Данил Корецкий

Секретные поручения 2. Том 2

Глава десятая

Парадоксы судьбы. Кирьян и Жданкова

– А что это за чучело огородное к Петровскому завалилось? – спросила Таня Лопатко.

– Понятия не имею, – сказал подошедший Курбатов. – Не помешаю?

Он галантно оскалился и, не дожидаясь ответа, присел одной ягодицей на подоконник. Под задравшейся брючиной обнажился ровный, без единой складки, черный носок.

– Пожалуйста, Александр Петрович, – с опозданием отреагировал Вышинец.

Курбатов включил зажигалку, прикурил и стал в упор рассматривать Таню Лопатко.

– Я вам нравлюсь, – угадала Таня, выпуская дым через угол рта.

– Вы замечательно выглядите, Танечка, – сказал Курбатов.

– С годами я только хорошею, – опять угадала она.

– Какой замечательный сегодня день, – сказал Курбатов.

– Что в переводе означает: а не пойти ли вам по своим рабочим местам. Ладно уж, сдаюсь, – Лопатко бросила окурок в жестяную банку и по-мужски сплюнула туда. – Мы с Колей уходим. Не будем вам мешать.

– Адьёз, – не возражал Курбатов.

Коленька отлепился от подоконника и послушно поплелся за ней. Курбатов какую-то долю секунды смотрел им вслед: вот Лопатко притормозила, давая Коленьке догнать себя, и теперь они идут рядом – зрелая женщина и зеленый пацан, вчерашний студент. И тут же Курбатов поймал какую-то искорку между ними, тоненький бледненький разрядик. В таких случаях он ошибается редко. В память легла короткая запись: а ведь Танька трахает этого Вышинца. Курбатов не знал, понадобится ему эта запись когда-нибудь или нет. Он поймал информацию машинально, как тигр прихлопывает пробегающего мимо лемминга. Именно машинально. Потому что сейчас он выслеживал другую дичь. Куда более интересную.

Пять минут назад огородное чучело в новенькой, но совершенно не по росту и оттого нелепой спортивной куртке мялось на крыльце у входа в прокуратуру. Завидев Александра Петровича Курбатова, возвращающегося с обеда, чучело сделало несколько нервных движений, выдающих одновременно инстинктивное желание убежать отсюда подальше и в то же время объективную невозможность это сделать, – как если бы оно было приковано цепью к массивной двери.

Александр Петрович притормозил, невольно заглядевшись на этого представителя хомо сапиенс. Тот был худ, небрит, от него воняло овощехранилищем и общим вагоном, и вдобавок его испитое лицо показалось Курбатову чем-то знакомым.

– Что надо? – бросил Александр Петрович, сдвинув брови.

Чучело опять дернулось, изобразив на лице винегрет из подобострастия, нахальства и полного осознания собственной вины.

– Я, ета самае, вабщета, ну… – выдавило оно.

– Пошел вон, – сказал Курбатов, именно такого ответа и ожидавший. Он взялся за ручку двери. – Сейчас охрану позову.

Но чучело почему-то не исчезло в тот же миг. Оно дрожало, мигало и дергалось, но не уходило.

– Я вабщета к этому, как его. К следачку вашему.

– К кому? – Курбатов наклонился.

– Ну. К следователю, ета. Значить.

– К какому следователю? Фамилия?

– Петров… – Чучело запнулось от волнения и тут же коротко нервно рассмеялось. – Ага. Петровский, ета. Ну, тут застрелили когда одного. Так я там был, ета. Кирьяном меня звать. Ну, короче, Кириченко, ета. Свидетель. Так я туда… А там ваш, этот. Седой. Не пускает. А я документ дома оставил. На телевизоре, ета. А он не пускает…

И вот тут Курбатов вспомнил. Пошелестел папками и – нашел. По делу Курлова проходил свидетелем некий бомж. Фамилия, фамилия… Может, и Кириченко. Не в этом дело. Свидетель был единственный. Один. Вот это самое чучело.

– А что у тебя за дело к Петровскому? – спросил Александр Петрович. – Вспомнил что-нибудь новенькое?

– Ну… – в раздумье произнес Кириченко. – Типа.

– Он тебя вызывал? Повестка есть?

