Элайн Митчелл

Серебряный конь

Книга написана для Инди, которая любит лошадей

Рожденный при яростном ветре

Однажды весной выдалась ненастная, бурная ночь. Вомбаты не решались выйти из своих норок, поссумы затаились в дуплах, а большие черные летучие кускусы, обитающие в горных лесах, даже не шелохнулись. В эту ночь Бел Бел, дикая лошадь молочно-белой окраски, дала жизнь во мраке беснующейся бури жеребенку, такому же светлому, как она, или даже светлее.

Бел Бел обдуманно выбрала место. Жеребенок оказался на пружинистой траве, называемой снежной, под нависавшим над ними гранитным выступом, который защищал их от проливного дождя.

Он лежал там, бледное пятно в непроглядной темноте, а Бел Бел вылизывала его и толкала носом. Ветер грохотал и завывал высоко наверху между скалистыми столбами хребта Бараньей Головы, где еще лежал снег, где не слышалось ничьих голосов — ни птиц, ни зверей, кроме заунывного воя динго. Вой прозвучал один раз, другой, а ему вторило эхо, зловещее и жуткое.

Услыхав вой, Бел Бел подняла голову, ноздри у нее раздулись. Снизу, где между ее передними ногами лежал бледный комок, послышался слабый звук, похожий на ржание, и она снова уткнулась в жеребенка мордой. Они с новорожденным были в полном одиночестве, далеко от своего табуна. Но она сама так захотела. Вероятно, из-за того, что при ее масти спрятаться труднее, чем гнедым или бурым, серым или каштановым, ей постоянно приходилось спасаться от преследований, и перед тем, как произвести на свет жеребенка, она очень нервничала и постаралась забраться как можно дальше. Из трех ее жеребят этот единственный был светлым, как она сама.

Сперва Бел Бел испытала прилив гордости, но тут же гордость сменилась страхом. Ее сына станут преследовать так же, как ее и как преследовали ее мать, которая тоже была светлой окраски. Преследовать будут люди, ибо лошади такой масти резко выделяются в диких табунах. А у этого жеребенка окажется и еще один враг — ведь каждый жеребец будет особенно ненавидеть его из-за его цвета.

Ветер ревел, хлестал холодный дождь, такой холодный, что казалось — сейчас он превратится в снег. Даже под каменный выступ захлестывала буря, надвигающаяся клубящаяся тьма наводила ужас. Опять раздался вон динго. Бел Бел подтолкнула носом крохотного жеребенка, побуждая его подняться на ноги.

Он с усилием поднял голову, вытянул вперед длинные передние ноги и легонько всхрапнул от страха. Бел Бел подталкивала его, пока он не встал, широко расставив длинные дрожащие ноги. Она продолжала толкать его дальше, пока, пошатываясь и приседая, он шаг за шагом не добрел до входа в пещеру, и там Бел Бел позволила ему хлопнуться на мягкий песок.

Скоро надо будет его покормить, но пока, недосягаемый для беснующейся бури, пусть отдохнет. Близится рассвет, но в такую бурю вокруг не будет людей, которые бы увидели, как светлая брамби[1] ведет новорожденного жеребенка между эвкалиптами, что называются снежными, туда, где для нее найдется вкусная трава и долгожданная вода. Бел Бел знала, что мало кто из людей находится в горах в эту пору, и только когда снег растает полностью, они пригонят сюда свой рыже-белый скот. И все же страх перед людьми даже сейчас не оставлял ее.

Рассветало очень медленно: сперва обозначился темный контур входа в пещеру на фоне чуть более бледного неба. Затем снизу вдоль склона горы вытянулись кверху длинные пики леса до самых скал, и верхушки снежных эвкалиптов, которые злобно трепал ветер, мотались и бились с такой силой, что казалось — сейчас деревья вырвутся с корнями из земли. Дождь прекратился.

Крупные кучевые облака по-прежнему неслись над горами, и по мере того, как становилось все светлее, небо стало выглядеть так, будто ветер изодрал его в клочья. Появились стремительно летящие полосы промытого дождем голубого неба. Бел Бел и сама уже очень проголодалась и решила, что жеребенка пора покормить молоком, а потом, пользуясь погожим днем, поискать какое-нибудь подходящее для нее пастбище.

— Я назову тебя Таура, — сказала она, расталкивая его носом, — что означает «ветер». Ты с ветром родился и как ветер должен бегать, чтобы выжить.

Хотя буря пошла на убыль, в этот первый день Бел Бел повела сына недалеко — всего лишь немного ниже по склону сквозь эвкалиптовый лес до длинной прогалины, которая вела к ручью с поросшими вереском берегами, где она могла напиться. Вечером они вернулись ко входу в пещеру, и жеребенок спал на сухом песке под боком у матери.

На другой день она решила повести его дальше, до обширной поляны среди эвкалиптового леса, где даже сейчас, ранней весной, уже росла приятная на вкус травка, где бежал по песчаному с блестками слюды дну неглубокий ручей.

Буря ночью прекратилась, светило теплое весеннее солнце. Бел Бел с гордостью заметила, насколько увереннее держится на ногах трусивший рядом с ней жеребенок. Она не торопила его и часто останавливалась, чтобы пощипать травы, пока они двигались под сенью снежных эвкалиптов или по длинным открытым прогалинам. При этом Бел Бел каждый раз, прежде чем покинуть укрытие, останавливалась и внимательно всматривалась в открывающееся пространство. Оглядывая таким образом большую солнечную поляну сквозь завесу кожистых листьев снежных эвкалиптов, она увидела гнедую брамби, которая паслась в некотором отдалении около ручья.

Бел Бел застыла на месте и продолжала наблюдать, но быстро узнала гнедую кобылу Мирри из одного с ней табуна. В годовалом возрасте Мирри поймал скотовод, но она сумела сбежать. Из-за этого она очень опасалась людей, и они с Бел Бел часто убегали вместе от табуна, когда им казалось, что остальные лошади подошли к людским хижинам слишком близко.

Бел Бел тут же разглядела что-то темное на земле рядом с Мирри и догадалась, что у той тоже родился жеребенок. Поэтому она смело повела сына в их сторону.

Завидев Бел Бел, Мирри приветствовала ее тихим ржанием, а та, слегка выгнув шею, горделивой походкой направилась к гнедой брамби рядом со своим белым сыночком, думая о том, как прекрасны его серебряные грива и хвост и как в свое время они будут казаться брызгами водопада, когда он будет мчаться галопом.

Мирри тоже была рада ее видеть.

— Привет, Бел Бел, — сказала она, — какой у тебя красивый сын и тоже совсем светлый! Разбужу-ка я своего соню, надо и мне похвастаться.

И она толкнула носом лежащего у ее ног ярко-гнедого жеребенка.

Тот сонно поднял голову, но, увидав чужих, сразу проснулся и с некоторым трудом поднялся на ноги.

— Красивая голова, умная, — одобрительно сказала Бел Бел. — А как ты его назвала?

— Ураганом, — ответила Мирри. — Он родился в наихудшую погоду две ночи назад. А твоего как зовут?

— Таура, в честь ветра. Он тоже родился той ночью. Они будут добрыми друзьями не меньше года.

Матери с глубокомысленным видом покивали головами: так повелось у диких лошадей, что юные жеребята держались какое-то время вместе после того, как покидали матерей. И это продолжалось до тех пор, пока они не достигали того возраста и той силы, которые позволяли им драться за одну или двух кобыл, чтобы начать создавать собственный табун.

Ураган и Таура с любопытством обнюхали друг друга, а потом оба повернулись к своим матерям, чтобы пососать молока.

Наступили весенние солнечные дни, трава росла свежая, зеленая и нежная. Обе кобылы не покидали поляны с травой, они ели траву, нежились на солнце, пили холодную чистую воду и скоро снова сделались сильными и гладкими. Суровая зима осталась позади, и молока у них для жеребят было вдоволь. Те тоже окрепли, играли, и скакали, и катались по траве.

Вскоре они научились узнавать больших клинохвостых орлов, парящих в небесной синеве высоко над ними, распознавали крики горных сорок и не боялись дружелюбных больших серых кенгуру или маленьких коричневых кенгуру валлаби.

Жеребята не уступали друг другу ни в силе, ни в росте, и как только они смогли следовать за своими мамашами на далекие расстояния, Бел Бел и Мирри, которым не терпелось уже присоединиться к своему табуну, на рассвете двинулись на юг.

Они шли между скал по горному кряжу, поросшему снежными эвкалиптами, и поздно утром вышли на огромный открытый склон, который был частью глубокой котловины среди холмов. Бел Бел и Мирри остановились на границе леса, чтобы поговорить со своими жеребятами.

— Никогда не выбегайте на открытое пространство, не осмотревшись как следует, — предупредили они.

Жеребята не увидели ничего, кроме крутизны, покрытой снежной травой, и отвесных скал, уходящих куда-то вниз, а в другой стороне — каменистый, поросший лесом склон.

— Там мы проведем часть лета, — объяснила Бел Бел. — Людям и скоту там не пройти, зато для нас будет вдоволь корма.

Ни Таура, ни Ураган не поняли, о чем идет речь.

— Там, внизу, — продолжала Мирри, — течет река Крекенбек. Вода в ней вкусная, прохладная, ее хорошо пить в жаркие дни, а кое-где на песчаных берегах молодым есть где покататься по песку.

Наконец брамби вышли на открытый склон, не отдаляясь при этом от спасительного леса. Таура и Ураган испытывали приятную усталость, так что им даже не хотелось резвиться. Вскоре они заснули на солнцепеке. Довольные Бел Бел с Мирри паслись неподалеку. Вокруг царил покой. Слышалось, как поодаль течет река, полноводная и бурная после таяния снегов, да иногда крики сорок, но в остальном стояла глубокая тишина. Даже кобыл стало клонить ко сну, как вдруг раздалось пронзительное ржание напуганного Тауры.

Бел Бел резко повернулась и увидела, что жеребята вскочили на ноги и сына ее в этот момент пытается схватить человек. Бел Бел заржала, призывая Тауру, а затем галопом поскакала в ту сторону, готовая напасть на человека. Жеребята, обезумевшие от страха, бежали ей навстречу, их длинные ноги так и мелькали.

Бел Бел услыхала яростное ржание Мирри позади себя. Человек повернулся и бросился наутек в сторону леса.

Кобылы прекратили бешеную скачку и остановились, чтобы обнюхать с головы до ног своих дрожащих отпрысков и убедиться, что они целы и невредимы.

Бел Бел была за то, чтобы преследовать человека.

— Он не скотовод, у него не было ни лассо, ни кнута, — настаивала она.

— Верно, — отозвалась Мирри, — но у одинокого человека в горах может быть с собой ружье. Нет, забираем жеребят и уходим. — Она обернулась к Урагану. — Имей в виду, сынок, это был человек. Никогда не подходи близко ни к нему, ни к его жилью, ни к загонам для скота и для прирученных лошадей. Человек сделает тебе больно, он поймает тебя, наденет на голову кожаные ремни, лишит свободы, окружит тебя загородкой, а если ты укусишь или лягнешь его, то будет тебя бить.

От страха пот выступил у нее на коже, и жеребят еще сильнее охватила дрожь.

— А тебе, Таура, — добавила Бел Бел, — я уже говорила: ты должен научиться бегать со скоростью ветра, ибо тебя будут преследовать за светлую окраску и за серебряную гриву и хвост, потому что охотники захотят разъезжать на тебе верхом по твоим родным горам. Опасайся человека!

Все еще в поту от страха, матери увели жеребят вниз, спускаясь мелкими шажками по крутому склону, точно призраки проскальзывая между деревьями.

Шли они так довольно долго и наконец приблизились к верховью реки. Тут лошади пошли медленнее, то и дело останавливаясь и принюхиваясь.

— Человек, наверно, шел из этой хижины, но он еще не вернулся, — проговорила Бел Бел.

— Тут могут быть и другие. — Ноздри у Мирри задрожали.

— Свежим дымом не пахнет.

— Все равно, давай спустимся еще пониже и перейдем через реку там, а не близко к хижине.

Бел Бел вытянула переднюю ногу и почесала о нее ухо.

— Жеребята очень устали, — сказала она. — Лучше провести ночь около воды. Сами напьемся, и молока у нас будет для них больше.

Этим вечером они спали далеко от истока реки Крекенбек, которая бежала и журчала рядом, но время от времени, когда налетал порыв ветра с севера, обе кобылы морщили носы и бормотали сквозь зубы: «Дым!» И потому, когда вышла луна, они разбудили жеребят, заставили их подняться на усталые ноги, и начался долгий подъем на хребет Мертвой Лошади.

Добравшись до самого верха, они смогли бы опять отдохнуть. Однако подъем уже занял у жеребят несколько часов, поэтому когда они нашли болотце, все напились воды, и матери позволили своим малышам улечься на мягкую землю и поспать до рассвета.

Дальше путешествие пошло легче, и Бел Бел с Мирри уже не так нервничали. От хижины они ушли уже далеко и, наоборот, приблизились к пастбищу, где брамби паслись зимой и весной, пока снег не сойдет полностью. Люди их здесь никогда не беспокоили.

Когда-то, много-много лет назад, с заснеженного гребня четверо людей промчались вниз на деревянных досках, прикрепленных к ногам. У одного из них было лассо, и он поймал гнедого жеребенка. Они хохотали и вообще вели себя, в сущности, как безумные — всего-навсего хотели отрезать несколько прядей от его хвоста, заплести и прикрепить их себе на куртки. Вот такая ходила легенда среди диких лошадей, ее слыхал каждый жеребенок. Но это случилось давным-давно, и до той поры, когда сюда пригонят скот на лето, людей на Каскадах не ждали.

Уже наступил вечер, когда все четверо посмотрели вниз, в узкую долину, отходящую от Каскадов, и увидели там пасшийся родной табун. В тот же момент огромный золотисто-каштановый жеребец, вожак табуна, поднял голову, увидел их и издал пронзительный и громкий приветственный клич.

Обе кобылы заржали в ответ и стали рысцой спускаться по длинному склону, а за ними боязливо следовали их чада.

Табун Громобоя

Обоих, и Тауру, и Урагана, напугал зычный голос громадного жеребца, приходившегося им отцом, и любопытство, проявленное другими кобылами и жеребятами.

Крупный каштановый жеребенок обнюхал Тауру, а потом ни с того ни с сего больно куснул его за холку. Таура спрятался за мать, а она прижала уши и прогнала чужого жеребенка. Тут же подскочила небольшая злобного вида кобыла и оскалила зубы на Бел Бел.

— Это мой жеребенок, Бел Бел, — буркнула она.

— Так я и подумала, — огрызнулась Бел Бел. — Сразу видно, что наружностью он в отца пошел, — от тебя, Брауни, ему взять было нечего.

Когда бурая лошадь отошла в сторону и оставила их в покое, Бел Бел сказала Тауре:

— Остерегайся этого жеребенка, сынок. Он, может, и старше-то тебя всего на неделю, но много крупнее. И хоть наружностью он в отца, подлый характер он унаследовал от матери.

— Мало того, — добавила Мирри, — она вечно разыгрывает из себя важную особу оттого, что родила жеребенка, похожего на Громобоя. — И она громко крикнула Брауни: — Как ты назвала своего сына?

— Дротик, — отозвалась та.

Хотя последовавшие недели были для табуна спокойными, для Тауры и Урагана таковыми они не были. Дротик не мог, очевидно, простить им того, что они родились дальше и выше, чем доводилось бывать ему. Стоило Бел Бел и Мирри отойти подальше, когда они щипали траву, или самим жеребятам ускакать от матерей, как тут же откуда ни возьмись возникал Дротик и норовил быстро их укусить или лягнуть, проскакивая мимо. Остальные жеребята тоже по большей части побаивались его и склонны были следовать его примеру, если брали на себя этот труд. К счастью для Тауры и Урагана, они делали это очень редко — ведь куда приятнее носиться галопом и скакать по мягкой траве или плескаться в ледяной воде в ручье и любоваться разлетающимися золотистыми брызгами.

Бел Бел и Мирри знали, что Дротик верховодит среди жеребят и что он недолюбливает Тауру и Урагана. Матери не спускали с жеребят глаз, особенно когда игра становилась слишком грубой, но в то же время они понимали, что жеребята должны уметь постоять за себя.

Дни у жеребят проходили одинаково. Друзья пили материнское молоко, спали на солнышке или резвились. Они научились расставлять пошире передние ноги, чтобы нагнуться и потом, вытянув шею, щипать вкусную снежную траву. Узнавали они и другие вещи. Бел Бел и Мирри учили их распознавать следы динго, чей вой доносился до них сквозь ночной мрак, различать тропки вомбата в сыром кустарнике или узкий след на песке, оставленный змеей. Кобылы учили их также запоминать следы копыт каждого члена их табуна и чуять чужих лошадей, когда те подходили близко.

В Каскадах паслось и несколько других табунов брамби. Как-то раз, когда Бел Бел и Мирри захотели побродить одни, они взяли жеребят и стали подниматься вверх на холм Соляного Двора, что в верховье главной долины Каскадов. И тут они увидели большой табун. Таура взволновался, обнаружив чьи-то следы, и был очень горд, когда понял, что они чужие. Он еще больше возгордился, когда Бел Бел с Мирри особенно заинтересовались одной группой следов, одним определенным запахом.

— Это Бролга. — Они возбужденно выдохнули воздух из ноздрей. — Большой у него табун.

— Кто такой Бролга? — спросили оба жеребенка.

— Молодой серый жеребец. Отличный конь. Могучий. Когда-нибудь он станет вожаком двух табунов, после того как войдет в возраст и в полную силу и победит Громобоя.

Таура и Ураган к этому времени многое уже знали и поэтому представляли себе, что схватка будет смертельная, и теперь, поднимаясь вверх по травянистому склону, мечтали увидеть великого Бролгу и его табун.

Взволнованные кобылы щипали траву, продвигаясь к южному склону холма, и тут вдруг внизу, на плоском днище долины, увидели Бролгу с кобылами и жеребятами.

Ураган заржал было от возбуждения, но Мирри быстро ущипнула его за плечо.

— Тихо, глупый, — сказала она. — Может, они совсем не рады нас видеть.

Таура весь дрожал.

— Смотри-ка, — сказала Бел Бел, — у него три серые кобылки.

— Пошли, — Мирри подтолкнула сына. — Лучше вернуться назад другой дорогой.

Солнце пригревало, и здесь, на склоне, было так хорошо. Сверху им открывалась вся знакомая местность, сверкающие ручейки сбегали в долину, а там, объединившись вместе, мчались по каменистым порогам. Пороги эти давали начало огромному водопаду, который падал вниз, все глубже и дальше, а насколько далеко — не знала ни одна дикая лошадь.

В этот день снежные эвкалипты как-то особенно сияли, будто листья их источали солнечный свет. Все четыре лошади, удовлетворенно поглядывая вокруг и пощипывая траву, двигались поперек склона. Потом они немного поспали и тогда только пустились в обратный путь к своему табуну.

Бел Бел часто оглядывалась по всегдашней привычке, и когда начало вечереть, она увидела нечто, от чего сердце у нее подпрыгнуло. На довольно далеком расстоянии от них, опустив голову и принюхиваясь к их следам, бежал Бролга, а с ним несколько лошадей, как догадывалась Бел Бел, жеребята и молоденькие кобылы.

— Оглянись, Мирри, надо удирать со всех ног, со всей быстротой, на какую способны наши жеребята, — сказала Бел Бел.

Мирри оглянулась через плечо и спокойно фыркнула, но уши у нее заходили взад и вперед.

— Вы двое сами найдете дорогу к табуну, — резко сказала она Урагану, — а мы с Бел Бел немного отстанем и попробуем отвлечь Бролгу.

— Нет, лучше держаться всем вместе, — возразила Бел Бел, она знала, что ее жеребенок отчетливо виден даже в сумерках. — Быстро.

Она пустилась вскачь, жеребята поскакали вслед, Мирри замыкала цепочку. Бел Бел знала: как только они перешли на галоп, стук их копыт сразу услышали Бролга и его свита, но, несмотря на медлительность жеребят, все-таки у них был неплохой шанс — благодаря их отрыву от Бролги они успеют достичь своего табуна прежде, чем тот их догонит.

— Скорей! — крикнула она через плечо. И хотя Бел Бел не слышала никаких других звуков, кроме стука собственных копыт, она успела заметить скачущих далеко позади них лошадей.

Сами они мчались вперед и вперед, и Бел Бел слышала, как тяжело дышат жеребята. Они проскакали вслед за нею через ручей, разбрызгивая воду, а затем она обогнула несколько каменных глыб и свернула в узкую долину, идущую вверх, где последнее время проводил все ночи табун Громобоя. Там она вскинула голову и издала пронзительное ржание — крик о помощи, при этом не уставая понукать жеребят.

В сумраке она разглядела в верхнем конце долины Громобоя. Высоко задрав голову, так что его золотистые грива и хвост словно струились, внимательно вглядываясь в долину, он приближался мелкой рысью. Бел Бел снова заржала, и Громобой с частью табуна пустился галопом.

Где-то позади нее раздался бешеный рев жеребца. Она оглянулась. Бролга стоял при входе в долину, подняв одну переднюю ногу, вскинув голову кверху.

Бел Бел выдохнула воздух сквозь зубы. И что же будет теперь? Она замедлила шаг. Жеребятам больше незачем выбиваться из сил, Бролга теперь забудет обо всех, кроме Громобоя.

А тот перешел на настоящий галоп. Он с грохотом промчался мимо них в конец долины, его золотые грива и хвост струились на ветру, который создавала его собственная скорость. Обе кобылы остановились и, обернувшись, стали наблюдать. Бролга двигался по долине, вскидываясь на задние ноги, издавая громкие вопли. Бел Бел бросила взгляд на Тауру: по временам он тихонько ржал от страха и глядел вокруг расширенными глазами, раздувая ноздри.

«Ну что ж, все равно ему надо знать, что такое настоящий бой, — подумала она. — Когда-нибудь и самому придется драться».

Оказавшись уже недалеко от Бролги, Громобой прекратил свой безудержный галоп и стал рыть копытом землю и громко взвизгивать. Затем оба жеребца начали с громким ржанием сходиться, вскидываясь на дыбы, пока не очутились в пределах досягаемости друг для друга и могли теперь наносить противнику жестокие удары передними ногами.

Даже в сумеречном свете, с которым, казалось, сливался серый Бролга, остальные лошади видели, что он не такой рослый, не такой мощный, как Громобой. Все знали, что Громобой с его многолетним опытом, нажитым в драках, научился всевозможным приемам и приобрел необычайную сноровку. Возможно, думали они, вожак не сочтет правильным или стоящим убивать или сильно калечить младшего жеребца, он только накажет его за то, что тот гнался за лошадьми из его табуна.

Стоял оглушительный рев. Разобрать в сумерках можно было только, что два жеребца стоят на задних ногах, один — каштановое пятно, бледное в слабом свете, другой — еще более бледное серое пятно, и время от времени они сцепляются, кусают и бьют друг друга передними ногами. Порой они отскакивали друг от друга, становясь на все четыре ноги, и плясали, выбирая удобную позицию, чтобы лягнуть противника. Громобой старался не отпускать от себя Бролгу далеко, так как более молодой и более увертливый жеребец уже ухитрился нанести старшему свирепый удар задней ногой.

Наблюдавшие лошади дрожали и покрывались потом от страха и возбуждения. Лошади табуна Бролги отошли немного подальше. Иногда их ржание прорывалось сквозь рев жеребцов.

— Слышите? Они зовут своего глупца, — проговорила Бел Бел и тихонько добавила: — Темнеет.

Дерущиеся сделались почти неразличимы.

— Глядите! Они пятятся назад, но глаз друг от друга не отрывают, — сказала Мирри. — Слишком темно, да и Громобой достаточно его наказал.

Бел Бел еле различала смутный силуэт Бролги, он продолжал стоять на задних ногах, но отступал при этом в глубь долины. Затем чернота сгустилась полностью.

Громобой, фыркая, с тихим ржанием пустился рысью вверх по долине, потряхивая прекрасной головой. На плече и на шее у него темнели пятна крови.

Зададим жеребятам жару

Вскоре после этого значительно потеплело, Громобой внезапно увел табун из Каскадов и направился в сторону труднопроходимого хребта, на который показывали матери своим детям с другой стороны реки Крекенбек. Когда лошади добрались туда, жеребятам открылся совсем другой мир, который еще предстояло освоить, — не широкие долины и обильные пастбища Каскадов с их высокими снежными и редкими красноватыми эвкалиптами, а крутые горные кряжи и низкорослые деревья, узкие ниточки ручьев и скрытые от глаз ложбинки со снежной травой.

Жеребята наслаждались жизнью. Они играли в прятки между гранитными столбами, бегали наперегонки с круч, так что из-под копыт у них вырывались камни и с грохотом скатывались вниз, обгоняя их. Но больше всего им нравилось купание в Крекенбеке. Они плескались в воде и пускали пузыри, фыркая и дуя на воду, бегущую по прохладным бурым камням и блесткам слюды, а потом гонялись друг за другом и катались по песку.

Жеребятам исполнилось уже по два месяца, и Мирри с Бел Бел не упускали ни одной возможности познакомить их с новой местностью. Другие кобылы никогда не уходили самостоятельно так далеко, и когда у молодняка затевалась большая игра в прятки, никто из жеребят не мог сравниться с Таурой и Ураганом в знании этих мест.

Бурая кобыла Брауни была ленива. Она держалась поближе к Громобою и разыгрывала из себя важную особу, как и говорила Мирри, поэтому сын ее Дротик только и умел, что всем досаждать. «А чему еще и могла научить его Брауни», — сказала как-то Бел Бел. Зато он по-прежнему был самым крупным и сильным среди жеребят табуна. Не один раз он больно кусал Тауру и Урагана, а однажды Таура хромал целую неделю от сильного удара в подколенное сухожилие.

Как-то жарким, душным днем, когда на горных вершинах лениво сидели большие грозовые тучи, Дротик был какой-то особенно зловредный, без конца гонялся за Таурой и безжалостно его кусал.

— А ну-ка давай убежим, — сказал Таура Урагану. — Ему нас не догнать!

И они поскакали прочь, а Дротик и половина остальных жеребят бросились за ними вдогонку.

— Мы им зададим жару! — крикнул Таура своему другу, когда они мчались бок о бок вниз, в глубокую расщелину. — Мы не мы будем, если не отделаемся от Дротика!

Они с шумом и треском поскакали вниз, Дротик со своей свитой следовал по пятам. Все ниже, ниже по каменистому склону, затем они ринулись в пустые заросли, и тут Таура неожиданно присел на задние ноги и резко свернул на очень узкую тропу, которая шла вверх по расщелине.

Они услыхали, как остальные прогрохотали вниз, после чего сами тихонько потрусили дальше, стараясь производить как можно меньше шума. Тропа пошла круто вверх, и друзья поняли, что скоро окажутся гораздо выше остальных, когда выберутся из кустарника.

Таура снова вернулся на каменистый склон и уверенно, словно горный козел, держась на ногах, легким галопом пересек его, направляясь к нагромождению камней на выходе из расщелины. Тауре и Урагану удалось отыскать тропу в зарослях, но Таура был уверен, что у Дротика это не получится. Один раз он поискал их глазами и увидел, что остальные жеребята далеко внизу, но уже начали взбираться наверх.

Когда друзья добрались до гряды, им пришлось идти шагом. Они не сразу нашли начало нужной тропы. Но найдя, стали осторожно пробираться между большими каменными глыбами, иногда перелезая через них. С одной стороны вздымалась почти отвесная каменная стена, с другой был отвесный обрыв.

Они слышали, как другие жеребята, спотыкаясь, с грохотом пересекают склон холма, но сами ни разу не задерживались и не оглядывались назад — все внимание приходилось сосредоточивать на каждом шаге, чтобы не сорваться с кручи и не грохнуться на дно глубокой расщелины. Таура ощущал, как кожу его покалывает от страха, как пот струится по шее и бокам. Глупо было бы сейчас свалиться! Но вот наконец они благополучно перебрались на другую сторону гряды и оттуда заржали, издеваясь над Дротиком, который все еще искал, где бы перейти через гребень.

Дротика это так разозлило, что он полез прямо вверх, безо всякой тропы. Таура и Ураган могли теперь позволить себе немного отдохнуть, прежде чем возвратиться назад. Затем они снова двинулись в путь между гранитными столбами, через жесткий кустарник и низкие снежные эвкалипты, уходя из тех мест, где прежде паслись кобылы. Трава тут не росла. Таура понял, что другие жеребята ни разу не потрудились обследовать эти места.

Друзья заметили наконец, что сделалось очень жарко, светлая шкура Тауры потемнела от пота. Они остановились на минуту передохнуть и обратили внимание на толпящиеся в небе черные тучи.

— Надо только радоваться, что мы знаем дорогу назад, — заметил Таура.

Приближались остальные жеребята, поэтому два друга повели их дальше, к невысокому холму, который был уже окутан серым туманом.

Увидав, что и другие жеребята тоже поднимаются на холм, Таура и Ураган прошли сквозь туман и быстро спустились по другую сторону холма. Потом спрыгнули на дно ручья с крутыми берегами который пробил себе путь вдоль подножия холма Там они повернули по ручью на восток, и пробежали еще какое-то время, и только тогда остановились, чтобы напиться.

Погони слышно не было, хотя разок Тауре послышалось ржание.

— Этот ручей приведет нас почти к самой стоянке, — сказал он.

— Да, — отозвался Ураган. — Пошли!

— А как же быть с теми?

Оба огляделись. Облака уже облепили горы и спустились так низко, что дальше нескольких ярдов ничего не было видно.

— Неплохо, конечно, потерять Дротика в хорошую погоду, — заметил Таура, — но погода сейчас меняется. Да и мамаши жеребят на нас разозлятся, хоть и знают, что Дротик заслужил наказание.

— Это верно, — согласился Ураган. — Пожалуй, стоит их поискать.

Они прошли по ручью назад и опять вскарабкались на крутой склон. Теперь они ясно расслышали ржание, доносившееся с вершины холма.

Ураган задрал голову и прислушался.

— Кажется, они ходят кругами, — заметил он. — Не будем спешить, пусть узнают, каково это — заблудиться в облаке.

Когда они добрались до верха, то с трудом различили в тумане жеребят, которые сгрудились около скал, ища защиты.

Таура с Ураганом приблизились к ним, возникнув из тумана, точно призраки.

— Не знаете, как найти дорогу домой? — спросил Ураган.

Дротик не ответил, однако остальные столпились вокруг пришедших.

— А вы можете отвести нас обратно в таком тумане? — спросили они.

Таура с минуту молча смотрел на них, затем обратился к Дротику:

— А ты хочешь домой, о быстроногий Дротик?

Тот с хмурым видом кивнул.

Как раз в этот момент раздался раскат грома и в скалы, точно хлыстом, ударила молния. Таура не обратил на это никакого внимания.

— Будешь вести себя хорошо и обращаться со всеми вежливо? — спросил он Дротика.

Ответа не последовало.

— Ну что ж, — заключил Таура, — тогда мы с Ураганом отправляемся домой сами по себе. — И он повернулся было, как будто собираясь снова войти в облако. За спиной у него опять сверкнула молния, превратив Тауру как бы в серебряное изваяние.

Остальные жеребята тронулись вслед за ними, но Дротик стоял как вкопанный.

— Дротик будет вести себя как следует, иначе мы все сейчас нападем на него, — заявила Звездочка, бурая кобылка, которой всегда хотелось бродить вместе с Таурой и Ураганом и с их матерями.

— Пусть так, — согласились друзья. — Тогда не отставайте от нас.

Последние слова почти заглушил рокочущий гром и шум хлынувшего дождя.

Дрожа не только от страха, но и от холода, жеребята последовали за Таурой и Ураганом, а те повернули вниз и спустились в более защищенное о дождя русло ручья. Здесь гром словно обрушивал прямо на них, и Таура с удовлетворением увидел что Дротик напуган не меньше остальных. Местами ложе ручья расширялось, по берегам появлялись трава или песок, давая жеребятам возможность перейти на легкий галоп. Порой они пробирались между камней. Наконец ручей сделал поворот на север, и его длинная дуга привела их назад, туда, где должен был пастись табун. Даже когда жеребята оказались совсем близко к старшим лошадям, тучи были настолько черными и густыми, что только Таура и Ураган знали — они уже дома.

Бел Бел и Мирри спокойно завели жеребят в табун, но по тому, как переминались с ноги на ногу остальные кобылы, путешественники поняли, что те встревожены. Брауни как-то глупо заржала, увидев Дротика, и принялась его всего обнюхивать.

— Что ты там такое устроил? — спросила Бел Бел, когда Таура подошел к ней пососать молока.

— Пытался проучить Дротика. Может, сейчас на какое-то время перестанет безобразничать.

— Будь осторожен. Он наверняка всегда будет больше и сильнее тебя, — предупредила его Бел Бел.

К ним подошла мать Звездочки.

— Зря вы учите своих сыновей такой самостоятельности. Добра от этого не будет, — сказала она сердито и повернула голову к Тауре: — Куда это ты завел сегодня наших жеребят?

Звездочка, однако, проговорила с несчастным видом:

— Мы сами виноваты… и Дротик.

— Ох уж этот Дротик! — проворчала кобыла. — Скверный из него вырастет конь.

— И скверный враг. — Мирри многозначительно посмотрела на своего сына и потом на Тауру.

Облава на брамби

В особенно ясные дни дикие лошади могли разглядеть скот, пасшийся по другую сторону реки Крекенбек. Изредка им встречался какой-нибудь зверь, пришедший напиться воды, но в основном лошади держались одного места для водопоя, там, куда не приходил скот, потому что где скот — там и человек.

Как-то раз Бел Бел с Мирри и жеребятами поднимались в гору позади особенно высокого гранитного столба. Они еще не вышли из-под деревьев и были скрыты от чужих глаз, как вдруг увидели человека: он стоял на вершине скалы и оглядывал местность.

Лошади замерли на месте, ноздри у них затрепетали. Человек продолжал стоять, широкая шляпа защищала его глаза от солнца, шея была обмотана красным платком, на нем были выгоревшие штаны для верховой езды, в руке он держал свернутый кнут.

— Скотовод, — шепнула Бел Бел. — Где-то там должна быть его прирученная лошадь, а может и пара дружков. Ветер несет наш запах прямо к нему.

— Он его не почует, — с презрением произнес Мирри.

— Зато его лошадь почует.

И впрямь тут же послышалось ржание, стук копыт и даже звяканье удил.

— Он недалеко, надо уходить! — Бел Бел повернулась к Тауре. — Приглядись к нему, сынок. Вот твой главный враг.

Таура не запомнил того, кто пытался схватить его, когда он спал на склоне хребта Бараньей Головы, но с тех пор в нем поселился страх перед человеком. На слова матери он только отозвался: «Бежим!»

Они бесшумно скрылись, и тем же вечером, когда весь табун пасся около широкого потока, Бел Бел с Мирри рассказали Громобою и кобылам с годовалыми жеребятами о том, что видели.

— Не нравится мне это, — закончила рассказ Бел Бел. — Человек этот привык к горам, и привело его сюда не просто любопытство, он явился с какой-то целью.

— Они наверняка знают, что многие из нас всегда проводят здесь лето, — добавила Мирри. — Плохо, если они явились сюда охотиться за нами.

— Ну мы-то получше их знаем эти края, — похвастался Громобой, но вид у него при этом был далеко не радостный.

Бел Бел и Мирри стали с этих пор еще пристальнее следить за своими жеребятами и подпускали их к реке либо очень рано, либо очень поздно, когда люди, жившие в хижинах или палатках, возились около котлов с водой, кипящих на кострах.

Человека видели еще раз, и в этом случае видел сам вожак, когда пасся с табуном на своем привычном месте. Мужчина стоял прямо над ними, как будто высеченный из камня.

Известие это всполошило Бел Бел и Мирри, и они стали еще строже нести караул.

Этим летом выдалось много жарких дремотных дней, и хотя жеребята в основном лежали, растянувшись на траве, и лишь едва подергивающиеся хвосты говорили о том, что они живы, обе матери несли караул по очереди и спали тоже по очереди в течение дня. Но все равно однажды они страшно перепугались, когда услыхали какой-то незнакомый шум далеко внизу.

Что это было? Кто-то продвигался сквозь мертвый сухостой, причем так не ходят никакие дикие звери. Может быть, это прирученная лошадь с седоком?

Никакого запаха они не учуяли, хотя и принюхивались к ветру, и напряженно прислушивались. И опять повторился тот звук. Кобылы разбудили жеребят и потихоньку двинулись наверх.

Когда Таура хотел было вспрыгнуть на большой каменный выступ, Бел Бел щипнула его и оттолкнула назад.

— Не делай глупостей, — одернула она его, — отличную мишень ты из себя сделаешь! Обратно за деревья и веди себя тихо!

Иногда они замирали на месте и прислушивались, но какое-то время никаких других звуков, кроме крика горной сороки и болтовни серых горных попугайчиков, в глубине леса слышно не было. И вдруг во время очередной остановки им послышалось какое-то слабое движение, такой тихий звук, что никто, кроме обитателей австралийского буша, не расслышал бы его, но они знали, что это какой-то дикий зверь вроде них самих. И правда, вскоре мимо проскакали три серебристо-серых кенгуру.

Таура и Ураган пришли в восторг от такой встречи, но Бел Бел и Мирри явно встревожились. Короткое время спустя они увидели четырех жеребят, которые тоже взбирались на гору.

Так они дошли до узкого чистого ручья, где жеребятам захотелось поиграть.

— Быстро попейте, и идем дальше, — скомандовала Бел Бел.

Три черных попугая вдруг вылетели из листвы деревьев, росших около ручья, со своими обычными пронзительными криками, и жеребята в испуге отскочили. Мирри боязливо посмотрела назад.

— Уверена, там что-то происходит, — пробормотала она.

