воспаленной фантазии Виктора Суворова. Напротив, СССР мог предложить народам всего мира куда более лучший уровень жизни, чем они реально имели, намного более быстрый рост и развитие хозяйства, намного более справедливое устройство общества. Советский опыт был привлекателен и для европейских народов, а для населения многочисленных колониальных владений он был пределом самых радужных мечтаний.

Глава восьмая

ПОТОПЛЕНИЕ «ЛЕДОКОЛА»

Спорам вокруг «Ледокола» и других книг Виктора Суворова скоро уже будет 25 лет. Против него выступало такое количество историков и любителей истории, научных сотрудников и добровольцев, что, казалось бы, он давно должен быть размазан по стенке, а его «Ледокол» потоплен. Однако годы идут, автор «Ледокола» чувствует себя прекрасно и выпускает все новые книги. Правда, в последние годы он стал сворачивать со своей обычной темы.

Это обстоятельство, что за столь долгий срок при многочисленных попытках «Ледокол» не удалось потопить, говорит о том, что критика была неудачной. Она не достигла успеха, она не заставила автора «Ледокола» заткнуться, она не заставила его сторонников изменить свое мнение. Если этого не произошло, значит, критика книг Суворова была именно неудачной, неверной, неправильной, и никаких оправданий этому нет.

Когда у меня возникла идея написать эту книгу, многие меня пытались отговорить, утверждая, что Виктор Суворов давно опровергнут. Ссылались на критические работы, в которых утверждения «капитана Ледокола» подвергались самой скрупулезной критике. В ходе подготовки работы я прочитал большую часть из этой критической литературы. В ней есть немало полезного, есть остроумная критика и неплохая эрудиция в малоизвестных теперь вещах.

Например, в сборнике «Неправда Виктора Суворова» 2007 года была хорошая статья Григория Пернавского «О самом заветном»[328], в которой он довольно ловко разоблачил выдумки Виктора Суворова о горах сапог, в которые якобы переобували Красную Армию. Автор статьи напоминает, что основной летней обувью в РККА были кожаные ботинки с обмотками, хорошо известные по кадрам кинохроники и фотографиям. А потом он привел цитату из воспоминаний генерала Н.А. Антипенко, который начинал войну бригвоенинтендантом и описывал, как он приказал после получения 25 июня 1941 года приказа об эвакуации Львовского окружного склада вывезти кожаную обувь и летнее обмундирование и раздать отступающим через город войскам. Вывезти Антипенко склад не мог из-за отсутствия транспорта, летнее обмундирование и обувь раздали, а зимнее обмундирование пришлось сжечь.

Действительно, как можно было забыть такую очевидную и общеизвестную вещь, как солдатские ботинки и обмотки в июне 1941 года!

Неплохие разоблачения выдумок и фальшивок «капитана Ледокола» были у Алексея Исаева. Например, в своей книге «Антисуворов»[329] в главе 10 он показал, что Днепровско-Бугский канал вовсе не был «построен зэками», как утверждает Суворов, а был построен еще в Польше в 1775–1785 годах по указанию польского короля Августа Понятовского. В 1940 году он был реконструирован для пропуска судов класса «река — море», а также активно использовался в хозяйственных целях и после войны. В 2010 году канал стал частью трансъевропейского водного пути Днепр — Висла — Одер. В этой же главе Исаев показал, что Виктор Суворов полностью сфальсифицировал историю Дунайской и Пинской флотилий.

Стоит выделить также статью к.и.н. Сергея Случа, который убедительно показал, что «речь Сталина» на Политбюро 19 августа 1939 года является фальшивкой, изготовленной в недрах французских спецслужб для целей борьбы с деятельностью Коминтерна[330].

Подобных примеров можно привести еще. Остроумных и дельных критиков, которые разоблачали выдумки и фальсификации чуть ли не в каждом абзаце книг Виктора Суворова, было немало.

Однако критика не достигала цели и не приводила к сокрушению вообще всей «концепции» и не привела к полной и безоговорочной капитуляции его сторонников. Это отмечали и сами критики: «Несмотря на то что цель статьи была указана явно, я получил множество отзывов от сторонников его «теорий», которые можно свести к нескольким основным: «Да, но в главном он прав!», «Ты придираешься к мелочам, в некоторых цифрах Суворов может и ошибаться», и тому подобное», — писал Василий Чобиток в статье «Кое-что о волшебных танках»[331].

Тут-то надо было и задуматься, почему дело обстоит именно таким образом. Однако большинство критиков занималось лишь опровержением многочисленных частностей, совершенно не задумываясь о «концепции» Виктора Суворова в целом, даже более того, категорически отрицая такую необходимость. Тот же Василий Чобиток весьма откровенно написал: «Впрочем, я сам точно не знаю, в чем заключаются теории Резуна, поскольку его книг не читал… На самом деле, я и не стал бы читать его книг, но постоянные идиотские, непонятно каким образом всплывающие у некоторых собеседников вопросы, которые мне задавали относительно танков БТ (А зачем сбрасывали гусеницы? А зачем был нужен танк, не годящийся для нашей территории? А как же ограничитель мощности?), автострадных танков (А зачем коммунякам понадобился автострадный А-20?), порядком надоели и пришлось-таки поднять главу «Ледокола», посвященную танкам, чтобы разобрать этот бред по косточкам»[332].

Вот в этом и было все дело. Основная причина провала противников Виктора Суворова состояла в том, что их критика не уделяла никакого внимания разбору и анализу критикуемой «концепции». Все внимание сосредоточилось на деталях, на частностях, а главное ушло из поля зрения. Спорили о броне и гусеницах, о калибрах и запасе хода, о бомбовой нагрузке и тому подобных мельчайших деталях. Споры эти в печатной литературе были велики, а в Интернете необозримы.

Потому-то критика, даже выполненная с большим прилежанием, с большой эрудицией и с большим талантом, била мимо цели и не наносила никакого вреда ни самому Суворову, ни его сторонникам. Даже напротив, Суворов, как весьма талантливый полемист, использовал критику для укрепления своих позиций, причем использовал оригинально и смело.

Мало, мало показать, что Виктор Суворов лжет и искажает факты. Для полной и окончательной победы над ним надо сломить всю его «концепцию» в целом, так ударить торпедами в борта его «Ледокола», чтобы у него переломился хребет и он пошел ко дну.

Главные тезисы Виктора Суворова

Многие критики пытались спорить с Виктором Суворовым как с историком, по правилам научного спора. Если автор базируется на неверных предпосылках, то его выводы также неверны.

Старания таких научных критиков были совершенно бесполезны, поскольку творчество Виктора Суворова не только ненаучное, но и совершенно определенно антинаучное. Первая его книга «Ледокол» начинается с обвинения: «Имею смелость заявить, что советские коммунисты обвиняют все страны мира в развязывании Второй мировой войны только для того, чтобы скрыть свою позорную роль поджигателей»1.