Даже порыв ветра, зашуршавший в блестящих листьях, заставил кобыл нервно вздрогнуть. Тут же они увидели несколько лошадей из собственного табуна, которые направлялись к их главной стоянке — в сторону маленькой террасы, недалеко от вершины гребня. Бел Бел и Мирри догнали кобыл с жеребятами, и Бел Бел спросила:

— Ничего странного в полдень не видели?

Ответила мать Звездочки, вид у нее был испуганный:

— Не видели, но слышали — едут люди верхом и еще кнут тихо щелкал. Что тут понадобилось людям?

Вскоре на небольшом расстоянии от себя они сквозь заросли увидели нескольких кенгуру, которые мелькали между деревьями, держа путь наверх.

Бел Бел повернула голову к Мирри.

— Нас гонят в гору, — сказала она. — Людей, должно быть, очень много.

— Мы туда и идем, — сказала мать Звездочки. — С Громобоем и остальными как-то безопаснее.

Бел Бел кинула взгляд на Мирри.

— Надо думать, они охотятся за нами, дикими лошадьми, а не за кенгуру.

— Счастливо! — бросила Мирри вслед бегущим, когда те потрусили дальше, а потом обернулась к Бел Бел: — Попробуем пройти поперек склона и удрать от людей.

— Ничего лучшего в голову не приходит. Нам бы добраться до расщелины и там спрятаться, но с людьми, возможно, есть собаки… Нам-то с тобой, может, и удалось бы от них убежать, но с жеребятами это труднее. Но все равно идти надо. — И, как всегда, молочно-белая кобыла пошла впереди, оба жеребенка за ней, а Мирри — за ними.

Внезапно в буше наступила угрожающая тишина, стало очень жарко, вокруг сгустился запах скипидара. Бел Бел резко отпрыгнула в сторону, когда у нее почти из-под ног выползла медноголовая змея. За ушами у кобылы выступил нот.

Наперерез ей на холм поднимались два коричневых валлаби.

— Да, нас гонят, — буркнула Бел Бел себе под нос.

Дальше им по дороге попались еще несколько брамби, все в поту, тяжело дышавшие. Передняя лишь на секунду задержалась, чтобы сказать:

— Если пойдете так дальше, наткнетесь на охотников. Они уже недалеко. Лучше следуйте за нами.

— Люди и так повсюду, — отозвалась Бел Бел.- Единственный способ — это попробовать проскочить между ними в обратную сторону.

Остальные лошади, однако, продолжали свой прежний путь в гору, бока у них раздувались, в воздухе стоял густой запах лошадиного пота.

Бел Бел снова пустилась бежать, все быстрее ловко пробираясь сквозь эвкалиптовый лес, она даже перешла на быстрый галоп, когда оказалась на травянистой поляне. Насколько это было возможно, она избегала ступать на камни, чтобы их не выдал стук копыт. Только бы добраться до расщелины..

И тут она увидела первого человека. Он ловко сидел на аккуратной серой лошадке, а рядом с ним трусила квинслендская голубая пастушья собак хилер.

Бел Бел быстро отступила назад и, повернув на сто восемьдесят градусов, погнала перед собой жеребят. Быть может, человек не успел заметить ее. Если отойти назад на несколько сотен ярдов, а потом свернуть вниз, возможно, удастся проскочить через заслон из людей и собак. Но когда она повернула вниз, наперерез ей галопом уже мчались те же всадник и собака.

Собака заметила диких лошадей и кинулась вперед, намереваясь преградить им путь, при этом она старалась укусить не Бел Бел и Мирри, которые могли лягнуть ее в ответ, а Тауру.

Таура, никогда еще не видевший собак, в панике поскакал вверх, а Бел Бел стала догонять его, пытаясь завернуть назад, сделать еще одну попытку обмануть всадника и пса, помчаться по склону вниз, но пес хорошо знал свое дело и не отставал от Тауры. А тот скоро утратил всякую способность слышать то, что ржанием внушала ему мать, и Бел Бел оставалось только сопровождать жеребенка в его безумном галопе вверх по склону, при этом она старалась лягнуть собаку, нанести ей удар передней или задней ногой. Наконец ей удалось угомонить голубого хилера — она подскочила к нему, когда он вцепился зубами в заднюю ногу Тауры, и больно укусила пса за спину.

После чего Бел Бел поскакала плечом к плечу с Таурой, разговаривая с ним, пытаясь успокоить его, внушить бодрость, и все это время она задавала себе вопрос: как быть дальше? После нескольких быстрых взглядов назад она убедилась, что Мирри с Ураганом исчезли. Всадник отстал на порядочное расстояние и отозвал пса, который уже сделал свое дело, направив лошадей вверх по склону.

Бел Бел слегка куснула Тауру за плечо.

— Сбавь скорость! — сказала она. — Они не гонятся за нами.

Таура и в самом деле уже задыхался. Теперь он замедлил ход, а вскоре и вовсе пошел шагом.

— Мы передохнем вон в той густой полосе снежных эвкалиптов, — проговорила Бел Бел, — а там еще раз попробуем пройти поперек склона в сторону расщелины.

Однако время для бегства было упущено. Их снова окружали всадники с собаками. Ее с сыном опять безжалостно гнали вверх. Каждый раз, как она делала попытку пересечь склон, перед ней возникал всадник. Скоро люди нагнали нескольких дрожащих кобыл с жеребятами, а впереди слышалось движение множества брамби. Бел Бел сделала еще одну попытку уйти наперерез в сторону лощины, но в ту же минуту оттуда к ней примчались еще несколько диких лошадей.

— Не беги в ту сторону, — сказали они. — Там полно людей и собак. Скорей! Скорей! — И в панике они поскакали дальше.

Бел Бел поняла, что их всех окружили и гонят в сторону главной людской стоянки.

«Должно быть, у них где-то там устроен загон», — решили они. Не впервые они попадала в облаву, когда скотоводы охотились на брамби. Ей не хватало Мирри. Мирри — хороший друг, и она лучше разбирается в обычаях людей. Она бы знала, где они построили загон, чтобы отгонять туда диких лошадей. Что касается самой Бел Бел, то ей пришло в голову лишь одно возможное место — в узком входе в долину в самом ее конце.

Она попробовала поговорить с Таурой, пока он окончательно не заразился паникой, охватившей остальных брамби.

— Сынок, — сказала она, — держись со мной рядом. В каком-то месте люди поставят загородки, чтобы мы не могли убежать. Если останешься рядом со мной, мне, может, и удастся не попасть и ловушку, только будь рядом, тогда мы спасемся вместе.

Никогда Таура не забудет того, что происходило потом. Сперва поднялся такой треск сучьев и веток, как будто за ними гнались сотни людей и лошадей. Он услыхал незнакомое звяканье подкованных лошадиных копыт по камням, а затем щелканье кнутов, множества кнутов, и еще, и еще, прямо за ними.

Брамби пустились галопом, и Таура с матерью поскакали вместе с ними.

Жеребенок вытягивал вперед ноги наравне с матерью. И так же, как она, тянул вперед шею. Он ощущал, как неровно колотится сердце у него в груди. Они с матерью скакали в самом центре лошадиной толпы. Плечо Бел Бел касалось его бока, Таура ощущал ее горячее дыхание. Все слилось воедино: и один сплошной грохот — гром копыт по твердой почве, бурное биение сердца, тяжелое дыхание, свое и всех лошадей.

По морде ему хлестнула ветка снежного эвкалипта, глаза застлало жгучими слезами, у него перехватило дыхание, он услышал собственный всхлип, ему показалось, что бешено колотящееся сердце вот-вот разорвется. Ноги, копыта ему словно больше не принадлежали.

И тут вдруг лес кончился, и лошади смогли немного разойтись в стороны по открытой долине. Но люди снова согнали их в тесную толпу, которая двигалась как одна лошадь, но еще до этого, в те минуты, когда толпа разредилась, Таура понял, что Бел Бел выталкивает его к левому краю, но не за пределы толпы, иначе их цвет сделал бы их слишком заметными, а просто поближе к краю. Он услыхал как мать то ли вздохнула, то ли тихонько заржал и сквозь пелену усталости, застилавшую ему глаза он увидел сбоку Мирри и Урагана.

Щелканье кнутов теперь не прекращалось ни на минуту, люди гнали лошадей все быстрее и быстрее. Лошади обезумели от страха. Тауре захотелось закричать от ужаса, охватившего, как пламя, толпы лошадей, но дыхания у него хватало сейчас лишь на то, чтобы продолжать бег. Бел Бел заговаривала с ним, но он почти ее не слышал. Наконец до него дошло, что она творит что-то важное.

— Сию минуту мы свернем влево, — сказала она, — в просвет между деревьями.

С невероятным усилием он сосредоточил зрение на чем-то ином, кроме вытянутых вперед голов и раздувающихся боков, и разглядел, что они уже почти в конце долины.

— Давай! — произнесла Бел Бел и выпихнула его из толпы, успев ржанием подать знак Мирри.

Всего несколько шагов — и они будут среди деревьев. Таура ощутил, что рядом с ним Ураган и матери гонят их вперед. Он почувствовал пронзительную боль от хлестнувшего его по морде кнута. Собака почти хватала его за задние ноги, его мать издала вопль ярости, но вместе с Мирри продолжала понуждать жеребят вперед.

Послышалось множество мужских голосов, один крикнул: «Держите тех, которых поймали!» А другой отозвался: «Нет! Клянусь, я поймаю светлых!»

Вот они уже среди деревьев, с трудом прыгают по камням, а сзади не отстает лишь один охотник и одна собака. Бел Бел теперь бежала перед ними, и Таура вдруг осознал почему: впереди есть порядочный обрыв, а под ним — каменные уступы. Они с Ураганом часто играли там и знали, где именно надо спрыгнуть. И вдруг у него словно прибавилось сил, и вот он уже бежал со всей быстротой, какой требовали от них матери.

Бел Бел спрыгнула вниз прямо на маленький каменный уступ, потом съехала с него, присев на задние ноги, прыгнула еще раз, а Таура последовал за ней и еле устоял на дрожащих ногах, когда приземлился.

Стоя у подножия небольшого утеса на широко расставленных дрожащих ногах, он поднял голову. Мирри с Ураганом тоже благополучно приземлились. Человек же осадил свою лошадь на самом краю вершины и остался там.

— За мной! — сказала Бел Бел, и четверо брамби исчезли среди деревьев.

Человек есть захватчик

Той ночью погода вдруг переменилась. Звезды скрылись за тучами, завыл ветер, завиваясь вокруг каменных столбов, забиваясь в поросшие травой промежутки между эвкалиптами. Высоко, на самом хребте, выли динго.

И больше никаких звуков, кроме стонов ветра и воя динго, не раздавалось там, где лежали Мирри и Бел Бел с жеребятами, но выше, около самого гребня, что-то шуршало, кто-то тихо крался. Кенгуру, которых изгнали из их излюбленных мест, осторожно, озираясь вокруг, начали возвращаться назад. Потревоженные птицы никак не могли успокоиться и устроиться на ночлег. Дикие лошади, которым посчастливилось избежать облавы или вырваться из загона, обессиленные, со сбитыми ногами, робко брели в самую отдаленную часть местности.

В поросшей травой долине пылал громадный костер, вокруг спало человек десять скотоводов. В грубо сколоченном загоне топтались примерно пятнадцать брамби. Было бы и больше, но какой-то крупный сильный жеребенок разнес один угол загона, стремясь вырваться на свободу, и тогда довольно многим, в том числе Брауни и Дротику, удалось спастись. Громобой и остальные лошади из его табуна с самого начала вообще избежали облавы.

Всю ночь напролет пленники в загоне ржали, звали на помощь и безостановочно ходили взад-вперед. Начался дождь, он шел прерывистыми короткими ливнями, шипел в костре, поднимался паром от потных шкур лошадей. Дождевые капли разбудили Бел Бел и Мирри, которые и без того почти не спали, но никакой дождь не мог разбудить двух измученных жеребят. Они спали как убитые и лишь изредка издавали что-то вроде ржания, когда кому-то из них снился страшный сон.

Весь следующий день они так и лежали, надежно укрытые в гуще эвкалиптовых деревьев и зарослей хмеля около ямки с дождевой водой, куда приходили напиться вомбаты и робкие коричневые валлаби. До них долетало щелканье кнутов и людские голоса, но беглецы знали, что это просто шум сборов — люди готовятся уйти и забрать с собой пойманных брамби. Едва ли охота начнется снова, разве что людям попадутся на глаза светлые лошади, а значит, самое лучшее притаиться, пока поди не уйдут.

К полудню щелканье кнутов отдалилось, и во второй половине дня в буш возвратилась привычная тишина, а в тишине — мелодичное журчание воды, гудение ветра, слабое шуршание ветвей, шорох мягко ступающих лап и голоса птиц. Непривычным был только повисший над всем запах дыма, да на месте людской стоянки — примятая испорченная трава, погасший костер и спрятанные до поры остатки загона.

Бел Бел с Мирри не пошли проверять, что там осталось. Вместо этого они с жеребятами обошли долину с севера и с востока, поискали следов брамби и в конце концов нашли их и нашли следы самого Громобоя.

Следам этим было уже дня полтора, но попались и более свежие — Таура обнаружил следы Брауни и Дротика и взвизгнул от возбуждения. Они прошли по этим следам несколько миль до того места, где Громобой умышленно провел табун по неровной каменистой дорого, на которой не остается следов.

— Я знаю, куда он идет, — сказала Бел Бел. — В сторону Укромной поляны. — И она двинулась через гряду.

Наступил вечер, когда они достигли узкой, поросшей травой поляны на дне глубокого ущелья. Из-за того что стены ущелья были очень крутыми, а росшие по краям деревья очень высокими, сверху заглянуть в Укромную поляну было невозможно, и четверо путешественников не знали, там ли табун, пока не достигли травяного пастбища. И тут же они услыхали приветственное ржание Громобоя, который рысцой спешил им навстречу.

Лошади оставались на Укромной поляне до тех пор, пока дни не стали короткими, ночи морозными и яркими, реки, скованные холодом, потекли медленнее, а вода в них стала такой прозрачной, что каждый камушек на дне было видно и все четко отражалось в воде. Звери, обитавшие в горах, поняли, что скоро пойдет снег и скотоводам придется столько возиться со своим скотом — собирать его, пересчитывать, что им будет не до охоты на брамби. Теперь можно было без риска возвратиться на гору под названием Мотылек Пэдди Раша и наблюдать с другой стороны реки Крекенбек, как уходят стада, и тогда уже табун вернется на Каскады, чтобы провести там зиму и весну.

Таура и Ураган сильно выросли, но Дротик все равно среди жеребят табуна был самым крупным. Он оставался вредным и заносчивым, но, с тех пор как Таура и Ураган нарочно потеряли его в тучах, а потом с позором привели домой, он оставил их в покое и перестал исподтишка кусать и лягать их.

Остальные жеребята постепенно возненавидели его, но в то же время восхищались им. Несмотря на то что Дротик был больше, сильнее всех и бегал быстрее, ему не стать было признанным вожаком среди жеребят. Таура и Ураган лучше, чем он, изучили местность и лучше понимали разные приметы и звуки буша. А кроме того, всем было хорошо известно, что Громобой очень ценит Бел Бел и Мирри и никогда не помыкает ими, как остальными кобылами. Да и, в конце концов, трудно помыкать кобылами, которые способны полагаться на себя да и знают горы лучше, чем жеребец.

Осень оказалась счастливой порой для Тауры и Урагана и для их матерей.

Брамби прислушивались к разным звукам, которые говорили им, что скот собран за рекой Крекенбек. И наконец последний вол и последний человек покинули горы, и над хижинами из труб перестал идти дым.

Таура и Ураган с таким же нетерпением, что и другие жеребята, мечтали поскорее перейти сверкающую реку, взобраться наверх и вернуться в родные Каскады, которые они едва помнили, и опять обрести широко раскинувшуюся долину, поросшую упругой снежной травой, по которой можно скакать и скакать без конца.

Невидимые на снегу

Таура и Ураган, разумеется, испугались людей и собак, когда те их преследовали, но при этом в них пробудилось любопытство.

Прожив спокойно несколько недель в Каскадах, жеребята набрались храбрости и поднялись на бугор, где над ручьем стояла хижина, построенная из горбыля и дранки. Хотя она и простояла долгое время пустой, вокруг все еще витали незнакомые запахи, а на землю просыпалась соль, которую жеребята и подлизали. Соль им нравилась. В буше тоже можно было полизать какие-то соленые растения, но они попадались редко, зато немного соли можно было найти в местах, где люди подкармливали ею скот.

Таура обнюхал все вокруг хижины. Он что-то искал, но сам не знал, что именно. Холодный ветер качнул жестяной котелок, забытый под свесом крыши. Котелок качнулся навстречу Тауре, и он отпрянул в сторону. Ураган фыркнул — это его позабавило.

— Пойдем, — позвал он. — Ничего тут нет. Небо какое-то чудное, а наши все далеко.

Ветерок прошелестел в золотистом бессмертнике, пестревшем в траве у них под ногами, тихо простонал среди ближайших деревьев.

— Тучи какие-то тяжелые, — продолжал Ураган. — Как будто давят на нас. Я такого дня не помню.

— Глупый. — Таура тряхнул головой. — Просто ты еще не жил зимой. Мама говорила, чтобы мы сегодня не уходили далеко из-за погоды. Давай просто пройдем еще немножко и послушаем голос ветра в высоких деревьях.

Недалеко от хижины в Каскадах росли в небольшом количестве высокие эвкалипты — эвкалипт красноватый и даже великан, называемый горным ясенем.

Жеребята давно уже открыли для себя одну веселую игру и теперь с удовольствием гонялись друг за другом вокруг толстых стволов по чистым прогалинам. Едва очутившись в строевом лесу, они услышали вой ветра в верхушках деревьев высоко у них над головой и шелест обрывков коры, лентами свисающих со стволов.

Они почувствовали себя очень маленькими и одинокими — и в то же время испытывали непонятное возбуждение.

— Что это такое? — нервно спросил Таура, когда что-то белое и пушистое спустилось с темного неба и село ему на нос — холодное и даже ледяное.

Ураган отпрянул в сторону и затряс головой, когда еще одно холодное белое перышко упало ему на ухо. Жеребята отбежали под высокое дерево, но и там, медленно плывя по воздуху, стали слетать белые легкие перышки, сперва по одному — по два, потом их стало больше и больше, и вот весь воздух наполнился густой летучей белизной.

Жеребята долго еще не догадывались взглянуть вниз на землю.

— Смотри! — крикнул Ураган. — Даже земля побелела. Пора возвращаться домой. Если мы сейчас же не пойдем, потом, пожалуй, трудно будет найти дорогу.

Трудностей не возникало, пока они шли среди высоких деревьев и стволы помогали им найти путь. Но как только они вышли на открытое место, долина превратилась в слепящий вихрь крутящейся белизны. Старые их следы были еще кое-как видны, и Таура трусил, опустив нос к земле. Ураган бежал бок о бок с ним, порой даже задевая его.

— Ты на меня сейчас наступишь, — недовольно произнес Таура. — В чем дело?

— Да я почти тебя не вижу в этой белой гуще, — пожаловался Ураган, и в голосе его прозвучал страх. Его-то темная шкура была ясно видна, но Таура сделался почти невидимым.

Наконец Таура огляделся вокруг и тоже немного струхнул. Не было видно ничего, кроме крутящихся хлопьев, — ни очертаний холма и хребта, ни извилин потоков, но перед ним пока еще виднелась тропка, выбитая их ногами.

— Скорей, пока тропку не занесло, — скомандовал он. — А тогда мы должны быть уже у ручья.

Достигнув ручья, они задержались там, чтобы посмотреть, как странные белые хлопья с шипением садятся на воду, а затем исчезают.

Они перешли вброд по ледяной воде и дальше пошли вдоль ручья по другой стороне, зная, что скоро достигнут небольшого ручейка, который брал начало в долине на стоянке табуна.

Они все время трясли головами, пытаясь освободить ресницы и ноздри от белого вещества. И каждый раз челки, мокрые и затвердевшие, били их по глазам.

Через короткое время Таура вдруг остановился, поднял голову и громко заржал. Видеть он сквозь белый буран ничего не мог, но откуда-то спереди послышалось ответное ржание, и он пустился туда легким галопом. Это Бел Бел и Мирри поджидали их, выйдя в начало долины.

Мирри они разглядели за несколько футов до нее, но почти наскочили на Бел Бел.

— Что происходит с миром, мама? — спросил Таура, он чувствовал себя в безопасности, очутившись с ней рядом.

— Ну как же, сынок, это снежная буря, хотя и рано ей быть такой сильной. — Голос у нее был обеспокоенный. — Особенно плохо это в такой низине. К весне мы можем совсем оголодать.

Обе лошади повели жеребят туда, где табун, сгрудившийся под деревьями, прятался от снега. Там они и провели холодную ненастную ночь под завывание ветра. Снег густым слоем покрывал их теплые шкуры.

К утру снегопад прекратился, но теперь снег лежал на земле слоем почти в фут толщиной. Деревья пригнулись под его тяжестью, и каждый лист был одет белыми кристаллами. Трава исчезла, достать ее можно было только, если разрыть снег копытом.

Табун уныло побрел в главную долину.

— Скоро выйдет солнце, — утешала жеребят Бел Бел, — снег на этот раз растает, и у нас опять будет трава.

Когда и впрямь появилось солнце и согрело лошадей, жеребята в табуне обнаружили, как весело гоняться друг за дружкой вверх и вниз по сверкающим белым холмам.

Таура перестал быть невидимым, едва только в воздухе кончили крутиться белые хлопья, но так или иначе снег оказался его стихией, и другие жеребята тоже в этом убедились: он двигался по снегу быстрее и держался на ногах увереннее, чем Дротик. Конечно, когда знаешь, где находится каждая ямка, каждый ручеек, то не делаешь глупых ошибок. Дротик забыл, что у подножия одного холма течет небольшой ручеек. Очертя голову он помчался галопом за Таурой вниз по склону и не заметил, что в самом низу тот высоко взлетел в прыжке. Передние ноги Дротика провалились в снег, покрывавший ручей, и он, взметнув снежную бурю, проделал полный кувырок и почти весь ушел в снег.

Таура все это отлично видал, и к тому времени, как Дротик вылез из ручья, вытряс снег из глаз и ушей и осторожно попробовал переступить с ноги на ногу, Таура уже вставал на дыбы и ржал на высоком камне на следующем кряже.

Если бы у Дротика хватило ума, он бы не обратил на это внимания, но он впал в бешенство при виде прекрасного светлого жеребенка, плясавшего там, наверху, на задних ногах.

На глазах у наблюдавших жеребят Дротик пустился за ним вдогонку, при этом фыркал и ржал, брыкался и рыл копытом снег.

Таура дождался, пока каштановый жеребенок не оказался в трех шагах от него с другой стороны скалы, и тогда встал на дыбы, проделал пируэт, радостно взвизгнул, а затем спрыгнул с крутого склона на мягкий снег и потом, фыркая и взбрыкивая, помчался вниз.

Бел Бел и Мирри стояли внизу.

— Хватит, сынок. Ты сам наживаешь себе врага, — пожурила его Бел Бел, но на самом-то деле она наблюдала проделки Тауры с удовольствием, и в глазах ее светилась гордость. Ее жеребенок выглядел таким красивым, когда стоял там на задних ногах на покрытой снегом скале, что сердце радовалось. Сейчас, зимой, его густая зимняя шерсть казалась почти белой, а грива и хвост отливали на солнце серебром.

— Ну давай, — обратилась она к сыну, — спустимся немного ниже, посмотрим — не найдется ли чего-нибудь съедобного.

Мирри подозвала Урагана, и все четверо двинулись вперед по долине, а потом зашли в высокий лес, где Ураган и Таура наблюдали начало снегопада. Здесь Таура вдруг застыл на месте и с фырканьем стал принюхиваться к земле. Прямо у него перед носом на снегу виднелись свежие следы, маленькие, будто от босых детских ног. Жеребятам они были незнакомы. Там, где снег был особенно мягким и глубоким, между следами ног тянулся желобок.

Бел Бел с Мирри ничего не сказали, когда жеребята пошли по следу, опуская морды книзу. Неожиданно Таура, шедший первым, остановился и буквально присел на задние ноги от испуга. В ярде-двух впереди виднелась круглая пушистая спина вомбата, который рылся в снегу в поисках пищи. Вомбат не обратил на жеребенка никакого внимания и продолжал раскапывать снег и грязь своим носиком. Бел Бел с Мирри молча наблюдали эту сцену, носы у них слегка подергивались.

Таура встал и вытянул шею, желая обнюхать густой мех зверька. Вомбат с неожиданной быстротой повернулся, маленькие глазки его злобно сверкнули. Таура опять чуть не сел на задние ноги, а вомбат заковылял дальше, от его толстого круглого живота в снегу тянулся желоб.

Лошади не спеша потрусили вниз, обкусывая по пути прутья и кусты. Наконец, дойдя до места, где снега было меньше, они свернули с отрога к северному склону. Там, насколько знала Бел Бел, должны были торчать пучки снежной травы.

Вечером, когда они остановились на ночевку у прозрачного звонкого ручья, Бел Бел понюхала воздух и взглянула на небо.

— Ночью будет мороз, — сказала она, — а потом опять ясный день. Но чую я, что снегу выпадет много и нам придется подыскать другое место для зимовки — где-нибудь пониже Каскадов.

— А ближайшая низина с хорошей травой принадлежит Бролге, — продолжила Мирри.

Ураган и Таура навострили уши.

В поисках травы

Сильные морозы одели льдом ручьи, а небольшие лужи промерзли почти до дна. За морозными ночами следовали чудесные яркие дни, и если некоторые взрослые лошади, знающие приметы, волновались в ожидании предстоящей суровой зимы, то жеребята резвились и устраивали драки — не всерьез, но с каким-то неудержимым буйством. Из-за резкого мороза и яркого солнца, как говорила Мирри, в них словно бес вселился.

И вот однажды, после особенно жестокого ночного мороза, перед рассветом появились тучи, и с севера задул ледяной завывающий ветер. И когда в долину стал наползать серый рассвет, вместе с ветром пронеслась к югу, пронзительно крича, стая черных какаду.

— Хм, — сказала Бел Бел Громобою, — не нравится мне это.

Тот как будто и не слыхал ее слов, но когда стало светать, он принялся щипать траву, продвигаясь постепенно в направлении главной долины, а потом весь день непрерывно двигался на юго-восток, не спеша и не оглядываясь назад.

Тучи сгущались, темнели, ветер становился все злее. В этот день лед так и не таял.

— Нам не попадались другие лошади, — услышал Таура, как мать прошептала Мирри. — Должно быть, Бролга уже отправился на свои нижние пастбища.

Эту ночь они провели в незнакомой долине, ночью их вместе с ветром начал стегать снег.

Табун всю ночь ходил кругами между деревьями, лошади били копытами и тихонько ржали. Время от времени кто-нибудь из жеребят валился на твердую холодную землю и засыпал, но тревога, охватившая весь табун, даже молодым мешала спать крепким сном.

Таура сам не понимал, откуда взялось такое возбуждение и одновременно страх. Он не осознавал, что тревога, которую испытывала мать со времени сильного снегопада, передалась и ему и что непонятно откуда взявшееся ощущение, постепенно возникшее у всех взрослых лошадей, — что их ждет суровая зима, сделало всех нервными, им хотелось куда-то мчаться галопом, лягаться или кусаться. Таура знал одно — вой вьюги и жгучий холод хлещущего снега словно заставляли его куда-то скакать, прямо сейчас, в кромешной темноте, а потом вспрыгнуть на скалу, встать на задние ноги и громко заржать прямо в небо. Он так и представлял себе это исступленное ржание, и от одной мысли обо всем этом по спине у него пробегала дрожь.

Вдруг он почуял, что рядом идет Дротик, и изо всех сил лягнул его. Дротик издал вопль ярости и боли, но Таура уже умчался куда-то в темноту снежной бури. Не в силах больше сдерживать свои чувства, он задрал голову навстречу падающему снегу и заржал что было мочи. Табун весь затих, и вдруг откуда-то издалека, с юго-востока, раздалось ответное громкое ржание.

Таура застыл на месте, все в нем дрожало от дикого возбуждения. Но тут рядом с ним возникла Бел Бел и укусила его за холку.

— Угомонись, дуралей, — сказала она беззлобно. — Будешь подымать столько шума, Громобой тебя накажет. Не понимаешь разве — мы уже не на нашей земле, и Громобою, может, придется завоевывать для нас пищу.

— Так мы на земле Бролги? — Таура весь трепетал от волнения.

— Да, и нам придется зайти еще глубже на его территорию, чтоб выбраться из глубокого снега.

— Вот бы поскорее рассвело.

— Зимой ночи долгие, — объяснила Бел Бел. — Поспи, а я постою рядом. Завтра тебе, может быть, придется драться с Дротиком из-за того, что ты лягнул его. И, возможно, нам предстоит долгий путь. Тебе понадобятся силы.

Едва наступил рассвет, серый, с ветром, гнавшим жесткий снег, как Громобой немедленно повел их дальше, по-прежнему на юго-восток, но теперь вверх, в пролом между холмами. В устье небольшой долины они видели следы чужих лошадей. Громобой с любопытством понюхал их, но тут же пошел дальше прежним путем. Однако Бел Бел с Мирри отошли по боковой долине метра на три, внимательно приглядываясь к следам.

— Думаю, не больше четырех молодых лошадей, — проговорила Бел Бел. — Самого Бролги с ними нет.

За те несколько минут, что они рассматривали следы, их табун исчез в метели, а собственные их следы быстро заметало. Таура и Ураган очень тревожились, но матери продолжали рысцой бежать вверх и бежали так, пока впереди не показался табун — призрачные лошади за густой завесой хотящего снега.

Весь день ветер гнал с воем снег сплошной пеленой, с силой толкал лошадей, так что их буквально несло вперед.

Лошадей уже донимал голод, да и пили они только один раз, когда разбили лед на луже. Жеребята потребовали у матерей молока и получили его, но едва ли его могло хватить надолго, если они будут продолжать идти без остановки, под напором бури и не находя нигде ни клочка травы. Даже взрослые кобылы начали уже уставать, и, вероятно, усталость их усугублял жестокий холод, но остановись они — и им грозило вовсе замерзнуть.

Наконец, пройдя большое расстояние, они спустились вниз по длинному склону с другой стороны расщелины, и Громобой свернул в боковую долину, которая шла поперек ветра. В ней росло множество деревьев, под которыми лошади и укрылись. Там они провели еще одну беспокойную бессонную ночь.

На рассвете снежная буря по-прежнему бесновалась и кружилась вокруг них. И снова лошади пустились в путь, замерзшие, усталые и голодные и в то же время гонимые вперед страхом, боясь останавливаться надолго в одном месте. Они неуклонно спускались вниз. И земля, и воздух, очевидно, были здесь теплее, чем в Каскадах, поскольку снег сделался более влажным и не таким толстым слоем покрывал землю.

Наконец они ступили на более плоскую поверхность в своего рода котловине, куда стекало множество ручьев. Громобой прошел еще несколько миль вниз по течению, а затем принялся ходить вокруг, выискивая съедобные кусты и клочки травы, торчащей из снега у основания стволов.

— Похоже, тут мы и остановимся, — проговорила Мирри. Но Бел Бел уставилась на кромку потока, снег там доходил до самой воды, и в месте переправы виднелись вмятины от копыт, наполовину заполненные снегом.

— Хм! — Бел Бел присмотрелась внимательнее, а потом перешла на другой берег и обследовала также и его. — Хм! По-моему, тут недавно прошло немало лошадей. — Она поскребла прибрежный снег копытом, обнажив при этом под ним глубокие грязные следы.

— Ну и что с того? — сказала Мирри. — Надо же нам есть, а уж лучше кормиться здесь, чем на большой высоте.

— Похоже, зима предстоит не мирная. — Бел Бел повернула голову в сторону Громобоя.

Суровая зима не пугает такого жеребца, как Бролга, почти в полном расцвете сил, но Громобоя это должно было волновать. Может, Бролга и не достиг пика своей мощи, но до этого уже недалеко.

— Как бы то ни было, — продолжала Бел Бел, — в такую метель пока еще ничего не произойдет. Все слишком заняты поисками пищи.

Метель длилась не один день. Порой снег превращался в дождь, а потом опять начинался снегопад. Лошади ухитрялись находить кустарники, которые могли есть, и, хотя все равно оставались голодными, все-таки не умирали с голоду.

Теперь, когда путешествие их закончилось и они только бродили по округе в поисках пищи, Таура решил, что настало время развлечься и как следует подразнить Дротика, пользуясь тем, что сам он почти невидим среди летящего снега. Выяснилось, однако, что он с трудом находит свою маму, поэтому он боялся далеко от нее отходить, чтобы не потеряться в пурге, да еще в незнакомой местности.

Один раз Бел Бел оставила его на попечение Мирри, а сама отправилась на разведку посмотреть, что там дальше по течению потока. Судя по всему, решил Таура, ее попросил об этом Громобой. Пользуясь отсутствием матери, Таура удрал от Мирри, подкрался к Дротику и шутя куснул его. По в основном суровая погода и беспрестанно падающий снег пугали его, и он был рад, когда мать вернулась. Правда, ничего интересного она им не сообщила.

Наконец пришел день, когда снегопад прекратился, а к полуночи стих и ветер. Жеребенок проснулся из-за того, что внезапно наступила абсолютная тишина, не слышалось даже воя ветра, и в этой тишине Таура услыхал отдаленный отзвук пронзительного трубного ржания жеребца. Таура вскочил на ноги и только хотел ответить робким ржанием, как его быстро щипнула Бел Бел.

— Ну почему, почему у меня такой неугомонный сын? — проговорила она полу серди то и в то же время с гордостью. — Не тебе отвечать на вызов. — И в этот момент раздался неистовый отзыв Громобоя.

Мгновенно наступила напряженная тишина. Ни одна лошадь в табуне не двигалась, каждая затаила дыхание. И вот издалека опять послышался хриплый от злобы вопль жеребца.

— Завтра они начнут бой за траву, которую мы еще не нашли, — с ехидством заметила Мирри.

— Да, а лошадь моложе и легче весом получит преимущество при таком глубоком снеге, — добавила Бел Бел.

Младшие жеребята снова улеглись спать, но остальных — и взрослых кобыл, и старших жеребят обоего пола — обуревало какое-то беспокойство.

Только успел заняться серый рассвет, как из тумана и облаков показался Бролга в сопровождении нескольких кобыл. Громобой оторвался от своего табуна и начал двигаться вперед, высоко поднимая ноги, с горделивым видом задрав голову и распушив поднятый хвост.

Бролга продолжал подступать ближе, вскидываясь на задние ноги, издавая пронзительные вопли.

Табун Громобоя словно пронизал ток возбуждения. Бролга превращался в великолепного коня, но их вожак был само совершенство — словно солнечное божество на фоне серых туч и белого снега.

Таура вздрогнул. Серый Бролга, так же как Бел Бел и сам Таура, обладал необъяснимой способностью сливаться со снегом и облаками, что в серьезной схватке могло стать преимуществом перед ярко-каштановым противником.

Тауре словно передавались злость и возбуждение, исходившие от обоих жеребцов, когда они двигались навстречу друг другу. Оба издали рев, оказавшись на близком расстоянии друг от друга. И тут из-под их копыт полетел снег, они кружили один вокруг другого, нанося друг другу удары, кусая противника и вскрикивая от ярости. Таура увидел, как кровь окрасила снег, видел грязь под их копытами.

Громобой страшной хваткой держал Бролгу зубами, но вдруг ноги старшего поскользнулись на снегу, и ему пришлось выпустить противника. Опять они принялись описывать круг за крутом. Бролга, более легкий, более проворный, крепче держался на ногах, а когда Громобой поскользнулся во второй раз, Бролга сумел жесткой хваткой вцепиться каштановому жеребцу, в загривок. Взвизгнув от ярости и боли, Громобой ударил того ногами, промахнулся, но затем невероятным усилием вырвался и нанес удар двумя копытами Бролге в грудь, едва не вышибив из него дух.

У Бролги виднелась рана над глазом, куда пришелся один из ударов. Это мешало ему смотреть, но он по-прежнему двигался с большей легкостью и уверенностью, чем более тяжелый противник. Теперь каждый пытался осуществить смертельный маневр — ухватить врага за холку. Громобою это наконец удалось, но он настолько выбился из сил и задыхался, что наблюдавшие понимали: если на этот раз он и проучил более молодого жеребца, то нанести ему настоящее поражение он уже не и силах.

Таура с ужасом смотрел на окровавленный снег, на двух измученных коней. Когда Громобой наконец отпустил Бролгу, будучи не в силах дольше удерживать его, Таура надеялся лишь на то, что Бролга тоже выдохся и не готов продолжать бой.

С облегчением он увидел, как мощный серый конь пятится назад, каждый мускул у него дрожит от усталости, а здоровый глаз неотрывно устремлен на Громобоя, который стоит перед своими кобыла ми точно огромная окровавленная статуя.

Новоприобретенная мудрость

Громобой завоевал для себя и для своего табун право спокойно пастись в любом месте, где из-под снега покажутся кусты и трава, но только не там где пасется Бролга со своим табуном.

В течение зимы молодые жеребята из обоих табунов не раз затевали драки, но вожаки держались подальше друг от друга, давая зажить своим ранам. Громобою понадобилось много времени, чтобы оправиться. Быть может, дело было в скудной пище, недостаточной для того, чтобы быстро восстановить силы, а может быть, просто снег попал в раны, а возможно, сказался возраст. Никто не знал, как скоро выздоровел Бролга, лишь Таура увидел его один раз: тот стоял высоко на скале и глядел на снежный пейзаж, и Тауре серый жеребец показался полным жизни, сильным и устрашающим.

Зима выдалась и в самом деле тяжелая. Снег шел часто. С высоких гор с ревом налетали сильные ветры. И было очень мало пищи.

Порой Тауре и Урагану попадался ручей, который плясал и журчал под блестящей коркой льда, а кое-где изморозь покрывала и разрисовывала замерзшие лужи красивыми ледяными цветами. Иногда они слушали, как поет ветер в обледеневших листьях снежного эвкалипта.

Бел Бел и Мирри не разрешали жеребятам уходить далеко, опасаясь, как бы они не встретились с Другим табуном. Да и сами они бродили меньше обычного, так как боялись навлечь неприятности на себя и на Громобоя.

И вот, как только инстинкт подсказал Бел Бел, что с Каскадов, наверное, уже сошло немало снега, они с Мирри и двумя жеребятами отправились в обратный путь, не дожидаясь остальных.

До весны было еще далеко, трава лежала примятая и безжизненная, но обе кобылы и Таура с Ураганом были счастливы очутиться дома. В Каскадах оставалось еще много снега, но он лежал не сплошь, а перемежался с участками земли и травы. В их привычном пристанище в конце долины нанесло снега больше, чем в южном конце, где жеребята впервые увидели Бролгу, так что сейчас они паслись главным образом на территории Бролги.

Солнечных дней было много, но по ночам стоял лютый мороз. Как-то раз в глубокой расщелине Таура и Ураган обнаружили снег, покрытый замерзшими шуршащими листьями, и спустились по крутому склону замечательным образом: они скатились на спине, а взметнувшиеся блестящие оледенелые листья, поднятые снеговым вихрем, осыпали их сверху.

— Вам уже почти год, а ведете себя как маленькие, — фыркнула Бел Бел, но тоже легла и скатилась на спине вниз.

Иногда любовь старших лошадей к бродяжничеству заводила их с жеребятами высоко на хребет Боба, и они носились друг за другом по склону, вспахивая снег и падая на всем скаку.

Как-то раз, вернувшись в Каскады, они обнаружили, что появился их табун, но Таура и Ураган даже как-то не очень обрадовались — так хорош было жить самим по себе.

Брауни наградила Бел Бел злобным взглядом.

— Обе вы вырастите из своих жеребят одиноки волков, таких же, как вы сами, — сказала она.

И все вы, скорее всего, плохо кончите.

— Зато поживем хорошо, — огрызнулась, обнажив зубы, Бел Бел.

Всего лишь несколько дней спустя случился первый настоящий бой Тауры с Дротиком. Оба закончили его в ушибах, израненные, но не победил ни один. Таура вышел из боя немного поумневшим. Теперь он знал: мама была права, он сам вырастил себе мстительного врага из Дротика, и впереди, скорее всего, предстояло много драк.

— Весна в этом году будет поздняя, — заметила Бел Бел в один из многих дней, когда по долине гулял холодный ветер. — Я рада, что на этот раз у меня нет малыша.

В табуне, кстати, и вообще родился этой зимой только один жеребенок.

И вот в какой-то из дней, когда ветер дул легкий и теплый и ярко светило солнце, лошади заметили, что шерсть у Громобоя да и у них самих приобрела прежний блеск, и поняли, что наступила весна.

Наступила весна, и красногрудые малиновки принялись охотиться за насекомыми, динго начали выть по ночам при полной луне, призывая своих партнеров. И вот однажды издалека, с юга, послышался громкий клич дикого жеребца.

Громобой насторожил уши и прислушался, и корда вопль повторился, он вскинул голову с прекрасной золотисто-светлой гривой и издал ответный исступленный крик. Когда солнце поднялось выше, он взбежал на гребень, чтобы наблюдать за Бролгой, голова у Громобоя была высоко поднята, солнце ярко блестело на шкуре. Время от времени он испускал клич, означающий вызов, но Бролга не пришел, и Громобой понял, что этой весной он все еще неоспоримо властвует над дикими лошадьми в Каскадах.

Итак, жеребята достигли годовалого возраста и за последовавшие за снежной зимой отличные весну и лето сделались крупными и сильными и научились бегать еще быстрее. Дротик далеко не сразу уяснил, что, хотя он крупнее и сильнее всех жеребят, именно Таура оправдывает свое имя: он мчался как ветер, быстрее, чем Дротик, быстрее всех других жеребят.

В то лето не случалось организованных охот на брамби, однако Таура научился узнавать (и страшился его) свистящий звук веревки, летящей по воздуху. Как и предполагала Бел Бел, ее прекрасный молочно-белый сын пленял каждого человека, стоило ему только раз увидеть его, однако Таура, будучи от природы сильным и храбрым, не старался прятаться, как делала его мать. Она пыталась обучить его всем своим хитрым уловкам, но поняла, что он не может научиться всему сразу за один год.

Ураган тоже стал резвым конем. Матери гордились ими обоими, они наблюдали, как за лето и осень жеребята сделались более самостоятельными. С удовольствием они замечали, что дружба между их сыновьями оставалась стойкой. И они видели также, как усиливалась враждебность в отношениях между Дротиком и Таурой, и гадали, к чем это приведет.

На вторую в жизни двух жеребят зиму снег в Каскадах уже не шел так обильно и непрерывно и табун остался там зимовать.

И Таура, и Ураган несколько раз видели Бролгу и убедились, что он превратился в великолепно жеребца. Матери, правда, Таура сказал только про один раз.

— Весенняя трава и солнце и брачный период сделают свое дело, он достигнет высшей точки силы и ловкости, — отозвалась Бел Бел, но больше ничего не сказала и оставила сына в некотором недоумении.

К концу зимы Таура стал видеть свою мать все реже, и они с Ураганом теперь больше бегали с другими жеребятами, дрались, кусались, пускались то и дело галопом, испытывая непонятное беспокойство. Опять близилась весна, жеребята были уже почти двухлетками. Бел Бел с Мирри должны были снова произвести на свет жеребят, поэтому они опять отправились по склонам вверх, чтобы никто не помешал им разродиться. Два друга заходили все дальше и дальше, иногда возвращались на стоянку, а порой ночевали совсем в другой местности.

В табуне было шесть или восемь двухлеток, которые тоже все чаще проявляли независимость. Бывало, Таура и Ураган проводили время вместе с ними, а иногда удирали от всех и бродили как одинокие волки. Но они паслись недалеко от основного табуна в конце узкой долины в тот вечер, когда Бел Бел вернулась с каштанового цвета жеребенком. Любопытный Таура только тронулся в их сторону, как вдруг услыхал громкий вопль, от которого пот выступил на его блестящей коже. Он понял, что это вызов, которого он, собственно, и ожидал.

По долине, высоко поднимая нош, гордо выступал Бролга.

Смертельный бой

Громобой ответил на вызов яростным криком, так что на склонах холмов и среди скал отозвалось эхо и скатилось вниз, в лощину. И он опять поскакал навстречу серому Бролге, и в весеннем вечернем свете струились его золотистая грива и хвост. Но на сей раз Бролга уже не был молодым и недозрелым, он был великолепным жеребцом в расцвете лет.

В третий и, возможно, в последний раз Таура наблюдал, как серый и каштановый бойцы сошлись совсем близко. Он следил за тем, как они описывают вихревые круги в целеустремленном танце, видел оскаленные зубы, слышал вскрики ярости. Как и в каждой предыдущей схватке, Бролга как бы сливался с подступающей темнотой или со снежной метелью, что давало ему заметное преимущество.

Шум боя отдавался страшным эхом, вопли обоих жеребцов звучали с удвоенной, утроенной силой, так что только ближайшие зрители слышали страшные удары копыт о землю.

Таура и Ураган отделились от остальных жеребят и со страхом наблюдали, как сражаются два жеребца за власть. Пощады нечего было ждать ни от одного, и когда наступил вечер, жеребята уже знали, что темнота не заставит их разойтись.

Громобой первым сжал зубами младшего смертельной хваткой за холку, но Бролга сумел вырваться и одновременно нанес удар старшему по глазам. Они бились и бились, но уже не так часто вскрикивали от злости. Теперь дыхание их вырывалось с храпом через красные раздувающиеся ноздри. А темнота все наползала и наползала на долину.

И вдруг наблюдавшие увидели, как теперь Бролга схватил Громобоя и держит за холку. Они видели, как мужественно тот делает все новые попытки вырваться. Наконец наступила темнота, и все смогли только разглядеть, что Громобой упал на колени.

Внезапно раздался торжествующий вопль Бролги, он бил и бил передними ногами жеребца, стоящего коленями на земле. В темноте различимо было лишь светлое пятно — Бролга и темное пятно на земле и слышались удары копыт по плоти.

Самые юные лошади вздрогнули и попятились. Кобылы захрапели от страха и поспешили увести малышей. Вдали в широкой долине в слабом свете встающей луны Таура разглядел светлое пятно — Бел Бел. Затем раздался грохот скачущих копыт, и вот уже Бролга оказался среди них, в их толпе. Они вдыхали запах его пота, видели светлую шкуру в темных пятнах крови. Таура увидел, как Бролга направился прямо к Бел Бел, издавая ржание победителя. Да, для всех людей и всех животных ее цвет — и цвет самого Тауры — был привлекателен. Таура опять покрылся потом от страха.

Вместе с другими жеребятами Таура отвернулся и, оставив табун, направился к краю строевого леса, сам не зная, куда идет, но побуждаемый сильнейшим желанием уйти. Все они остановились на полянке, поросшей снежной травой, внутри леса, по на самой кромке. Там они провели ночь. Они не играли в самостоятельность — они стали самостоятельными, и табун был им уже не нужен.

Когда луна поднялась достаточно высоко, Таура ускользнул между деревьями, не разбудив при этом даже Урагана. Луна ярко освещала главную долину. Таура внимательно огляделся вокруг, прежде чем выйти из-под защиты деревьев, а выйдя, оказался в ярком холодном свете луны, весь сделавшись таким же серебряным, как его грива и хвост. Заунывно прокричала сова, заставив его вздрогнуть. Но он не отступил, он шел вперед, пока не добрался до узкой долины, из которой табун наблюдал за схваткой. Он взобрался на высокую скалу и заглянул вниз, за поворот долины. Там на земле лежала темная масса — тело Громобоя.

Внезапно рядом послышался шорох, из сумрака вышла еще одна лошадь и присоединилась к нему.

— Таура, сын мой, — тихо произнес голос Бел Бел. Она тоже взобралась наверх и тоже казалась серебряной в лунном свете. Бел Бел взглянула вниз на мертвого коня. — Что ты тут делаешь? Думаешь набраться у него сил и мужества?

Она повернула голову и бросила взгляд на сына, а потом опять устремила его вниз.

— У тебя это уже и так в крови и в костях. Недаром он твой отец. Используй его мужество и силу, сынок, и все знания и уловки, которым научила тебя я. Пойдем, оставим его.

Они спрыгнули вниз и некоторое время шли рядом, но у входа в большую долину она шутливо щипнула его за плечо.

— Мне пора вернуться к моему малышу. До свиданья!

Но Таура знал, что настоящее их прощание состоялось раньше, когда они уходили со скалы, нависшей над мертвым жеребцом.

Таура спустился назад в долину, оставив позади холодное чистое сияние луны, и потом пробрался между деревьями, направляясь к Урагану и другим жеребятам.

С рассветом они двинулись к верховьям реки Крекенбек, небольшая горстка жеребят, связанных между собой только привычкой и общим желанием оказаться как можно дальше от мертвого коня — их отца — и от возможных неприятностей со стороны Бролги, который теперь станет вожаком обоих табунов.

Таура бежал впереди, его, в общем-то, не заботили те, кто следовал за ним, если не считать Урагана, но и против их компании он ничего не имел. Однако даже один день совместного пути показал, что ни у какого содружества не бывает двух вожаков, и Дротик, способный при его росте и силе победить в любом бою, не даст Тауре по доброй воле стать общепризнанным вожаком, хотя он и самый быстрый среди жеребят и лучше всех знает этот край. Дротик кусал и лягал Тауру при всяком удобном случае, когда они останавливались поесть травы и попить, но когда Тауре надоело его поведение и он галопом поскакал вместе с Ураганом прочь, остальные жеребята бросились за ними и Дротику пришлось присоединиться к остальным.

Таура и Ураган часто бывали в местах по соседству с хребтом Бараньей Головы, где родились два года назад. Мирри и Бел Бел показали им все хорошие пастбища в верховьях реки Крекенбек. Они знали также, где надо подниматься и спускаться по гранитным скалам, где есть проходы внутри непроходимых с виду чащ снежного эвкалипта, где попадаются омуты в потоках, в которых захочет искупаться молодая лошадь, а также где легче перейти бурную реку.

Они провели жеребят повсюду: вверх, по высокогорным местам среди снежных заносов, и вниз, в лощины, поросшие высокими эвкалиптами, где птицы-лиры подражали лошадиному ржанию, или щелканью кнута, или людскому свисту, заставляя жеребят мчаться галопом.

После того как первоначальное ощущение, будто он остался один в огромном мире, сгладилось, Таура готов был бы наслаждаться всем вокруг, если бы Дротик постоянно не задирал его. Совсем все испортить он не мог, потому что был не такой легконогий, как Таура, но, когда они щипали траву рядом друг с другом, он мог неожиданно лягнуть Тауру задними ногами или ударить передними. Таура не боялся вступать с ним в драку, хотя ему всегда доставалось от Дротика. Тем более что все остальные, кроме Урагана, не желали иметь Дротика противником. По и оставаться с ним одним они тоже не хотели.

Однажды Таура припомнил тот случай, когда он перехитрил Дротика и как бы «потерял» его, и попробовал повторить то же самое. На сей раз Дротик пропадал три дня, а когда вернулся, то некоторое время вел себя смирно.

Как раз в это время Таура стал думать, что пор перебраться на гору Мотылек Пэдди Раша, так ка: скоро опять будут перегонять скот. Он пустился в путь ранним утром, сперва вниз, потихоньку петляя между блестящими на солнце снежными эвкалиптами, через чащи высоких эвкалиптов и спутанные низкие заросли около ручьев, к реке Крекенбек через нее и вверх по трудной местности на друга стороне.

В последующие недели Таура в полной мер оценил все предупреждения матери насчет того что Дротик — скверный враг. Драки, которые навязывал ему Дротик, никогда не были даже полушутливыми, как бывало у других жеребят. Те затевали драки от избытка сил, из полуосознанного желания испытать себя и поупражняться лишний раз. Дротик был мстителен. Таура один знал, что его прелестная серебряная грива прикрывает следы укусов, которые останутся у него до конца жизни. Кроме того, вскоре стало ясно, что Дротик старается покалечить ему ноги. Если Таура охромеет, он не сможет и дальше быть полупризнанным вожаком. Как Таура ни старался, он никак не мог одолеть Дротика в драке, а по мере того как шло лето, Дротик делался все сильнее, мощнее и заносчивее.

Наконец Таура уже не мог дольше выносить его.

— Уйдем, — сказал он Урагану. — Когда опустится следующий туман, отправимся к горе Пятнистый Бык. Может быть, Бролга как раз там проводит с табуном лето, но, если держаться в стороне, ничего плохого с нами не случится.

Два или три вечера спустя с севера надвинулись темные тучи, а на следующий день оттуда принесло дождевую тучу, закрывшую все небо, и пошел дождь. Таура слегка щипнул Урагана, и, не теряя ни минуты, они исчезли в дождевой мгле. Поблизости имелась длинная открытая прогалина, поросшая снежной травой, по которой они и поскакали легким галопом почти беззвучно. А дальше небольшой ручей бежал по песчаному с блестками слюды дну, по которому они и пошли, и вода быстро разглаживала вмятины от их копыт. Когда они шли по ручью, где-то в тумане послышалось ржание, стук подков по каменистой почве и потом грохот скатившегося камня. Оба жеребенка отступили под густую завесу, образованную кустарником, нависавшим над ручьем, и стали ждать, затаив дыхание и прислушиваясь, и скоро услыхали властное ржание, затем с грохотом скатился еще одни камень, раздался треск сучьев. Затем стук копыт зазвучал глуше, его поглотил туман, и тогда Таура с Ураганом двинулись опять по ручью напрямик к Пятнистому Быку.

Они приняли решение отныне жить самостоятельно и держаться как можно дальше от Дротика. Это решение вдруг привело их в состояние восторга. Они никогда не бывали на горе под названием Пятнистый Бык, и перед ними открывался целый новый мир, который им предстояло исследовать. Даже ощущение касающихся их холодных сырых облаков или ожог мокрой веткой, хлестнувшей по глазам, не могли охладить их возбуждение.

Они почти не останавливались, разве что изредка, чтобы напиться, и старались держаться подальше от обычных лошадиных путей на тот случай если вдруг табун повернет в тумане по своим же следам назад. Наконец они соскользнули вниз по гладкой мокрой каменной поверхности прямо в ре ку Крекенбек и постояли там, дрожа от устало а вода, булькая, обтекала их ноги.

К тому времени, как они начали карабкаться по крутым каменистым склонам Пятнистого Бы ка, влажные облака превратились в дождь — такой сильный и холодный, что казалось, сейчас он перейдет в один из тех летних коротких шквалов снега, после которых горы в течение одного-двух часов сверкают белым блеском на фоне жаркого летнего неба. Едва ли это был удачный день для того, чтобы пускаться на поиски приключений, но жеребят прошли хорошую выучку у своих матерей и умел находить нужную дорогу в любую погоду. Поэтому они продолжали подниматься по крутым склонам, с усилием взбираясь на скалистые утесы, продираясь сквозь высокий, достающий им чуть ли не до плеч вереск, и почти уже достигли вершины.

Но тут они остановились в том месте, где снежные эвкалипты росли густой чащей под каменным выступом, и здесь укрылись от проливного дождя. И пока они там стояли, тучи неожиданно немного разошлись. И, дрожа от волнения, причины которого Таура и сам не понял, он увидел в просвете, как будто на фоне слабо освещенного окна, табун лошадей. Они, как тени, прошли по одной — но две, и вела их серая лошадь, которая словно сливалась с серыми облаками.

Человек на черной лошади

Таура и Ураган, оказавшись на Пятнистом Быке, пели себя очень осмотрительно, выискивали следы табуна Бролги, прислушивались, принюхивались. Ушло несколько дней на то, чтобы найти пастбище табуна, после чего они уже держались подальше от него, на склоне горы, среди снежных эвкалиптов, где травы хватало только-только на них двоих.

На южном склоне было несколько совсем небольших террас, где листья снежных маргариток создавали серебряный ковер, а крупные белые цветки усеивали всю поверхность. Жеребята часто паслись то в одной, то в другой долине. С обоих концов их тянулись узкие каменные ущелья, через которые легко можно было ускользнуть в случае надобности.

Возможно, Бролга и его табун знали о присутствии на их пастбище двух жеребят, но их это не беспокоило. Может быть, Бел Бел узнала следы Тауры и, наверное, порадовалась, что они неразлучны с Ураганом. Она не забыла Тауру, хотя обычно кобыла забывает жеребенка после того, как он покинул ее и стал самостоятельным, но Таура был у нее единственным молочно-белым жеребенком. А поскольку она часто говорила о Тауре и Урагане, то и Мирри тоже помнила сына.

Однажды жеребята бродили так низко по склонам, что даже смогли разглядеть дно Большого Болотного ручья. Когда они находились на территории Бролги, Таура часто применял разные хитрости, которым научила его Бел Бел, он умел прятаться на самой кромке леса, не выхода на открытое пространство, умел пользоваться пятнами света и тени. Бывало, он вовремя вспоминал, что надо как следует оглядеться, прежде чем импульсивно вспрыгнуть на высокий камень.

В этот день они заглянули в долину Большого Болота, стоя в зарослях хмеля. На травянистом дне долины паслось небольшое стадо коров. Жеребята насторожились, но больше никого не увидели. Все вокруг казалось очень мирным и неподвижным, только коровы медленно передвигались по пастбищу с опущенными головами. Таура стал перепрыгивать с одной гранитной глыбы на другую, пока не оказался на вершине большого нагромождения камней. По-прежнему ничего тревожащего он не замечал. Ураган последовал за ним и встал рядом.

— Там слишком открытое место, — с огорчением сказал Таура. — Спускаться туда глупо, хотя попробовать вкусной травки было бы неплохо.

Они стояли так довольно долго, с тоской глядя вниз, а затем медленно двинулись вдоль южных склонов, в то же время не спуская глаз с желанной долины. Внезапно Таура поднял голову и втянул воздух, шевельнув ноздрями.

— Дым! — Он шагнул на самый край крутизны, чтобы осмотреться вокруг. Сперва он взглянул на северную сторону неба — проверить, не принес ли ветер дым от далекого костра, потом внимательно вгляделся в долину. Прошло не меньше секунды, прежде чем он заметил узкую струйку дыма, вьющуюся между снежными эвкалиптами по другую сторону долины, где с гор спускался маленький ручеек. Как раз в этот момент вдоль ручьи прошел человек и через несколько ярдов нагнулся набрать во что-то воды.

— Человек! — прошептал Таура Урагану. — Уйдем скорей, пока он нас не заметил.

Они проскользнули сквозь кустарник — одна лошадь как темная тень, другая — движущиеся пятна света и тени — и направились к маленькой террасе. А там, в долине Большого Болота, сидел и пил чай из большой кружки совсем молодой человек, который ни о чем другом не мог думать, кроме как о прекрасном молочно-белом жеребенке с развевающейся серебряной гривой и таким же хвостом, который стоял высоко над ним на груде гранитных обломков.

Оба жеребенка отправились назад, на свою стоянку. А парень, покончив с едой, перешел Большое болото и стал подниматься в гору, держа путь к гранитной скале.

Тауре хотелось думать, что он остался незамеченным, иначе они с Ураганом обеспокоились бы всерьез. Но все-таки он помнил, как Бел Бел учила его искать следы других лошадей и не оставлять своих. И он инстинктивно, где можно, шел по снежной траве или по камням.

Таким образом получилось, что парень с легкостью проследил их продвижение от гранитных скал до зарослей хмеля, а дальше ему стоило огромного груда находить их следы. Он так часто терял их, что с приближением вечера прекратил поиски, разжег костер, вскипятил воды в котелке, а потом завернулся в свое единственное одеяло, которое возил перед собой, когда ехал верхом, и заснул.

Таура и Ураган почуяли запах дыма из свой укромной долины. И Бел Бел с Мирри почуяли его, и Бролга тоже.

Костерок горел всю ночь, потому что ночь бы холодная, и человек, у которого было всего одно одеяло, то и дело просыпался и подбрасывал еще дров. Лошадь его, привязанная рядом к колышку, всю ночь шумно фыркала и била копытом о землю.

Лишь по случайности — по несчастной случайности — парень разыскал на следующее утро тайное убежище Тауры и Урагана. Следов их он так и не нашел, но, блуждая по склонам, совершенно случайно выехал на одно из немногих мест, которые нависали над их долиной. Он сидел сонный на своей прирученной черной лошади, как вдруг сна как не бывало: внизу под ним, на ковре из снежны маргариток, стояли красивый молодой гнедой, а рядом дивной красоты молочно-белый конь.

Парень сидел на своей лошади не шевелясь, только глаза его перебегали из стороны в сторону — он искал спуска в долину, искал место подъем куда могли бы скрыться брамби. И тут его лошадь заржала.

Таура, которому уже минуты две покалывал кожу, мгновенно понял, что за ними наблюдают Он вскинул голову, раннее солнце играло на его прелестной переливающейся шкуре, и увидал человека, который пытался подать лошадь наз и скрыться.

Как будто подхваченный циклоном, Таура круто развернулся и, сопровождаемый Ураганом, помчался в гущу низких снежных эвкалиптов и вереска скрывавших узкий вход в ущелье. Но как раз когда они ныряли внутрь зарослей, они услышали грохот камней — всадник пустил лошадь прямо вниз с утеса, на котором стоял.

«Если он не сломает себе шею, то окажет прямо за нами, совсем близко», — подумал Таура и насторожил уши, прислушиваясь, что происходит позади. Грохот сыпавшихся камней продолжал причем ясно было, что всадник намеренно заставляет лошадь скакать вниз, а не просто оба они упали и теперь катятся среди валунов.

Таура и Ураган прорвались сквозь кустарник и влетели в каменный проход. Внезапно Таура свернул вправо и запрыгал, как горный козел, с камня на камень, направляясь вверх по крутому склону ущелья. Он не так давно заметил одно местечек откуда можно было выбраться из долины, а если так, то сейчас было самое время им воспользоваться. «Никакая лошадь со всадником не сумеет там пройти за нами», — подумал Таура.

Запыхавшиеся, покрытые потом, они с Ураганом наконец добрались до верха почти отвесной стены. Там они повернулись, заглянули вниз и увидели, что всадник по-прежнему преследует их. Он соскочил с прирученной лошади и повел ее за собой. Таура не стал следить дальше за его продвижением, он стал осторожно пробираться наверх по мокрой мшистой скале.

— Не становись на мох, если можешь, — предупредил он Урагана. — Ступай в мой след. Если мы не оставим следов до самой верхушки утеса, то и дальше получим несколько лишних минут.

Тут он вдруг поскользнулся, раздалось скрежетание копыт, и Таура на боку съехал по холодной скале, но сразу же вскочил и продолжал путь — по топкой мокрой снежной траве и в лес под защиту деревьев.

Там Таура и Ураган остановились и вслушались. Ни звука. Они пустились дальше со всей скоростью, какую дозволял крутой склон, стараясь не оставлять следов на мягкой мокрой земле. Но тут сквозь гущину буша проник звон подков по камням.

«Хорошая, должно быть, лошадь, хоть и прирученная», — подумал Таура, но он даже не догадывался, насколько хорошая, и не знал, что ее-то кормят овсом, и отрубями, и мякиной, а при таком корме лошадь всегда будет более быстроногой, чем те, что питаются горной травой, какой бы вкусной и приятной она ни была.

Таура почувствовал закрадывающийся страх. Они уже приближались к каменным утесам, образующим большой полукруг над низиной, где находились несколько зловещего вида болот, — зеленая, с мягкой поверхностью трясина, куда барахтающаяся лошадь могла погрузиться с головой, бездонное болото из черной грязи и хлюпающее болото, покрытое белым торфяным мхом, которому не доверяла ни одна лошадь. Но Тауре и Урагану была известна дорога через все болота, поэтому Таура, уже судорожно хватая ноздрями воздух, устремился прямо к нижнему концу полукруга.

Мгновение он постоял над этой большой впадиной, заполненной болотами, а потом прыжком перелетел вниз на небольшой участок, где, как он знал, была твердая земля. Ураган прыгнул за ним, они не оставили ни малейшего следа, указывающего на место, где они проникли во впадину.

Дальше идти пришлось исключительно шагом, так как они постоянно слышали хлюпанье под торфяным мхом и ощущали под копытами пугающе зыбкую поверхность. Таура был уверен, что слышит топот лошади, скачущей позади, но не мог прибавить скорости, опасаясь погрузиться в какую-нибудь из предательских ям с жидкой грязью. Он бросил взгляд на темную отвесную громаду с подтеками от дождя над собой и понял: если всадник нагонит и здесь — спасения нет. В страхе он перешел на рысь, но чуть не увяз в невинном с виду зеленом пятне и спешно отступил назад.

Другой берег был уже недалеко, и они достигли его до того, как показался всадник. Перед ними открылось широкое пространство, по которому им предстояло мчаться во весь опор. И тут Таура сообразил, почему он инстинктивно выбрал именно этот путь. Иногда Бролга пасся с табуном имени здесь, да и другие дикие лошади тоже. Даже жеребец, убивший Громобоя, и тот был для них сейчас предпочтительнее человека с лассо. И к тому же в общей толпе брамби человек не знал бы, кого преследовать.

Однако никаких признаков других брамби не было, вероятно, они паслись где-то выше. С бьющимся сердцем жеребята неслись по широкому пространству, поросшему снежной травой, перепрыгивали ручьи, изо всех сил стремясь достичь деревьев прежде, чем их увидит человек.

Таура оглянулся через плечо. Крепко сидящий в седле, пригнувшийся к могучей шее своей лошади, показался всадник. С одного взгляда Таура понял, что прирученной лошади года четыре-пять, поэтому она много выносливее, чем они с Ураганом. В полном отчаянии он думал сейчас только о том, чтобы добраться до табуна.

Большая черная лошадь с всадником уже нагоняли их, несмотря на преимущество жеребят во времени. Таура и Ураган выбрасывали ноги с каждым шагом все дальше вперед, делая неимоверные усилия, стараясь бежать еще быстрее. Деревья были уже недалеко, Таура видел их сквозь красный туман усталости, застилавший глаза. Солнечные блики на листве казались искрами или вспышками света. Надо, надо скорее достичь границы леса. Он выбился из сил, дыхание ему отказывало. Он ощутил, как дрожит земля под копытами нагоняющей их лошади.

С-с-с — просвистела веревка в воздухе.

При этом звуке Таура отчаянно рванул в сторону, и веревка, ударив его по плечу, соскользнула на землю. Еще несколько рывков — и брамби были под деревьями.

Таура знал, что человек попытается выгнать табун на открытое пространство, так как здесь деревья помешают заарканить их. Так или иначе следовало оставаться в лесу до тех пор, пока они не достигнут следующего пастбища. Стайка соек издала предупреждающие крики, но взмокшие от пота, измученные жеребята не слышали.

Таура понимал, что только в гуще леса и низкорослого кустарника они могут держать расстояние между собой и охотником. Таура был почти уверен, что именно за ним охотится всадник, и страх гнал его вперед. Он знал, что эта полоса леса доходит до самого наружного края травянистой чаши — возможно, табун как раз там. Чем выше, тем реже становился лес, и всадник начал нагонять его. Достигнув верхнего края чаши, Таура испустил о чая иное рыдающее ржание — вопль о помощи. Если табуна там нет — незачем рваться из леса на открытые места, но вдруг табун там, тогда стоит рискнут На секунду он приостановился и посмотрел вниз Внизу под собой он увидал испуганный табун брамби. Он заржал еще раз и ринулся вниз, к ним.

Раздалось пронзительное ржание нескольких лошадей в ответ и рассерженный рев жеребца, но всадник, не обращая внимания на остальных брамби, с грохотом обрушился вниз, оказавшись буквально рядом с Таурой.

Таура ощущал присутствие рядом черной лошади и всадника. Сейчас послышится свист веревки. С-с-с! Вот оно! Таура опять отпрыгнул вбок, и лассо опять хлестнуло его по плечу.

И тут со всех сторон его окружили метавшие лошади, и Таура был в их гуще, он перебирал ногами, со всхлипом втягивая воздух… И вот кто скакал с ним рядом, плечом к плечу и толкал его куда-то вбок.

Он смертельно устал, глаза его застлала пел на, он не видел светлой окраски. Но даже находясь в полном изнеможении, он каким-то образом чуял, что это его мать и что однажды уже все это было, надо слушаться ее и бежать, куда она ведет его. Он даже не замечал длинноногого каштанового жеребенка рядом с ней.

Среди грохота копыт в этой безумной скачке совсем близко послышался другой звук — стук подков, звяканье удил, скрип седла. Всадник почти поравнялся с ним, но быстрее скакать Таура уже не мог. Тут он увидел, что справа пошел очень густой высокий кустарник, и понял, что Бел Бел знает, где можно спрятаться. Так что он был наготове, когда она заставила его резко свернуть в низкий туннель среди колючих кустов. Там она рванулась вперед и, обогнав его, повела за собой. И тогда только Таура заметил длинноногого жеребенка.

Кустарник сомкнулся за ним, и внезапно их окружила тишина, хотя и в этой тишине до них доносился стук подков черной лошади, скачущей по валунам.

Бел Бел двигалась энергичным галопом, пока внезапно не остановилась у крутого берега ручья, протекавшего словно в настоящем туннеле из лозняка, зарослей дерева с листьями-одеялами и папоротникового дерева. Тут Бел Бел спрыгнула в ручей и двинулась вверх по течению, дав Тауре остановиться лишь на мгновение, чтобы глотнуть воды, но тут же заставила идти дальше.

Уже почти не было слышно присутствия других лошадей, но Бел Бел не останавливалась. Таура брел за нею по дну ручья, изредка ухватывая глоток холодной воды, он по-прежнему задыхался и дрожал. Таура недоумевал — куда делся Ураган, но знал, что с ним все в порядке, ведь всадник охотится только за ним, за Таурой.

Поток совсем сузился, и Таура догадался, что они, видимо, приближаются к вершине горы.

— Там, куда я веду тебя, мы, может, найдем Мирри и Урагана, — сказала Бел Бел.

Но когда они остановились в маленькой песчаной пещере, полностью скрытой кустарником, там никого не оказалось.

— Они придут, — сказала она. — Ляг и поспи.

И когда Таура проснулся несколько часов сну рядом спал Ураган.

Мирри и Бел Бел стояли и безмятежно глядел на своих жеребят, пока те утоляли жажду. Потом они привели обоих к небольшому лугу со снежно травой, а потом, прежде чем вернулся к табуну, Бел Бел сказала своему молочно-белому сыну:

— Не возвращайся туда, где вы паслись. Тот человек тебя запомнил, запомнил твои любимые места. Разве ты забыл, почему я дала тебе имя Таура ветер? Я знала, когда ты родился, что каждый человек будет тебя преследовать, и ты должен быть быстрым как ветер.

Время мчаться как ветер

Таура и Ураган вернулись на главный хребет только поздней осенью, когда до зимы оставалось недолго. Какое-то время они пребывали в лесистой местности под Бараньей Головой, и в погожие яркие дни резвились на снежной траве между гранитными столбами. Иногда поблизости появлялись и другие молодые лошади, а однажды Тауре задал взбучку трехлетний жеребец, который явился в сопровождении трех молодых кобыл и затеял с Таурой драку из-за того, что тот выглядел не так, как другие. Но по большей части друзья были одни и целыми днями скакали, обуреваемые каким-то диким восторгом, и так как все больше холодало, только чтобы согреться, преследовали иногда динго, зайца или же кравшуюся мимо лисицу.

Снег и этом году выпал поздно, и в прозрачном осеннем воздухе скалы казались багровыми, а снежные эвкалипты добавляли к окружающим красным, оранжевым и зеленым краскам свой обычный призрачно-серебристый и серый цвет. Таура оделся зимней шерстью, посветлел еще больше, чем к прежние зимы, и сделался скорее серебряным, чем молочно-белым.

Ранним утром иней одевал хрупким пушком каждую травинку и каждый листик вереска, который рос вдоль мелких ручьев, и лед хрустел под ногами жеребят. Иногда ледяной покров на мелких лужах, разбиваясь, разлетался из-под их копыт. В траве же белая изморозь прилипала к их ногам с каждым шагом. Было холодно, очень холодно, но пока еще сохранялась ясная погода, жить было весело и увлекательно.

А затем пришли темные неприятные дни, с гор задул свирепый северный ветер, и, словно состязаясь с ним, жеребята с безудержной быстротой скакали по упругой траве в сторону леса, где ветви деревьев бились и хлестали воздух, словно раздуваемая ветром грива дикой лошади.

По ночам ветер ревел вокруг гранитных столбов на хребте Бараньей Головы. Порой даже не разобрать было, кто воет между скал, динго или ветер.

Таура и Ураган, как и предсказывала Брауни, стали настоящими одиночками, как их матери. Даже первые снегопады не прогнали их и не заставили спуститься ниже — все-таки тут еще оставалась трава для еды, а мчаться сквозь метель было так увлекательно. Бывало ли в его жизни время, как сейчас, думал Таура. Сейчас он ощущал свою силу как нечто свое и в то же время как часть ветра и снега, и он все время ощущал мощь гор. Это было время безумных скачек и время игр, время состязался с ветром, время спать у подножия скалы, когда поблизости воют динго, время для него и для Урагана наслаждаться своей волнующей силой — время, которое скоро придет к концу. С весной начнется новый период в жизни жеребят, но впереди предстоит еще зима. Снег пошел уже всерьез и вынудил их спуститься вниз в поисках травы сперва до истоков реки Крекенбек и хижины в ущелье, называемой хижиной Мертвой Лошади, а затем еще ниже — в Каскады.

Таура по-прежнему страшно боялся людей, и в то же время они вызывали у него непреодолимое любопытство. Если он находил какие-то признаки их пребывания, он уже не мог держаться от этого места подальше (конечно, когда знал, что люди это место уже покинули). Хижина ему казалась чем-то колдовским. Ведь именно из этих хижин зачастую шел дым, да и костры, которые разжигали люди, были, без сомнения, колдовством.

Хижина Мертвой Лошади была крыта плохо закрепленным оцинкованным железом и заскрипела, как раз когда Ураган пытался убедить Тауру пройти мимо, не задерживаться там и не осматривать все вокруг. Скрип крыши заставил обоих жеребят нервно отбежать назад, под защиту деревьев, но: когда скрип стал повторяться, так как холодный ветер все время задувал через ущелье, они снова выглянули наружу. Ничто теперь не могло остановить Тауру, помешать ему все осмотреть и обнюхать. Он осторожно приближался к хижине и каждый раз испуганно отпрыгивал, когда железная крыша издавала скрип. Ураган, однако же, остался стоять под деревьями, он не одобрял поведения друга, но наконец, поняв, что ничего дурного с ними не случится, тоже осторожно пошел к хижине, вытянув вперед морду.

На кучу хвороста под навесом было брошено очень старое седло. Оно пахло лошадью, жеребятам это не понравилось, и они попятились. Потом они обследовали так называемую «виселицей» (два столба с поперечиной, на которую вешалась туша убитого зверя) — пустая, она возвышалась точно мельница на фоне предвещающего снег неба. Неподалеку стоял недавно построенный скотный двор, обнесенный необычайно высокой изгородью.

— Сюда они загоняют лошадей, когда им удается поймать их. Это и есть двор, про который нам рассказывала мама, — заметил Ураган.

— Тут надо только уметь прыгать, — Таура прикинул на глаз высоту ограды. — Внутрь-то я прыгну, но выберусь ли оттуда, неизвестно.

— И не пробуй, — посоветовал Ураган. — Ворота крепко заперты.

— Если бы пришлось, можно было бы и выпрыгнуть — вон в том углу, где забор пониже, — сказал Таура, однако отвернулся и пошел от хижины прочь.