Уже предисловие к «Ледоколу» задает тон и этой книге, и всем последующим. Суворов обвиняет советских коммунистов в совершении неких преступлений, которые он хочет разоблачить. Этот факт совсем нелишне напомнить накануне 25-летия появления этой книги на свет. За время длительного спора многие из его участников, увлекшись «боями местного значения», уже успели подзабыть содержание книг Виктора Суворова, а в особенности их обличительный пафос.

Так вот, Суворов обвиняет, и вся его «концепция» есть обвинение. Этот факт ни в коем случае нельзя забывать, когда речь заходит о самом Суворове, о его книгах или о его сторонниках. Автор «Ледокола» не ставил перед собой задачи поиска истины, не ставил задачи научной реконструкции событий 1939–1941 годов на основе имеющейся информации. Он ставил задачу бросить тяжкое обвинение советским коммунистам.

Но только ли в разжигании Второй мировой войны Суворов обвиняет советских коммунистов? Нет, не только. Если прочитать «Ледокол» с карандашиком, то нетрудно увидеть, что таких обвинений несколько, и они взаимосвязаны между собой.

Итак, пройдемся по тезисам Суворова:

Тезис первый. Сталин провел кровавую индустриализацию и коллективизацию и вообще морил людей голодом ради оружия: «Индустриализация была куплена большой ценой. За индустриализацию Сталин платил жизненным уровнем населения, опустив его весьма низко… И тогда в 1930 году Сталин начал кровавую коллективизацию… Коммунистический мир оказался во много раз страшнее империалистической войны»[333].

Тезис второй. Сталин совершил агрессию в предвоенный период и готовил нападение на Германию: «Достаточно вспомнить, что за «предвоенный период» все европейские соседи СССР стали жертвами советской агрессии»[334].

Тезис третий. Германия не готовилась к войне, промышленность работала в режиме мирного времени, а у армии не было зимнего обмундирования: «Гитлер принял окончательное решение напасть на Сталина 18 декабря 1940 года. Но германская промышленность не перешла на режим военного времени, и летчиков в Германии готовили по вполне нормальным программам»[335].

Тезис четвертый. Гитлер вел превентивную войну, испугавшись советской угрозы румынской нефти: «В карьере Сталина было мало ошибок. Одна из немногих, но самая главная — это захват Бессарабии в 1940 году. Надо было или захватывать Бессарабию и тут же идти дальше до Плоешти, и это означало бы крушение Германии; или ждать, пока Гитлер не высадится в Британии, и после этого захватывать Бессарабию и всю Румынию, и это тоже было бы концом «тысячелетнего рейха». Сталин же сделал один шаг по направлению к нефти, захватив плацдарм для будущего наступления, и остановился — выжидая. Этим он показал свой интерес к румынской нефти и вспугнул Гитлера, который до этого воевал на западе, на севере и юге, не обращая внимания на «нейтрального» Сталина»[336].

Тезис пятый. Сталин захватил в Европе богатые страны и поработил их: «В конечном счете Польша, ради свободы которой Запад вступил в войну, свободы не получила, а была отдана в рабство Сталину со всей Восточной Европой, в том числе и с частью Германии… А внезапный удар Красной Армии в 1941 году сулил захват новых богатых территорий и резервов продовольствия (например, в Румынии)»[337].

Эти тезисы приведены в логическую последовательность, хотя места, их подтверждающие, разбросаны по всему тексту «Ледокола», а также «Дня М», и всех его других книг. При желании можно собрать много подобных цитат в уже довольно объемном «собрании сочинений» Виктора Суворова.

Логическая структура «концепции» Виктора Суворова рисуется, таким образом, пятью основными тезисами. Причем надо заметить, что он готов спорить о чем угодно, о танках и самолетах, о дислокации частей и соединений, может даже отказаться от своего прежнего взгляда на Жукова и посвятить несколько книг острой критике «Воспоминаний и размышлений», но от этих своих тезисов он не отступает ни на шаг. Он нигде не то что не подвергает их пересмотру или корректировке, но и вообще не ставит под сомнение и приводит при всяком удобном случае, при всяком поводе.

Характерно, что и его сторонники делают точно так же. Они готовы с жаром обсуждать самые разнообразные детали, обсуждать толщину брони, калибры, запас хода, скорость, дислокации, перемещения, наступления и контрудары, рассуждать по поводу стратегии и дипломатии, но совершенно не касаются основных тезисов. Они их словно бы прячут от обсуждения и критического анализа.

После долгого и неоднократного прочтения книг Виктора Суворова у меня сложилось твердое убеждение, что эти пять тезисов представляют собой каркас исторического мировоззрения «капитана Ледокола», на который наклепываются, как броневые листы на каркас американского довоенного танка, все его остальные рассуждения и «аргументы». Это и есть тот самый хребет «Ледокола», который нужно переломить торпедами критики, чтобы «Ледокол» разломился и затонул.

Логический крючок

В использовании этой «концепции» у Виктора Суворова есть занятный момент. Подробно и многословно «доказывается» только второй тезис, тогда как остальные тезисы только упоминаются, очень кратко и без обоснования. Все внимание сосредоточивается на его рассуждениях и доводах по второму тезису, т. е. по «предвоенной агрессии» и «подготовке нападения на Германию», вся критика концентрируется на этих рассуждениях и доводах, тогда как остальные тезисы его концепции остаются без внимания и, следовательно, в неприкосновенности.

Поскольку этой линии он верен во всех своих книгах, написанных на протяжении почти 20 лет, и так же поступают все его сторонники, вряд ли это случайное явление. Думается, что это уловка, которая призвана замаскировать от критики все тезисы, а особенно их внутреннюю взаимосвязь, и выставить только на обозрение и возможную критику лишь ее часть.

Зачем это делается? Это такой логический крючок, на который попалось много критиков Виктора Суворова. Они, бросаясь опровергать его рассуждения и доводы, не замечают, как неявно принимают все остальные сформулированные им тезисы про Ленина и Сталина, про коллективизацию и индустриализацию и про послевоенное «коммунистическое рабство». Никто ведь из критиков не уточнял, что он против такого взгляда на историю СССР. Поразительно, но факт, из многих критиков, которые выступали по одиночке и отрядами, не нашлось никого, кто бы четко и ясно отверг и сокрушил все тезисы Виктора Суворова. Даже у такого внимательного и въедливого критика, как Александр Исаев, об этом нет ни слова.

Что получается? Получается то, что такие критики вовсе не сражаются с ревизионистами. Они сами становятся ревизионистами, но только в рамках «концепции» Виктора Суворова. Они упорно и настойчиво пытаются подвергнуть ревизии его «концепцию», путем опровержения второго тезиса, но ничего не выходит. Он подкрепляется всеми остальными. Пять тезисов — это как пять герметичных отсеков «Ледокола». Если потопить из них только один или два, «Ледокол» осядет в воде, но не затонет. Его будут держать на плаву остальные отсеки.