Довольный Ураган последовал за ним наверх, на следующий гребень, оставив позади запахи человека и прирученной лошади.

Этой ночью над горами сгустились черные тучи, и жеребята догадались, что следует ждать сильнейшего снегопада. Вместо того чтобы выбрать какое-нибудь место для стоянки около чистой воды и травяного пастбища, они продолжали бежать трусцой в сторону Каскадов. Надо было дойти до низменной местности, но они не знали, сколько там сейчас зимует диких лошадей. Таура чувствовал, что теперь он способен победить Дротика, если предстоит с ним драться, но, разумеется, Дротик не единственный в горах молодой жеребец.

К полуночи пошел снег. Друзья прятались по большими скалами, пока не появились первые признаки серого рассвета, тогда стали осторожно спускаться вниз, держась среди деревьев.

Они оказались на самой северной оконечности Каскадов, где ручей сворачивал к большому водопаду и реке Инди. Здесь было раньше одно из пастбищ Громобоя. Его разбросанные побелевшие кости, возможно, так и лежали в долине, которой они постарались избежать. Воспоминание о той ночи, сама близость к этому месту заставляли их нервничать и вести себя очень осторожно. И поэтому они увидели группу всадников опять с той самой великолепной черной лошадью во главе раньше, чем те заметили их. Если бы они в этот момент двигались, они бы столкнулись с всадниками нос к носу, но Таура и Ураган замерли на месте и хотели было незаметно скользнуть в глубь леса, но, как и в прошлый раз, черная лошадь заржала. Дрожа от страха, жеребята, насколько могли, бесшумно начали красться через буш, но, заслышав черную лошадь с всадником, следующих за ними по пятам, они понеслись бешеным галопом, направляясь к самым труднопроходимым местам.

Скоро они уже мчались вниз по крутому склону, усыпанному большими, беспорядочно валявшимися валунами. Преследователей это задержало, они подвигались осторожно, боясь покалечить своих лошадей.

Таура и Ураган несколько секунд наблюдали за ними, думая проскочить ниже них в обратную сторону. Кроме человека на черной лошади там было еще трое, все на отличных взрослых скакунах, все в шляпах, надвинутых на глаза, в галифе и кожаных куртках, намокших от падающего снега.

За эту минусу Таура ощутил, что в воздухе похолодало и пошел густой снег. Быть может, снегопад перейдет в настоящую метель, и тогда сам Таура сольется с окружающим воздухом, станет невидимым. Но пока надо постараться, чтобы его не поймали до того, как снег его спрячет. И тут он подумал об Урагане — его-то цвет будет виден до тех нор, пока снег, туман и тучи не окутают их обоих.

Люди обошли их понизу, поэтому Таура начал опять взбираться наверх по валяющимся кое-как ненадежным валунам, грозящим скатиться в любую минуту. Таура увидел, как всадники разделились на две группы. Значит, пора было сделать решительный рывок наверх, но валунам, через лесистый хребет и вниз, к ручью.

Брамби порядочно опережали охотников. Они быстро пересекли долину, направляясь к лесу поблизости от хижины в Каскадах. Густой снег холодил их потные спины, крутился в воздухе, даже сделался жгучим.

— Мы немного поиграем с ними в прятки между деревьями, — сказал Таура. — А потом, если снег повалит еще сильнее, ты можешь спрятаться в лесу, а я выйду на открытое место, только покажу и удеру от них.

Снег уже покрыл листья и заполнил развилки деревьях. Ветром прилепило белые розетки к мозаичной коре эвкалиптовых стволов. Земля побелела Таура знал, что скоро уже сможет ускользнуть, от преследователей. Но пока что они так и скакал позади него. И вдруг лес заполнился сплошными вихрями крутящегося снега.

— Ну вот, теперь достаточно густой, — проговорил Ураган. — Я поскачу вниз, где растет высокий эвкалипт, и постараюсь наделать шуму за двоих, а ты выходи в открытую долину.

— Хорошо, — отозвался Таура. — Если нас не поймают, встретимся вечером в устье долины Громобоя.

Ураган с треском и грохотом ринулся вниз через лес под валившим снегом, ломая ветки, выбивая задними ногами камни, издавая хриплое ржание. Таура замер на месте в густых зарослях чайного дерева и хмеля, окутанный густым белым занавесом. А потом с радостным ржанием направился на открытое пространство.

Он не слышал, как всадник на черной лошади выругался и сказал:

— Этот брамби чересчур хитрым стал.

Именно с того дня распространилась легенда о серебряном брамби, хитром как лиса. Скотоводы вели о нем разговоры, сидя летом вокруг костра, или же пели о нем песни, когда перегоняли ночью свое беспокойное стадо. Коровы и овцы пересказывали эти истории диким лошадям, так что все повсеместно в горах знали о таинственном серебром брамби. А что же сам Таура? Таура мчался вниз между деревьями в долину Каскадов, он ощущал под ногами упругую снежную траву, скрытую под снегом, послушал, по-прежнему ли гонятся за ним, потом опять торжествующе и радостно заржал и поскакал со всей быстротой, на какую был способен. Он вел охотников в своего рода танце, какой устраивал когда-то для Дротика, перепрыгивал через прикрытые снегом ручьи в узком месте, надеясь, что преследователи угодят в воду, огибал глубокие ямы в надежде, что тех сбросит туда лошадь, вскакивал на каменные выступы выходящих наружу пород и соскакивал с них, зная, где удобнее приземлиться, — и ржал, когда думал, что и этом густом буране преследователи могут его потерять.

Изредка он оглядывался и видел неясные очертания лошадей и их седоков, которые, словно тени, скакали сквозь метель. Когда Таура начал уставать, он повернул назад и тихо подождал, чтобы неистовый снежный занавес скрыл его от них.

Люди сперва поскакали за гнедым, который устроил такой грохот, но он был им вовсе не нужен. Потом они погнались за призраком, который, словно в насмешку, то показывался как бледный, скачущий сквозь снежный воздух силуэт, а то, как шаловливый жеребенок, вставал на дыбы на какой-нибудь скале, но чаще всего был лишь ржанием, раздававшимся в буране. Люди оказались в тишине снегопада и слышали лишь отдаленный вой ветра и рев снежной бури между деревьями или вокруг скалистых гребней. И никаких звуков, указывающих на присутствие серебряного брамби.

Голоса их делались все тише, отдалялись от Тауры по мере того, как они приближались к дороге на Гроггин. Таура отыскал себе убежище среди деревьев в одной из боковых долин, а с приближение вечера отправился на встречу с Ураганом.

Наступление весны

Весна в Австралийские Альпы приходит словно невидимый дух. Не бывает при этом мощно прилива возобновленных жизненных сил, какой присущ весне в долинах, расположенных ниже цветы в заснеженных горах не распускаются до начала лета. Но все вокруг приходит в возбужденное движение. Ярко-красные и ярко-синие попугаи порхают между деревьями, снег тает, русла рек наполняются пенящейся водой, серая сплющенная трава снова вытягивается вверх и зеленеет, дикие лошади сбрасывают зимнюю шерсть и вновь обретают энергию, повсюду сидят вомбаты, круглые, жирные, моргая на вечернем солнце, по ночам раздается крик динго, призывающего свою пару.

Таура и Ураган встретили первый теплый душистый ветерок, принесший запах акации с предгорий, поднявшись на Баранью Голову, где все еще лежал снег. Их обуревало беспокойство, и они вскоре опять вернулись в окрестности Каскадов и обнаружили, что за несколько дней их отсутствия тут появились и другие жеребята и что молодые кобылки (некоторые из них — серые дочери Бролги), игриво скачут в отдалении от табуна.

Таура с Ураганом обошли главную долину по гребням, не переставая наблюдать.

Зима для них оказалась нелегкой, так как другие жеребята относились к ним недружелюбно и даже враждебно из-за того, что они были одиночками. Таура дрался с Дротиком пока только однажды, Дротик все еще мог бы победить его, но, пока шел снег, Таура превращался в какого-то невидимого овода, который ухитрялся заводить жеребят в такие места, откуда они с трудом выбирались, а один раз даже посмел дерзко промчаться прямо через табун Бролги.

Бролга по-прежнему был властелином диких лошадей на Каскадах, но было ясно, что сейчас он уже не обращает внимания на молодых жеребцов и кобылок, а повелевает только свои табуном в долине.

Охваченные непонятной тревогой и тоскуя по обществу других молодых лошадей, Таура с Ураганом спустились с гребня туда, где на солнышке друг за другом гонялись несколько кобылок. Они присоединились к играющим и, к своему удивлению, обнаружили, что кобылки не только склонны играть, но могут и кусаться, и лягаться. Но Таура скоро понял, что на самом-то деле кобылки довольны, что они с Ураганом присоединились к ним, хотя и делают вид, будто отгоняют их. Так они резвились весь день и лишь к вечеру сообразили, что очутились совсем близко к табуну, причем совершенно нечаянно.

Таура попросту не обратил внимания, что табун Бролги пасется так близко. Но когда увидел табун, то уйти уже не мог: там среди других находили еще две серые кобылки, такие же, с какими он играли весь день. Таура, внезапно осознавший, что пора собрать собственный табун, решил, что в нем должны быть серые дочери Бролги.

Опьяненному ощущением весеннего избытка сил Тауре это решение не показалось чем-то глупым даже когда он увидел Дротика, стоявшего с небольшой группой кобылок на некотором расстоянии от него на невысоком холме.

Таура заметил, что сам Бролга находится дал ко от двух серых кобылок, поэтому он издал пронзительный вопль и начал вскидываться на дыбы и гарцевать, в косом широком луче вечернего солнца, падающем между двумя макушками холма, его длинные грива и хвост струились как серебряные флаги.

Обе серые кобылки заржали в ответ и двинули в его сторону легким галопом. Бролга повернулся, пристально посмотрел на них, потом поднял голову и гневно заржал, а затем рысью направился к Тауре.

— Бежим, быстро! — сказал Ураган. — Кобылки побегут за нами.

Таура задержался ровно настолько, чтобы убедиться, что две кобылки не отстают, и помчался галопом. Бролга стремительно бросился за бегущими молодыми жеребцами и кобылками. Но потом захрапел, выражая раздражение, и вернулся к взрослому табуну, но по временам останавливался, оглядывался и снова храпел и рыл копытом землю.

Таура и Ураган бежали легким галопом, а за ними шесть кобылок — три серые, две бурые и гнедая. Друзья неуклонно скакали вперед, направляясь к нагорью. Они не заметили, что Дротик поглядел им вслед, а затем побежал за ними со своим небольшим табуном: золотисто-каштановый молодой жеребец вел четырех кобылок, бегущих за ним вереницей.

Дротик вырос и превратился в очень красивого молодого коня. По-прежнему он был похож на отца, но слишком часто показывающиеся белки глаз и узкая голова выдавали такой же скверный характер, как и у Брауни. Другие жеребята его боялись, и не потому, что он был гораздо сильнее и умелый боец, а из-за его коварства. Он мог какое-то время дружить с жеребенком, а потом ни с того ни с сего злобно набрасывался на него, так что у всех жеребят, с кем он водился, имелись рубцы от его укусов и ударов копытом.

Таура его не боялся, но знал, что при первом удобном случае Дротик постарается покалечить его. Пожалуй, он даже догадывался, что рано или поздно Дротик захочет убить его, поэтому Таура сознательно держался от него подальше.

Ураган тоже ненавидел Дротика и тоже умел бегать быстрее и дальше него и знал каждую пядь этой местности лучше, чем каштановый великан. Инстинкт говорил ему, что в ближайшее время можно ждать неприятностей, Таура стал таким гордым красавцем, а тот, другой, был очень хорош собой. И хотя места в горах было сколько угодно, однажды Дротик и Таура, став зрелыми жеребцами, могли решить, что им двоим места не хватает.

Но пока ни Ураган, ни Таура не думали о Дротике, они продолжали двигаться вверх и, чувствуя себя счастливыми и гордясь собой, легко ступали по пружинистым кочкам снежной травы.

Закат превратил каждый гребень, каждую вершину холмов в расплавленное золото, а доли внизу — в длинные языки синих теней. Они ост на вливались, чтобы напиться из холодных, стремительно бегущих потоков, но инстинкт побуждал их оказаться как можно дальше от огромного серого Бролги и заставлял идти, пока в холмах не угас свет.

Они провели ночь в рощице снежных эвкалиптов, которые прикрыли их от холодного всепроникающего ветра. Дротик со своим табуном не решился в такое позднее время заходить далеко, поэтому сильно отстал от двух жеребят.

На склонах хребта Бараньей Головы еще лежал снег, поэтому Таура дошел только до восхитительных открытых лугов со снежной травой над ущельем Мертвой Лошади. Именно тут в полдень и догнал их Дротик. Преисполненный безмерной гордости и уверенности в своей силе и красоте, он беспечно выбежал рысцой из-под деревьев и направился прямо к трем серым кобылкам, которые приглянулись ему еще в табуне Бролги. Его золотистая грива словно струилась, когда он вскидывал голову, хвост был высоко поднят. Казалось, весь солнечный свет сосредоточился на этом блистающем золотом коне.

Кобылки заметили его раньше, чем Таура и Ураган, и наблюдали за ним как завороженные, но в то же время с опаской. Но тут оба друга увидели Дротика одновременно и с ревом поскакали к нему, оскалив зубы.

Дротику никогда не приходилось видеть разъяренного Урагана, и он не ожидал, что тот тоже бросится в атаку. Он повернулся и поскакал прочь, разозленные молодые жеребцы с воплями погнали Дротика к его собственным кобылам.

Те побежали за Дротиком. Ураган и Таура какое-то время гнали маленький табун в сторону Каскадов, очень довольные собой, а потом возвратились к ожидавшим их кобылкам.

Три года уже прошло с тон поры, когда Бел Бел и Мирри с умным видом кивали головами над своими двумя жеребятами, зная, что они будут дружить и, как водится среди брамби, будут держаться вместе после того, как покинут матерей, и до тех пор, когда им придется сражаться за свой табун. Сейчас настало время, когда каждому из них захотелось иметь собственный табунок, и вот Ураган со своими бурыми и гнедой, а Таура с серыми кобылками разошлись в разные стороны, они паслись все дальше и дальше друг от друга, и наконец каждый остался со своими подругами. До того как в горах появятся люди со стадами домашнего скота, оставалось еще много недель, да и снег в этом году на главных вершинах задержался. Таура с его пристрастием к высокогорной местности часто заводил своих кобыл на самый верх, между вершинами Бараньей Головы, где в ложбины зимой нанесло много снега, и в них лошади могли валяться и целыми днями щипать вкусную горную траву. Вряд ли надо было ожидать появления тут какого-нибудь врага, и Таура не считал нужным соблюдать привычную осторожность и прятаться. Эти дивные яркие дни они проводили на солнце, перепрыгивая с камня на камень среди вершин и галопом сбегая по склонам, поросшим высокой травой, или по ложбинам между вершинами Бараньей Головы. Но одна появился Дротик.

Он не любил рисковать, и, как правило, ни не могло заставить его подняться со своими кобыл ми в высокие горы, но он был вне себя от ревности из-за того, что Таура забрал себе серых кобылок.

Дротик появился очень рано утром, когда Таура с тремя кобылами, освещенные ярким солнце стояли на скалистой вершине и весенний ветерок слегка приподымал их гривы. И тут они увидели внизу Дротика.

Таура собрался было сбежать вниз, чтобы прогнать его, но вспомнил, что на этот раз с ним нет Урагана, так что ему придется драться с Дротиком один на один. «Пусть поднимется сюда», — подумал он, озираясь, чтобы выбрать наиболее удачную позицию. Он поставил кобылок позади себя там, где их окружали недоступные скалы, а затем повернулся головой к Дротику.

Тот даже не дал себе ни минуты труда подумал, что его хваленая мощь не поможет ему сейчас, когда он оказался внизу. Прыжками, перескакивая с камня на камень, он кинулся наверх, полностью уверенный в себе, — и тут получил от Тауры беспощадный удар в голову передней ногой. Едва Дротик оказался в доступной близости, как был отброшен назад, вниз, и испытал настоящее потрясение. Он ощущал, как кровь стекает у него между глаз, но все равно не мог представить себе, что окажется побежденным. Он снова кинулся в слепой злобе вверх и наткнулся на ту же встречу. На этот раз он остановился и задумался, поняв, что ничего другого и ожидать не может, раз Таура занимает такое, господствующее положение. Он решил, что если подождать внизу, где с гор натекла лужа и можно напиться, то Тауре с кобылами придется же когда-нибудь спуститься, а на ровной поверхности Дротик с легкостью выиграет бой. Поэтому, напившись, дротик отошел в сторонку и стал ждать в тени скалы, между тем как солнечные лучи падали прямо на четверку, стоящую на скале.

Таура достаточно быстро догадался, в чем состоит замысел Дротика, оставалось только надеяться, что тому надоест ждать. Однако через какое-то время Тауре захотелось нить. Дротик же то и дело демонстративно пил из лужи.

«Пускай тешится своими подлостями», — с горечью подумал Таура. Но тут же, разозлившись, решил, что лучше спуститься вниз и драться, пока он еще не изнемог от жажды и не одеревенел от неподвижного стояния на скалах. По крайней мере, у него будет одно преимущество: он прямиком поскачет на Дротика, но не сломя голову, а то Дротик может и отступить в сторону.

Велев кобылкам стоять, где стоят, Таура легко запрыгал вниз с камня на камень. Мускулы его играли под блестящей светлой кожей, глаза смотрели зорко, ноздри трепетали, уши стояли торчком.

Дротик, важно выступая, пошел ему навстречу, но Таура видел, что он готов отпрыгнуть в сторону. Таура поскакал прямо на Дротика, но, приближаясь к нему, чуть снизил скорость, зная, что гораздо проворнее Дротика.

Тот отскочил, однако Таура проделал великолепный поворот на задних ногах и бешено ударил противника передними. Он увидел, как у Дротик опять брызнула кровь над глазами, но он бросился на Тауру, разинув пасть и оскалив зубы. Таура отпрыгнул и снова нанес удар, а потом прыгнул вперед, стараясь ухватить Дротика за холку. Ему это удалось, но только на короткое время, хватка бы недостаточно сильной, и Дротику удалось вырваться.

Таура знал, что его единственный шанс побед заключался в его проворстве, поэтому он заплясал вокруг Дротика, то и дело бросаясь к нему и нанося удары передними ногами, кусая или ударяя задними ногами. Он плясал, становился на дыбы, кидался вперед, вращался на месте с быстротой молнии. Он затрачивал неимоверные усилия, ему страши хотелось пить, но он видел, что быстрота утомляет более мощную лошадь. Шкура у Дротика потемнела от пота, слышалось его затрудненное дыхание.

Бой длился и длился, трава у них под ногам истолклась в грязь. В воздухе стоял запах кров и пота, солнце жгло, потом спустилось так низко, что лучи порой ослепляли их.

Наконец глаза Тауре стала застилать такая же красноватая пелена усталости, какая, он помнил, застилала, когда он мчался, спасая жизнь, от всадника. Но он знал, что Дротик, должно быть, измучен еще больше — он все чаще промахивался, делая отчаянные попытки схватить Тауру или нанести сокрушительный удар. Поэтому Таура продолжал пляса и делать нырки, и вращаться на месте, стараясь к можно скорее окончательно изнурить противника.

На холке у Тауры уже были глубокие укусы, а на плече открытая рана от жестокого удара (если не перестать двигаться, она не затянется), и он устал, очень устал, ныли ноги, плечи. Сердце колотилось, он сам слышал, что дышит со всхлипами, но У Дротика дыхание было еще более шумным.

И так они сражались, пока оба не обессилели окончательно, но ни один не одолел другого. Дротик, безусловно, нанес Тауре более серьезные раны, но продолжать бой был не способен. Когда он стал отступать, Таура было последовал за ним, делая вид, что преследует Дротика, но так устал, что не смог бы даже укусить врага.

Дротик ушел, а Таура опустил морду в лужу и пил, и пил. Он услышал нежное ржание — это пришли кобылы, чтобы напиться вместе со своим молодым жеребцом. Солнце исчезло за горами, свет угас. На небе медленно всходили звезды, и вскоре в устой синей темноте, воцарившейся над горами и лошадьми, загорелся Южный Крест.

Таура в изнеможении лежал на траве возле лужи, все тело у него болело, и он даже не мог шевельнуться.

Легенды о Тауре

Люди с вьючными лошадьми, снабжавшие товарами хижины, появились в этом году раньше, чем скот. Они оказались около хижины Мертвой Лошади прежде, чем о них услыхали брамби, и Таура, пасшийся со своими кобылами на открытом пастбище со снежной травой в полумиле от хижины, сразу понял, что его заметили.

Таура тут же растворился в лесу, а поскольку как раз пришла пора уходить с главного хребта, он, не теряя ни минуты, забрал своих кобыл и двинулся к сторону Пятнистого Быка. В тот же вечер они перешли, борясь с течением, пенящуюся реку. Красное пятно заката на воде напомнило Тауре кровь, которая текла из его ран в ручей после их боя с Дротиком. Интересно, где Дротик будет проводить лето? Что, если на горе Мотылек Пэдди Раша? Тогда ему с его маленьким табуном лучше: держаться на Пятнистом Быке, где обычно пасется Бролга, чем поблизости от Дротика.

Когда на следующий день они поднялись в горы, он инстинктивно повел табунок к небольшом террасе на южном склоне. Какое-то время тут будет безопасно. Всадник на черном коне будет, скорее всего, искать их в начале лета на Каскадах. К тому же он знал, что Ураган тоже может отправиться гуда. И вот однажды светлым вечером, когда кричат горные сороки и на деревьях болтают горные какаду с красным хохолком, но их следу пришел Ураган, Я и два молодых жеребца мелкими шажками с тихим ржанием подошли друг к другу поздороваться.

— Привет, брат ветра, — произнес Таура, когда они шутя куснули друг друга. — Хорошо, что мы будем опять вместе.

И все остальное лето, и бодрящую прохладную осень, и зиму с ее снегом и северными ветрами, когда молодые кобылки тяжелели, ожидая появления на свет жеребят, два жеребца со своими табунами провели вместе.

Ни лето, ни осень спокойными не были. Люди не раз оказывались где-то поблизости. Всадник на черной лошади неоднократно преследовал их, однако разные уловки, которым научила сына Бел Бел, и все возрастающая быстрота помогали Тауре оставаться на воле. Дважды Ураган уводил оба табуна подальше, предоставляя людям гнаться за Таурой, поскольку тому было легче одному нырять в какой-нибудь туннель в кустарнике или же, глубокий омут в потоке. Но от людей с собаками убегать было не так-то просто.

Вокруг костров возникали все новые и новые легенды о светлом брамби — о его быстроте, его хитрости, его необычайной красоте. Их слышал скот теплыми звездными вечерами, и постепенно рассказы эти дошли до Бел Бел, находившейся в табуне Бролги, и хоть и доставили ей немалое удовольствие, но и напугали ее. Ведь он был единственным из ее жеребят, кого она никогда не забывала.

Некоторые из россказней, которые плелись о Тауре, были довольно странными. В одной из услышанных Бел Бел историй говорилось, как несколько мужчин спали у костра и один из них проснулся с ощущением, что за ним кто-то наблюдает. И вдруг среди деревьев он разглядел светлого жеребца, который тут же исчез. Ходила еще одна история про двоих скотоводов с вьючными лошадьми и о том, как они заметили, так сказать, призрачную лошадь, она мелькала в зарослях буша рядом с их тропой и бежала вровень с ними несколько миль. Все эти слухи тревожили Бел Бел. Она повторяла Мирри, что все эти слухи — неправда, но сама не была в этом уверена.

Но, конечно, это была правда. Таура был страшно любопытен. При этом он не раз спасал два их маленьких табуна от погони благодаря тому, что знал, где находятся люди и куда они направляются. По мере того как у него прибавлялось сил и быстроты, он получал все больше удовольствия от того возбуждения и чувства опасности, какое ему давала возможность наблюдать за людьми, за лошадьми и применять против них все известны ему уловки. Таура знал, что, но одной из легенд, он никогда не оставляет следов от копыт, по которым его могли бы выследить. Он знал также, что многие скотоводы не верили в его существование. Таура слыхал это от пасшихся бело-рыжих коров или же от разных зверей в речных заводях.

С течением времени он даже стал испытывать меньше беспокойства по поводу Дротика. Он словно забыл о его существовании, забыл, что у Дротика тоже прибавляется мощи с каждым днем. Они не встречали друг друга до самой зимы, да и не искал встречи. Дротику совершенно не хотелось драться и при этом не побеждать. Но этим летом и осень: ему меньше досаждали охотники, потому что каждый человек в горах — верил он в существование серебряного жеребца или нет — мечтал пойма только Тауру, отчего Дротик возомнил себя неуязвимым. Однако когда двум жеребцам все-таки до велось увидеть друг друга на расстоянии, повод драться у них не было — корма хватало на всех, а за кобыл дрались обычно весной, так что каждый продолжил свой путь.

Позже пришли зимние метели, и в вихрях крутящегося снега Таура со своим табуном из трех серых кобыл стали почти невидимыми и часто выкидывали всякие штуки, потешаясь над другими лошадьми и наслаждаясь всякими дерзкими выходками.

Таким образом, первый год с собственным табуном проходил для Тауры очень удачно, и он ощущал в себе такой прилив энергии и жизнерадостности, какой не могли подавить даже сильнейший дождь и жестокие метели. Когда же подоспели первые душистые ветры и теплые дожди, смывающие подтаявший снег, силы у Тауры начали прибывать вместе с потоками, расти вместе с травой, с почками и листьями.

Все горы, все тихие волнистые серо-зеленые холмы, большие каменные утесы и обрывистые скалы, стремительно мчащиеся потоки и густые леса были по царством. Они принадлежали ему, он заслужил их благодаря своему умению радоваться, своей быстроте, силе и красоте, и всем этим он владел, вероятно, в еще большей степени, чем Дротик или Бролга, — владел благодаря, в сущности, тому, чему научила его Бел Бел, то есть любви к бродяжничеству и пониманию примет, связанных с птицами, ворьем и погодой.

Весна охватила все это горное царство. Рождались жеребята, юные кенгуру, поссумы и вомбаты уютно устраивались в сумках своих мамаш. Ястреба и большие клинохвостые орлы выводили птенцов. Толстые щенки динго валялись на солнышке, а дикие лошади в расцвете сил дрались за кобыл и скакали по холмам.

Дротик

Бел Бел прислушалась к трубным весенним призывам жеребцов, звучавшим из самой долины в Каскадах и около нее. Сперва она услыхала клич Дротика, за ним последовал ответный громкий рев Бролги, в котором слышалась угроза. Затем он услыхала еще один голос и безошибочно узнал голос Тауры. В нем звучала вся любовь к горам, в радость жизни и удивление перед ней.

Бел Бел начинала уже стареть, она знала, что будет жить в своем молочно-белом сыне, она представляла, как он стоит высоко над долиной на каменном выступе и вызывает противников на бой а солнце освещает его блестящую светлую шкуру и струящееся серебро его гривы и хвоста.

Когда она снова услыхала клич Дротика, он уж звучал ближе к Тауре, и Бел Бел, охваченная вдруг дурным предчувствием, направилась в ту сторон, Затем она опять услыхала голос сына, услышала раскатившееся звонкое эхо и поняла, что он, судя по всему, движется по узкой долине. Она начат взбираться на хребет, ловко и быстро, несмотря на свой возраст.

И опять она услышала клич Дротика, еще более пронзительный и настойчивый, и по слабому эху догадалась, что он входит в долину. На этот раз Таура определенно ответил ему — в его звонком крике звучал вызов. И вот Таура вышел из долины.

Бел Бел заспешила. Она знала, что хребет, по которому она взбирается, поднимается все выше, а потом снижается и опять поднимается. С верха холма ей будет видно все вокруг.

Так, значит, пришло время, когда в обширных горных пространствах стало тесно для двух жеребцов — Дротика и Тауры? Бел Бел знала, что Дротик с возрастом сделался еще завистливее, еще коварнее. Ему уже в прошлом году очень хотелось отнять у Тауры серых кобыл. Возможно, и этом году он твердо решил заполучить их.

Взбираясь дальше и дальше наверх, она слышала их громкие воинственные крики.

Огибая большие камни, она столкнулась нос к носу с динго, и обе — лошадь и желтая собака — нервно отпрянули, а затем последовали дальше каждая своим путем.

Злобный рев Дротика отдавался эхом, отскакивал от стен узкой долины, а откуда-то сверху раздавался насмешливый отклик, как будто Таура смеялся над ним.

Однако Бел Бел было не до смеха. Последнее время она часто видела Дротика и замечала, что он стал крупным, мощным, почти зрелым конем, всем похожий на Громобоя — всем, кроме характера. Таура пошел больше в нее, а не в Громобоя, легконогий, как она, и ловкий. В этом бою он будет драться за свою жизнь.

Все выше, выше взбиралась Бел Бел, беспрерывно слыша вопли двух диких жеребцов, становящиеся все яростнее и настойчивее. Наконец она достигла верхушки холма и остановилась, озирая окружающую местность. Вдалеке ей был виден Таура и его кобылы, но Дротик еще не показывался. Она ждала и наблюдала. Между нею и сыном пролег труднопроходимый буш с нагромождениями гранитных обломков, отдельными высокими скалами или отвесными утесами, а на противоположной стороне, где был Таура, виднелись большие поляны снежной травы.

Смотревшая во все глаза Бел Бел увидела, как три кобылы скрылись в зарослях. Таура же встал на дыбы, словно танцевал от радости, а затем взвизгнул, вызывая противника на бой. И наконец из долины вышел Дротик. Могучий каштанов жеребец шел медленно, время от времени останавливался и рыл копытом землю от ярости и и терпения.

Бел Бел затаила дыхание. Как же поступит Таура? Ей казалось, что она знает — вернее надеялась, что знает.

Теперь показались четыре кобылы Дротика. Он ступал медленно, вопли его становились все пронзительнее. Даже на таком расстоянии Бел Бел буквально ощущала клокочущую в нем злобу. Да, чтобы оставаться спокойным, слыша поддразнивания Тауры, требовался не такой раздражительный нрав. Светлый конь плясал и издевался над недругом с невероятной дерзостью, но движения его были размеренными и ритмичными, он не затрачивал лишней энергии, она ему понадобится в ближайшее время.

Дротик остановился, стал рыть копытом землю, потом опять двинулся вперед, вставая на дыбы, храпя и взвизгивая.

Таура ответил издевательским вызывающим ревом, подождал, когда Дротик оказался совсем близко, а затем развернулся и галопом пустился к скалам в сотне ярдов от них.

Бел Бел судорожно вздохнула.

Дротик поскакал вслед за Таурой, мечтая сбросить его со скалы. Таура легко отскочил в сторону, а потом развернулся и нанес противнику удар по ребрам. Удар, рассчитанный скорее на то, чтобы разозлить противника, чем серьезно покалечить его. Дротик съехал по другую сторону скалы, удержался на задних ногах и бросился вверх на Тауру.

Таура чуть-чуть подождал, а потом спрыгнул камня и занял другую выигрышную позицию, на этот раз он оказался на травянистом бугре и, чтобы не дать Дротику добраться до себя, ударить или укусить, с насмешливым ревом отпрыгнул назад, на высокое нагромождение камней.

Бел Бел понимала, что он делает все, чтобы довести Дротика до бешенства. Она давно уже не имела возможности наблюдать, как движется Таура, ей стало ясно, что быстрота дает ему преимущество до тех пор, пока он не подпускает Дротика на близкое расстояние. Но если дело дойдет до настоящей схватки, Бел Бел не сомневалась — победа достанется Дротику.

Таура тем временем старался держать мощного жеребца в постоянно разъяренном состоянии. Насколько понимала Бел Бел, он неуклонно вел противника к бушу. Как только они окажутся среди деревьев, ей уже не удастся наблюдать их бой.

Пот выступил у нее на всем теле, стекал за ушами. Таура должен победить, должен, но вот каким образом — она пока не понимала. А что если Дротик убьет его — ее прекрасного светлого жеребенка, которого она научила всему, что знала сама.

Она увидела, как Таура вбежал под первые деревья, а Дротик почти вплотную за ним. После чего между снежными эвкалиптами замелькали цветные пятна. Вскрики Дротика звучали все пронзительнее и яростнее, тогда как взвизги Тауры звучали все более издевательски, и уже казало что серебристо-белый брамби громко смеется.

Бел Бел опять затаила дыхание. Сквозь деревья ей показалось, что Дротик настиг Тауру и пытался осуществить первый роковой прием — ухватил того за холку. Но она ошибалась. Таура все так шнырял между деревьями, снова раздался насмешливый крик, он по-прежнему дразнил Дротика. Она увидела, как он гарцует на полянке. Теперь он оказался ближе к ней, и она могла воочию любоваться его красотой, а не только вспоминать о ней.

Еще какое-то время она наблюдала, как он мчался прямо к вершине одного из утесов, а Дротик гонится за ним по пятам.

Бел Бел замерла в напряжении.

Таура внезапно остановился на самом краю утеса, камни посыпались у него из-под копыт, а затем совсем как Бел Бел когда-то прыгала с ним имеет: годы назад, он перепрыгнул на другой утес, а с него на узкий выступ под ним несколькими футами ниже. Там он на мгновение задержался, покачиваясь на краю. Бел Бел увидела, как он взглянул вверх проверить, что делает Дротик. А там, разогнавшийся так, что он уже не мог остановиться, летел Дротик, сорвавшись с края утеса.

Бел Бел показалось, что прошла вечность, прежде чем Дротик перестал нестись по воздуху и грянулся наконец о землю у подножия утеса и остался лежать неподвижно.

Бел Бел постояла чуть-чуть, убедилась, что Таура осторожно перешел с выступа на узкую, огибающую утес тропинку, проложенную валлаби, после чего рысью пустилась в его сторону. Однако Таура вообще ее не видел, и она скоро поняла, что он намерен вернуться к своим кобылам. Бел Бел все равно продолжала бежать. Она хотела знать, что с Дротиком. Заметив, что Таура несколько раз поворачивал голову назад, она убедилась, что с вы ступа ему не было видно, как рухнул вниз Дротик и поэтому он полон решимости вернуться к кобылам до того, как Дротик их отыщет. Бел Бел продолжала спускаться к подножию утеса. Она перешел через ложбину, заросшую кустарником, и напилась из небольшого ручья. Коричневый валлаби сидел и наблюдал за ней с серьезным видом, а несколько серых попугаев швыряли в нее с деревьев эвкалиптовыми шишками.

Она продолжала идти, высматривая Дротика. Вдруг Бел Бел остановилась. Она вспомнила, что точно такую картину видела раньше: каштанового цвета жеребец лежал как большая беспорядочная груда. Вся его могучая жизнь ушла из него. У подножия утеса среди обломков сланцевых скал лежал мертвый Дротик.

Таура боролся за свою жизнь, пользуясь главным оружием — быстротой. Он продумал свое спасение, а вовсе не смерть Дротика. Однако Дротик был мертв, как был мертв Громобой, когда в горах уже не хватало места для него и для Бролги.

Она стояла и смотрела на Дротика. Голова, единственная часть тела, выдававшая его скверный характер, была подвернута, и ее сверху прикрывала золотая грива. Уже успела прилететь ворона и теперь приближалась к мертвому коню короткими скачками, стайка алых и ярко-синих попугайчиков порхала между деревьями, не обращая внимания ли на Бел Бел, ни на Дротика. По камням ползла маленькая бурая ящерка.

Бел Бел вздрогнула и медленно попятилась, чтобы начать крутой подъем вокруг утеса. В буше сделалось особенно тихо после всего шума, который устроили два жеребца. Она засомневалась — найдет n она сына. Поскольку Таура не знал, что Дротик мертв, он наверняка заберет своих кобыл и уйдет. И все-таки она попытается его найти. Но когда Бел Бел взобралась на самый верх, ей захотелось подойти к краю и в последний раз взглянуть вниз — быть может, чтобы убедиться: Дротик, который с самого первого дня их жизни в табуне изводил ее жеребенка, на самом деле мертв.

Она встала на серый гранитный край и заглянула вниз. Там лежала каштаново-золотистая груда, и она на какой-то момент забыла, что это сын Брауни. Сейчас, когда не видна была его узкая, заостренная голова, он выглядел копией Громобоя.

Позади послышался какой-то звук и напугал Бел Бел. Она молниеносно обернулась: из буша выходил Таура.

— Вокруг было так тихо, — сказал он. — Я хотел поглядеть, что случилось.

— Он не сумел остановиться, — ответила Бел Бел. — Он там, внизу, мертвый.

Таура заглянул за край, его влажные от пота уши нервно задергались.

— Отойди. — Бел Бел попятилась от края утеса. — Тут слишком открытое место. Пора тебе вернуться к твоим кобылам — и к кобылам Дротика, если они тебе нужны.

Золотистая красавица

Таура не забыл, что прошлой весной люди явились в горы рано, поэтому, когда снежные нанос длинными языками еще спускались с южных склонов, а в лощине лежал глубокий снег, Таура был уже начеку.

Он и гордился многочисленностью своего нынешнего табуна, и в то же время она приводил его в замешательство. Кроме видной черной кобылы, которую он добавил к своим серым, в табуне у Дротика имелись два странного вида мышастых жеребенка, каштановая дочь Дротика и молочно-белый жеребенок. На всех этих жеребят Таура, в общем, не обращал внимания, но сознавал, что из-за них табун передвигается медленнее и его труднее спрятать.

Они уже с неделю или немного дольше паслись в верховьях реки Крекенбек и ущелья Гроггина, как вдруг однажды поздним вечером до Тауры донеслись из буша какие-то звуки. Сперва звякнули удила, потом послышался шорох трущихся о стволы вьюков.