Это работает примерно так. На всю критику, на все опровержения, хорошие и не очень, сторонник Виктора Суворова может ответить так. Мол, как можно верить коммунистам, если они загубили миллионы человек ради индустриализации и коллективизации? Они все фальсифицировали, сожгли все документы, закрыли все архивы, поскольку они совершили множество преступлений и скрывают их. А вот мы, мол, сторонники правды и помогаем разоблачить «преступления коммунистов». Таким образом, он может легким движением смести со стола любой, самый убойный аргумент критиков, поскольку он опирается на другие тезисы «концепции». Как можно верить тем, кто убил миллионы людей?

Именно по этой причине критика пока еще никого всерьез не переубедила, а только привела к оформлению лагерей убежденных сторонников и противников Виктора Суворова. Люди становятся убежденными сторонниками «капитана Ледокола» не только потому, что они ненавидят Советскую власть и коммунистов (первый набор был именно из таких людей), а потому, что созданная и неплохо замаскированная «концепция» позволяет легко удерживать свою позицию даже под напором критики. Сторонника Суворова могут закидать примерами, ссылками и фактами, как ручными фанатами, но наступит момент и крикнет он: «Но в главном-то Суворов прав!».

Как правило, на этом дискуссия кончается.

Мне все это живо напоминает штурм плохо разведанной полосы укреплений, вроде того, как это было в Финскую войну. Вроде бы сосредоточены войска, наступление успешно, но вот начинается плотный огонь невесть откуда, и движение захлебывается. Вроде бы провели артподготовку и пошли вперед — то же самое. Вскрыли и «заклепали» выявленные огневые точки, пошли вперед — снова провал и откат назад.

И все потому, что не была вскрыта вся система укреплений, вся система огня, не выявлены ключевые узлы, взятие которых разрушает всю систему обороны, не выявлены уязвимые места. Так и здесь. Более 20 лет профессиональные историки и добровольцы упорно штурмовали позиции сторонников Виктора Суворова без проведения анализа всей концепции, без выявления как явных, так и замаскированных тезисов, без вскрытия уязвимых мест. Как лобовой штурм укреплений без разведки и подготовки ведет к большим потерям, так и дискуссия в лоб, без анализа позиции оппонента, ведет к поражению.

Разложив тезисы концепции Виктора Суворова на оперативной карте, нетрудно увидеть, что уязвимых мест в ней много, и атаковать ее можно с самых разных направлений. Но атака отдельного тезиса, даже и другого, например тезиса о коллективизации с индустриализацией, серьезного успеха не даст. В рамках этой «концепции», как в укрепрайоне, один тезис поддерживает другой, так же как один дот поддерживает своим огнем другой.

Нужно найти такой узел обороны, взятие которого обеспечивает взлом укрепленной полосы и разгром противника. И такой ключевой узел в концепции Виктора Суворова есть. Если присмотреться, то в пяти его тезисах можно увидеть объединяющий их метатезис, который можно сформулировать так: «Коммунизм — это рабство».

Опровержение ключевых тезисов

Именно по этим причинам я выбрал свой путь критики Виктора Суворова, полностью отказавшись от критики его по мелочам, от опровержения частностей, хотя таким образом можно было написать огромный том и оснастить его обширной библиографией. Мой торпедный залп должен попасть в «Ледокол», проломать ему борта и переборки, переломить ему хребет. Нет лучшей музыки, чем скрежет ломающихся переборок тонущего фашистского рейдера.

Итак, подведем итоги нашей торпедной стрельбы.

Тезис первый, о том, что Сталин провел кровавую индустриализацию и коллективизацию и морил людей голодом ради оружия. В главе второй показано, что действительно имевший место голод в СССР в первый раз был вызван чрезвычайным истощением страны после Гражданской войны, а во второй раз он был вызван ошибками в развитии сельского хозяйства, в некритическом заимствовании американского опыта.

Голод не был связан с индустриализацией и коллективизацией, не вытекал из них. Как только масштабы голода стали известны руководству, голодающим районам была выделена большая и разнообразная помощь, большие усилия были направлены на восстановление сельского хозяйства пострадавших районов. Вообще, большевики всегда жестко и решительно боролись с голодом, вплоть до немедленного расстрела виновных. Массовое уничтожение сельхозпродуктов, как было в капиталистических странах в то же самое время и тоже в условиях голода, в СССР было совершенно немыслимо.

В главе третьей показано, что коллективизация в Восточной Белоруссии привела к быстрому росту благосостояния колхозников, превышающему до-колхозный уровень, к мощному развитию сельского хозяйства, так что Восточная Белоруссия к 1939 году по своему сельскому хозяйству была равноценна всей довоенной Польше.

Вообще индустриализация привела к небывалому росту индустриальной и военной мощи СССР, к резкому росту благосостояния населения и его культурного развития, более высокого, чем во всех приграничных странах в то время[338].

Таким образом, этот тезис Виктора Суворова полностью разбит и опровергнут. Первый отсек «Ледокола» получил пробоину и потоплен.

Тезис второй о том, что Сталин совершил агрессию в предвоенный период и готовил нападение на Германию. Этот вопрос рассматривался сразу в четырех главах: третьей, четвертой, пятой и шестой.

СССР в присоединении польской Западной Белоруссии, Западной Украины, румынской Бессарабии, Латвии, Литвы и Эстония вовсе не совершал агрессии. Эти были территории, оккупированные в ходе Первой мировой войны немецкими войсками, в которых оккупационные власти создали независимые государства (кроме Румынии, которая при поддержке немцев оккупировала Бессарабию). Таким образом, это было насильственное отторжение территорий от РСФСР, и Советский Союз имел все права на их возвращение. Возвращение этих территорий осуществилось практически без боевых действий в условиях признания Германией этих прав.

У СССР была еще одна причина добиваться возвращения этих территорий. Польша и Румыния установили на захваченных землях режим колонизации и национального угнетения коренного населения. После присоединения этих территорий к СССР режим национального угнетения и колонизации был немедленно ликвидирован, а территории получили, несмотря на краткий период до войны, существенное социально-экономическое развитие. Эти действия ни при какой погоде нельзя рассматривать как агрессию. Это было освобождение оккупированных территорий.

Подготовка к войне с Германией в конце 1940 — начале 1941 года, как это подробно рассматривалась в шестой главе, была связана с резко изменившейся обстановкой в Европе, сокрушением Германией Франции, Бельгии и Голландии, с переходом Великобритании к обороне. Германия чрезвычайно усилилась в военно-экономическом отношении за счет захватов и трофеев, ее военно-хозяйственный потенциал превысил потенциал СССР. Единственной целью для ее сухопутных войск в Европе на тот момент был Советский Союз.

Ситуация была настолько очевидна, что Советский Союз должен был остановить и разгромить немецкие войска любой ценой, чтобы не пасть жертвой агрессии. Учитывая силу германской армии и мощь военной экономики, сделать это можно было только контрударами с переходом в решительное наступление, к чему и следовало готовить РККА.