Он с табуном находился в стороне от тропы, по которой перегоняли скот, поэтому Таура велел кобылам стоять тихо, а сам беззвучно проскользнул сквозь темнеющий буш, подбираясь как можно ближе к чужим звукам. Внезапно он застыл на месте. По тропе шла светло-золотистая молодая кобылка, всадник, сидевший на ней, вел в поводу вьючную лошадь. За ним следовали другие вьючные лошади, потом лошадь, загоняющая скот, а процессию заключал еще один всадник. Но Таура смотрел только, а золотистую лошадку, на ее горделивую осанку, размашистый шаг, прелестные шелковистые гриву хвост.

Какое-то время он медленно пробирался между деревьями параллельно тропе, не отрывая глаз от лошадки.

Всадники, видимо, выдохлись, они сонно покачивались в седлах и даже не услыхали, как лошадка тихонько заржала, заметив в чаще Тауру.

Таура отлично знал, что люди держат путь к хижине Мертвой Лошади, так как вьючные лошади были нагружены запасами консервов, мукой, а также солью для скота. Он вернулся к своему табуну и отвел всех на ночь в безопасное место, зная, что сам вернется к хижине. Через несколько часов показался полумесяц, стало видно все вокруг, но не настолько, чтобы виден сделался он сам.

Прежде чем подойти к хижине, он прошелся вдоль загона для лошадей. Он видел вьючных лошадей, которые двигались внутри ограды точно беспокойные тени, но никаких признаков двух верховых лошадей, светлой и еще одной, он даже не заметил, какого цвета. Он решил, что их поставили в новом дворе, высокую загородку у которого они с Ураганом обследовали больше года назад.

Деревья позади двора давно вырубили, и теперь он, пустой, стоял перед хижиной на фоне лошадиного загона.

Таура медленно передвигался между деревьями, выбирая темные заводи полумрака, избегая освещенных луной прогалин. За ним наблюдал поссум с пытливым выражением на забавной заостренной мордочке. Он издал низкое хриплое ворчали и Таура услышал, как лошади на дворе завозились, зашаркали ногами. Он встал на самом краю леса и вгляделся в темноту двора. Да, там, посеребренная лунным светом, стояла прелестная кобылка. Она снова тихонько заржала, когда человек открыл дверь хижины. Свет фонаря «молния» смешался с лунным.

Чей-то голос произнес:

— Наверно, брамби близко.

И другой голос внутри хижины ответил:

— Не беспокойся. Забор высокий не перс прыгнут. Но все равно ты дурака свалял — нечего было вести ее сюда.

Затем дверь захлопнулась и фонарь погасили.

Таура переждал какое-то время, а потом направился по открытой площадке в сторону двора. Светлая кобылка подошла к загородке, дрожа от волнения, и просунула нос между досками, чтобы понюхать Тауру.

Она уже собралась заржать, но он остановил ее:

— Нет-нет. Тебе надо научиться молчать, если хочешь идти со мной. Как тебя зовут?

— Меня называют Золотинка. А ты, наверно, Таура, про которого говорят все лошади, а люди даже сложили про тебя песни и ноют их своему скоту. Люди зовут тебя Серебряный.

— Мое имя Таура, — гордо сказал он. — Моя мать Бел Бел дала его мне.

В этот момент гнедая вьючная лошадь, которая, дрожа, стояла во дворе, громко и пронзительно заржала. Таура совершенно бесшумно исчез в буше. Едва он успел спрятаться за первыми деревьями, как услыхал, что дверь хижины открылась и из нее вышел мужчина с фонариком в руке. Таура следил, как тот пошел прямо в сторону двора, где стояли фыркали вьючная лошадь и светлая кобылка. Там он перевернул фонарь и осветил землю. Услышав, как человек произнес: «Ха, неподкованная лошадь!» — Таура понял, что пора уходить, причем ступать надо по камням и по траве, не оставляя следов.

В прошлом году люди, которые пришли рано со своими вьючными лошадьми, оставались в хижине всего две ночи. Может быть, и нынешние тоже так поступят? А вдруг на следующую ночь они стреножат лошадей или будут караулить их по очереди, чтобы поймать его? Таура решил дождаться глубокой ночи, а потом вернуться к хижине.

Луна скрылась за грядой облаков, когда Таура опять очутился на краю буша и постоял, всматриваясь сквозь завесу кожистых листьев туда, где был двор. Он видел, как Золотинка беспокойно ходит по двору, но другая лошадь, похоже, спала.

Переступая с одной кочки снежной травы на другую, он направился на этот раз прямо к тому единственному месту изгороди, где рядом была трава, а не земля.

Золотинка снова подошла к нему.

— Высоко ли ты умеешь прыгать? — спросил Таура. — В загородке есть одно место, где она ниже, вон в том углу.

— Мне там ни за что не перепрыгнуть, — ответила она.

— Даже если я прыгну во двор и покажу тебе пример? — Разговаривая, он все время следил за гнедым. Стоит этому дурню заржать, и его план сорвется.

И тут гнедой зашевелился, вскинул голову, испуганно захрапел, а затем громко заржал.

— Прыгай — и за мной, — скомандовал Таура поворачивая к лесу. В хижине уже слышались стуки, мужской голос выбранился.

Таура рванулся прочь, ступая по траве. Он оглянулся, но Золотинка не тронулась с места, и не успел он еще добежать до деревьев, как услыхал скрип открывающейся двери. К тому моменту, как мужчина вышел наружу, Таура успел скрыться, но только что он был на волосок от опасности. Он видел как мужчина рыщет вокруг, видел, что тот озадачен, поскольку не находит никаких следов. Наконец он вернулся в хижину, но слышно было, как он ходит внутри дома, а затем Таура почуял запах дыма, выходящего из трубы.

И тут вдруг налетел предрассветный ветерок, он всколыхнул ночную темноту, тронул прохладными длинными пальцами шкуру Тауры, его уши, зашелестел в гуще эвкалиптовой листвы. Скоро наступит рассвет. Тауру не должны видеть, но он никак не мог заставить себя уйти и продолжат стоять на месте, не спуская глаз с высокой ограды. Мужчина вышел наружу с кружкой чая в руке и прислонился к ограде. Потом подозвал Золотинку. И, к удивлению Тауры, та подошла к человеку, взяла губами что-то из его руки и съела это.

Таура тряхнул головой и углубился в чащу. Он шел к своему табуну совершенно беззвучно. Позади раздалось ржание Золотинки. Он на минуту остановился и прислушался, он не мог взять в толк, как она ржет ему вслед и в то же время берет что-то из рук человека. И, однако, ее ржание укрепило его решимость переманить ее к себе.

Таура прошел через лес и обнаружил свой табун и прогалине, наполненной расплавленным золотом утреннего солнца. Как хороши его серые кобылы их жеребятами разного цвета и одной хорошенькой светлой. И только сейчас он осознал, как рискованно его намерение освободить Золотинку. Он не должен подвергать себя такому риску — преследуя его, люди могут обнаружить и его табун. Все-таки как было бы замечательно присоединить ее к серым.

В то утро он повел табун вверх, к хребту Бараньей Головы, и спрятал его в лощине, которая открывалась на северо-запад, где уже не было снега. Сам же он повернул назад к хижине, осторожно и тихо прошел сквозь густейший лес и не оставил буквально ни одного следа.

Все его чувства были обострены. Он слышал тихий шорох рано выползшей змеи, видел бусинки ее глаз. Он ощущал взгляды серых попугаев, видел их горчащие красные хохолки. Когда мимо него быстро проскакали два кенгуру, он стал ступать еще осторожнее. И наконец он расслышал звук подкопанных копыт вдали. Таура скользнул в глубину густого кустарника и стал ждать.

Он услышал, что приближаются две лошади, и когда понял, что они миновали его, то приблизился к тропе. Он увидел двоих всадников: один сидел на Золотинке, другой — на гнедом. Вьючных лошадей, очевидно, с собой не взяли, а это значило, что люди останутся в хижине еще на одну ночь.

Какое-то время он шел за ними, чтобы посмотреть что они делают. Они ехали куда придется, просто что-то высматривая. Если они ищут его следы, то зря теряют время, ничего не найдут.

Он повернул обратно к хижине и осмотрелся. Вьючные лошади паслись на отгороженном участке. Все было как он и предполагал. Он направился к хребту Бараньей Головы, к своему табуну.

Той ночью Таура снова отправился к хижине, гордо ступая по темному лесу еще до того, как показалась луна. Листья касались его плеч, от буша шел приятный запах ночной сырости. Таура все время думал, что бы сказала Бел Бел про его теперешний дерзкий поход. Но он знал — она поняла бы его.

И сама молочно-белая, Бел Бел оценила бы красоту молодой кобылки. Ураган, тот, конечно, счел бы его глупцом.

Долгое время Таура стоял на краю леса и наблюдал, слегка удивляясь, что Золотинка не подает признака того, что знает о его присутствии. Правда, он держался еще бесшумнее, чем прежде, а чувства у Золотинки не так обострены, как у диких лошадей.

Очаг и лампа в хижине не горели, повсюду было тихо. Лошадей как будто никто не сторожил, и они не были стреножены. Все еще опасаясь ловушки он вышел из-за деревьев, радуясь, что луна еще не взошла. Он дошел до ограды, кожу у него покалывало от нервного ожидания, однако ничего не произошло. Гнедой крепко спал.

Таура еще раз окинул забор взглядом и, ощущая весенний прилив сил и подъем духа, почувствовал уверенность в том, что сумеет перепрыгнуть ограду и увести Золотинку. Он попятился, потом как можно тише разбежался и прыгнул.

— Так, а теперь за мной! — приказал он Золотинке.

Гнедой проснулся, испуганно вскрикнул. Из хижины выбежал человек и заорал:

— Попался, голубчик!

— Скорей! — сказал Таура, сделал три шага короткого разбега и взвился в воздух. Колени его слегка ударились о верхнюю перекладину, казалось, что он парит в воздухе. Свистнула веревка, но упала, не долетев до Тауры. Ему казалось, что сердце у него сейчас разорвется от страха и натуги, но он перепрыгнул изгородь. К нему бросился другой человек с веревкой, но Таура бешено шарахнулся в сторону, когда веревка хлестнула его по бедру. Золотинка заржала ему вслед, но все еще оставалась во дворе. Таура заржал в ответ, но она не прыгнула. Он не понял, что человек накинул на нее аркан. Таура поскакал к лесу, заслышав, что люди похватали седла и уздечки. Но дикий жеребец, прекрасно знающий местность, он неминуемо должен был опередить людей, пока они седлали лошадей. Он помчался в сторону Каскадов — сторону, противоположную той, где находился его табун, так как людям естественно было предположить, что именно к табуну он направится.

Таура мчался сквозь ночь, и темнота окутывала его, как занавес. С дерева с криком взлетела белая сова, и жеребец в страхе шарахнулся в сторону. Он слышал, как люди нагоняют его, и свернул в горную лощину, а люди, поняв, что поймать его будет нелегко, вскоре сдались и прекратили погоню. Владелец Золотинки совершенно не желал, чтобы она повредила себе ноги в ночной погоне за брамби, к тому же людям стало ясно, что Золотинка может сыграть роль приманки для Тауры. Так что они решили остаться в хижине еще на одну ночь.

Утром они добавили еще несколько перекладин на низкой стороне изгороди.

Таура осмотрел тропу в Гроггин и понял, что люди не покинули горы. Он также всмотрелся в небо, угадывая приближение скверной погоды и чувствуя, что ее надо ждать в самом скором времени. Когда во второй половине дня люди так и не ушли, он поспешил к своему табуну и отвел его ниже по Крекенбеку, где в случае снегопада было где укрыться. Они еще не достигли лощины, как на вершинах гор завыл ветер и принес с собой колкие хлопья снега. Жеребята испуганно жались к матерям. Таура чувствовал, что отвечает за них, и оставался с ними ввиду надвигающейся метели. Колени у него, ушибленные об изгородь, одеревенели. Ему было приятно остаться со своими кобылами.

Всю ночь напролет валил холодный снег. Люди в хижине Мертвой Лошади потеряли всякую надежду на то, что светлый жеребец снова придет, и беспокоились уже только за своих лошадей. Вьючным лошадям было лучше, чем верховым — в загоне можно было укрыться под деревьями.

Владелец Золотинки особенно волновался. Под навесом около хижины места не оставалось и для одной лошади, все было занято дровами и мешками с солью.

Ночью они решили перевести двух лошадей со двора в загон. Землю уже на несколько дюймов покрывал снег, покрывал деревья и столбы, с мягким стуком валился с веток. Светлая кобылка и гнедой охотно прошли через ворота в загон, под деревья.

Люди пробрались по снегу назад в хижину, стряхнули снежные хлопья с одежды, подбросили дров и огонь и опять улеглись на остаток ночи.

Именно в самые темные, гнетущие предутренние часы, когда метель была в разгаре, появился Таура.

Ему пришлось пройти сначала в сторону двора и убедиться, что он пуст, потом, неслышно ступая по снегу, — прямо к навесу. Но и там никого не оказалось. Он вернулся к изгороди и прошел вдоль нее до самых деревьев. И там услыхал фырканье и шарканье немалого числа лошадей. Он догадался, что Золотинка тоже среди них.

Он вернулся немного назад, пока не дошел до того участка изгороди, где, как ему показалось, он сумеет ее перепрыгнуть. Его беспокоила не столько высота ограды, сколько точное место для прыжка, — в этой пурге было трудно разглядеть что-либо. Он пробежался в сторону загородки и сделал громадный прыжок.

Снег хлестал в глаза, бил по ногам, по груди, животу. Он летел сквозь метель и ждал страшной боли от колючей проволоки, если он неправильно рассчитал расстояние. Но боли не последовало. Приземляясь, он слегка поскользнулся, но тут же испустил глубокий вздох облегчения — он благополучно перепрыгнул!

Таура бежал рысцой вдоль изгороди, пока не достиг леса, там он прокрался между деревьями, тихо переходя от одного ствола к другому, улавливая каждый звук, ощущая холодные прикосновения снега к своей коже. Лошадей темной окраски было видно хорошо, но Золотинку, как и его самого, вьюга сделала невидимой. А ему нужна была только она. Тауре пришлось покружить вокруг сбившихся в кучу лошадей, прежде чем он обнаружил ее: он стояла отдельно под деревом, у самой загородки.

С трудом он наконец разглядел ее, почувствовал, что она напряглась, и понял, что она его увидела. Золотинка стояла совершенно неподвижно.

— А сейчас ты пойдешь со мной — прямо сейчас? — спросил он. — Я прыгну через изгородь и встану, и ты ее сможешь разглядеть. Она не очень высокая, ты ее перепрыгнешь.

Он ощущал, как она вся дрожит от волнения, но не понимал, что она разрывается между желанием пойти с ним и привычкой к послушанию, призывающей ее остаться на месте.

Таура двинулся к ограде, и Золотинка пошла следом. Он подвел ее к изгороди и велел внимательно посмотреть, на какую высоту она должна будет прыгнуть.

На этот раз снег мел Тауре в спину, его почти приподняло ветром над забором, и он пришел в такое возбуждение, что не испытывал никакого страха, ему было все равно — прыгнет он слишком рано, или слишком поздно, или недостаточно высоко. Очутившись на той стороне, он обернулся, встал около изгороди и тихонько заржал. На какой-то миг Таура подумал, что Золотинка не решится прыг путь, но тут, невидимая ему, хотя он и услышал, как она разгоняется, она уже оказалась около изгороди и взвилась в воздух в безумном высоком прыжке. И вот она тоже была по эту сторону — и свободна. Он повел ее через буш.

Опасность и спасение

Таура вел Золотинку сквозь снежный буран. Он испытывал буйный восторг из-за того, что освободил ее, ему хотелось вспрыгнуть на высокий камень и протрубить о своей победе, так чтобы эхо раскатилось в горах. Когда он услыхал вой динго неподалеку, он чуть не заржал в ответ. И он совершенно не понимал, что Золотинка дрожит от страха, слыша вой дикой собаки. Он, не останавливаясь, вел ее к табуну и дошел до него как раз, когда холмы оделись призрачным, просвечивающим сквозь снег ранним утренним светом.

Все кобылы с любопытством обнюхали Золотинку, а она, робея, держалась рядом с Таурой. Но он не дал им долго знакомиться, так как не хотел терять время. Как только люди хватятся Золотинки, они бросятся вдогонку. Следовало как можно быстрее бежать в сторону Пятнистого Быка.

Крекенбек надо было перейти выше обычного, поскольку ниже по течению вода прямо бурлила. Но даже и там, где он попробовал войти, оказалось слишком глубоко и течение слишком быстрое для жеребят. Пришлось подниматься еще выше, но при этом они очутились ближе к людям. Наконец Таура нашел место, как ему показалось, подходящее для переправы.

Снег все еще шел, он падал на воду и исчезал. Обеспокоенные кобылы заржали, когда Таура пошел в воду, и вода запенилась у него выше колен, доходя почти до брюха, — белая пена, серая крутящаяся вода. Он позвал кобыл. Золотинка сразу и шла за ним, но кобылы с жеребятами продолжали стоять и смотреть. Затем серая кобыла со светлым жеребенком вошла в реку, поставив малыша рядом с собой выше по течению. Она ступала очень медленно, заботливо тыча жеребенка мордой, подгоняя его, а его длинные ножки спотыкались о скользкие валуны. И тут вдруг сильное течение сшибло ее с ног. Он заржал от ужаса, силясь встать на ноги. Тогда Таура подошел к нему, чтобы помочь подняться.

— Иди назад, — сказал он, впервые почувствовав сострадание и интерес к своим сыновьям и дочерям При этом он вдруг осознал, какой обузой они могут стать, если начнется настоящая погоня за ним и Золотинкой. Он смутно помнил — а может бы помнил по рассказам Бел Бел — большую ох на брамби на горе Мотылек Пэдди Раша, когда он и сам был не больше своих жеребят.

Они прошли вверх по берегу реки и очутились еще ближе к людям. Наконец Таура увидел подходящее место на том берегу, которое могло служи укрытием, и сам перевел каждую кобылу с жеребенком. Маленькие мышастые жеребята, мокрые, перепачканные грязью, выглядели еще более невзрачными, чем обычно.

Едва все они достигли безопасного убежища в зарослях, как что-то вдруг побудило Тауру взглянуть вверх по течению. Там сквозь тонкую завесу падающего снега он увидел человека, сидящего на гнедом, того самого, который обычно ездил на Золотинке. Он их пока, очевидно, не заметил, иначе он уже гнался бы за ними, но если сейчас начать двигаться, мог и заметить.

— Стойте тихо! — приказал Таура табуну. — шевелитесь!

Легко было ему говорить. Он имел дело с усталыми непоседливыми жеребятами. Мышастых видно не будет, а вот молочно-белая сразу бросится в глаза, Золотинка тоже, если не уяснит всей опасности. Однако Золотинка стояла очень смирно, только начала сильно дрожать, едва увидела хозяина.

И снова Таура не догадался, насколько она разрывается между верностью человеку, который обучал ее и кормил, и желанием быть с ним, с Таурой, чудесным серебряным конем, о котором толковали лошади, весь скот, все люди.

И тут снег повалил сильнее. Таура завел табун поглубже в буш, где буран окончательно скрыл их. Но он слышал, как приближается всадник. Таура думал о том, что, будь он один, он стоял бы себе неподвижно и тихо, и человек проехал бы мимо совсем близко и не заметил его, но табун из десяти лошадей спрятать нелегко. Единственное, что он мог придумать, это самому сыграть роль приманки и отвести человека подальше от табуна.

Он обратился к Бун Бун, матери светлого жеребенка, и велел ей увести табун наверх, к пастбищу Бролги, так как знал, что тот все еще в Каскадах. Затем он велел Золотинке не отходить ни на минуту от Бун Бун и бесшумно ушел, выбрав направление с таким расчетом, чтобы оказаться впереди человека, не покидая пока довольно густого леса, он хотел быть замеченным и чтобы человек видел, что Золотинки при Тауре нет.

Он стал пробираться через заросли и все врем прислушивался. Когда он услыхал, что гнедой совсем близко, он спокойно прошел между деревьями так, чтобы оказаться прямо перед всадником.

Раздался звон лошадиных подков на камнях, человек пришпорил лошадь, а Таура бросился вперед. Он знал, что должен подпускать преследователя близко к себе, пусть тот думает, что может поймать его, но в то же время надо не дать поймать себя, а главное — отвести человека подальше от табуна.

Было страшно увлекательно следить, насколько близко он способен подпустить человека к себе и в то же время успеть увернуться от него. Чем труднее становилась местность, тем легче Тауре было увертываться. От гнедого было мало проку среди этих обрывистых скалистых мест.

Человеку Таура, вероятно, казался каким-то видением, которое вело его сквозь буран, едва различимое, то как одна светлая вспышка среди деревьев, то как две. Временами слышался лишь треск ветвей где-то впереди или пук копыт по камням. Человек никак не мог решить в этой густой пурге, есть ли там Золотинка или нет. Один раз Таура даже заржал два раза, как будто звал Золотинку, а она откликнулась.

Наконец он достиг того места, куда и стремился, — длинной лощины с крутыми склонами, которая спускалась вдоль одной стороны горы, а потом как бы исчезала в пространстве. Лощина была полна валунов и мелких камней. Таура побывал в ней только один раз вместе с Ураганом и тогда еще подумал, что там неплохо спасаться от людской погони. Немногие прирученные лошади с тяжелой ношей сумели бы туда спуститься, не покалечившись. А если бы и спустились, то дороги там не было. Им с Ураганом еле удалось отыскать путь между большими валунами в густом вереске, который вел к подножию водопада. Но искать пришлось долго, и никаких примет этого места запомнить не удалось.

Вот и начало лощины на большой высоте. Буран чуть-чуть ослаб, в небе появилась легкая синева. Подо спешить, пока идет снег и скрывает его.

Таура начал спускаться по скользким от снега камням, сперва медленно, чтобы всадник за ним поспевал, но при этом старался не быть полностью на виду. Однако, когда гнедой оказался совсем близко, он рванулся вперед, он прыгал, буквально летел, словно доверяясь воздуху больше, чем скользким и опасным камням. Потом он издевательски заржал. Вот так же он завлекал Дротика. Даже если всадник и обнаружил теперь, что Золотинки здесь нет, его надо заставить продолжать преследование.

Все ниже, ниже. Порой Таура ощущал в ногах противную дрожь, когда неточно ступал на камень или когда камень выкатывался из-под ног, но не зря же Бел Бел учила его лететь как ветер по труднейшей местности.

Вниз, вниз, а снег по-прежнему налетал слепящими порывами. Таура замедлил бег, так как человек отстал. Даже не звенели подковы позади него Таура остановился и оглянулся.

Человек спешился: он осматривал ногу лошади копыто, ощупывал сухожилия, провел ладонью по плечу гнедого.

«Похоже, пока я от него отделался», — подумал Таура и продолжал уже спокойно спускаться вниз, пока не нашел брод через водопад. Он напился, перешел поток, затем бесшумно, не оставляя следов, поднялся в гору к самой вершине, где находилось пастбище Бролги и должен был в безопасности Пастись табун.

Пурга прекратилась, но ледяной ветер вздымал выпавший снег и нес его, точно острыми камушками колол кожу и глаза. Таура держался, насколько возможно, среди деревьев. Был уже почти вечер, когда он достиг пастбища. Там, в плоской травянистой впадине, он увидел своих серых кобыл с жеребятами, черную кобылу и прелестную золотистую кобылку, которую он украл у скотоводов.

Судя по всему, больше других лошадей ему обрадовалась Золотил ка. Для нее день был нелегким, хотя Бун Бун вела себя вполне дружелюбно и объяснила, чем занят Таура. Но остальные не обращали на нее внимания, а иногда даже старались щипнуть. Кроме того, ей показалось трудным вести себя так же тихо, как другие, и по настоянию Бун Бун не оставлять следов. Но невозможно не оставлять отметин, когда на копытах у тебя серебряные сверкающие подковы. Правда, одна уже отвалилась на жестких камнях.

Сейчас, увидев Тауру, она заржала и подбежала к нему.

Он потыкался в нее носом и почувствовал облегчение, обрадованный тем, что она тут. Он боялся, что Золотинка не пойдет с табуном без него.

Тауру, само собой разумеется, не заботило, как человек доберется до хижины или каким образом двое покинут горы, если одна лошадь исчезла, а другая охромела. Он думал только о том, что теперь им долго никто не будет досаждать.

Здесь, в горах, расположенных ниже, не было снега, и лошади паслись целыми днями на Пятнистом Быке, наслаждаясь теплой летней погодой. Малыши играли и учились есть траву. Золотинка потеряла все подковы, кроме одной передней, и старалась научиться вести себя тихо и прятаться среди деревьев. Но целая жизнь требуется, чтобы научиться жить по законам дикой природы, а Золотинка была приучена только носить на себе человека и делать то, что он велит.

Находясь вдали от главного хребта, Таура не знал, что происходит там, и не видел первого стада коров, которых рано начали пригонять в Каскады, Однажды поздним вечером, недели через две после того, как он увел Золотинку, он с изумлением услышал громкий рев жеребца, раздавшийся с края впадины над его головой, а потом увидел силуэт Бролги, стоящего на фоне голубого с золотым неба.

Таура, как некогда Бролга в их отношениях с Громобоем, был слишком уверен в своих силах и энергии, чтобы убегать. Он повернулся к Бун Бун и велел ей вести лошадей к Мотыльку Пэдди Раша, а сам принялся вставать на дыбы и потом, высоко поднимая ноги, пошел навстречу большому серому коню.

Он не заметил, что его собственный табун удалился лишь до края впадины и что табун Бролги тоже выстроился на противоположном краю и все они образовали своего рода круг зрителей над большим зеленым амфитеатром, где ожидался бой. Таура продолжал, гарцуя, двигаться вперед, а Бролга, то и дело вставая на задние ноги, шел ему навстречу.

Зеленую чашу среди холмов наполнял вечерний солнечный свет, когда два жеребца, громадный серый и гибкий и быстрый светлый, сошлись вместе.

Мотающаяся грива Тауры словно истекала струи света, когда эти двое кружились и плясали друг вокруг друга, но пока не наносили ударов.

Было естественно, что Бролга полностью в себе уверен, равно как естественно, что Таура, гордящийся тем, что у него теперь есть собственный табун, у кобылы и жеребята, чувствовал себя непобедимым. Но за те короткие мгновения, что он плясал и вертелся, вид передних ног Бролги несколько остудил пыл Тауры, и он вовремя вспомнил уроки Бел Бел и разные ее уловки. Он сообразил, что только быстрота движений может спасти его.

Если бы Бролга не заметил Золотинки, возможно, ему скоро надоело бы драться с проворным и хвастливым задирой, но он увидел прекрасную золотистую кобылку и решил присоединить ее к своему табуну.

Оскалив зубы, он кинулся на молодого жеребца, но его на том месте уже не было. Бролга круга повернулся на своих мощных задних ногах и быстро ударил обеими передними. Но Таура опять увернулся и при этом нанес звучный удар по массивному серому крупу Бролги.

На этот раз Таура попятился и стал ждать, как поступит Бролга. Он был недоволен тем, что Бун рун разрешила табуну стоять и наблюдать. Придется теперь уводить Бролгу куда-то в другом направлении. Бролга почуял его растерянность и нанес ему удар по голове сбоку. В голове у Тауры запульсировала кровь, он тряхнул гривой, отпрыгнул и сторону и в свой черед нанес хорошо рассчитанный удар Бролге. И снова отбежал.

Бролга в отличие от Дротика не стал тратить энергию на гнев и на погоню. Он шел к Тауре неторопливо, иногда становясь на дыбы и храпя. Таура понимал, что ему вряд ли удастся вконец утомить противника, но он мог заманить его на край впадины, приурочив это к наступлению темноты. В темноте сам он убежит и, как он надеялся, соединится с табуном. Уж теперь-то Бун Бун, несомненно, сообразит, что он задумал, и уведет табун.

По Бролга сообразил все раньше, чем Бун Бун. Он вдруг оставил Тауру и пустился рысцой туда, где на фоне вечернего неба все еще вырисовывались серые кобылы и золотистая красавица.

Бун Бун помнила, как ее отец Бролга ценил молочно-белую кобылу Бел Бел. Едва она увидела, как он двинулся в их сторону, она поняла, что ему нужна Золотинка, и поспешила повести табун вниз, в лес.

Бролга пустился галопом, но Таура нагнал его и, промчавшись мимо, нанес ему сильнейший удар по плечу и передней ноге. Какое-то время Бролга оставлял без внимания дико скачущего и лягающегося жеребца и продолжал преследовать удаляющийся табун.

Таура пришел в отчаяние. Рисковать жизнью, чтобы вызволить Золотинку из рук скотоводов, и тут же потерять, уступить жеребцу, который убил его отца… Это было ужасно. Он знал, что может беж быстрее и увертываться проворнее, чем Бролга, поэтому он нанес тому еще один поистине жестокий удар в грудь, промчался мимо, а затем повернул ему навстречу.

Бролга издал крик ярости, вскинулся на задние ноги и ударил передними. И опять Таура увернулся от удара. Бролга бросился за табуном, но Таура снова оказался прямо перед ним. На этот раз серый жеребец двинулся на него со спокойным упорством, глаза у него были выпучены, пасть разинута. Таура отпрянул. Свет уже угасал, Таура скоро сможет сбежать вслед за своим табуном, если только удастся отвлечь Бролгу еще ненадолго. Он плясал, увертывался, лягался, а громадный серый жеребец продолжал пробиваться в сторону табуна. А между тем сумрак все сгущался.

Серый цвет Бролги начинал сливаться с обступающей темнотой, и когда жеребец вдруг возникал с неожиданной стороны, то казался бестелесным призраком. В течение нескольких минут все преимущества были на стороне Бролги. Уже почти совсем стемнело, светлая окраска Тауры выделялась теперь сильнее, и Бролга наконец напал на него с намерением расправиться с ним окончательно. Таура получил несколько страшных ударов, но каждый раз ухитрялся избежать зубов Бролги. Когда Таура решил, что его табун уже достаточно далеко, он начал отступать в противоположном направлении.

Бролга внезапно отказался от намерения заполучить Золотинку в этот раз, и когда над чащей раздалось звонкое ржание, он остановился и приглушался. Ржание повторилось с тон стороны, где находился его, Бролги, табун. Таура узнал голос матери — она звала Бролгу, чтобы отвлечь его от сына. Грохот скачущих за Таурой копыт прекратился, но он все равно продолжал бежать, пока не достиг верхнего края впадины. Там он поднял голову и заржал, подавая знак Бел Бел. Убедившись, что преследования нет, он поскакал вниз и направился и ту же сторону, куда должен был идти его табун, — к Мотыльку Пэдди Раша.

Тауре приходится бежать

Теперь, когда Дротика не было в живых, Таура стал неоспоримым властелином всех других жеребцов, которые проводили лето с его табуном на Мотыльке Пэдди Раша, там было больше места, чем на Пятнистом Быке. Он с радостью повел своих кобыл в эти некогда знакомые места, где он и сам пасся с табуном Громобоя, будучи не старше своих нынешних жеребят. Так увлекательно было проходить по всей той местности, которую они с Ураганом обследовали, обнаруживать, что одни заросли сделались гораздо гуще, а другие сгорели и не могли бы уже теперь служить укрытием, снова находить горные тропы и ущелье, где они «потеряли» Дротика.

Таура тщательно осмотрел утес, с которого Бел и Мирри когда-то заставили их спрыгнуть, спасаясь от людской погони, и убедился, что и сейчас утес остается удачным спасительным местом. Он показал его Золотинке и обучил ее двойному прыжку, а потом показал путь в заросли. И он постоянно приучал ее вести себя тихо и стараться не оставлять следов. В конце концов она потеряла и четвертуй подкову.

За Бун Бун с ее молочно-белым жеребенком тоже могли охотиться люди, поэтому она тоже упражнялась в прыжке с утеса, а потом показала его своему жеребенку.

Каждый день Таура выходил на самое высокое место, дававшее хороший обзор. Оттуда он мог видеть другую сторону реки Крекенбек и хижину Мертвой Лошади, и он часами вел наблюдение. Почему-то он был уверен, что владелец Золотинки скоро объявится снова. И действительно, всего лишь дней через пять после их прихода на гору Мотылек Пэдди Раша он заметил далекие крапинки — это были всадники, державшие путь в сторону Пятнистого Быка. Они показались всего на миг и тут же скрылись в буше. Таура вернулся к табуну и завел его в густые заросли. Высокий вереск и снежные эвкалипты сомкнулись вокруг них и скрыли их следы.

В лесу внутри их убежища около ручья имелась полянка, там жеребята улеглись подле своих матерей, а те вместе с Таурой весь день простояли, внимательно прислушиваясь.

Ночью они все потихоньку выбрались оттуда и стали щипать траву вместе с робкими вомбатами и валлаби и слушать, как кричат совы. Перед самым рассветом они опять укрылись и тишине пахучего кустарника. День начался томительно, небо рыло молочно-серого цвета. На деревьях кричали верные какаду. Неподвижный воздух на полянке стал невыносимо душным. Таура ощущал неприятное покалывание всей кожи. Было слишком тихо, в этой тишине крики какаду предвещали что-то недоброе. Хорошо было бы знать, что происходит на Пятнистом Быке.

Подул ветер, жаркий, несущий в себе угрозу, ной ветра нарушал тишину леса, затрещали и затопали заметавшиеся ветви. Тауре стало не по обе. Сквозь множество разных звуков, производимых этим ветром, Таура улавливал и другие звуки какого-то передвижения, перемещения по горе — не топот лошадиных подков, а именно перемещение зверей, которые ползли, прятались…

Таура велел табуну оставаться на месте и соблюдать полнейшую тишину, а сам осторожно выбрался из густых зарослей, сворачивая то туда, то сюда, чтобы удостовериться, что никакой враг не подбирается к их убежищу. Он не замечал никого до тех пор, пока не достиг границы лесной и вересковой полос. Длинная и чистая прогалина снаружи леса была пуста, по в гуще следующей лесной полосы он увидел, что там, среди пригибаемых ветром, мотающихся веток идет вереница лошадей — маленькие серые жеребята рядом со своими матерями, а сразу после Бролги первой в цепочке идет Бел Бел.

Что-то словно толкнуло его мать, и она взглянула в его сторону. Таура был уверен, что cm не видно, но она как будто взглянула насквозь через листву и вереск, скрывающие его, и увидела его глаза. Она качнула головой в знак узнавания, но больше ничем не выдала этого. Таура вернулся к своему табуну. Этой ночью он не разрешит им выйти на поляну, чтобы поесть. Вскоре после того как стемнело, разразился невероятный ливень, и лошади спрятались под толстыми деревьями. Но все они испытывали голод и проявляли беспокойство. Сам Таура бродил по зарослям.

Наконец после полуночи он увидел Бел Бел, которая пробиралась под дождем в темноте среди причудливо шевелящихся деревьев.

— Ну что, мой сын, сын ветра, дождя и бури, — проговорила она, — похоже, ты навлек на всех нас немалые неприятности, украв эту кобылку у людей.

— Что происходит?

— Бролга очень зол. Появились люди, они хотели найти тебя и кобылку, которую называют Золотинкой. Люди были повсюду. Сперва мы их не интересовали, но потом они, наверно, рассердились из-за того, что не нашли вас, и начали гоняться за нами с веревками. Тогда мы ушли. Скоро они придут сюда. Тебе надо уходить отсюда куда-нибудь подальше.

— Я отлично знаю эту гору и все тайные убежища, — отозвался Таура.

— Да, конечно, сынок, но вас много, и всех надо спрятать. Вам придется спуститься вниз по реке. Местность там неуютная и пастбища неважные, но лучше уж провести лето на скудных кормах, но зато остаться на свободе.

При этих словах глаза ее сверкнули, Таура увидел в них прежний огонь. Она, конечно, постарела, но прежней отваги «одинокого волка» у нее не убавилось.

— А где Мирри? — вдруг спросил Таура.

— Мирри умерла, — печально ответила Бел Бел. — Скоро настанет и мой черед. Мне бы так хотелось, чтобы мои кости белели высоко на Бараньей Голове.

— И мне тоже… когда-нибудь, — отозвался Таура. — Что собирается сейчас делать Бролга? Остаться тут или же вернуться в свои места на Пятнистом Быке?

— Не знаю. Может, захочет остаться на этой горе и прогнать тебя.

— Прогнать меня?!

— Да. Победить в бою ты его не можешь. А кроме того, сам знаешь, ему нужна Золотинка.

— Ладно, — ответил Таура. — Я подожду здесь, погляжу, куда он пойдет и что будут делать люди.

— Я бы не стала ждать. Ушла бы прежде, чем явятся люди из-за ваших с ней прекрасных шкур.

И Бел Бел ушла так же бесшумно, как появилась, исчезла в темноте и в грохоте бури, скрылась за бьющимися, хлопающими ветвями снежных эвкалиптов.

Таура задумался над ее словами. Его мать так много знала, и все, чему она его научила, всегда было полезным. Он понимал, что лучше уйти сразу, увести табун под покровом ночи и сумасшедшего дождя.

Словно призрак он скользнул в заросли и двинулся в путь, лошади последовали за ним. Они шли всю ночь, вверх и вниз по крутым склонам, по скалам, через потоки, по прогалинам с мягкой снежной травой, обошли самую высокую вершину Мотылька Пэдди Раша, спустились вниз с другой стороны. Вверх и вниз и по все более каменистой местности.

Наступил рассвет, в небе на востоке в появившемся разрыве черных туч пролетела стая корневых чирков. Вода была рядом, сколько угодно воды в Крекенбеке и в множестве небольших ручьев, но трава здесь росла только отдельными пучка ми, а кобылы с жеребятами были очень голодны.

Таура вел табун все дальше и дальше. «Должно же быть пастбища получше», — думал он. У самой реки травы, вероятно, росло больше, но туда при ходят люди. Оставалось одно — оторваться от реки и проверить, как обстоит дело в холмах.

В последующие недели Таура обучал Золотинку всему, что сам знал о жизни в буше: тому, как надо прятаться, как быть бесшумным и не оставлять следов.