Таким образом, и этот тезис Виктора Суворова разбит. Второй отсек его «Ледокола» потоплен.

Тезис третий о том, что Германия не готовилась к войне, промышленность работала в режиме мирного времени даже в 1940–1941 году и позднее. Он рассматривался в первой, четвертой и шестой главах. Многочисленные документы и факты показывают, что Германия имела план ведения агрессивной войны, активно готовилась к ней, причем задолго до начала боевых действий. На службу подготовки к войне были поставлены государственные финансы, промышленность, сельское хозяйство, внешняя торговля Германии. Подготовкой к войне Гитлер довел Германию до грани голода, вполне сознательно ликвидировав ка-кие-либо возможности для мирного разрешения хозяйственного кризиса.

Немецкая промышленность и экономика была мобилизована и переведена на военные рельсы в самом начале войны с Польшей, т. е. в конце августа — сентябре 1939 года. Все это произошло за год до начала мобилизационных мероприятий в СССР.

Наконец, гитлеровцы систематически грабили захваченные страны и поставили их промышленный и хозяйственный потенциал на увеличение своей военной мощи и на подготовку нападения на СССР.

Таким образом, и третий тезис Виктора Суворова полностью разбит. Третий отсек его «Ледокола» потоплен.

Тезис четвертый о том, что Гитлер начал превентивную войну, испугавшись нападения на «нефтяное сердце Германии» — Румынию. В главе пятой было подробно рассмотрено, что Румыния фактически на момент возвращения Бессарабии в СССР не была главным и основным поставщиком нефти в Германию, и вообще нет никаких причин считать ее «нефтяным сердцем Германии». Румынская нефть стала в основном германской только после поражения Франции и Великобритании, т. е. после передачи Бессарабии СССР.

Более того, Германия не видела никакой угрозы в возвращении Бессарабии в СССР, признало советские права на эту территорию, отказалась помочь Румынии ее удержать, а Советский Союз не проявлял никакого интереса к румынской нефти, поскольку сам был хорошо обеспечен ею и поставлял нефть в Германию.

К тому же в первой главе рассматривались предвоенные планы гитлеровского руководства, в которых уже были планы войны против Советского Союза, составленные задолго до возвращения Бессарабии в состав СССР.

Таким образом, четвертый тезис Виктора Суворова полностью опровергнут. Четвертый отсек «Ледокола» также получил пробоину и потоплен.

Наконец, тезис пятый о том, что Сталин захватил в Европе богатые страны и поработил их, или теория «коммунистического рабства». Как раз наоборот, перед войной в состав СССР попали наиболее отсталые и нищие районы наиболее бедных и отсталых европейских стран — Польши и Румынии, и Советскому Союзу пришлось немало в них вкладывать для их развития.

После войны Советский Союз получил влияние в наиболее пострадавшей от оккупации и боевых действий части Европы и оказывал этим странам, невзирая на собственные разрушения и ущерб, разнообразную хозяйственную и восстановительную помощь, от неотложной продовольственной помощи до помощи в строительстве крупных промышленных предприятий.

В главе четвертой и главе седьмой прямо сравнивается советская политика помощи и восстановления и гитлеровская политика оккупации и грабежа. Разница чрезвычайно велика. Если гитлеровцы старались вывозить все мало-мальски ценное с оккупированных территорий, то Советский Союз, наоборот, поставлял машины, оборудование, сырье. Если гитлеровцы довели хозяйство оккупированных стран до разорения и падения производства, то СССР, наоборот, добился быстрого хозяйственного и промышленного подъема в Восточной Европе.

Никакого «порабощения», никакого «коммунистического рабства» в послевоенной Восточной Европе не видно. Напротив, эти страны стали жить намного лучше, чем до войны, и всякий в этом может убедиться сам.

Таким образом, и пятый тезис Виктора Суворова полностью разбит и опровергнут. Пятый отсек «Ледокола» потоплен.

Итак, все пять ключевых тезисов «концепции» Виктора Суворова были разбиты и опровергнуты. Никакой его сторонник теперь не может кричать: «В главном-то он прав!», не расписываясь при этом в своем дремучем невежестве и беспредельной лживости.

«Ледокол» пошел ко дну, куда ему и дорога.

Примечания

1

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М.: Наука, 1967.

2

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. С. 36.

3

Суворов В. Ледокол. День М. М.: ACT, 1996. С. 244.

4

5 Там же. С. 311.

5

Суворов В. Ледокол. День М. С. 14.

6

Там же. С. 454.

7

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. С. 42.

8

Там же. С. 42–43.

9

Цитируется по: Кен О.Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х — середина 1930-х годов). М.: О.Г.И, 2008. С. 296.

10

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. С. 43.

11

Там же. С. 44.

12

Там же. С. 47.

13

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. С. 47.

14

Там же. С. 48.

15

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. С. 51.

16

Там же. С. 53.

17

Суворов В. Ледокол. День М. М.: ACT, 1996. С. 11.

18

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Том 2. Накануне войны. М.: Воениздат, 1974. С. 321.

19

Поляк П. Капитализм под ударами нового кризиса // Плановое хозяйство, № 3, 1939. С. 179.

20

Поляк П. Экономический кризис в Англии // Плановое хозяйство, № 9, 1938. С. 133.

21

Там же. С. 135.

22

Поляк П. Капитализм под ударами нового кризиса // Плановое хозяйство, № 3, 1939. С. 179.

23

Там же. С. 182.

24

Поляк П. Капитализм под ударами нового кризиса // Плановое хозяйство, № 3, 1939. С. 138.

25

Совершенно секретно! Только для командования! Стратегия фашистской Германии* войне против СССР. С. 52.

26

Фуллер Дж. Ф. Ч. Вторая мировая война 1939–1945 гг. Стратегический и тактический обзор. М.: Иностранная литература, 1956.

27

Суворов В. Кузькина мать: Хроника великого десятилетия. М.: Добрая книга, 2011. С. 327–338.

28

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1. М., 1973. С. 133.

29

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1. С. 358, 361–364.

30

Там же. С. 362.

31

Там же. С. 362.

32

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1. С. 363.

33

Суворов В. Святое дело. М.: ACT, 2008. С. 135.

34

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. М.: Госполитиздат, 1956. С. 17.

35

Там же. С. 24.

36

Котов Г. Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 28.

37

Там же. С. 19–20.

38

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 50.

39

Хорватский В. Аграрная политика германского фашизма и продовольственный кризис в Германии // Плановое хозяйство, № 1, 1937. С. 171.

40

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 74.

41

Там же. С. 75.

42

Хорватский В. Аграрная политика германского фашизма и продовольственный кризис в Германии // Плановое хозяйство, № 1, 1937. С. 174.

43

Васильева С. И. Деревня и государственная заготовительная политика в 1941–1945 годах (на материалах Марийской АССР) // Российская история, № 3, 2010. С. 43, 44, 45.