Как-то ночью к нему подошла Бун Бун.

— Тут мало пищи для кобыл, которые кормят жеребят, — сказала она. — Мы худеем и ослабеваем, и наши жеребята растут плохо.

Тауре и самому надоела суровая скучная местность и надоело всегда ощущать голод.

— Значит, мы уходим, — ответил он, — назад на Мотылек Пэдди Раша.

Когда они возвратились в горы, он не сразу повел табун на пастбище. Он оставил лошадей поодаль в укромном месте и поздно вечером отправился один на разведку, всю дорогу обследуя почву, траву, кусты в поисках следов других лошадей, диких или прирученных. Тем, которых он обнаружил, было не меньше нескольких недель.

Он внимательно всмотрелся в пастбище, никого не увидел и прошелся по всей округе, осматривая и обнюхивая все крайне тщательно, но и конце концов решил, что лошади сюда не заходили по ранней мере недели три.

Потом он вернулся за табуном.

После скудной пищи в холмах у реки кобылы буквально не отрывались от вкусной травы. Они ели, не переставая, целыми днями. Таура с Золотинкой тоже были голодны, но все-таки не до такой степени, как кобылы, кормившие жеребят, так что, когда Таура опять отправился осмотреться вокруг, Золотинка последовала за ним.

На главном хребте кое-где виднелись быки, но внизу, у перехода через Крекенбек, стояла небольшая кучка лошадей.

— Ураган! — возбужденно сказал Таура и сразу стал спускаться, как всегда, ступая там, где не оставалось его следов, и к тому же под деревьями, чтобы его не увидели с другого берега.

Только во второй половине дня друзья наконец встретились. Красноватый солнечный свет позолотил Тауру, когда он весело бежал навстречу своему единокровному брату, брату ветра и дождя.

Ураган тоже встал на дыбы, великолепный гнедой конь, и они в шутку стали кусать друг друга, выделывать пируэты и плясать. Наконец, когда с приветствиями было покончено, Таура спросил:

— Ты тоже пойдешь к пастбищам?

— Еще одну или две ночи я с вами пройду, — ответил Ураган. — Но люди повсюду ищут тебя и Золотинку. Да и два табуна вместе было бы слишком много.

Пока они поднимались на холм, Таура размышлял над тем, какой опасной и неуютной стала для всех жизнь после того, как он украл Золотинку, все это говорили, но никто не ставил этого ему в вину. Он помнил ночь около хижины Мертвой Лошади, когда он в первый раз потерся носом об ее нос сквозь перекладины, и сознавал, что украл бы ее еще и еще раз, если бы пришлось. Он посмотрел назад, на Золотинку, увидал, как она старательно ставит свои аккуратные копыта в его следы, как заходящее солнце очерчивает ее золотом. Она прелестна, и она принадлежит ему.

В табуне Урагана были четыре кобылы с жеребятами. Если остаться тут всем, то на пастбище их будет чересчур много. Пожалуй, Ураган прав, что не хочет задерживаться здесь надолго. Но сейчас, когда они вместе, Таура осознал, как ему все это время не хватало Урагана.

— Откуда ты сейчас пришел? — поинтересовался он.

— С тон стороны Пятнистого Быка.

— Что там делается?

— Ну, то и дело появляются люди. Мы-то, лошади обыкновенного цвета, обычно не очень их интересуем, но мало ли что. А кроме того, там нет места ни для кого, кроме Бролги. — И продолжая идти рядом с Таурой, добавил: — Я как-то не ожидал встретить тебя здесь. Не удивлюсь, если Бролга пожалует сюда отбивать у тебя Золотинку, а уж люди и подавно скоро здесь объявятся.

— Да я нигде не мог найти хорошей травы, и потом мне нравятся эти места, — объяснил Таура. — А здесь я знаю все убежища.

Они продолжали спокойно подниматься на холм, не торопя кобыл с жеребятами и все время держась лесной полосы. Они не видели человека, который сидел абсолютно неподвижно на каштановой лошади на высоком выступе скалы. Он, не отрываясь, наблюдал за тем, как что-то движется в лесу. Потом тоже стал подниматься в гору.

Только человек, который уже узнал кое-что про серебряного брамби и про его хитрости, мог догадаться, что брамби там, в лесу, что едва уловимое движение в лесу означает — это ведет лошадей Серебряный. Человек этот был старым врагом Тауры — всадник на черном коне. День совсем уже угас, но человек успел увидеть достаточно.

Примерно через час к востоку над холмами поднялась почти полная луна, она осветила призрачным светом поляны и длинные прогалины, бросила причудливые тени среди деревьев, оставила заводи темноты в углублениях и лощинах. Дикие лошади шли все дальше вверх, через лес, не показываясь нигде на открытых местах, пока почти не дошли до пастбища.

Само собой разумеется, Таура остановился и осторожно выглянул между деревьев прежде, чем выпустить остальных на яркий лунный свет. На этот раз человек хорошо спрятался, но при этом он отчетливо увидел, как серебристый красавец вышел из-за деревьев, и у охотника перехватило дыхание, когда он увидел следующую за жеребцом юную Золотинку.

Лошади пересекли освещенную луной поляну, вошли в лощину, поросшую черными эвкалиптами сэллн, похожими на акацию, и опять скрылись под ниспадающей листвой, среди темных стволов и нет вей, под гирляндами испанского мха ломоноса.

Человек подождал немного, а потом пересек открытую поляну, въехал в гущу черных акаций и двинулся вслед за лошадьми.

Табун уже мирно пасся, разойдясь по широкой долине, когда вернулся Таура. Младшие жеребята спали на траве, кобылы спали, стоя над ними. Но Бун Бун бодрствовала и тихонько заржала. Завидев лошадей, идущих с Таурой, она занервничала и встала над своим молочно-белым жеребенком, закрыв его собой. Когда в долину, наполненную лунным светом, зашли все новопришедшие, образовалась целая толпа.

Таура первым услыхал звяканье удил. Он поднял голову и увидел всадника.

— Уходите! — распорядился он. — Разделитесь, не держитесь вместе!

Когда Золотинка тронулась было за ним, он оскалил зубы и отогнал ее в другую сторону. Человек мог перепутать их в неверном лунном свете и не знать, кого преследовать. Если он погонится за Золотинкой, Таура считал, что сумеет вмешаться, запутать охотника, сам же он был как нельзя более уверен, что избежит веревки.

Человек, конечно, погнался за Золотинкой. Он решил преследовать именно ее, думая, вероятно, что если поймает ее и привяжет, то, может, и дружа ка ее после удастся поймать. Он уже настигал Золотинку и уже приготовил лассо, как вдруг перед ним оказались две светлые лошади, и они так извивались, менялись местами, увертывались и плясали, что он совершенно растерялся и не мог разобрать, кто тут кто. Но все-таки человек этот многому уже научился с тех пор, как начал охотиться за Таурой. Прежде всего он наловчился обращаться с лассо. Пока они все трое скакали, он несколько раз мог заарканить Тауру, и Таура это знал, но человеку-то была нужна Золотинка.

Самый опасный момент был перед полосой леса. Там, как понимал Таура, охотник накинет веревку на любого из них, только чтобы не упустить обоих.

Сердце у Тауры колотилось от страха и гнева. До черных в лунном свете деревьев оставалось всего несколько ярдов. Всадник почти поравнялся с ними.

— Остановись внезапно, развернись, а потом беги опять к лесу, — велел он Золотинке, сам же бросился наперерез преследующей лошади.

Человек быстро сообразил, что все равно не успеет нагнать кобылку до того, как она достигнет леса, где ее скроет темнота. Веревка свистнула в воздухе и обвилась вокруг шеи Тауры.

С воплем ярости и страха жеребец быстрее чем когда-либо помчался прямо к деревьям, и всадник не удерживал его, а наоборот, Таура тащил его вместе с конем за собой в своем сумасшедшем беге.

Таура словно обезумел от ощущения врезавшейся ему в шею веревки и, охваченный внезапным отчаянным ужасом быть пойманным, думал сейчас только о спасительной темноте леса. Он мчался среди деревьев, ветви больно хлестали его по морде, стегали по бокам, по крупу. Таура был слишком напутан, чтобы соображать, но инстинктивно, не раздумывая, пригнул голову и нырнул в туннель, образуемый ветвями снежных эвкалиптов.

Он услыхал позади себя сильный треск и голос человека. Затем веревка ослабла. Таура даже не сразу понял, что охотник больше не удерживает его. Но веревка по-прежнему оставалась у него на шее, вселяя в него страх. Конец веревки часто цеплялся за что-нибудь, и тогда ему рывком задирало голову. Он не сознавал, чем ему это грозит, и продолжал бешено скакать. Наконец Таура понемногу успокоился, лошади позади не было слышно. Постепенно он замедлил бег и остановился. Тянущийся за ним конец веревки все еще был свободен. Таура попытайся стащить петлю с шеи, но узел затянулся очень сильно, и он не мог его ослабить. В отчаянии он безуспешно старался сбросить веревку как можно скорее, он не хотел терять время, боясь, что человек опять начнет преследовать его. И его начал волновать вопрос — где Золотинка?

Таура пустился бежать поперек склона среди деревьев, но теперь был уже способен соображать: веревка все время цеплялась за ветки, и ему стало ясно, что безопаснее передвигаться по открытым травянистым полянам. Очутившись на длинной прогалине, он побежал рысцой в том направлении, которое, Я как он надеялся, могло привести его к Золотинке. Он сперва не знал, безопасно ли тихонько заржать, но все-таки заржал и постоял, прислушиваясь. Ни звука в ответ, ни впереди, ни сбоку. Но и сзади, где мог находиться всадник, ничего не было слышно.

Деревья отбрасывали длинные тени поперек прогалины. Внутри леса была густая темнота, но вдоль опушки деревья серебрились, а листва шевелилась под легким ветерком, как живая, как будто сотни ног светлых лошадей танцевали под музыку гор.

Таура побежал дальше. Но через какое-то время опять остановился и заржал. Уши его были направлены вперед, чтобы не упустить ни малейшего звука. И вот он донесся с прилетевшим ветерком, и это, безусловно, отозвалась Золотинка, а затем он услыхал более низкое ржание Бун Бун.

Таура с облегчением фыркнул и пустился легким галопом, но не очень быстро, опасаясь резкого рывка, если веревка зацепится в зарослях.

Он еще раз заржал, и кобылы ответили ему. Вот наконец и они. Бун Бун при виде веревки, свисающей у него с шеи, разом остановилась и попятилась, но Золотинка, немножко пощипав его за плечо, тут же принялась растягивать зубами скользящий узел.

Много времени это у нее не заняло. Таура оказался на свободе! Душистый ветерок сделался еще ароматнее, холодное сияние луны на трепещущих листьях приводило в восторг, ощущение снежной травы под ногами и сладкий вкус воды в ручье казались лучше, чем когда-либо раньше.

Таура пил и пил, как будто хотел впитать всю ту свободу, которой чуть не лишился.

Охотится лошадь, охотится человек

Этой ночью табун Тауры не собирался вместе, и утром Таура опять отправился на пастбище искать лошадей.

Воздух был свежий, чистый, обновленный ночь. Таура испытал прежнее желание вскочить на верхушку утеса и протрубить о своей радости быть живым и свободным. Он видел, как завитки тумана поднимаются с поверхности реки и уносятся легкий ветром в никуда, слышал, как птицы-лиры подают голос в зарослях вдоль ручья, и сердце у него на миг остановилось, когда одна из них вздумала подражать щелканью кнута. Он сразу успокоился, когда птица свистнула, а потом залаяла. Всадник всегда был без собаки, это просто птица-лира решила развлечься ранним утром.

Таура ступал так тихо, так осторожно, что даже мамаша динго, игравшая со своими щенками в пятне солнечного света, не слыхала его шагов.

— Me бойся, тетушка, ничего плохого я не сделаю твоим красивым деткам, — успокоил он ее. — Скажи-ка, ты не видела поблизости никаких людей?

— Видела одного вчера поздно вечером, шел пешком к реке в миле отсюда, вел хромую лошадь., От него пахло кровью. Он разбил голову, а у лошади текла кровь из плеча.

Таура кивнул в знак благодарности, обнюхал щенков и очень вежливо еще раз похвалил их красоту. Затем он пустился дальше в путь уже с большей уверенностью.

Он напал на след человека и отпрянул, испугавшись запаха. Сойка откуда-то сверху, из гущи листвы, издала насмешливый крик. Он по-прежнему не находил никаких признаков трех пропавших кобыл с жеребятами и Урагана с его табуном.

Сероватый попугай молча сбросил ему на спину шишку эвкалипта. Таура вздрогнул, а потом с досадой встряхнулся. И вдруг со стороны пастбища раздался звук, от которого кожу у него закололо, а за ушами выступил пот. Он двинулся дальше с еще большей осторожностью, чем прежде, и сделал небольшой круг, чтобы взглянуть сверху на пастбище из-под прикрытия какого-то густого кустарника.

Внизу под ним лежала зеленая долина, залитая утренним солнечным светом. Там он увидел много лошадей и в возбуждении бегавшего и принюхивавшегося ко всем следам Бролгу.

Таура застыл на месте. Надо успеть увидеть, есть ли там его собственные кобылы, и придумать, что делать дальше. Он знал, что скрыт ветвями эвкалипта, поэтому тщательно всмотрелся между толстыми листьями и убедился, что его кобыл там нет. Он отметил также, что со стадом Бролги нету Бел Бел, и предположил, что она либо пошла искать его, чтобы предупредить, либо просто осталась на Пятнистом Быке.

Затем Таура увидел, что Бролга нашел следы, которые они с Золоти и кой оставили ночью, а также след охотника, преследовавшего их. Таура понял, что надо спешить, причем по-настоящему, пока Бролга не нашел остатки его табуна. И он побежал со всей быстротой, на какую был способен, не производя при этом шума и не оставляя следов.

Насколько мог, он двигался по прямой к тому месту, где оставил Золотинку и Бун Бун, и все время прислушивался, всматривался и нюхал воздух, чтобы сразу уловить чужой запах, который предупредил бы его, что Бролга или кто-то другой близко. Дважды ему показалось, что далеко впереди кто-то мелькнул, но он решил, что, возможно, это серебристо-серый кенгуру, а может, просто тень. Но вскоре опять увидел это. Таура всмотрелся в землю — никаких следов. Он остановился и вслушался — никаких звуков. Он втянул воздух, и как раз ветерок повеял в его сторону и принес запах. Запах, который был ему хорошо знаком и всегда жил в глубине его памяти. Ноздри у него затрепетали, верхняя губа задралась. Кто же это? И тут же Таура, конечно, понял. Впереди — Бел Бел. Он побежал быстрее, чтобы догнать ее.

Наконец он увидел ее впереди, и довольно четко, она вдруг резко обернулась и прислушалась. Тогда Таура показался ей, и они побежали рысцой навстречу друг другу.

— Куда ты идешь, матушка? — спросил он.

— Ищу тебя, сынок, хотела предупредить об опасности.

— Я видел Бролгу, — сказал Таура, — он уже идет по следу, который мы с Золотинкой оставили вчера вечером, когда нас преследовал человек. Хочу найти остатки моего табуна, времени терять нельзя.

— Я немного пройду с тобой.

Они пошли рысью рядом между деревьями, сквозь заросли мяты, усеянные розовыми цветами. Кора у деревьев здесь была в красных и зеленых пятнах, а там, где путь им пересекал чистый ручей, кора была как серебряная, и там их ждало топкое болото.

— Мне нора возвращаться, — проговорила Бел Бел. — Но прежде чем я уйду, скажи, куда ты собираешься вести свой табун?

— На ту сторону, к террасе на Пятнистом Быке, а когда Бролга уйдет, мы вернемся сюда.

— В этом году ты не должен еще с ним драться, — сказала Бел Бел. — Подожди до следующего года, когда полностью войдешь в силу.

— Я и сейчас двигаюсь проворнее него, — возразил Таура.

— Когда вы будете драться в следующий раз, в живых останется один — или ты, или Бролга, поэтому сначала полностью уверься в своих силах и в своем умении. А теперь я должна идти. — Она слегка коснулась носом его холки и пошла к лесу.

Таура несколько раз оглядывался назад через плечо и некоторое время еще видел ее, но наконец она скрылась из виду. Ему не казалось странным, что оба они не забывают друг друга. Другие кобылы забывали своих жеребят, а жеребята — своих матерей, но Бел Бел, молочно-белая кобыла, никогда не забывала своего молочно-белого сына, а он — ее, хотя и был уже почти взрослым жеребцом.

Таура поспешил дальше. Бролга, которому незачем было скрывать свои следы, мог передвигаться быстрее, но он не должен был найти Золотинку и Бун Бун. Бел Бел была права: если бы им пришлось драться за Золотинку нынче, Бролга наверняка убил бы его.

Он отыскал Золотинку и Бун Бун раньше, чем Бролга, но он слышал, что выше по склону огромный жеребец продолжает идти за ними. К счастью, и остальные лошади его табуна тоже находились здесь. Не теряя ни минуты, Таура собрал всех вместе и повел назад вверх по склону, перевалил через вершину и, обойдя ее, направился к Крекенбекскому водопаду. Пусть уж лучше их передвижение через буш заметят с главного хребта люди, чем рисковать оказаться близко к Бролге, так что о почует их следы немедленно.

Им не повезло: у одного из жеребят вырвался из-под ног камень и покатился по длинному каменистому склону, набирая скорость, увлекая за собой другие камни, которые скакали и подпрыгивали и устроили страшный грохот. Шума было столько что Бролга поневоле остановился и прислушался И, как назло, в эту минуту порыв сильного ветра с севера принес запах лошадей прямо в раздувающиеся, втягивающие воздух ноздри серого жеребца.

Таура услыхал храп этих втягивающихся, широко раскрытых ноздрей и понял, что сейчас Бролга бросится за ними. Он огляделся, выбирая наилучшее направление, и увидел длинный скалистый обрывистый гребень, поросший деревьями, где преимущество получала лошадь с наилегчайшей поступью. В небе над гребнем скользил ястреб.

«Хребет Ястреба, — подумал Таура. — Место как раз для меня». Он повернулся к кобылам.

— Теперь идите, — сказал он. — Бесшумно, но быстро. Идите к террасе, которая на Пятнистом Быке, и ждите меня там. Может, меня не будет долго. Я остаюсь здесь и попробую заставить Бролгу бежать за мной или же затею драку, а потом сбегу, чтоб не дать ему поймать вас. Вперед!

Он смотрел, как кобылы и жеребята исчезают в буше, смотрел вслед светлой кобылке, которую падавший на нее солнечный свет пятнал золотом. Затем они окончательно скрылись в зарослях, и Таура стал ждать, пока не услышал приближения Бролги. Когда тот был совсем близко, Таура бесшумно отошел и спрятался среди толстых стволов на первом бугре хребта Ястреба. Вскоре показался Бролга, скакавший легким галопом: свирепая серая голова была высоко поднята, уши стояли торчком — он слушал, но не искал следов.

Чтобы не дать ему посмотреть вниз и, возможно, догадаться, куда пошел табун, Таура выбил копытом камень и столкнул его под уклон.

Бролга резко повернулся на звук. Таура шевельнулся, чтобы мелькнула его светлая шкура между деревьями — раз, другой, а потом опять замер. Бролга весь собрался, превратившись в серую железную дугу, и, развернувшись, стремглав бросился к скалистому гребню.

Таура с минуту смотрел на его широкую грудь, мощное тело, крепкие, сильные ноги, топчущие траву и заросли, а затем опрометью ринулся вниз, устроив шум за десятерых, а не только за двоих.

Он слышал, как за ним с грохотом рушится Бролга, старший жеребец, более тяжелый, чем Таура, не мог так же быстро спускаться с крутого каменистого склона. И тут Таура увидел, что немного пониже гора расщепляется надвое, и решил подождать в этом месте и посмотреть, не промчится ли Бролга в своем безудержном беге мимо него.

Он спрятался в трещине между двумя громадными глыбами, предварительно скатив с северного склона множество больших камней. Камни поскакали вниз, впечатление было такое, как будто с горы мчится небольшой табун брамби. Бролга с шумом пролетел мимо. Только Таура хотел выбраться из расщелины и спуститься по другому склону, как услыхал, что безудержный галоп Бролги замедлился, а затем и вовсе прекратился, и не успел Таура отойти от места расщепления, как Бролга, вне себя от ярости, бросился вверх по склону.

В ушах у Тауры звучал отзвук голоса Бел Бел.

«В живых останется только один — либо ты, либо Бролга», — и тем не менее Таура не мог бежать Бролга догадался бы, что Золотинки здесь нет, и снова принялся бы шарить в поисках ее следов. Тауре придется морочить ему голову, и прятаться и тянуть время, насколько сможет, пока все остальные не уйдут достаточно далеко, и стараться увести Бролгу как можно дальше от вероятных следов табуна.

Тихо, как бестелесный призрак, Таура двинулся между скалами, стараясь, чтобы у него оставалось место для бегства и позади, и спереди. Потом он постоял, дрожа от возбуждения. Его прекрасная серебристо-светлая шкура потемнела от пота. Бролга уже почти добрался до вершины. С минуту-другую стояла тишина. Таура не смел двинуться с места, чтобы посмотреть, где Бролга.

Где-то совсем близко Тауре послышался какой-то звук, скорее даже намек на звук. И вдруг из-за скалы в его глаза уставились бешеные глаза Бролги. Таура успел заметить красные раздутые ноздри и в тот же миг отскочил назад, в густые вересковые заросли, развернулся и бросился бежать. Теперь его могли спасти только быстрые ноги.

Бролга не отставал. Таура ощущал его дыхание, обжигающее, как северный ветер, но он чувствовал также, как у него самого прибавляются силы.

С высоты парящего в небе над хребтом ястреба могло, вероятно, показаться, что достаточно было одной секунды, чтобы безумную скачку выиграла любая из лошадей — либо огромная и мощная серая лошадь, либо светлая и серебристая, быстрая и проворная. По эта секунда, прошедшая для ястреба незамеченной, явилась для обеих лошадей моментом величайшего напряжения. Бролга пустил в ход каждую частичку своей мощи, чтобы нагнать Тауру и укусить или ударить его. А Таура пустил в ход все свои запасы нерастраченной энергии, какими до сих пор никогда не пользовался, чтобы рвануться вперед, проскакать вниз по каменистому склону — и остаться в живых. Обоим жеребцам тот миг, возможно, показался целым часом, целым днем или целой жизнью.

Таура внезапно почувствовал себя так, как будто превратился в стальную пружину, а ноги у него исполнились безмерных сил. Он прыгнул, словно рассекая воздух, буквально выскользнув из-под наваливающейся на него серой громадины, приземлился и, весь собравшись, снова прыгнул. Теперь Таура был недосягаем. Ветка эвкалипта хлестнула его по боку, он вдохнул острый запах листьев. Сзади слышалось тяжелое дыхание Бролги, но каждый прыжок делал Тауру все более недосягаемым.

Он сознавал, что незачем бежать слишком далеко. Скоро придется остановиться, и вступить в драку, и, отвлекая Бролгу от своего табуна, увести его еще ниже по крутому склону, чтобы тому пришлось не один час взбираться назад на гребень.

Разъяренный Бролга не в состоянии был даже вспомнить, что на самом деле он гонится за Золотинкой. А может быть, кровь так ударила ему в голову, что он решил убить Тауру сейчас. Насмешливые крики соек на снежном эвкалипте только усиливали его раздражение. Он устремился за Таурой вниз, грохоча и спотыкаясь о камни.

Таура, проворный и быстрый, по-прежнему скакал впереди.

Они домчались до реки Крекенбек. Таура, уходя от погони, совсем забыл про своего главного и давнего врага — человека. А между тем на противоположном берегу верхом на вполне свежих лошадях сидели, слушали и наблюдали два всадника.

Таура заметил сверкающую поверхность реки и мечтал оказаться в ней. Он успел увидеть белый песок, доходящий до самого брода, увидел вереск и большие кусты пимелеи с белыми цветами, окунающей ветки в воду, но, увидев все это, он увидал и людей, и его пронизал ужас его положения. Он знал одно: лучше спуститься немного вниз по течению, а не пытаться лезть в гору, где свежие лошади охотников, несомненно, быстро их настигнут. Все произошло в одно мгновение: он увидел реку, увидел людей, забыл о Бролге и бросился вдоль реки.

Бролга тоже увидел людей, тоже повернул и помчался во всю мочь за Таурой.

Белые фонтаны брызг поднялись в воздух, сверкая на солнце, когда всадники погнали своих лошадей вброд. И началась фантастическая погоня, погоня, ставшая легендой среди людей вдобавок ко многим другим рассказам про невероятные подвиги Тауры.

Таура хорошо изучил местность вдоль реки и знал также множество небольших долин, уходивших в холмы, в которых он искал со своим табуном траву ранней весной. Он решил, что будет держаться этих долин, где было много упавших деревьев, их обломков, и папоротников, там росли чайные деревья, с которых свисал мох и ползучие растения, и в этой путанице живых и мертвых растений вились незаметные глазу ручьи. Таура чувствовал уверенность, что он, так твердо держащийся на ногах и без седока, сможет перегнать даже куда более свежих лошадей в этой местности, где можно было сломать ноги и шею.

Когда его преследовал Бролга, Таура не думал про людей, теперь же, преследуемый людьми, он забыл про Бролгу. Он помчался с головокружительной быстротой вдоль берегов Крекенбека, высматривая именно тот ручей и ту заросшую папоротником долину, куда думал свернуть.

Рискуя покалечиться, Таура обогнул каменный выступ, нависавший над пенящейся водой, пробился сквозь густую путаницу упавших деревьев и плавника, застрявшего здесь в половодье, и все это время слышал позади треск и грохот погони. Еще немного, и он см ожег уйти от реки, влететь в темную щель долины, где цветут рождественский кустарник и чайное дерево, где в неподвижном воздухе стоит жаркий, влажный запах гниющего папоротника, древесины и листвы.

Сердце у него бешено колотилось. Он уже потерял всякий счет времени, невероятно устал, но зато Золотинка уже в безопасности, вместе с Бун Бун и другими кобылами и жеребятами.

Люди были совсем близко, когда Таура свернул в долину. Он услыхал свист веревки и прыгнул в густую чащу древовидного папоротника.

Преодолевая нагромождение гниющей древесины и старых стволов папоротника, беспорядочно переплетающихся друг с другом над ручьем и дне долины, даже Таура спотыкался, устраивая при этом страшный треск, но он знал, что люди на прирученных лошадях не смогут передвигаться с такой же быстротой. У него появилась надежда. Один раз он оглянулся, прежде чем погрузиться в хаос болотных эвкалиптов с темной корой, обвитых зелеными ползучими растениями, обрамленных кустами с листьями-одеялами и низким папоротникам орляком, и, оглянувшись, увидел двух людей на гнедых лошадях, их яркие клетчатые рубашки, а потом увидел Бролгу. Чем это все закончится? Если ему удастся спастись от людей, сумеет ли он уйти от Бролги? Неужели он спасется только душ того, чтобы тут же быть убитым?

Очень быстро бежать было невозможно. Часто приходилось перепрыгивать с одного ствола на другой, оступаться, проваливаться в воду или в хлюпающую черную грязь и дымящуюся кашу из гниющих листьев. В долине стояла удушающая жара, ни ветерка в воздухе, а между тем Тауре пришлось два раза подряд спасать свою жизнь: прошлой ночью, когда ему тоже грозило быть пойманным петлей, и сейчас, когда он бежал уже почти весь день. Таура чувствовал, что силы у него убывают. Но звуки погони позади — людей и Бролги — не затихали.

По всему телу у него струился пот. Необходимо было попить воды. Он сделал громадный рывок, чтобы опередить преследователей и успеть напиться. Он оглянулся и увидал только одного всадника позади Бролги, причем оба, и всадник и Бролга, находились достаточно далеко, так что у него была минута, чтобы попить из глубокой темной луж и Пока Таура пил, он гадал, куда подевался второй всадник. Если он решил подняться выше, думая, что там места не такие загроможденные и ему удастся опередить обоих брамби и встретить их, то он насколько знал Таура, будет разочарован. Стенки долины были изрезаны небольшими, но глубокими ущельями, трещинами и ручьями, и все они заполнены упавшими деревьями, валунами, щебнем или ползучими растениями.

Таура напился, делая судорожные глотки, а потом помчался дальше, и всякий, кому довелось бы наблюдать за ним и видеть, как прекрасный серебряный жеребец прыгает на бревно, переступает ногами и снова прыгает, с легкостью преодолевая ловушку, образуемую спутанными ветвями, и представить бы не мог, насколько тот измучен. Теперь Таура намного опередил преследователей, но они все равно от него не отставали. Погоня превратилась в кошмар, хотя все происходило в замедленном темпе, так как ни одна из лошадей не могла передвигаться быстро в таком буреломе.

Наконец Тауре показалось, что позади него стаяло меньше шума. Он оглянулся на мгновение, бока его раздувались, ноздри расширялись при каждом судорожном вздохе. Сзади оставался теперь только Бролга, но он продолжал погоню.

Тауре была известна еще одна долина в полумиле отсюда, заходящая в горы с юга. Если следовать по ней, она поможет попасть коротким путем обратно к Золотинке и остальным, пасущимся на Пятнистом Быке. Однако нельзя было позволить Бролге преследовать себя вечно. Волнами набегало изнеможение и еще гнев на Бролгу за то, что тот все длит и длит погоню.

Таура достиг небольшой торфяной поляны. Там он остановился и стал ждать с гордо закинутой головой, он задыхался, но, по крайней мере, улучил несколько минут отдыха, пока Бролга преодолевал бурелом большой долины. И когда Таура стоял и ждал, последний отблеск заката в долине исчез.

И тут же глубокую долину начал заливать странный зеленый свет, и на этом зеленом фоне только высокие стройные ленточные эвкалипты выделялись своей величественной белизной. Таура огляделся, он не знал, что в этом странном свете он тоже, как и эвкалипты, выделялся своим бледным великолепием — и в самом деле серебряный конь, как назвали его люди, впервые увидавшие его ночью при свете костра.

Он стоял на небольшом чистом клочке земли близ ручья, посреди спутанных зеленых кустарников, белых колонн деревьев и зеленого света. Стоял и ждал.

И Бролга наконец появился. Он пытался промчаться галопом к своему недругу, но его задерживал весь этот хаос, клубившийся у него под ногами. Он с хрипом вдыхал и выдыхал воздух, зато у Тауры уже было время, чтобы дыхание его немного успокоилось, сделалось опять глубоким и сильным. Бролга выбился из сил, но и Таура был вконец измучен, и все равно они должны были драться здесь, под белыми колоннами эвкалиптов, в постепенно сгущающемся по мере наступления сумерек зеленом свете.

Это была не та драка, какую предсказывала Вед Бел, — та была еще впереди. Это была страниц., драка между двумя лошадьми, которые слишком устали, чтобы серьезно покалечить друг друга, она длилась в тишине до тех пор, пока оба не упали на землю в конце долины, не в силах больше шевельнуться. Спустилась ночь, зеленый свет превратился в серый, а потом темнота накрыла двух лежащих жеребцов.

Нервно залаяла лисица, и внезапно сверху послышался стрекочущий крик большого черного летучего поссума, чей силуэт вырисовывался высоко наверху на белом стволе эвкалипта. Поссум снялся с места и пролетел прямо над лежащими в изнеможении жеребцами. Потревоженная сова издала свой первый ночной крик, и он отозвался эхом в окружающей темноте долины.

Постепенно возникли всякие привычные ночные звуки: в тишине раздавались шорох, шуршание: вомбаты вылезали из нор и тихонько перебирались по лежащему стволу, служившему им мостом через ручей, поссумы лазали по ветвям, покрытым листвой, змеи извивались на земле.

Таура лежал так тихо, что поссум подошел совсем близко к нему. Состояние полного изнеможения перешло в глубокий сон, и жеребцы лежали, как упали — подобрав под себя ноги.

Медленно ползли ночные часы, звезды переместились в небе над сеткой из листвы и ветвей, образующих потолок долины. Хотя Таура спал крепко, уроки Бел Бел не прошли даром: едва звезды начали исчезать, Таура проснулся и с трудом поднялся на ноги.

Он бросил взгляд на еле видную в темноте груду — Бролгу и тихо тронулся прочь, свернув в долину идущую на юг, которая должна была привести его в начало пути — к Пятнистому Быку, где пасся его табун. Он шел и шел сквозь ночь, как бледное, словно плывущее, видение.

Едва наступил хмурый рассвет, как Бролга проснулся и обнаружил, что он одни и никаких примет, которые показали бы ему, куда направился Таура, нет, он один и далеко от привычных мест.

Золотинка — главная награда

Постепенно в продолжение этого жаркого солнечного лета вокруг Тауры сложилась еще одна легенда, которую люди начинали считать правдой, в которую лошади верили безоговорочно.

Говорили, что неудача постигает всякого, будь то человек или лошадь, кто преследует серебряного брамби. Разве не пострадали уже многие охотники и не охромели лошади? Разве не утратил один из них красавицу Золотинку? И ведь Дротик-то погиб, говорили лошади. Ясно, что в этом Тауре есть что-то колдовское. Мало того что удрал от двух всадников на свежих лошадях, когда сам изнемогал от усталости, он к тому же еще и исчез.

И так же как ветер в бурю кружит и сбивает с толку даже диких лошадей и они могут заблудиться в вихрящемся снеге, так и Таура кружил и сбивал с толку Бролгу, когда тот гнался за ним, а потом Бролга проснулся с первыми проблесками какого-то жуткого рассвета и не понял, где он.

Все лошади были уверены, что Таура хоть и лошадь, но каким-то чудесным образом еще отчасти и ветер, в честь которого дала ему имя мать.

Люди испытывали такое чувство, будто с ними непременно что-то случится, если преследовать жеребца, и все равно не могли противиться желанию поймать его. Бролга чувствовал, что Таура победит его каким-то самым необычным образом, но все равно мечтал о мести — и мечтал сделать Золотинку гордостью своего табуна.

Все лето скотоводы и Бролга охотились за Таурой и, если он попадался им на глаза, гнались за ним. Они гнались и за ним, и за его кобылами и жеребятами, но те всегда ухитрялись исчезнуть. Порой их слышали, но не видели. Если они и оставляли: следы, то следы эти внезапно прекращались, как будто весь табун растаял в воздухе. Именно загадочность Тауры пробуждала в каждом скотоводе желание поймать его.

Из всех лошадей, обитавших в горах, одна Бел Бел подозревала, что знает, где находится тайное убежище, позволяющее Тауре с табуном ускользать от охотников. Когда она услыхала, что Таура и его кобылы исчезли, она решила, что он снова нашел ту глубокую долину, почти щель, среди холмов позади Мотылька Пэдди Раша, где и была Укромная поляна, которую не было видно сверху. V долину, в которой скрывался Громобой с табуном после облавы на брамби не одно лею назад, когда Таура и Ураган были еще жеребятами.

И хотя она была уже стара, Бел Бел решила пойти и своими глазами убедиться, там ли прячется Таура.

Когда Бел Бел решительно трусила через заросли, она вскоре разглядела свежие следы и признала в них следы Урагана. Двигаясь в этом направлении дальше, она увидела Урагана с кобылами, которые безмятежно щипали траву. Бел Бел заржала, и Ураган вскинул свою благородную каштановую голову быстрым движением, которое напомнило ей Мирри. Она подошла к нему, и этот крупный жеребец потерся носом об ее шею.

— Я ищу Тауру, — объяснила Бел Бел.

— Я тоже шел этим путем, мне казалось, что я найду его здесь, хотя сам не знаю почему.

— Если пойдешь со мной, возможно, и вспомнишь, почему пришел сюда. — Бел Бел качнула головой. — Ты уже бывал здесь, но тогда ты был еще мал. Мы с Мирри привели вас с Таурой сюда, когда вы были совсем маленькими.

Ураган тронулся за старой кобылой, старательно ступая так, чтобы тоже не оставлять следов, он понимал — они не должны навести Бролгу или какого-то случайного скотовода на убежище Тауры.

Бел Бел с трудом спустилась с утеса вниз, в долину гораздо ниже по течению, чем была травянистая поляна, и они с Ураганом пошли по каменистому ложу ручья и по узким берегам над зеленой водой.

По дороге Бел Бел размышляла о том, что с приходом осени надо будет отправиться на хребет Бараньей Головы и, может, там и остаться, ибо пришло время, чтобы метели прикрыли ее тело снегом. Не может ведь быть, чтобы она прожила столько же, сколько будет жить ее серебристый сын. Возможно, если она сейчас найдет его, это будет их последнее свидание. А может, они еще встретятся на самом хребте до начала снегопада.

Зайди за поворот каменистой бурной реки, где возвышались большие утесы, они оказались на Укромной поляне в длинной и очень широкой зеленой долине. С двух сторон вздымались крутые склоны, на которых росли ленточные эвкалипты, белые и стройные, окруженные понизу серо-зеленой мятой перечной, древовидными папоротниками и кустами с листьями-одеялами.

Бел Бел остановилась и поглядела на Урагана. Тот стоял, согнув переднюю ногу и насторожив уши, в глазах его было недоумение.

— Не помню этого места, — сказал он, — но знаю, что был здесь раньше.

И тут между двух белых эвкалиптовых колонн показался Таура, а за ним табун.

Бел Бел застыла на месте и горделиво выгнула шею, она выглядела как молодая кобыла, гордящаяся своим первенцем, — так хорош был Таура, так изящно переступал ногами и так величественна держал голову, ведя табун на водопой.

— Неудивительно, — пробормотала Бел Бел, — что и люди, и лошади гонятся за ним. — И они с Ураганом пошли ему навстречу.

Таура, заслышав их шаги, сперва вскинул голову, глаза у него стали бешеными, ноздри расширились, но, увидев их, он радостно заржал и мелкой рысцой пошел им навстречу.

— Ну что, матушка, — он потерся о ее холку, — ты-то знаешь мое убежище? — Затем они потерлись носами с Ураганом. — А ты, брат буйного ветра, сам знал или Бел Бел тебя привела?

— Я его привела, — сказала Бел Бел. — Но он, как и ты, нашел бы его по памяти. Давненько мы с Мирри прятали вас тут.

Она направилась к Золотинке, чтобы приветствовать ее. Когда-то Бел Бел и сама была единственной светлой кобылой в горах, тогда она была красавицей и ее домогались жеребцы для своих табунов и люди из-за ее окраски и сильных выносливых ног, которые могли бы носить на себе скотовода многие мили по горам, но этого так и не произошло. Теперь желанной целью была Золотинка, знаменитая восхитительная кобыла, и Бел Бел должна была приветствовать ее и гордиться тем, что ее сын завоевал ее — и удержал.

Бел Бел и Ураган сохранили в тайне то, куда Таура исчез, спасшись от охотников, и, когда они слышали, как лошади или коровы говорили: «Он как ветер, наверно, он немного дитя ветра — появляется ниоткуда и исчезает в никуда», — Бел Бел и Ураган улыбались про себя. Но и они немножко верили тому, что в Тауре есть что-то колдовское, хотя Бел Бел и знала, что она сама заколдовала его при рождении и вложила в него свою мудрость, свое умение, которые и позволили ему прослыть таинственным, как ветер.

Когда наконец Бел Бел и Ураган уходили, оставляя Тауру на его Укромной поляне, Бел Бел сказала кое-что, и слова эти запечатлелись в памяти Тауры:

— Быть может, я еще и увижу тебя на Бараньей Голове до того, как пойдет снег.

И пока дни делались короче, лето переходило в осень, а осень в зиму, Таура все время вспоминал слова матери и наконец отправился к склону Мотылька Пэдди Раша, который глядел на хребет. На этом склоне он обычно стоял и следил, увели ли скот, и, когда уже не стало никаких признаков людей и их животных, Таура собрал свой табун и повел его вниз, через Крекенбек и снова вверх к хребту.

Он так был рад вернуться в родные края, что почти забыл то легкое чувство тревоги, которое вызвали слова матери. Но когда они взбирались наверх мимо хижины Мертвой Лошади, он обратил внимание на один-единственный знакомый след. Таура не то чтобы нарочно шел искать Бел Бел, а просто у него возникло ощущение, что если он посетит все свои старые любимые места, то наверняка встретит ее. Поэтому он взбирался на хребет, радостно ступая по крутым тропам, по снежной траве, росшей между каменистыми холмами, переходя с камня на камень, а потом с какого-нибудь особенно высокого валуна видел целые мили красивейших далей. Шкура у него блестела, хотя шерсть уже делалась гуще в преддверии зимы, и под шкурой играли мышцы.

Все, что Таура видел — каждый утес, крутой обрыв, каждую скалу или травянистую прогалину, — он вспоминал как виденное когда-то, но теперь видел их по-новому ярко. Он приучил себя никогда не забывать никаких отличительных примет тех мест, по которым ходил когда-то, поэтому каждый каменный столб, каждая выветренная скала навсегда отпечатались в его памяти, и, если бы ему пришлось скакать сейчас, спасаясь то ли от человека, то ли от другой лошади, эта память помогла бы — Таура в точности знал, куда поставить твердое крепкое копыто, где можно сделать прыжок, где развернуться.

Здесь, на хребте, было очень тихо. Редко кто из лошадей, не считая Урагана и его табуна, поднимался так высоко, а большинство зверей уже спустились пониже в ожидании снегопадов.

Таура с табуном встретили не одного динго, изредка попадалась красная лиса, мех которой был уже готов к зиме и выделялся на фоне серо-зеленой травы. Таура заметил, как суетятся насекомые — от мелких муравьев до больших ярко-голубых или красных горных кузнечиков. Он, как и они, знал, что зима предстоит тяжелая. Много должно было выпасть снега, чтобы прикрыть кости старой молочно-белой кобылы, если она задумала умереть там, на хребте среди возвышавшихся пиков.

Хотя в первый день их пребывания на хребте светило яркое солнце, на следующее утро небо затянула легкая белесая дымка. Вокруг уже стояло затишье — ожидание зимы.

Таура и ко второму дню не нашел Бел Бел, и когда наступил промозглый рассвет, он повел свой табун еще выше. Здесь, наверху, тишина совсем сгустилась — не слышалось ни голосов птиц, ни шороха листвы, ни даже журчания ручьев. Ничто не шевелилось, кроме бесшумно ступавших лошадей.

И вдруг высоко над ними в этот неподвижный тихий мир в проход между скалами ворвалась Бел Бел, она скакала, спасая свою жизнь.

Таура сразу понял, что за ней гонится человек или несколько людей и что она выбрала именно этот путь, чтобы не привести охотников к нему к Тауре.

Таура и табун мгновенно скрылись среди скал и Таура наблюдал из засады за происходящим. Пока он видел только одного человека на большой каштановой лошади явно хороших кровей и Бед Бел, которая скакала так, как скачут старые лошади — видно было, что она устала и полагалась теперь скорее на свою отвагу и умение, а не на быстроту.

И тут Таура совершил поступок, какого нельзя было ожидать от дикой лошади, о котором впоследствии все скотоводы говорили как об еще одном примере загадочного поведения Тауры: он оставил своих спрятавшихся кобыл и быстро и бесшумно перешел на другое место, откуда мог попасть на уровень ниже Бел Бел. Он хотел оказаться на одной знакомой площадке со снежной травой до того, как на ней окажется его мать.

Таура стоял на траве посредине площадки и, когда понял, что человек на каштановом скакуне уже может его увидеть, взвился на дыбы и издал неистовый торжествующий клич жеребца, похваляющегося своей силой.

Всадник резко осадил лошадь и уставился на великолепного жеребца. Как и предполагал Таура, он тут же забыл про Бел Бел, вогнал шпоры в бока лошади и помчался вслед за ним.

Таура повернул в обратную сторону и повел всадника прочь от Бел Бел, прочь от Золотинки и остальных кобыл.

Может быть, скотовод и узнал в Бел Бел мать Тауры, но он и подумать не мог, чтобы Таура попытался спасти ее, ведь — до тех пор — ни один человек не поверил бы, что взрослый дикий жеребец помнит свою мать. Наверняка скотовод даже предположить не мог, что Таура нарочно отвлечет его и устроит такую бешеную гонку — такой план мог родиться только в хитроумнейшей голове.

А Таура наслаждался. Этот мир скал и снежной травы был его миром. Неподалеку находился большой гранитный выступ, под которым он родился. Именно этот край так любили Бел Бел и Мирри, там он с Ураганом резвился, когда они были еще малышами, а позднее — легкомысленными подрастающими жеребятами.

Он так хорошо изучил это дикое высокогорье, где над головой парят клинохвостые орлы и по ночам воют на луну динго, где серебряный жеребец прыгает с валуна на валун до самой вершины гранитной скалы и оттуда бросает вызов преследователю.

Так он и мчался впереди человека и дразнил его, как когда-то состязался с Дротиком и дразнил того. Таура бежал вверх и вниз по узким проходам между холмами, поросшими снежной травой, прыгая между валяющимися обломками скал, или взбегал на холм, перепрыгивая с гранитной глыбы на глыбу. К этому времени Бел Бел уже остановилась и стала наблюдать. Она видела, как ее сын мчится, свободный и неприрученный, как она и предвидела когда-то, и его серебряные грива и хвост переливаются в холодном солнечном свете, точно сверкающие брызги водопада. Она видела Тауру во всем его совершенстве, стоящего на вершине холма с поднятой благородной головой, бросающего свой дерзкий вызов, — большой, с широкой грудью и крепкими лопатками жеребец, без единого изъяна во всем теле, с сильными стройными ногами, серебряный конь на фоне неба, свободный и гордый, которого никогда не касались ни седло, ни подпруга, ни шпоры, и ни кто никогда не сдерживал его стремительный бег.

На несколько минут она потеряла их из виду, но потом увидала, как Таура мчится по узкому выступу скалы под Южной Бараньей Головой, затем по хребту на фоне горизонта, и грива и хвост у него струятся, как серебряная пряжа.

Бел Бел пробежала рысцой поперек склона. Она опять потеряла их из виду и, вконец устав, решила отправиться в песчаную пещеру, где когда-то прятала своего молочно-белого жеребенка от бури. Она не спеша бежала и бежала и вдруг, почти уже добравшись до пещеры, услыхала грохот копыт. Бел Бел быстро скрылась между скалами. На фоне белесых облаков вырисовывался гранитный выступ, под которым родился Таура.

Пока она стояла и наблюдала, Таура, как светло-серебристый сгусток силы, пронесся по воздуху над гранитным выступом и, пролетев вниз двенадцать футов, приземлился на мягкой снежной траве, которая когда-то была его первой постелью, а затем поскакал дальше.

Бел Бел видела, как всадник попытался осадить свою лошадь на самом краю скалы, но скорость была слишком велика. Каштановый конь сорвался со скалы, сильно ободравшись при падении, а человек вылетел из седла, перекувырнулся в воздухе и упал.

Конь же ринулся вперед как безумный и с болтающимися стременами и волочащимися поводьями исчез среди деревьев.

Человек полежал некоторое время, потом медленно встал и похромал вниз с горы. Бел Бел направилась к пещере, бесшумно, не оставляя следов, чувствуя себя бесконечно счастливой. Скоро пойдет снег и прикроет кости старой кобылы. Но она успела увидеть Тауру тем, кем она всегда ожидала его увидеть, — повелителем горных лошадей.

Таура ищет

Зима началась с неистового яростного снегопада. Таура знал, что предстоит буря, и перевел табун вниз, в свою часть Каскадов.

Пока он вел лошадей между раскачивающимися от ветра снежными эвкалиптами под беспрерывный шепот деревьев (знак надвигающей бури), он думал о том, что эта зима, похоже, предстоит такая же тяжелая, как и та, в его детстве, когда Громобою пришлось увести табун дальше на юг. Если Таура будет вынужден двигаться к югу в поисках пищи, его ожидают неприятности с Бролгой. Он помнил предостережение Бел Бел. Ему не следует драться с Бролгой до следующей весны. Поэтому, когда пришлось все-таки спуститься ниже, он повел табун в западное предгорье, где встречались небольшие травянистые участки.

Зима оказалась из ряда вон выходящей. Каждая буря сопровождалась обильным снегопадом, но на нижних уровнях следом за снегом вдруг начинался теплый дождь, который растапливал снег, и предгорья со всех сторон наполнялись ревом потоков. Наверху, на хребте, толстым слоем лежал белый снег, и вход в пещеру, где родился Таура, замело, накрыв его снегом, как одеялом.

Таура ждал, что владелец Золотинки явится ее искать, пока снег будет удерживать диких лошадей в низовьях гор. Но оттого что реки вздулись и вода стояла высоко из-за частых дождей, с обеих сторон рек, как догадался Таура, появились непреодолимые препятствия — либо половодье, либо глубокие снега. Ему вспомнилась история про четверых люден, которые катились по снегу на длинных досках, но то было так давно… а скотовод, владелец Золотинки, похоже, и пешком-то ходить далеко не мог. Возможно, он умел только ездить верхом. Поэтому Таура, нисколько не беспокоясь, находил все новые пастбища для своего голодного табуна недалеко от дороги, по которой скотоводы проезжали из Гроггина к хижине Мертвой Лошади.

Месяц за месяцем задували сильные зимние ветры, бурлили реки и снег все падал тихими хлопьями. Иногда ночью деревья, согнувшиеся под тяжестью белого покрова, не выдерживали и с громким треском ломались. Черные какаду с криками пролетали по низким эвкалиптовым лесам и взлетали выше, где гнулись и корчились на ветру высокие снежные эвкалипты.

Ближе к весне, когда снег слежался и затвердел, Таура оставил табун и поднялся в мир белизны, где даже скалы были испещрены искрящимися рисунками из льда, а листья на ветвях эвкалиптов, заключенные в ледяные футляры, звенели, когда дул ветер, и под их музыку мог бы танцевать на снегу серебряный конь.

Золотинка хотела было пойти с ним, но он резко отказался взять ее с собой. Он замечал, что она начала проявлять беспокойство, как бывало с Бел Бел и Мирри, которые уходили от табуна перед тем, как у них должен был родиться жеребенок.

Он всерьез начал волноваться, когда она стала вдруг где-то бродить, он знал, что она недостаточно знает буш, чтобы ходить одной, а кроме того, она была слишком красива, и она — его главное достояние.

Таура чувствовал, что не перенесет, если она будет где-то вдали от табуна или от него. Он до сих пор не понимал, что Золотинка часто вспоминает о прежней безопасной жизни и привычках и разрывается между той жизнью и свободной жизнью с ним, Таурой, на дикой природе. Не понимал он и того, что по мере приближения важного для нее события — рождения первенца — она стала все больше думать о прежнем хозяине, его доброте, хорошей пище и безопасности скотных дворов и загонов с обильной травой.

Постепенно долгие ревущие зимние вьюги, стонущие ветры, короткие дни, бодрящие морозы и свирепые холода сменились короткими весенними бурями, пригревающим солнцем и удлинившимися днями. Небо над холмами в ясные дни перестало быть бледным, как хрупкое голубое стекло, и приобрело более интенсивный голубой цвет. Показались первые слабые ростки травм и новые побеги на кустах, подул первый мягкий и душистый ветерок с нижних склонов. Подступало время рождения новых животных. Появились на свет од мышастых жеребенка. И вот однажды утром Золотинка исчезла.

Таура собран весь табун и повел по ее следам. Он был удивлен и обрадован тем, как мало она оставляла отпечатков за собой. Конечно, она не обладала умением Бел Бел не оставлять вообще отпечатков, но уроки поведения в буше она усвоила лучше, чем он ожидал.

Золотинка держала путь в горы, и скоро ее следы вывели их на привычную дорогу скотоводов в сторону хижины Мертвой Лошади. Затем Таура увидел четкие отпечатки двух подкованных лошадей и внезапно, в панике, не веря самому себе, понял, что эти следы более старые, чем следы Золотинки. Это означало, что люди ехали впереди, а она шла за ними.

Он даже не стал задумываться над тем, как люди перебрались через глубокую бурную реку, еще более полную сейчас благодаря тающему снегу. Он не мог знать, что в этом году владелец Золотинки оставил своих лошадей в загоне на гористой стороне реки и что люди соорудили узкие веревочные мосты, но которым и переходили. Хозяин Золотинки прошел по мостику на тот берег к своим лошадям и поднялся и горы гораздо раньше обычного.

Табун Тауры двигался медленно из-за маленьких жеребят. Наконец Таура до такой степени стал волноваться, что решил спрятать табун в стороне от — дороги и пуститься догонять Золотинку.

Вскоре хлынул дождь и в короткое время смыл нее отпечатки, даже подкованных лошадей. Никаких запахов тоже не сохранилось. К тому времени, как Таура, весь мокрый и в грязи, достиг хижины Мертвой Лошади, он сообразил, что Золотинка могла свернуть с дороги в любом месте, и принялся рыскать вокруг хижины.

Никаких признаков, абсолютно никаких, Золотинки он не нашел, а когда приблизился к хижине, обе здешние лошади — вьючная и загонщица — дико заржали и заметались по загону. Дважды Таура видел, как человек открывал дверь, но, видимо, проливной дождь удержал его в хижине.

Таура искал весь день, стараясь больше не подходить так близко к прирученным лошадям, но следов Золотинки не нашел.

После полудня он вернулся назад по проезжей тропе, все время поглядывая по сторонам. Вечером дождь прекратился, и в сером небе появились бледно-голубые и розовые краски. Тропа все еще напоминала узкий ручей, в буше всюду уныло капало, и по-прежнему не было никаких признаков Золотинки. Таура, озабоченный и несчастный, опять вернулся к ущелью Мертвой Лошади.

Всю ночь напролет он обшаривал местность вокруг хижины. Один раз порыв ветра донес до него запах Золотинки, он был в этом уверен и тут же направился в ту сторону, но опять-таки ничего не нашел. Каждый раз, как он приближался к двору, лошади, стоявшие там, ржали, и человек несколько раз выходил проверить, что их тревожит.

Наконец рассвело. Таура в это время стоял на небольшом бугре недалеко от хижины, невидимый среди деревьев. Неожиданно он совершенно явственно, он был в этом уверен, услышал слабое ржание. Человек в это время вышел из хижины и устремил взгляд вверх, на хребет Мертвой Лошади. И тут Таура заметил какое-то движение среди деревьев за хижиной.

На небольшой полянке он разглядел Золотинку, которая стояла над маленьким бело-молочным жеребенком, лежавшим около ее ног.

Ржание повторилось — на этот раз сомнений не оставалось. Таура увидел, как человек медленно и спокойно идет к Золотинке. И тут Таура не мог дольше сдерживаться. Он закинул голову назад и издал громкий клич жеребца, зовущего свою подругу.

Человек на минуту приостановился, но тут же медленно пошел вперед, протянув руку к прелестной золотистой кобыле. Таура наблюдал молча, испытывая горькое чувство. Человек подошел к Золотинке ближе и наконец положил руку ей на шею и стал гладить ее. Золотинка, кажется, потыкалась в него своим нежным носом, затем нагнулась и потыкала носом жеребенка, как бы представляя его. Человек тоже наклонился, но не стал трогать малыша. После чего Золотинка помогла жеребенку подняться на дрожащие ноги, подталкивая его мордой.

Когда человек обнял Золотинку за шею и повел к хижине, Таура опять издал отчаянный крик. Золотинка подняла голову и бросила взгляд в его сторону, но потом дала себя увести своему прежнему господину. Малыш шел с ней рядом на заплетающихся ногах.

Таура бросил последний взгляд на красавицу кобылу с его, Тауры, жеребенком и бесшумно двинулся к своему табуну. Он шел сквозь буш, прекрасный жеребец с гордой осанкой, и расцвете сил, светло-серебристый, в пятнах света и тени, когда неяркие лучи солнца падали с облачного неба сквозь серо-зеленую листву эвкалиптов и ложились на его шкуру.

Он нашел табун там же, где оставил. Кобылы уже сильно нервничали из-за его долгого отсутствия и поразились, когда он рассказал им о том, что видел. Однако когда он кончил, Бун Бун покивала с понимающим видом и сказала:

— Может, она и ушла к прежнему хозяину, так как заботится о себе и новорожденном, но скоро она захочет вернуться сюда. Давайте найдем какое-нибудь пастбище на солнечном склоне не слишком далеко от ущелья Мертвой Лошади, а ты вернешься гуда и последишь за ними.

Таура кивнул, но все мысли его были об одном — он думал о высокой ограде.

— Может, сама она и выпрыгнула бы, но жеребенка она ни за что не оставит, — ответил он.

Таура понимал — раз человеку известно, что он поблизости и будет пытаться отбить Золотинку, значит, необходимо удвоить старания не оставлять следов. Но Таура не в силах был удаляться от хижины надолго, он опасался, что человек вдруг возьмет и уведет Золотинку с жеребенком из гор навсегда.

Таура не сомневался, что погода вот-вот испортится, поэтому отыскал для табуна более удачное пастбище тоже в более низкой местности, на южном склоне, где трава уже приобретала свою весеннюю сочность.

Когда стемнело, он опять отравился к хижине. Золотинка все еще находилась во дворе. Он не подошел к загородке, а просто стал ждать, когда наступит утро, чтобы посмотреть, не готовится ли скотовод покинуть горы. Тот взял с собой только загонщицу и приторочил к седлу лассо. Так значит, вот что он сегодня надумал — охотиться на серебряного жеребца! Таура понял, что он и впрямь должен стать невидимым, и ушел, не оставив ни малейших следов своего пребывания.

Он приходил сюда каждую ночь в надежде, что Золотинка хоть как-то даст знать о своем желании убежать, но та думала только о своем жеребенке или же, когда человек возвращался, выражала ему благодарность за корм и воду. Шкура у нее начала блестеть, а ее жеребенок окреп.

Но однажды после ясного солнечного дня внезапно начали с неожиданной скоростью и силой накатываться черные тучи. Таура пошел к хижине проверить, что там делается. Забудет ли человек о своем намерении поймать серебряного брамби, поведет ли его кобылу и жеребенка в низину, решив опередить надвигающуюся бурю?

Но буря опередила всех. Неистовый ветер уже нес снег, когда Таура спрятался среди деревьев над ущельем и стал наблюдать. Человек прискакал на лошади со стороны хребта Боба, где, вероятно, высматривал Тауру. Но тут снежные вихри почти скрыли его от глаз Тауры. Ветер дико завыл, и особенно угрожающе он звучал высоко на склонах среди деревьев.

Тауру пробрала дрожь. Вьюга обещала быть жестокой. Он видел, как человек посмотрел, откуда дул ветер, потом на Золотинку с жеребенком, которые нервно бегали по двору. Затем он вошел во двор и провел кобылу с жеребенком через ворота и лошадиный загон, где можно было укрыться под ветвями.

Внезапно все вокруг заполнил грохот вьюги. Казалось, не осталось ничего, кроме оглушающего рева, бешено летящий снег покрыл землю, стонущие деревья, уничтожил весь мир вокруг и оставил только этот невообразимый гул.

«Я назвала тебя в честь ветра», — сказала когда-то Бел Бел, и Таура, которого хлестала и терзала яростная буря, вышел из-под деревьев и стал осторожно пробираться к изгороди загона. В тот момент, когда он к ней подошел, его чуть не сдуло с ног, и он осознал, что, скорее всего, не сумеет перепрыгнуть через ограду в этой слепящей метели. Ветер с неимоверной силой приподнял его и бросил на столб. К громкому реву прибавился новый звук — треск ломающихся ветвей и стволов.

Таура задохнулся от страха, но тут же услышал крик ужаса Золотинки совсем рядом, он ответил ей и начал двигаться по направлению крика. Он шел медленно, так как боялся, что опять ветер поднимет и ударит его о дерево.

На миг снежная пелена поредела, и он успел увидеть, что одно дерево рухнуло и свалило загородку. Тут же снежный буран опять сгустился. Таура наугад дошел до изгороди и оказался в загоне.

Он заржал, призывая Золотинку, но она уже была тут, почти рядом, и жеребенок тоже.

— Идем! — сказал Таура, и, поставив жеребенка между собой, чтобы защитить от вьюги, они вышли наружу, ступая по лежащей загородке.

Таура провел их в защищенную от ветра, поросшую кустарником небольшую лощину в нескольких ярдах от загона. Там дрожащая маленькая кобылка вволю напилась материнского молока, ей стало тепло, спокойно и не страшно. Таура увидел, что у нее такие же, как у него, грива и хвост. Красивая лошадка.

— Как ты назвала нашу дочь? — спросил он. — Ей надо дать имя Кунама, что значит «снег».

— Кунама, — повторила Золотинка и потерла носом жеребенка, а потом Тауру. — Кунама. — И прелестная нежная кобылка помахала пушистым хвостиком.

К этому времени ураган пронесся дальше и остался только ровный вой ветра, деревья больше не вырывало с корнем, и снова посветлело. Конь, хорошо знакомый с местностью, мог тронуться в путь.

— Идем! — скомандовал Таура.

Золотинка взглянула на свою маленькую дочку, потом в сторону охваченной вьюгой хижины, игриво куснула Тауру за плечо и последовала за ним, обходя хижину сзади. Она поступила мудро, прибегнув к помощи прежнего хозяина, чтобы оказаться в безопасности, когда должен был родиться жеребенок, но когда прозвучал громкий призыв Тауры сквозь завихрения вьюги, единственным ее желанием сделалось быть с ним.

Итак, Таура вернулся к своему табуну с золотистой кобылой и прелестной серебряной дочерью. Он завоевал свой приз вторично, по в мозгу у него мелькнула смутная мысль, что, может быть, надо завоевать что-то три раза, чтобы стать полноправным обладателем.

Властелин Каскадов

Этой весной табун Тауры довольно разросся — он стал даже слишком велик для молочно-белого жеребца, чья жизнь зависела от быстроты и умения превращаться в призрака.

У Золотинки была Кунама, у всех трех серых кобыл по годовалому жеребенку, которые пока оставались со своими матерями, а еще у двух кобыл были и вовсе сосунки. Кроме того, имелась черная кобыла из табуна Дротика тоже с годовиком. Табун такого размера не мог не оставлять следов и протоптанных троп, но это уже не имело значения. Этой весной Тауру пугало только одно — человек, а люди не способны отыскивать отпечатки так, как это умеют дикие лошади. Но теперь не было ни одной лошади, которую бы мог бояться Таура.

Пожалуй, не было в жизни Тауры более счастливого времени, чем этой весной, когда он радовался, что он жив. Ощущение это было совсем не таким, какое было у них с Ураганом когда-то на Бараньей Голове, пока они еще не завели себе табунов. Сейчас это было ощущение радости от того, что весь мир твой, от сознания — и тут он, возможно, был прав, — что не было и никогда не будет в горах такого жеребца, как он, Таура.

Даже опасность встретить хозяина Золотинки, все еще блуждающего по горам с желанием поймать ее, лишь добавляла увлекательности. Если охотиться будет только один человек, Таура не сомневался, что после скачки, которую он ему устроит, с погонями будет покончено раз и навсегда! Пока в горах не появятся скотоводы с собаками, бояться, в сущности, нечего, а люди с собаками при всем желании не могли сюда добраться, пока высоко в горах лежит глубокий снег и бурные реки переполнены водой.

На верхнем конце Каскадов росла вкусная трава, светило теплое и живительное солнце. Жеребята росли, шкура у всех лошадей заблестела.

Несколько раз Таура ходил к хижине Мертвой Лошади посмотреть, не вернулись ли в нее люди, но там ничего не шевелилось, кроме высохшей зеленой полосы висевшей под навесом кожи, которую раскачивал ветер, дующий вдоль ущелья Мертвой Лошади и гремевший куском оцинкованного железа.

Именно когда Таура был наверху около ущелья, однажды сверкающим весенним днем объявился Бролга в поисках Золотинки.

Первой услыхала его Бун Бун, услыхала его возбужденный крик за милю и немедленно, собрав всех лошадей вместе, повела их наверх, где еще лежали снежные наносы, окрашенные солнцем, как расплавленное золото. Повела туда, куда, скорее всего, должен был прийти Таура. Бролга, однако, уже нашел следы Золотинки, и хотя не спешил, то и дело вставал на дыбы и фыркал, он без труда мог настичь табун с молодняком.

— Вы, годовики, должны постараться рассердить его, — сказала Бун Бун собственному жеребенку. — Только не подходите близко. Отвлекайте его, дразните, но не слишком, а то он может убить…

Преисполненные сознанием важности такого задания жеребята рысцой направились к Бролге и принялись плясать, и всячески красоваться, и пытаться кричать как взрослые жеребцы. Но Бролге скоро надоело гоняться за юными сыновьями Тауры, и он опять пошел за табуном.

Увидев, что он ускорил шаг, Бун Бун сказала остальным кобылам:

— Лучше спрятать малышей в кустарнике, мы придем за ними позднее.

И она повела лошадей в гущу вересковых зарослей. Туда зашли только кобылы с младшими жеребятами и оставили их там, остальные в ожидании скакали снаружи. Потом все вместе лошади помчались к ровной площадке, поросшей снежной травой, а оттуда кверху, к полосе леса. Бролга был уже близко, а там они могли поиграть с ним в прятки среди деревьев.

Бун Бун была уверена, что Бролгу не интересует никто, кроме Золотинки, которую он попытается отогнать к своему табуну.

— Увертывайся, прячься! — велела она Золотинке. — Не дай ему угнать тебя назад.

На склоне росли высокие и прямые снежные эвкалипты, поэтому здесь удобно было увертываться и перебегать с места на место, но нельзя было это делать до бесконечности. Если не подоспеет помощь, Бролга в конце концов победит. И еще Золотинка тревожилась за Кунаму, свою прелестную дочку.

Быстроногой поворотливой кобыле нетрудно обегать вокруг стволов, и Золотинке без труда удавалось делать так, что между нею и Бролгой оставалась широкая полоса снежных эвкалиптов. Дважды пытался большой серый конь прорваться прямо к ней, но каждый раз она оказывалась позади какого-нибудь препятствия — Таура отлично выучил ее.

Бролга то и дело вскрикивал от возбуждения, и Таура, находившийся далеко в снегах на вершине хребта Боба, наконец услышал его. Сбегая вниз, он прежде всего увидел Золотинку.

Таура издал страшный, оглушительный вопль. Бролга остановился, насторожил уши, дыхание его с хрипом вырывалось из ноздрей. И тут же Таура ринулся на него сверху как разъяренный ураган.

— Беги! — приказал он Золотинке, и когда Бролга попытался следовать за ней, Таура набросился на него, оскалив зубы и молотя перед собой передними копытами. Когда он вскинулся на задние ноги под высокими эвкалиптами со свисающими лентами коры, его длинные грива и хвост, как и представляла себе когда-то Бел Бел, казались пенящимися струями водопада в мелькающих пятнах света и тени.

То был красивейший жеребец, каких когда-либо видели высокие горы, — в расцвете сил, сражающийся за свою подругу. Вокруг все словно притихло и замерло: ветер унялся, листья перестали шевелиться, даже журчание ближнего ручейка сделалось приглушенным, не пролетали ни красные попугаи, ни сойки. Не осталось никаких звуков, кроме глухих ударов копытами и с шумом вырывающегося дыхания двух огромных жеребцов.

Табун знал, что они сражаются не только за Золотинку, но и за свою жизнь. Должен был погибнуть один, чтобы другой мог стать единственным властелином всех брамби в Каскадах.

На этот раз Таура не боялся проиграть.

Год назад ом использовал бы каждый снежный эвкалипт, чтобы спрятаться за ним. Теперь он увлек своего старого врага на небольшое открытое пространство под тремя высокими красноватыми эвкалиптами и там начал бой, и теперь уже не только с помощью своего обычного оружия — проворства, но и новоприобретенной зрелой силы. Бролга был первым среди жеребцов, кого он увидел дерущимся, и он же в конце концов убил его отца.

Таура помнил, как увидел Бролгу, мелькнувшего вместе со своим табуном в разрыве облаков, на вершине Пятнистого Быка в тот день, когда Громобой был убит. Он помнил, как охватило его тогда дурное предчувствие и страх при виде вереницы лошадей. Сейчас, во время битвы с Бролгой под эвкалиптами, ему казалось, что вся его жизнь вела к этому моменту, когда он должен уничтожить серого жеребца. Разве не посоветовала ему Бел Бел подождать, пока он достигнет полного расцвета сил? Разве не повелось так в дикой природе, что прежний повелитель среди жеребцов должен быть убит?

Пока они дрались, кобылы — кобылы Тауры, и три из них — дочери Бролги, постепенно подошли ближе и сквозь листву стали наблюдать за двумя могучими бойцами. Солнце село за холмы, потом опустилось еще ниже за цепи гор Муррейской долины, а два жеребца продолжали сражаться, напрягая все силы, слышался глухой стук копыт по мокрой земле, по телу, по костям. Когда наступила полная темнота, Бролга лежал на земле, сбитый с ног.

Первой заржала Бун Бун, потом Золотинка, хотя у нее и не было врожденного инстинкта, который бы сказал ей, что прежнего властелина надо убить.

И Таура, зная, что тот никогда больше его не потревожит, оставил Брошу лежать там — побежденного, но живого, под темными деревьями. Таура завоевал свой приз в третий раз!

Не то лягаясь, не то взбрыкивая, Таура стряхнул пену со своей великолепной гривы и легким галопом пробежал к Золотинке и Бун Бун, своим любимицам. Затем он созвал весь табун, и они начали спускаться в Каскады при ярком свете луны. Их окликнула белевшая в темноте сова, которая неподвижно сидела на сухом суку. Поссумы глядели на них из-за деревьев, мимо пробежал динго. Позже до них донесся его вой и ответ его подруги, отдавшийся эхом в какой-то лесистой впадине.

Призрачный табун (луна выбелила всех светлых лошадей) трусил вереницей по сужающейся долине, которая вела в Каскады.

Таура гордо выступал впереди, высоко подняв голову и хвост, отливавшие серебром. За ним шла Золотинка, а рядом, почти прижав головку к ее боку, стараясь приноровить свои мелкие шажки к материнскому размашистому шагу, семенила Кунама, дальше следовала Бун Бун, серые кобылы и их жеребята, — все серебристые и таинственные в лунном свете, черная кобыла из табуна Дротика, словно темная тень, и, наконец, годовики завершали шествие. И так они шли гордой размашистой поступью — властелин всех брамби в Каскадах и его табун.

Четверка кенгуру стояла и смотрела на них, несколько коричневых горных кенгуру валлаби выглядывали из-под поблескивающей в лунном свете листвы снежных эвкалиптов. Медлительные вомбаты, видя шествующий табун, понимали, что бои состоялся и был выигран. Однако даже дикие зверьки, обитатели буша, знали, что лошадь такой необычной окраски нигде не будет в безопасности. Сами же они сливались с неярким цветом буша и при нервом же звуке, говорящем о близости врага — будь то динго, человек или собака, — исчезал. Но Таура, Золотинка, жеребенок Бун Бун, а теперь и Кунама делались невидимками только во время снежной бури.

Лишь в лунную ночь и лишь в течение одного месяца весной, пока ревут бурные реки и снег все еще лежит толстым слоем, Таура мог быть гордым несравненным жеребцом, каких не видывали среди брамби, — повелителем всех табунов, всех серо-зеленых холмов и долин, сверкающих потоков и высоких скал. Позже, когда в горы вернутся люди, ему снова придется состязаться в быстроте с ветром, своим братом, но на короткое время он мог в полную силу жить и радоваться своей вольной жизни.

Призрачный табун спустился в Каскады и встретил лошадей Бролги, которые пришли на пастбище Тауры, чтобы встретить своего жеребца. Но, увидев табун Тауры с ним во главе, поняли, что Бролга потерпел поражение.

В наступившей тишине Таура продолжал идти по долине, пока не оказался совсем близко к другому табуну, тогда он встал на дыбы и издал торжествующий крик. По долине несколько раз прокатилось эхо. Таура подождал, пока оно затихло, и вскрикнул опять. На этот раз, когда эхо замерло, наступила полнейшая тишина: ни уханья совы, ни воя динго, ни малейшего шороха, выдававшего присутствие какого-нибудь зверька, который возвращался домой через буш. Все замерло. Таура, серебряный жеребец, вошел в свои владения.

Весна в этом году была сияющей и совершенной. В безопасности, беззаботно Таура бродил со своим большим табуном по долине в Каскадах. Но он знал две вещи: он должен сократить размеры табуна, иначе ему не спастись от людей, а второе: следовало разведать, не найдется ли еще какого-нибудь пастбища с хорошей травой выше по течению, ближе к его Укромной поляне, где бы он, Золотинка и Бун Бун с жеребятами могли спрятаться от людской погони.

Как-то раз Таура ушел один, чтобы обследовать места над Укромной поляной. Несколько часов он проблуждал по бушу, радуясь при виде каждого роскошного проявления весны: красногрудой малиновки, ловящей насекомых на снежном сугробе, красного с синим попугая, промелькнувшего над сверкающей лужей, пенящихся ручьев, новых ростков среди травы и ночек на кустах. Внизу, но берегам Крекенбека, цвела австралийская мимоза, и желтые шарики падали на Тауру и застревали в гриве. Под ногами попадались маленькие темно-коричневые и лиловые цветки черноглазой сьюзан. Коричневые и золотые цветки горького горохового кустарника почти доходили до плеч серебристому жеребцу. Буйно цвел весь горный мир, исполненный радости жизни.

Таура перешел через реку и потрусил дальше, поднимаясь к Мотыльку Пэдди Раша, потом перевалил через вершину и спустился вниз, стараясь не оставлять следов, когда стал приближаться к Укромной поляне.

Войдя в долину, он стал осторожно обходить утесы на краю поляны. Солнце уже клонилось к закату, когда он обнаружил тропу на круто обрывающемся склоне и осторожно двинулся по этой тропке, протоптанной валлаби, в опасной близости к краю, нависавшему над ярко блестевшим ручьем.

Наконец он прошел весь путь вдоль скалистого обрыва, и тогда под ним, внизу открылось узкое ущелье, по обеим сторонам которого возвышались утесы. Тропка, проложенная валлаби, вела дальше, Таура продолжал идти, медленно и осторожно. Тропа немного расширилась, и, хотя рядом по-прежнему оставался страшный обрыв, Таура шел уже свободнее. Ущелье закончилось еще одним утесом, но его огибала неплохая тропа. Таура продолжал идти. Неожиданно он очутился на довольно широкой каменистой площадке, с которой открывался вид на чудесную долину, где вполне могла уместиться и кормиться дюжина лошадей несколько месяцев подряд, долина, отрезанная от окружающего мира бесконечными рядами скал.

Именно такое место он искал, теперь только бы еще найти спуск. Прекрасная долина, и скалы к тому же были расположены так, что сверху ее не было видно.

Он обыскал все вокруг смотровой площадки, но не нашел ни одной безопасной троны, ведущей вниз. В одном месте пониже к скале прилепилось несколько скипидарных кустов, и Тауре показалось, что сквозь них вниз идет еле заметная тропа. Размышляя, насколько она безопасна, Таура уперся как следует передними ногами и просунул в кусты голову. Еле заметная тропа шла дальше. Все так же осторожно он сделал несколько шагов — все в порядке, тропа продолжалась. Он продвинулся еще немного — еле заметная тропа, пройдя через кустарник, повернула вниз к утесу.

Скоро кустарник кончился, и Таура оказался на узком уступе. Он догадался, что уступ проходит под смотровой площадкой.

Через полчаса он был уже в долине, пил воду из ручья и щипал траву. Утром он осмотрит утесы, чтобы найти местечко, где бы он мог спрыгнуть вниз, если будет вынужден спасаться. Ему хотелось, чтобы Бел Бел была с ним, но она, должно быть, осталась на хребте, чтобы снег накрыл ее.