44

Аникеев А.А. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. Ростов-на-Дону: Издательство Ростовского университета, 1990. С. 41.

45

Цитируется пег Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 109.

46

Кемпер М. Современный этап аграрного кризиса в Германии // Плановое хозяйство, № 2, 1935. С. 209.

47

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. М.: Соцэкгиз, 1940. С. 10.

48

Кемпер М. Современный этап аграрного кризиса в Германии // Плановое хозяйство, № 2, 1935. С. 193.

49

Там же. С. 194.

50

Кемпер М. Современный этап аграрного кризиса в Германии // Плановое хозяйство, № 2, 1935. С. 196.

51

Кемпер М. Современный этап аграрного кризиса в Германии // Плановое хозяйство, № 2, 1935. С. 218.

52

Хорватский В. Аграрная политика германского фашизма и продовольственный кризис в Германии // Плановое хозяйство, № 1, 1937. С. 178.

53

Хорватский В. Аграрная политика германского фашизма и продовольственный кризис в Германии // Плановое хозяйство, № 1, 1937. С. 179.

54

Цитируется по: Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1. М., 1973. С. 127.

55

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 67.

56

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. М.: Соцэкгиз, 1940. С. 143.

57

Аникеев А.А. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. Ростов-на-Дону: Издательство Ростовского университета, 1990. С. 17.

58

Богачевский М. Государственные финансы Германии, Японии и Италии на службе агрессии // Плановое хозяйство, № 3, 1938. С. 128.

59

Кемпер М. Современный этап аграрного кризиса в Германии // Плановое хозяйство, № 2, 1935. С. 199.

60

Суворов В. Ледокол. День М. С. 34.

61

Там же. С. 35.

62

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства СССР. Т. 1. Сводный обзор. М.: Плановое хозяйство, 1929. С. 15.

63

Гладков И.А. Очерки строительства советского планового хозяйства в 1917–1918 гг. М.: Госполитиздат, 1950. С. 190.

64

Виндельбот М. Металлопромышленность в 1920 году // Народное хозяйство, 1921, № 4. С. 69.

65

Каменев Л.Б. Наши достижения и наши задачи в области овладения стихией рынка // Плановое хозяйство, 1925, Nq 1. С. 13.

66

Струмилин С. К хозяйственному плану на 1921–1922 годы // Народное хозяйство, 1921, № 5. С. 18.

67

Струмилин С. К хозяйственному плану на 1921–1922 годы // Народное хозяйство, 1921, № 5. С. 13.

68

Немчинов B.C. Избранные произведения. Т. 4. Размещение производительных сил. М.: Наука, 1967. С. 331.

69

Огановский Н.П. Перспективный план реконструкции сельского хозяйства на пятилетие 1927/28 — 1931/32 годы // Плановое хозяйство, 1928, № 1. С. -36.

70

Вольф М.М. Пути реконструкции сельского хозяйства в пятилетии. М., 1930. С. 16.

71

Немчинов B.C. Избранные произведения. Т. 4. Размещение производительных сил. М.: Наука, 1967. С. 326.

72

Там же. С. 369.

73

Вольф М.М. Пути реконструкции сельского хозяйства в пятилетии. М., 1930. С. 25.

74

Вольф М. М. Пути реконструкции сельского хозяйства в пятилетии. С. 26.

75

Там же. С. 43.

76

Там же. С. 30.

77

Вольф М.М. Пути реконструкции сельского хозяйства в пятилетии. С. 64.

78

Каминский К.П. Пятилетний план развития и реконструкции сельского хозяйства Казахстана. Алма-Ата, 1930. С. 2.

79

Материалы no перспективному плану развития сельского и лесного хозяйства (1928/29 — 1932/33 голы). Часть 5. Организация территории. М., 1929. С. 48.

80

Чуланов Г.У., Ишмухамедов Б.М., Чечелева Т.В., Жубанов З.Г. Очерки истории народного хозяйства Казахской ССР. Т. II (1928 — июнь 1941 гг.). Алма-Ата: Издательство АН КазССР, 1962. С. 245.

81

Курбатов А. Вредительство в планировании сельского хозяйства // Социалистическая реконструкция сельского хозяйства, 1933, № 8. С. 170.

82

Бертельс А. Подготовка к борьбе с сорняками // Сборник ВИЗР, 1933, вып. 5. С. 4.

83

Пройда П. Усилим борьбу с головней // Сборник ВИЗР, 1933, вып. 5. С. 73–78.

84

Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник), ЦУНХУ Госплана СССР, М., 1936. С. 280.

85

Отчет ЦК Помгол при ЦИК КазАССР по борьбе с голодом, 20 июня 1922 года — Социалистическое строительство в Казахстане в восстановительный период (1921–1925 гг.). Сборник документов и материалов. Алма-Ата: Издательство АН КазССР, 1962. С. 198.

86

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е издание. Т. 44. С. 67.

87

Народное хозяйство Казахстана, 1932, № 10. С. 17.

88

Турсунбаев Л. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1957. С. 230.

89

Макаров В. Т., Христофоров B.C. Новые данные о деятельности Американской Администрации Помощи (АРА) в России // Новая и новейшая история, 2006, № 5.

90

Суворов В. Ледокол. День М. С. 35.

91

Внешняя торговля СССР. Статистический обзор январь — декабрь 1932 г. М. — JI., 1932; Внешняя торговля СССР. Статистический обзор январь — декабрь 1933 г. М. — J1., 1933.

92

http://novchronic.ru/1322.htm

93

А. Либкинд. «Почвы и люди». Ежегодник сельского хозяйства США за 1938 год // Плановое хозяйство, № 1, 1940. С. 115.

94

Данные по: Социалистическая реконструкция сельского хозяйства. № 7, 1936.

95

De Weerdt van Linden van den Heuvell G. Nederland. Een beknopte economische geografie. Amsterdam-Zuid, Uitgeverij «Pegasus», 1938,

p. 88.

96

«Правда», 7 сентября 1932 года — по сообщениям ТАСС из Токио.

97

http://lost-empire.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=21358&Itemid=10

98

Данные по: Народное хозяйство СССР за 70 лет (Юбилейный статистический ежегодник). Финансы и статистика М., 1988. С. 208, 210; Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник), ЦУНХУ Госплана СССР. М., 1936. С. 280.

99

Суворов В. Ледокол. День М. С. 19.

100

Там же. С. 385.

101

Цитируется по: Кон Ф. Современная Польша. М.: Красная Новь, 1924. С. 15.

102

Суворов В. Ледокол. День М. С. 19.

103

Егоров И.В. Наши соседи (Финляндия, Польша, Румыния, Эстония, Латвия, Литва). Л., 1925. С. 53.

104

Studnicki. W sprawie stosunku ets. Warszawa, 1919. Str. 1.

105

Наши западные соседи. Военный политико-экономический справочник / Под ред. В. Колесинского. М. — Л. Госиздат, 1930. С. 79.

106

Там же. С. 81.

107

Польская деревня во время кризиса / Под ред. В. Коларова. М.: Международный аграрный институт, 1935. С. 20.

108

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. М. С. 105.

109

Кон Ф. Современная Польша. С. 110.

110

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 109.

111

Наши западные соседи. Военный политико-экономический справочник / Под ред. В. Колесинского. С. 23.

112

Наши западные соседи. Военный политико-экономический справочник / Под ред. В. Колесинского. С. 66.

113

Кон Ф. Современная Польша. С. 69.

114

Польская деревня во время кризиса / Под ред. В. Коларова. М.: Международный аграрный институт, 1935. С. 13; Наши западные соседи. Военный политико-экономический справочник / Под ред. В. Колесинского. С. 68.

115

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 86.

116

Егоров И.В. Наши соседи (Финляндия, Польша, Румыния, Эстония, Латвия, Литва). Л., 1925. С. 38.

117

Кон Ф. Современная Польша. С. 54, 104.

118

Цитируется по: Кон Ф. Современная Польша. С. 56.

119

Гросфелъд Л. Экономический кризис 1929–1933 гг. в Польше. С. 25.

120

Там же. С. 27.

121

Гросфельд Л. Экономический кризис 1929–1933 гг. в Польше. С. 31.

122

Гросфельд Л. Экономический кризис 1929–1933 гг. в Польше. С. 247–249.

123

Польская деревня во время кризиса / Под ред. В. Коларова. С. 53.

124

Там же. С. 54.

125

Гросфельд J1. Экономический кризис 1929–1933 гг. в Польше. С. 61.

126

Там же. С. 259.

127

Сосенский И. Освобождение Западной Украины и Западной Белоруссии // Плановое хозяйство, № 10, 1939. С. 126.

128

Там же. С. 126.

129

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 100.

130

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 52.

131

Иванов Н.Л. Критика фальсификации истории социалистического строительства в БССР (1921–1937 гг.). Минск: Наука и техника, 1980. С. 70.

132

Иванов Н.Л. Критика фальсификации истории социалистического строительства в БССР (1921–1937 гг.). С. 92.

133

Завершение коллективизации сельского хозяйства и организационно-хозяйственное укрепление колхозов Белорусской ССР (1933 — июнь 1941 гг.). Сборник документов и материалов. Минск: Издательство «Беларусь», 1985. С. 116.

134

Там же. С. 131.

135

Там же. С. 144.

136

Польская деревня во время кризиса / Пол ред. В. Коларова. С. 38.

137

Завершение коллективизации сельского хозяйства и организационно-хозяйственное укрепление колхозов Белорусской ССР (1933 — июнь 1941 гг.). Сборник документов и материалов. С. 37.

138

Завершение коллективизации сельского хозяйства и организационно-хозяйственное укрепление колхозов Белорусской ССР (1933 — июнь 1941 гг.). Сборник документов и материалов. С. 39.

139

Завершение коллективизации сельского хозяйства и организационно-хозяйственное укрепление колхозов Белорусской ССР (1933 — июнь 1941 гг.). Сборник документов и материалов. С. 156.

140

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 61.

141

Завершение коллективизации сельского хозяйства и организационно-хозяйственное укрепление колхозов Белорусской ССР (1933 — июнь 1941 гг.). Сборник документов и материалов. С. 187.

142

Завершение коллективизации сельского хозяйства и организационно-хозяйственное укрепление колхозов Белорусской ССР (1933 — июнь 1941 гг.). Сборник документов и материалов. С. 188.

143

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1.М., 1973. С. 133.

144

Суворов В. Ледокол. День М. С. 50.

145

Богачевский М. Государственные финансы Германии, Японии и Италии на службе агрессии // Плановое хозяйство, № 3, 1938. С. 122.

146

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Информационно-издательский центр, 1990. С. 215.

147

Богачевский М. Государственные финансы Германии, Японии и Италии на службе агрессии // Плановое хозяйство, № 3, 1938. С. 125.

148

Петров Г., Заславин И. Экономические итоги гитлеровского режима // Плановое хозяйство, № 5, 1938. С. 128.

149

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. С. 333.

150

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. с. 13.

151

Суворов В. Ледокол. День М. С. 411.

152

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1.С. 281.

153

Там же. С. 342.

154

Цитируется по: История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Том 2. Накануне войны. М.: Воениздат, 1974. С. 293.

155

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Том 2. Накануне войны. С. 296.

156

Alfred Oesterheld. Die Deutsche Kriegswirtschaft. Leipzig, Felix Meiner Verlag, 1940. S. 8.

157

Там же. S. 13.

158

История Второй мировой войны 1939–1945 гг. Том 2. Накануне войны. С. 302.

159

Аникеев А.А. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. С. 19.

160

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Т. 1.С. 539.

161

Промышленность Германии в период войны 1939–1945 гг. М.: Издательство иностранной литературы, 1956. С. 22.

162

Там же. С. 40.

163

Аникеев А.А. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. С. 23.

164

Там же. С. 46.

165

Там же. С. 45.

166

Там же. С. 47.

167

Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М.: Госполитиздат, 1948. С. 25.

168

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Информационно-издательский центр, 1990. С. 202.

169

Носкова А.Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). М.: Наука, 1971. С. 98.

170

Alfred Oesterheld. Die Deutsche Kriegswirtschaft. Leipzig, Felix Meiner Verlag, 1940. S. 15.

171

Носкова А.Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). М.: Наука, 1971. С. 98, 102.

172

Там же. С. 110.

173

Носкова А.Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). С. 87.

174

Там же. С. 33.

175

Носкова А.Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). С. 78.

176

Там же. С. 103.

177

Там же. С. 133.

178

Носкова А.Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). С. 118.

179

Суворов В. Ледокол. День М. С. 68.

180

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 172–173.

181

Сосенский И. Освобождение Западной Украины и Западной

182

Белоруссии // Плановое хозяйство, № 10, 1939. С. 125.

183

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 174.

184

Там же. С. 173.

185

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 175.

186

Там же. С. 176.

187

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 179.

188

Горбунов Т. Воссоединение белорусского народа в едином советском социалистическом государстве. С. 205–210.

189

Суворов В. Ледокол. День М. С. 128–129.

190

Дольник А. Бессарабия под властью румынских бояр (1918–1940 гг.). М.: Государственное издательство политической литературы, 1945. С. 11.

191

Суворов В. Ледокол. День М. С. 127.

192

Там же. P. 61.

193

Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. Кишинев: Госиздат Молдавии, 1949. С. 6.

194

Цитируется по: Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. Кишинев: Госиздат Молдавии, 1949. С. 81.

195

Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. С. 88.

196

Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. С. 102–104.

197

Крутиков И. Советская Бессарабия и Советская Буковина // Плановое хозяйство, № 8, 1940. С. 94.

198

Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. С. 124.