Наконец-то Таура нашел приют для себя и для тех кобыл, которых он захочет взять с собой.

Черный человек, подкованная лошадь

Наступил вечер, когда Таура отправился к своему табуну. Он шел через южный конец Каскадов, прислушиваясь и осматриваясь вокруг. Но он искал не человека, а кое-кого, кого хотел повидать. Однако ему не попадалось никаких протоптанных троп, никаких признаков лошадей, даже хотя бы одной лошади, не говоря уже о табуне. Он бежал мелкой рысью и наслаждался ощущением пружинистой травы под ногами и наконец поднялся на невысокий бугор, с которого увидел внизу перед собой пасущихся лошадей и среди них того, кого он искал. Таура заржал. В его ржании не звучал вызов могучего жеребца, не был это и призыв, обращенный к подруге. Этот крик услышал крупный гнедой жеребец, пасшийся в долине, и сразу понял, кто кричит и что хочет этим сказать.

Ураган вскинул голову и заржал в ответ, а затем рысью пустился в сторону Тауры, а тот сбежал с бугра и приветствовал его.

— Ну что, брат ветра, — сказал Ураган, — какие ты принес новости? Я знаю, ты дрался с Бролгой и победил его, это хорошо, но что еще ты делал все это время?

Таура рассказал, как Золотинка попала в руки хозяина и как потом вернулась вместе с ним к диким лошадям.

— Мы с тобой оба братья ветра и бурь, — продолжал Таура, — и я должен относиться к ветру как к брату, ведь именно мощным порывом ветра повалило дерево на загородку и высвободило Золотинку.

Ураган кивнул прекрасной гнедой головой.

— Да, — подтвердил он, — ветры и метели всегда будут охранять тебя — опасности подстерегают тебя в светлые летние месяцы.

— Потому-то я и хочу поговорить с тобой, — продолжал Таура. — Почему бы тебе не разместить табун рядом с моим тут, в Каскадах, а позже на Мотыльке Пэдди Раша? И тогда если мне с Золотинкой и Кунамой придется уйти (люди ведь наверняка будут нас преследовать), то ты присмотришь за остальными моими лошадьми.

Ураган куснул Тауру в шею.

— Даже Мирри и Бел Бел не могли бы предположить, что мы будем друзьями всю жизнь. Ну что ж, останемся тут все вместе, пока ты здесь, а когда для тебя продет время переправиться на тот берег на летнее пастбище, мы тоже присоединимся к вам, братец, а я никогда не оставлю твоих кобыл и жеребят.

И так получилось, что Ураган с табуном паслись почти рядом с табуном Тауры, и долина была буквально заполнена дикими лошадьми.

К счастью, этой весной пищи было вдоволь. Благодаря солнечным дням трава росла быстро, густая, сладкая и свежая, а кустарники дали буйные побеги. Корма должно было хватить на всех вплоть до того времени, когда придется тронуться в путь, а наверху, на Мотыльке Пэдди Раша, трава будет нетронутая, и хватит ее на все лето.

Благодаря теплому солнцу и доброй пище лошади сделались гладкими и шкуры их блестели. Маленькие жеребята играли точно так же, как Таура и Ураган четыре года назад. Кунама росла и хорошела с каждым днем. Но не Золотинка обучала ее всем премудростям жизни в буше, ее учил сам Таура, считая, что его серебристая дочь должна вырасти такой же умной, как Бел Бел. Он учил ее не оставлять отпечатков своих маленьких аккуратных копыт, учил прятаться среди деревьев и кустов, уметь распознавать следы других лошадей и разбираться в том, какого они возраста и с какой быстротой передвигались. Он показал ей тропки неуклюжих вомбатов, коричневых валлаби и славных серебристо-серых кенгуру, и он показал ей, где гнездятся клинохвостые орлы.

Именно Таура учил ее толковать погодные приметы и, так же как учила его Бел Бел, понимать голос ветра и передвижение облаков в небе и знать, что странная зеленая сердцевина, уплотняющаяся в центре туч, несущих бурю, предвещает гонимые ветром льдинки, ранящие кожу лошадей.

Он удивился, когда обнаружил, что Кунама лучше поддается обучению, чем в свое время Золотинка. Но мать и отец у Золотинки были домашними лошадьми, они жили с людьми, и, поскольку воспитывали ее люди, ее инстинкты, как полагал Таура, попросту развились недостаточно.

Кунама напоминала ему Бел Бел с ее врожденной мудростью. Возможно, ей придется стать даже умнее, чем Бел Бел, так как из-за молочно-белой окраски ее всю жизнь будут преследовать и ей необходимо быть мудрой, чтобы выжить. Таура знал, что кобылы, имеющие жеребят, о которых им приходится заботиться, зачастую отличаются более тонким знанием буша и погодных примет. Если же, подобно Бел Бел и Мирри, они становятся «одинокими волками», их ум, знания и умение могут стать особенно значительными, потому Бел Бел и была почти в такой же мере вожаком в табуне, что и Громобой. Теперь Таура понимал, что именно благодаря опыту Бел Бел другие лошади, а также люди видели в Громобое что-то волшебное. Как бы то ни было, едва Таура увидел, как Кунама насторожила свои маленькие ушки и задрожала, когда над головой у нее с криком пролетели семь черных какаду, он понял, что ей понадобится все, чему он может ее научить, и вся врожденная мудрость, чтобы остаться свободной и продолжать жить среди дикой природы, в горах.

Бун Бун, быстро подружившаяся с Золотинкой, иногда приглядывала за ее маленькой дочерью Кунамой, и Золотинка бывала довольна, когда ее длинноногая дочка бежала легким галопом за большой серой кобылой.

Была и еще одна особенность, которую Кунама унаследовала от Бел Бел и Тауры: она любила бродить одна, а для маленького жеребенка это опасно, если только у нее нет, как была у Тауры и Урагана, матери, любительницы бродяжничать. Но Бун Бун смотрела за ней очень старательно. Позднее, когда Кунама перестанет сосать материнское молоко и научится скакать быстрее, она сможет сопровождать Тауру в его странствиях, но еще не сейчас.

Этой весной вода в реках долго стояла высоко из-за того, что не случилось большого весеннего половодья. В горах по-настоящему не прошло ни одного дождя — то снежная буря, то мороз и яркое солнце. Солнце растапливало снег, поэтому вода и вздулась, но пойди сейчас настоящие теплые дожди, они бы смыли снег одним махом, что вызвало бы огромный разлив рек, после чего уровень воды упал бы.

Когда Таура и Ураган решили покинуть Каскады, они переводили свои табуны так близко к истокам, что не представляли себе, насколько высоко стоит вода. Они удивились, когда, пробыв уже довольно долго на Мотыльке Пэдди Раша, вдруг увидели первые стада, но едва они заметили бело-рыжих быков, пестревших на травянистых склонах Бараньей Головы, как Таура удвоил бдительность. Хотя присутствие Урагана и создавало дополнительную защиту для всех кобыл, все же это означало слишком большое число лошадей, а чем больше лошадей вместе, тем труднее их спрятать.

Среди годовиков в табуне Урагана был черный жеребенок, красивый и живой, с двумя белыми ногами и необычным белым пятном на боку. Таура обратил внимание на него и на его мать, угольно-черную кобылу. Он понаблюдал за ней, и ему показалось, что она не похожа на дикую лошадь, решил расспросить про нее Урагана. Того, казалось, встревожил его вопрос.

— Черная? — ответил он. — Да, я зову ее Лубра, но она говорит, ее имя Горянка. Боюсь, что она и ее жеребенок еще навлекут на нас неприятности. Она домашняя, убежала из дому, от хозяина. Я ее не украл у людей, а отбил у одного глупого жеребца около оловянного рудника недалеко от истоков реки Инди. Я только потом узнал, что она сбежала от человека, а то бы, наверно, оставил ее там, где нашел. Я думал, что к тому времени, как приведу ее сюда, владельцы так далеко уже не доберутся. Теперь я в этом уже не так уверен.

— Оттуда до нас далеко, — заметил Таура.

— Ну да. Но я потом выяснил, что она участвовала в состязаниях и на спине у нее сидел всадник в яркой полосатой куртке. Думаю, люди ее ценят, как ценили Золотинку.

— Она недурна на вид, — сказал Таура, — да и жеребенок хорош собой.

— Да, она красивая, — отозвался Ураган, — и мчится как ветер, но мне так и не удалось научить ее всему, как ты научил Золотинку. Ее, конечно, нетрудно спрятать — она черная, но вот чтоб научить ее не оставлять следов — исключено! А жеребенок неплох, очень смышленый.

Утро выдалось прекрасное: яркий рассвет, розовые легкие облака. Таура покинул Урагана и уже возвращался к своему табуну, как вдруг его охватило острое желание побыть одному на этом прохладном свежем воздухе, пробежаться, взобраться как можно выше. Он тут же повернул и направился к самому высокому, покрытому валунами холму на Мотыльке Пэдди Раша, промчался между остро пахнущими эвкалиптами по серебристому ковру из листьев снежных маргариток, на которых скоро появятся большие белые цветы. Он прыгал с валуна на валун до самой вершины холма и встал там во всем своем великолепии силы и красоты, позолоченный встающим солнцем, его серебряные хвост и грива развевались на утреннем ветру. Он глядел на открывшийся вид, на весь этот край, который был его владениями, — на главный хребет, который он любил больше всего, где дикая лошадь могла странствовать свободно и независимо. Впервые ему пришло в голову — а будет ли ему позволено, чтобы кости его побелели именно здесь, или же место упокоения будет выбрано каким-нибудь молодым жеребцом, так же как он вынудил Бролгу драться под тремя высокими эвкалиптами? Единственным многообещающим жеребенком в табуне был Тамбо, сын Лубры. А его собственные красивые мышастые жеребята и один молочно-белый, который с возрастом потемнел, возможно, покинут табун и уйдут в какие-то другие места.

Он соскочил с валуна и помчался просто так, для удовольствия, направляясь к своему табуну. И вдруг он увидел вмятину на влажной земле. Он с разбегу присел на задние ноги и всмотрелся. Перед ним на мокрой земле виднелся след подкованной лошади.

К его удивлению, след не шел дальше. Тот, кто ехал на лошади, был почти так же хитер, как он сам. Не теряя времени, он направился прямо к табуну и нашел кобыл очень встревоженными.

Бун Бун потрусила к нему, едва завидела его.

— Тут был человек на лошади, он следил за нами, — сказала она, — черный человек, черный, как Лубра.

К ним подошла Золотинка, и Таура понял, что она очень обеспокоена.

— Я слыхала, как люди говорили между собой про черных охотников — что они ловко находят украденный скот. — сказана она. — Может, он приходил из-за Лубры? Я уверена, что она для них ценная кобыла. Пойдем спросим ее, были ли там, откуда она пришла, черные люди.

Таура все больше волновался, слушая Золотинку. Теперь ему стало ясно, почему подкованная лошадь почти не оставила следов. Он слыхал много историй от Бел Бел про аборигенов. Они тоже были дикие и были частью буша в еще большей степени чем брамби, — они владели им, как поссумы, как кенгуру.

Он велел табуну рассеяться по лесу среди снежных эвкалиптов, а сам бесшумно ушел напрямик через лес в поисках Урагана, чтобы с ним вместе расспросить черную кобылу Лубру.

Ураган удивился, увидав Тауру снова и так быстро.

— Что случилось, братец? — спросил он с тревогой.

— Черный человек на подкованной лошади помнился в горах. Золотинка думает, что надо расспросить Лубру, не было ли черных охотников там, откуда она.

Они нашли Лубру и Тамбо около заводи в небольшом ручье.

— Черный человек?.. — Вид у Лубры сделался испуганный. — Да, был такой. Он умел отыскать любую скотину, если она куда-то забрела. Я думаю, он ищет меня.

— Кобыла она глупая, — сказал Ураган, когда они ушли, — но что был такой черный человек, она, я думаю, знает точно.

— Осмотрю-ка я тут все вокруг попозже вечером, — пробормотал Таура. Он был встревожен. Похоже, не только Золотинка навлечет на них неприятности.

Весь день брамби оставались под прикрытием деревьев. Во второй половине дня Таура немного успокоился, так как все звери и птицы в буше вели себя как обычно, чего не было бы, будь тут поблизости человек. Таура видел, как динго шел по троне с таким видом, будто ничто не интересовало его, кроме еды. Даже сойки не издавали предупреждающих криков, а только трещали, насмехаясь над несчастной безобидной ехидной. Но перед самым закатом появился Ураган.

— Я видел черного человека, — сказал он, — а он видел Лубру. Возник между деревьями как тень — лошадь у него бурая, одежда на нем не то серая, не то зеленая или просто грязная, его почти не видно.

— Пригляди за табунами, — попросил взволнованный Таура, — а я пойду проверю, нет ли поблизости других людей.

В буше, когда Таура отправился на разведку, было спокойно. Только обычные вечерние звуки: шуршание, тихие шорохи, вомбаты вылезали погреться в последних приятных лучах заходящего солнца, зверьки, которые кормились днем, уходили по домам, а те, кто кормятся ночью, зашевелились, выходя на охоту. Таура знал, что ни один поссум не покажется снаружи до той странной норы безвременья, когда и не темно, и не светло. Тогда их заостренные мордочки, любопытные и задумчивые одновременно, высунутся из листвы эвкалиптов и уставятся на него, и он почует характерный для поссума запах, более едкий, чем у эвкалипта, но очень на него похожий.

Хотя Таура обыскал всю местность, которую так хорошо знал, он не заметил никаких признаков ни черного человека, ни кого другого. Все было тихо. У брода через Крекенбек шевелилась вода, черная и серебряная в свете звезд. Песок был чистый, если не считать следов от лапок мелких зверьков — обитателей буша — и линий, оставшихся от постепенно отступающей воды. Казалось, покой царил во всем буше, и только Тауру одолевали тревожные мысли, и покалывало кожу.

Он отправился назад, к табуну, ощущая все время, что где-то в этом мирном буше за ним следят чьи-то глаза.

На следующий день все было абсолютно тихо, обитатели буша вели себя как обычно. В сумерки Таура несколько раз обошел все вокруг. Он не заметил ничего необычного, не слышал ничего необычного и на этот раз ничего такого не ощущал. Вернулся он к табуну более успокоенным.

Ночь была тихая. Над всем краем вокруг истоков Инди висел Южный Крест, яркий и четкий. Даже и представить себе было невозможно, что в дружелюбном лесу где-то притаилась опасность.

Таура и Золотинка пошли вместе напиться из обросшей мхом лужи в начале длинной прогалины. В этом месте вода была очень чистая, они пили ее медленно, смакуя каждый глоток, втягивая воду сквозь зубы, и вода тихонько плескалась у них вокруг ноздрей. С юга до них донесся порыв ветра. Таура поднял голову. Внезапно он насторожился: ветерок принес звук, какого он никогда не слыхал, — будто дерево стучало о дерево, но он не мог догадаться, что бы это было. Вслед за звуком ветер принес и запах. Таура принюхался и прислушался.

— Запах человека, — прошептал он. — Они близко, а я не знаю, что они такое делают.

Легендарный прыжок

Таура и Золотинка бесшумно подошли к деревьям, под которыми спала Кунама. Бун Бун стояла поблизости, подняв голову повыше, чтобы лучше нюхать воздух, и направив вперед уши.

— Золотинке и Кунаме пора спрятаться, — сказал Таура. — Ты тоже пойдешь с ними, Бун Бун, я покажу тебе путь в мою Потайную долину и выход из нее. Надо торопиться. Я пошлю твоего жеребенка к Урагану сказать, что мы ушли и что я вернусь, когда ты, Золотинка и Кунама будете надежно спрятаны.

Золотинка растолкала свою дочку, и все четверо исчезли в темноте. Сперва они шли медленно, но, когда оказались на порядочном расстоянии от людей, перешли на рысь, держась при этом проходов со снежной травой, чтобы не оставлять следов. При свете звезд все молочно-белые лошади казались еле видным намеком на идущую лошадь, зато Бун Бун стала невидимой.

Им предстоял долгий путь, и надо было спешить. Он перевалили через вершину горы, а потом спустились по пологому склону, бесшумно ступая по мертвым листьям эвкалиптового леса с мятным запахом, иногда они шли по камням на дне высохшего русла, чтоб не оставлять отпечатков. Они шли рысью вперед и вперед.

Вдруг рядом с ними в ту же сторону проскакали три серебристо-серых кенгуру.

— Привет! — окликнул их Таура, который даже вздрогнул от неожиданности. — Почему вы идете ночью и откуда?

— Мы идем с другого берега Крекенбека, а ночью, потому что в горах ждут беды.

— Из-за людей?

— Да. Во всех преданиях, во всех историях, которые передаются от одних кенгуру к другим, по всему этому краю говорится, что когда белые люди нанимают черных людей ловить животных, они строят ловушки с хитростью и черных, и белых.

— Ловушки! — Таура вспомнил об ударах чего-то деревянного о деревянное.

— Мы ночевали недалеко от Крекенбека, когда вы вчера вечером проходили мимо нас. Мы вас видели, но не знаем, видели вас или нет люди, которые там спали.

Таура снова ощутил покалывание. Все-таки чьи-то глаза и вправду за ним следили.

— Никто не шевелился, — продолжал самый крупный кенгуру. — Они долго следили, ждали, не появишься ли ты, черный человек тебя не заметил, и они не могли понять, где ты. Наверно, когда вы подошли к воде, они уже все заснули, никто не пошевелился.

— Значит, вы слышали, как они переговаривались? А я и не почуял и не услышал их лошадей.

— Лошадей они оставили во впадине в миле оттуда. Да, мы слышали их разговоры. Человек, который был хозяином твоей кобылы, — кенгуру кивнул в сторону Золотинки, — хочет ее забрать, и когда он и его товарищи встретили черного охотника, который пришел искать большую черную кобылу, они все сговорились устроить большую облаву на брамби и загнать их во двор, который построили. Но тебя они не поймают. — Он понимающе взглянул на Золотинку. — Ну ладно, до свиданья, нам пора.

И трое кенгуру запрыгали дальше.

— Пошли, — сказал Таура. — Времени терять нельзя.

Они вновь двинулись в путь, переходя, где было возможно, на легкий галоп, вокруг стоял сильный сладкий запах мятных эвкалиптов. Наконец они достигли Укромной поляны и спустились в нее, а потом Таура велел им не отставать от него и повел их вокруг в свою Потайную долину.

В ночной темноте путешествие было как нельзя более опасным. Когда Кунама услыхала, как скатился камень и стал катиться, ударяясь о другие камни, а потом отскакивать от одной скалы к другой, и когда наконец звуки его падения затихли, ухнули в темноту и глубину, она в страхе отпрянула назад. Но Таура сказал ей: «Иди дальше!», и Золотинка сказала: «Иди дальше!», и Бун Бун, шедшая позади нее, сказала: «Иди!»

И все они стали спускаться вслед за Таурой, и их твердые, как камни, копыта вцеплялись в тропу, точно козьи копытца. Наконец они очутились на дне лощины около освещенной звездами реки, вокруг них темнели высокие утесы, и опасный, дух захватывающий спуск был позади.

— Я должен вернуться к остальным, предупредить их, — сказал наконец Таура. — Оставайтесь здесь. Когда наступит день, вы увидите, как здесь много травы. Я вернусь к вечеру.

Он повернулся, чтоб уйти, его бледная тень очертилась на склоне утеса, но тут же вернулся назад, в глазах его отражался звездный свет.

— Если меня поймают, — сказал он, — я все равно убегу и вернусь к вам.

После чего он стал подниматься наверх, оставив двух кобыл и свою маленькую дочь в незнакомой им долине.

Теперь Таура действительно спешил. Он думал о своих кобылах, об Урагане, о звуках строящегося загона. Люди, возможно, не начнут облаву раньше полудня или второй половины дня. Им известно, что лошади выходят на пастбище рано утром, пока прохладно, и тогда найти их труднее. Где-то в глубине его сознания, похожее на сон, теплилось воспоминание: он скачет рядом с матерью в какой-то душный день, люди тогда тоже построили двор-западню и гнали туда всех диких лошадей буша.

Таура мчался дальше. Медленно наступал рассвет — серебристого оттенка небо, свежесть. Маленький серый дрозд завел свою песню у самого ручья, где остановился Таура, чтобы напиться. После чего, задыхаясь, весь в поту, он поспешил дальше.

Приближаясь к вершине горы, он стал двигаться еще осторожнее, но там не было никаких признаков опасности, никаких признаков того, что у подножия горы собралась большая группа скотоводов с собаками, готовых плотным кольцом окружить лошадей и погнать их к загону.

Сперва Таура поспешил найти Урагана. Если бы он не знал так хорошо своего брата по ветру и бурям, он бы его не заметил, но, вглядываясь в гряду снежных эвкалиптов, он с трудом, но различил за листвой и ветвями очертания этого благородного коня.

Ураган с изумлением уставился на взмыленного Тауру.

— Что случилось? — спросил он.

Тот рассказал все, что знал, и добавил:

— Все лошади должны попытаться прорваться через заслоны. Вероятность спастись будет больше, если они побегут по одной или по двое.

Ураган кивнул.

— На юг идти бесполезно. Оттуда пришла Лубра и черный скотовод.

— Это верно, — согласился Таура. — Лучше спрятаться в диких зарослях за Крекенбеком. Там какое-то время скрывался я с моим первым маленьким табуном. Я как раз проходил там сейчас и никого не видел.

— Лубра — глупая лошадь, — проговорил Ураган, очевидно, раздумывая, какие она может навлечь неприятности. — Ну что ж, надо идти.

Таура вытянул вперед свою светлую морду и куснул Урагана в шею.

— Надеюсь, мы с тобой еще увидимся после сегодняшнего. — сказал он.

И жеребцы отправились через буш, чтобы предупредить своих кобыл, — не имеющий себе равных серебряный конь и благородный гнедой с красивой головой и большими добрыми глазами.

— Идите! — велели они кобылам с маленькими жеребятами. — Идите! — велели они годовикам. — Вместе идут только кобылы с жеребятами, а у остальных больше возможностей спастись, если будете идти поодиночке.

И вскоре в буше замелькали тени, они прятались тут, прятались там, и все двигались на северо-восток — кобылы с малышами, иногда две нерожавшие кобылы вместе, жеребята обоего пола — и отдельно, но внимательно следя за всеми, гнедой и серебряный жеребцы.

Появление двух взволнованных валлаби, которые бежали ему навстречу, заставило Тауру осознать, что люди уже плотно окружают их. Вслед за валлаби мчался динго.

— Человек! — тявкнул он и поспешил дальше.

Таура понял, что они опоздали, но все-таки, увидев двух своих серых кобыл, вывел их в глубокое русло знакомого ему ручья и велел неслышно идти вдоль него, пока они не убедятся, что люди ушли, а тогда с наступлением ночи, если все будет в порядке, двинуться в сторону Укромной поляны.

И тут вдоль ручья пробежала голубая пастушья собака.

Таура вскочил на скалистый склон.

— Не останавливайтесь, — крикнул он кобылам. — Собака увяжется за мной.

Собака и в самом деле бросилась за ним, но за то время, что протекло после первой облавы на брамби, Таура знал, как управиться с одной собакой. Он собирался подпустить пса поближе, а затем лягнуть его задними ногами. Но псу совсем не хотелось, чтобы его ударили, поэтому он остался стоять поодаль и залаял.

Таура бросился на него, оскалив зубы, готовый нанести удар. Собака отскочила в сторону, и Таура кинулся за ней. Однако хозяин собаки уже услыхал возню и лай и кинулся к ним, щелкая кнутом, чтобы призвать на подмогу других людей и собак.

И вдруг под высокими эвкалиптами все пришло в движение: люди, лошади, собаки, щелкали кнуты, кричали люди — Тауре пришлось повернуть и мчаться опять в гору. Люди были повсюду: люди из Муррея, которые охотились за Золотинкой, люди из Бенамбра, охотившиеся за Луброй, люди со всего края близ Снежной реки, которые тоже захотели участвовать в охоте. Некоторые были из лучших всадников горной страны. Среди них одни ехали на породистых лошадях, другие — на проворных вьючных, а еще нашлись люди с превосходными собаками. И все они хотели поймать Золотинку и Горянку, которую Ураган назвал Луброй.

Таура решил, что лучше всего попытаться тихонько спрыгнуть в русло старого глубокого ручья и переждать там, пока охота промчится мимо. Впереди имелась чаща снежных эвкалиптов и зарослей хмеля. Таура нырнул в заросли, быстро протиснулся сквозь них и спустился по каменистому отрогу вниз, в ручей. Он постоял там среди кустарника и больших камней на дне, стараясь дышать как можно беззвучнее.

Спасения не было! На него с остервенелым лаем набросились две собаки. Таура не тронулся с места и ударил их передними ногами, но тут же раздалось щелканье кнута. Сделав последний выпад передними ногами, он выскочил из русла и кинулся вверх по ручью. Но тут же просвистела веревка и упала, не долетев до Тауры. Человек был совсем близко. С быстротой брошенного ножа Таура развернулся на месте в попытке уйти вниз по течению, пока человек свертывал лассо. Собаки снова подступили к нему ближе. Он укусил одну и лягнул другую и тут же увидел еще одного человека с лошадью, стоящих ниже по ручью. Он бросился вверх, на край скалы, но там с вершины ему навстречу шел третий человек.

Таура поскакал прямо сквозь заросли буша — большой молочно-белый конь с развевающимися гривой и хвостом мчался галопом, а его все время теснили вверх люди. Сейчас, когда его свобода снова оказалась под угрозой, он больше, чем когда-либо, чувствовал себя невыразимо живым. Он ощущал каждый светлый волосок на своей шкуре, казалось, каждый из них покалывало, каждый что-то чувствовал, каждый прислушивался. Он ощущал свои прижатые назад уши, нос, остро видящие глаза. Он ощущал твердость своих копыт, огромную силу своих ног, крупа, плеч. Он ощущал все это и всего себя, мощного серебряного жеребца, прыжками взбирающегося в гору, которого изводят собаки и люди.

«Сила, отвага, хитроумие Бел Бел, не подведите меня», — подумал Таура, и снова голос Бел Бел словно эхо разнесся по бушу и прозвучал в его ушах сквозь топот копыт: «Я назвала тебя в честь ветра…»

«Скорей, скорей», — торопил он себя, а вокруг, отдаваясь среди скал, все разрастался грохот барабанящих копыт. Дикие лошади скакали со всех сторон, отовсюду их преследовали всадники и собаки. Скоро их погонят мимо пастбищ. Тауру вдруг озарило: он вспомнил, с какой стороны раздавался деревянный стук, когда люди строили загон. Да, их гонят именно туда.

Он кинулся в густую чащу снежных эвкалиптов, и коснувшиеся его шкуры кожистые листья дали ему опять почувствовать свои размеры, свою силу. Оставалась еще одна возможность спасения — каменистое ущелье, где они с Ураганом еще жеребятами прятались от Дротика. Он был уверен, что западня находится где-то вблизи ущелья.

Человек на красивом гнедом уже подъехал совсем близко. Таура услышал свист веревки и в отчаянии на полном ходу вдруг остановился и рванулся в сторону. Веревка ударила его по уху и упала на землю как мертвая змея. Грохот копыт усилился. Рядом с Таурой теперь оказалось шесть лошадей, они скакали бок о бок с ним, все в поту, задыхаясь, их жаркое дыхание смешивалось с его тяжелым дыханием. Он видел их дико вытаращенные глаза. Среди них была кобыла, которую он взял из табу, на Дротика, и глупая Лубра вместе с Тамбо. Вот бы увидеть еще Урагана.

Вот они уже на пастбище, еще одна группа скачущих лошадей оказалась с ними. Грохот копыт звучал уже как сплошной гром и такой же грозный. Таура почувствовал страх, пронизывающий всю толпу.

Беспрерывно к ним присоединялись все новые лошади. Где-то среди них должен быть Ураган, но лошадей было слишком много, они скакали слишком тесной толпой, и разглядеть среди них Урагана было невозможно.

Внезапно он заметил — глаза его были приучены подмечать все непривычное — длинный забор, прячущийся среди деревьев. Толпа лошадей уже неслась вдоль него. Должно быть, это крыло двора, люди строят такие для своего скота. Таура изо всех сил напрягал зрение, пытаясь разглядеть двор. Он догадывался, что западня там, позади зарослей. Единственный способ спасения — это если бы прорвался, сломав загородку, весь табун.

— Поверните на запад! — убеждал он. — Передавайте всем — поверните к западу!

Но на западном фланге ехали все те всадники, которые не гнали лошадей сзади, а только кричали и щелкали кнутами. Прорваться через них будет трудно.

— Давайте! Давайте! — выкрикивал Таура. — Поворачивайте на запад и прорывайтесь через людей.

Он и сам свернул, побуждая и других, скакавших сбоку от него, повернуть с ним вместе, а затем повел их с невероятной скоростью. Остальные последовали за ним.

Люди, ехавшие сзади, немедленно поскакали туда же, стараясь опередить лошадей, а те, кто находился сбоку, усилили крики и щелканье кнутом.

Таура мчался навстречу людям стремительно, как, вероятно, никогда прежде, и слышал тяжелый топот множества лошадей рядом с собой. Но люди уже неслись наперерез, их было столько, что казалось, между ними нет никакого просвета.

Таура внезапно издал крик, подавая знак мчавшимся лошадям, и врезался на полном ходу в одного из всадников на небольшой темно-каштановой лошади и вышиб того из седла. И тут же получил ослепляющий удар кнутом по глазам, и хотя ему удалось избавиться от одного, к нему бросилось, казалось, человек двадцать. В полном отчаянии, ощутив неуверенность лошадей позади себя, он снова бросился в атаку, но тут же защелкали кнуты и полетели две веревки, и он понял, что люди хотят поймать его больше, чем любого другого брамби, именно его и Лубру, раз уж пропала Золотинка. Он увернулся от еще одной летящей веревки, чуть не поймавшей его, и увидел, что вся масса лошадей уже повернула.

На миг его охватило отчаяние, но тут же возникла надежда. Он бежал сейчас прямо к длинной изгороди, а не вдоль, а значит, он мог перепрыгнуть через нее. На той стороне — ущелье… все-таки есть шанс.

Таура опять был почти во главе бегущих, хотя и старался не оказаться впереди всех, старался, чтобы его почти белую шкуру хотя бы отчасти прикрывали безумно мчавшиеся гнедые, бурые, черные, каштановые. В воздухе стоял густой запах праха. Он должен сохранять спокойствие. Впереди маячила загородка. Передние лошади увидели ее и старались замедлить бег, а люди старались завернуть толпу, чтобы лошади не врезались в изгородь и, сломав, не рухнули в глубокое ущелье.

Таура приготовился к прыжку, он надеялся только, что какая-нибудь лошадь не налетит на него в момент прыжка. Он укоротил шаг, весь собрался и прыгнул вверх изо всех своих могучих сил. Потом, прижав к телу передние ноги, взвился вверх.

— Выше! Выше! — твердил он себе, изгородь оказалась очень высока.

Он услыхал крик сквозь грохот копыт, затем крики многих людей и опять щелканье кнутов. Люди только видели, как он взметнулся в воздух, но Таура уже знал, что взял преграду. В прыжке он успел заметить каменистую землю по ту сторону загородки.

Он приземлился благополучно и в два прыжка оказался на краю ущелья. Таура отлично знал, где он и как спуститься вниз. Спрыгивая, он услышал грохот и треск. Брамби врезались в загородку и сломали ее.

Какой кусок они выломали, Таура не знал, потому что ни одна лошадь не показалась на краю, пока он там стоял. Торопясь скрыться, он не увидел и не услышал, как люди пытались отогнать брамби от края утеса и загнать обратно тех, кто успел снова прорваться.

Таура долго шел по ущелью, хотя это и вело его в противоположную сторону от Потайной долины, шел, пока не достиг еще одной глубокой расщелины, спускавшейся в ущелье с востока. Он свернул туда и пошел по ней, часто оглядываясь, чтобы проверить, не следует ли кто-нибудь за ним. Дойдя до конца расщелины, Таура из осторожности пошел через буш. Он не видел никого и не слышал никаких необычных звуков, но был убежден, что за ним кто-то следит, так как ощущал знакомое покалывание кожи… Пока он не убедится, что находится в безопасности, к Потайной долине идти нельзя.

Прошел час, и по-прежнему не было никаких признаков погони. Таура немного повернул по направлению к двум долинам. Скоро уже наступит вечер, а его не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Он застыл неподвижно в гуще мятных эвкалиптов и кустов с листьями-одеялами и стал ждать. И через некоторое время показались две лошади: они тихо, очень тихо пробирались между деревьями в сторону Укромной поляны. Они все приближались и приближались, и Таура узнал их — это были Ураган и Тамбо!

Он страшно обрадовался Урагану, но расспрашивать его про остальных лошадей было некогда, потому что Ураган сразу сказал:

— Я так и надеялся, что мы тебя найдем. Лубру поймали, хозяин Золотинки видел, как ты сбежал, и взял с собой черного охотника, чтобы тот помог найти тебя. Лучше тебе пойти в Потайную долину, только ни в коем случае не оставляй следов. А мы с Тамбо пойдем вниз по течению и постараемся добраться до Укромной поляны. До свиданья, братец.

— До свиданья, — отозвался Таура и быстро углубился в буш.

Он не мог не подумать — а не в последний ли раз он скользит как тень между высокими деревьями, и ему даже на мгновение представилось, что это идет какая-то другая лошадь, которую он видит во всем ее серебряном великолепии.

Таура пробежал уже около пяти миль, когда услышал какой-то звук. Кто-то был рядом! И тут он увидал их: хозяина Золотинки, черного охотника и всадника на прекрасной черной лошади, а с ними четырех собак.

Таура застыл на месте и как будто слился с зарослями, но тут заскулила собака, и он понял, что пришло время мчаться как ветер.

Он твердо решил, что не поведет их к Потайной долине. Но выбора, в сущности, не было — они гнали его именно в ту сторону.

Люди сидели на хороших скакунах, зато у Тауры не было на спине седока, и он мог скакать быстрее. Если бы только продержаться до вечера… Люди не видят в темноте… Он старался увертываться и вилять из стороны в сторону, только чтобы сбить их с направления к своим двум долинам, но больше он ничего не мог сделать и только с трудом держался впереди.

Он мчался изо всех сил и вдруг понял, что ни за что не допустит, чтобы они поймали его. Пусть лучше его убьют на бегу. Если они так и будут гнать его к Потайной долине, он, может, еще успеет достичь утесов, а может быть и нет. Но если они будут совсем настигать его, он в любом случае спрыгнет, уже не пытаясь найти знакомый путь вниз.

Ему удалось в какой-то миг бросить взгляд назад, и он убедился, что одна из лошадей, большая черная, очевидно, охромела, и теперь за ним следуют только две.

Свет начал угасать. Скоро наступит время поссума, неопределенный промежуток света между ночью и днем — света, который мог бы принадлежать и ему, Тауре. Неожиданно с севера подул ветер и принес запах дождя. Усталость после целого дня бегства куда-то подевалась сразу, Таура почувствовал, как силы возвращаются к нему. Это время принадлежало не только поссумам, но и ему. Свет почти померкнул, вот-вот пойдет дождь и смоет следы. Он скакал и скакал и настолько опередил охотников, что мог теперь выбрать себе путь между утесами.

Вот и два высоких эвкалипта, отмечающих место для прыжка вниз. Таура весь подобрался, глаза его словно пронзали темноту, ветер окутывал его. Он подошел к самому краю утеса и прыгнул — сквозь свет, который нельзя назвать ни светом, ни темнотой, — спрыгнул на поросшую травяную площадку, выступ, который уже раньше испробовал как опору, почувствовал ее надежность и немедленно взвился в следующем прыжке. И все, что видели люди, был бледный призрак лошади, летящей в пространстве, а когда они доехали до края и заглянули вниз, уже ничего не было видно и слышно — лишь один камень долго катился по склону, падая куда-то в глубину.

Даже черный охотник не представлял себе, чтобы лошадь спрыгнула здесь и осталась в живых, и не мог вообразить, чтобы внизу была прекрасная долина, где прятались Золотинка, Кунама и Бун Бун. Люди поехали назад, огорченные тем, что загнали насмерть, заставили спрыгнуть с утеса такого красивого коня. Ночью пошел дождь и смыл все отпечатки, а наутро черный человек забрал Лубру и отправился на юг.

Хозяин Золотинки искал ее все лето и еще несколько следующих, но не нашел даже признаков кобылы. И хотя он часто рассказывал о том, как серебристый жеребец спрыгнул с утеса и разбился насмерть, все же вокруг костров ходили истории о том, что видели, как большой серебряный жеребец скакал по твердому снегу по хребту Бараньей Головы, про коня-призрака, пившего воду из реки Крекенбек, о том, как лошадь, которую все считали мертвой, появилась во время метели около хижины Мертвой Лошади и снова исчезла, о крике дикого жеребца, который мог издать только Таура. Но ни один человек не знал, где скитался сын Бел Бел.

Примечания

1

Брамби — дикие лошади Австралии, которые ведут свое происхождение от домашних лошадей, убежавших или отпущенных на свободу своими хозяевами во времена золотой лихорадки 1851 года. Живут на свободе большими табунами (до 70 голов). Подвергаются отловам и отстрелам, потому что наносят большой урон фермерским хозяйствам (прим. верст.).

Content

Элайн Митчелл
Серебряный конь

Рожденный при яростном ветре

Табун Громобоя

Зададим жеребятам жару

Облава на брамби

Человек есть захватчик

Невидимые на снегу

В поисках травы

Новоприобретенная мудрость

Смертельный бой

Человек на черной лошади

Время мчаться как ветер

Наступление весны

Легенды о Тауре

Дротик

Золотистая красавица

Опасность и спасение

Тауре приходится бежать

Охотится лошадь, охотится человек

Золотинка — главная награда

Таура ищет

Властелин Каскадов

Черный человек, подкованная лошадь

Легендарный прыжок

Примечания