199

Bozga Vasile. Criza agrara in Romania dintre cele doua razboaie mondiale. Bucure§ti, «Editura Academiei Republicii socialiste Romania», 1975. P. 29.

200

Bozga Vasile. Op. cit. P. 110, 115.

201

Там же. P. 98.

202

Крутиков И. Советская Бессарабия и Советская Буковина // Плановое хозяйство, № 8, 1940. С. 94.

203

Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. С. 128.

204

Дольник А. Бессарабия под властью румынских бояр (1918–1940 гг.). С. 78.

205

Малинский В. Аграрная «реформа» 1918–1924 гг. в Бессарабии. С. 141.

206

Лазарев А.М. Год 1940 — продолжение социалистической революции в Бессарабии. Кишинев: Картя Молдовеняске, 1985. С. 53.

207

Там же. С. 82.

208

Лазарев Л.М. Год 1940 — продолжение социалистической революции в Бессарабии. С. 159, 162.

209

Дольник Л. Бессарабия под властью румынских бояр (1918–1940 гг.). С. 169.

210

Лазарев Л.М. Год 1940 — продолжение социалистической революции в Бессарабии. С. 202.

211

Крутиков И. Советская Бессарабия и Советская Буковина // Плановое хозяйство, № 8, 1940. С. 97.

212

Дольник А. Бессарабия под властью румынских бояр (1918–1940 гг.). С. 170.

213

Суворов В. Самоубийство: Зачем Гитлер напал на Советский Союз? М.: ACT, 2000. С. 3.

214

Арманд Д. Румыния. М.: Госполитиздат, 1941. С. 15.

215

Economia Rominiei intre anii 1944–1959. Bucure§ti, Editura Academiei Republicii Populare Romine, 1959. P. 129.

216

Marguerat Ph. Le Ille Reich et le рёtгоlе roumain. Genfeve, Institut Universitaire de Hautes Etudes Internationales, 1977. P. 61.

217

Там же. P. 63.

218

Marguerat Ph. Le Ille Reich et le рёtгоtе roumain. Оепёуе, Institut Universitaire de Hautes Etudes Internationales, 1977. P. 96.

219

Marguerat Ph. Le Ille Reich et le pfctrole roumain. Оепёуе, Institut Universitaire de Hautes Etudes Internationales, 1977. P. 124.

220

Там же. P. 151.

221

Marguerat Ph. Le Ille Reich et le pfctrole roumain. Geneve, Institut Universitaire de Hautes Etudes Internationales, 1977. P. 177, 193, 200.

222

Marguerat Ph. Le Hie Reich et le рё1го1е roumain. Geneve, Institut Universitaire de Hautes Etudes Internationales, 1977. P. 159.

223

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. М.: Соцэкгиз, 1940. С. 54.

224

Petroleum Facilities of Austria. Prepared by The Enemy Oil Comittee. March, 1945. S. 8.

225

Носкова А.Ф. Разорение экономики Польши гитлеровской Германией 1939–1944 (территория генерал-губернаторства). М.: Наука, 1971. С. 128.

226

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. С. 54.

227

Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос между мировыми войнами. 1917–1940. М.: Вече, 2010. С. 406.

228

Иголкин А.А. Советский нефтяной экспорт в годы предвоенных пятилеток // Нефтяное хозяйство, 2006, № 6. С. 141.

229

Суворов В. Ледокол. День М. С. 255.

230

Арманд Д. Румыния. М.: Госполитиздат, 1941. С. 18.

231

Врублевскиіі Л. Арсенал антисоветской войны. М.: Партиздат, 1933. С. 9.

232

Там же. С. 19.

233

Врублевский А. Арсенал антисоветской войны. М.: Партиздат, 1933. С. 59.

234

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. С. 83–85.

235

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. С. 40–41.

236

Аникеев А.А. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. С. 112.

237

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 20.

238

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М.: Вече, 2000. С. 370.

239

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. С. 372.

240

Руге Ф. Война на море. 1939–1945. М.: ACT; СПб.: Полигон, 2000. С. 108.

241

Руге Ф. Война на море. 1939–1945. С. 110.

242

Там же. С. 110.

243

Зарецкий М. Франция на переломе. М.: Институт мирового хозяйства и мировой политики, 1935. С. 19.

244

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. С. 56.

245

Аникеев Л.Л. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. С. 123.

246

СегаллЯ. Бельгия. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1940. С. 26.

247

Eichholtz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Bd. 1. 1939–1941. Berlin, 1971, S. 223.

248

Petroleum Facilities of Germany. Prepared by The Enemy Oil Comittee. March, 1945. S. 221.

249

Eichholtz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Bd. 1. 1939–1941. Berlin, 1971, S. 223.

250

Мирлин Г.А. Минеральные ресурсы во Второй мировой войне. М.: Недра, 1985. С. 34.

251

Мирлин Г.Л. Минеральные ресурсы во Второй мировой войне. С. 35.

252

Baudhuin F. Ь’ёсопогше Beige sous l’occupation 1940–1944. Bruxelles, 1945. P. 35.

253

Там же. P. 280.

254

Там же. P. 290.

255

Суворов В. Ледокол. День М. С. 308.

256

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. 1940. С. 59.

257

Аникеев А.А. Аграрная политика нацистской Германии в годы Второй мировой войны. С. 126.

258

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 7.

259

Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 года. М.: Воениздат, 1980. С. 144–145.

260

Вишнев С. Экономические ресурсы Германии. Экономическая база Германии в новой европейской войне. С. 60.

261

Суворов В. Ледокол. День М. С. 446.

262

Суворов В. Ледокол. День М. С. 494.

263

Фреймам Л. К. Лэмпкин и Д. Дуглас. Детский труд в Америке // Плановое хозяйство, № 5, 1939. С. 147.

264

Фреймам Л. К. Лэмпкин и Д. Дуглас. Детский труд в Америке // Плановое хозяйство, № 5,1939. С. 149.

265

Суворов В. Ледокол. День М. С. 296.

266

Сегаля Я. Бельгия. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1940. С. 33.

267

Гуревич А.И. Победа партии. Черная металлургия к VII Съезду Советов СССР. М. — J1.: Объединенное научно-техническое издательство НКТП СССР, 1935. С. 61.

268

Павлов Д.В. Стойкость. М.: Политиздат, 1983. С. 42.

269

Богачевский М. Государственные финансы Германии, Японии и Италии на службе агрессии // Плановое хозяйство, № 3, 1938. С. 124.

270

Там же. С. 134.

271

Марабини Андреа. Экономическое и финансовое положение фашистской Италии // Плановое хозяйство, № 11, 1938. С. 150.

272

Там же. С. 151.

273

Марабини Андреа. Экономическое и финансовое положениефашистской Италии // Плановое хозяйство, № 11, 1938. С. 156.

274

Там же. С. 147.

275

Антонов В. Экономическое положение Италии и война с Абиссинией // Плановое хозяйство, № 2, 1936. С. 223.

276

De Weerdt van Linden van den Heuvell G. Nederland. Een beknopte economische geografie. Amsterdam-Zuid, Uitgeverij «Pegasus», 1938. P. 42.

277

Сегалл Я. Бельгия. С. 21.

278

Семаун. Индонезия. М.: Политиздат при ЦК ВКП(б), 1940. С. 28.

279

Сукарно. Индонезия обвиняет. Сборник статей и речей. М.: Издательство иностранной литературы, 1957. С. 53.

280

Там же. С. 192.

281

Цитируется по: Семаун. Индонезия. С. 34.

282

Цитируется по: Сукарно. Индонезия обвиняет. Сборник статей и речей. С. 194.

283

Сукарно. Индонезия обвиняет. Сборник статей и речей. С. 47.

284

Неру Дж. Открытие Индии. М.: Издательство иностранной литературы, 1955. С. 10.

285

Там же. С. 11.

286

Промышленность Польши. Очерк. Варшава: Польское экономическое издание, 1949. С. 5.

287

Wladistaw Mis. Od wojny do pokoju. Gospodarks Polski w latach 1944–1946. Warszawa, Wydawnictwo Ministerstwa Obrony Narodowej, 1978. Str. 13.

288

Wtadistaw Mis. Od wojny do pokoju. Gospodarks Polski w latach 1944–1946. Str. 272.

289

Там же. Str. 277.

290

Wladistaw Mis'. Od wojny do pokoju. Gospodarks Polski w latach 1944–1946. Str. 275.

291

Там же. Str. 280.

292

Промышленность Польши. Очерк. С. 36.

293

Промышленность Польши. Очерк. С. 60–61.

294

Там же. С. 90.

295

Wtadistaw Mis. Od wojny do pokoju. Gospodarks Polskj w latach 1944–1946. Str. 123. \

296

Wtadistaw Mis'. Od wojny do pokoju. Gospodarks Polski w latach 1944_1946. Str. 282.

297

ГДР: становление и рост. К истории Германской Демократической Республики // Под ред. А.Я. Богомолова. М.: Прогресс, 1977. С. 15.

298

Там же. С. 18.

299

Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. Политика и жизнь. М.: Росспэн, 1995. С. 79.

300

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. М.: ГосПолитиздат, 1956. С. 210.

301

Там же. 1956. С. 219.

302

ГДР: становление и рост. К истории Германской Демократической Республики // Под ред. А.Я. Богомолова. С. 51.

303

Котов Г. Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 240.

304

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С.223.

305

Там же. С. 253.

306

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 412.

307

Там же. С. 417.

308

ГДР: становление и рост. К истории Германской Демократической Республики // Под ред. А.Я. Богомолова. С. 54.

309

Котов Г. Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 238–239.

310

ГДР: становление и рост. К истории Германской Демократической Республики // Под ред. А.Я. Богомолова. С. 55.

311

Котов Г.Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 238–239.

312

Там же. С. 241.

313

Котов Г. Г. Аграрные отношения и земельная реформа в Германии. С. 249–250.

314

Там же. С. 354.

315

Синицына Н.И., Томин В.Р. Провал аграрной политики гитлеровцев на оккупированной территории СССР // Вопросы истории, 1965, № 6. С. 32–44.

316

Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. Политика и жизнь. С. 116.

317

Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. Политика и жизнь. С. 118.

318

Там же. С. 80.

319

Герцоеич Г.Б. Развитие мирной экономики в Германской Демократической Республике. М.: Издательство АН СССР, 1954. С. 43.

320

Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. С. 124.

321

Там же. С. 103.

322

Семиряга М.И. Как мы управляли Германией. С. 105.

323

ГДР: становление и рост. К истории Германской Демократической Республики // Под ред. А.Я. Богомолова. С. 79.

324

Герцович Г. Б. Развитие мирной экономики в Германской Демократической Республике. С. 47, 155.

325

Герцович Г. Б. Развитие мирной экономики в Германской Демократической Республике. С. 47, 155.

326

Там же. С. 109.

327

Народное хозяйство ГДР: 15 лет мирного развития. М.: Издательство иностранной литературы, 1961. С. 69.

328

Неправда Виктора Суворова. М.: Яуза, 2007.

329

Исаев А.В. Антисуворов. М.: Эксмо, Яуза, 2004.

330

Случ С.З. Речь Сталина, который не было // Отечественная история, № 1, 2004.

331

Неправда Виктора Суворова. М.: Яуза, 2007. С. 95.

332

Суворов В. Ледокол. День М. С. 11.

333

Суворов В. Ледокол. День М. С. 35.

334

Там же. С. 46

335

Суворов В. Ледокол. День М. С. 446.

336

Там же. С. 128–129.

337

Там же. С. 286.

338

Подробнее: Верхотуров Д.Н. Сталин против Великой депрессии. Антикризисная политика СССР. М.: Яуза, Эксмо, 2009.

Content

Дмитрий Верхотуров
ВИКТОР СУВОРОВ ВРЕТ! ПОТОПИТЬ «ЛЕДОКОЛ»

Предисловие

Глава первая ВОЙНА С ГОЛОДУХИ

Захватнические планы Германии

Предвоенный мировой кризис

Хозяйство и истинные причины войны

Веселое житие немецкого крестьянина

Продовольственные затруднения

Глава вторая БОЛЬШЕВИКИ ПРОТИВ ГОЛОДА

Причины голода

Как большевики боролись с голодом

Сравнение с мировым голодом

Аграрные фальсификации

Глава третья БЕЛОРУССИЯ: ЗАПАДНАЯ И ВОСТОЧНАЯ

Государство-оккупант

«Свобода» для белорусов в Польше

Кулацкая реформа и разорение

Польский голод

Белоруссия восточная

Глава четвертая ГЕРМАНСКОЕ РАБСТВО И СОВЕТСКОЕ РАЗВИТИЕ

Мобилизация Германии

Грабеж Польши

Бурное развитие советской Западной Белоруссии

Глава пятая РУМЫНИЯ: «НЕФТЯНОЕ СЕРДЦЕ ГЕРМАНИИ»?

Бессарабский вопрос

Румынское ограбление Бессарабии

Возврат Бессарабии

Борьба за румынскую нефть

Глава шестая ОТВЕТ НА ГЛАВНЫЙ ВОПРОС

Усиление захватами

Позиция сильного

Предательство Франции и переход Великобритании к обороне

Резкое усиление Германии

Никакого «западного фронта» не было

Глава седьмая ОСВОБОЖДЕНИЕ НАРОДОВ

Хорошо ли жилось в Европе?

Как жилось в колониях

Восстановление Польши

Аграрные преобразования в Германии

Развитие промышленности

Глава восьмая ПОТОПЛЕНИЕ «ЛЕДОКОЛА»

Главные тезисы Виктора Суворова

Логический крючок

Опровержение ключевых тезисов

Примечания