– Не так чтобы… – Чучело смутилось. – Ета. Вообще-то нет.

Курбатов посмотрел на него.

– Хорошо. Пойдем.

Степану Ванычу, сидевшему на вахте, важняк только коротко кивнул: это со мной. Кириченко бросил через плечо:

– Ну, понял, дед?

– Это кто из нас еще дед… – проворчал Ваныч.

– Последняя дверь, видишь? – Курбатов нацелил бомжа в нужном направлении. – Давай, топай.

И тот потопал, шелестя новенькой, еще негнущейся курткой… И зашел в кабинет к Петровскому.

* * *

– Короче, что тебе надо? Я тебя вызывал? Нет. Тогда чего пришел? Что-то новое вспомнил?

Денис старался говорить спокойно, хотя было заметно, что он скрывает бушующие внутри чувства. И это не было раздражение, вызванное внезапным визитом бомжа-доходяги из Первомайского парка. Кстати, сейчас он не казался немощным доходягой – обычный мужик, далеко не старый. Отмыть его, постричь, причесать, наодеколонить, приодеть в костюмчик – и в «Белом Замке» его не отличить от других посетителей. И сидит он не так, как сидят бомжи, – уверенно и по-хозяйски. И смотрит, хотя и не совсем прямо, но только наполовину искоса, – как трусливый свидетель на очной ставке, решившийся все же изобличить своего визави. Поэтому чувство, которое испытывал Денис, было чувством сильного беспокойства, чтобы не признаваться себе в том, что это был страх.

– Вспомнить пока не вспомнил, но вспоминаю… Там под фонарем все видать было…

– Опять старая песня? Чего тебе надо?

– Справку мне выпиши…те. С подписью, печатью, как положено…

– Какую справку?

– Такую. Ментам, дворникам и вообще всем. Чтоб меня не трогали… Не гнали отовсюду… И пускали погреться, если совсем холодно…

– Ты что, офонарел?! – заорал Денис. – Куда пускали?! Пропуск-«вездеход» тебе выписать? В областную администрацию, УВД и чужие квартиры?! Ты соображаешь, чего говоришь?!

– Соображаю, – свидетель Кириченко тыльной стороной ладони вытер оттаявший нос. – В ментовку мне не надо, меня туда без всякого пропуска таскают… А из подвала пусть не гонят… Несправедливо так… Одним все можно, другим ничего… А то вспомню чего такое… Кой-кому не понравится…

И посмотрел Денису прямо в глаза, странным взглядом, в котором смешивались трусость и наглость.

Черт… Следователь Петровский на миг растерялся. А в следующий миг свидетель Кириченко отвел взгляд. И опять превратился в обычного бомжа. В кабинете воняло немытым телом и какой-то кислятиной.

– Ты где живешь?

– На Богатяновке… И в Прошино дом имеется…

– Какой такой дом? Чей дом?

– Вроде гостиницы…

Денис почесал в затылке. Свидетель Кириченко становился проблемой. И ее следовало решать.

– Черт с тобой, дам я тебе справку! Только сейчас уточню кое-что, дополнительный протокол составим…

– Вначале справку…

Денис быстро набрал текст, вывел его на принтер, подписал и поставил внизу печать и дату.

– На, держи!

Грязная, заметно подрагивающая рука с трепетом приняла документ.

«Справка. Выдана настоящая гр. Кириченко Анатолию Олеговичу в том, что он является свидетелем по уголовному делу, имеющему большое общественно-политическое значение. Следователь прокуратуры города Тиходонска, лейтенант юстиции Петровский Д. А.»

– Ничего себе! – потрясенно выдохнул Анатолий Олегович. В официальных документах обычно сообщалось, что он был подобран пьяным, или выражался нецензурной бранью, или мочился в общественном месте, за что подвергается административному взысканию. Еще никогда должностное лицо правоохранительных органов не отзывалось о нем так положительно.

– А чего ж не сказано, чтоб не трогали и пускали?

– Это и так ясно, – Денис быстро составлял дополнительный протокол допроса. – Милиция тебя теперь трогать не будет. Если ты, конечно, не совершишь чего…

Действительно, любой участковый, пэпээсник или сержант из вытрезвителя, увидев такую удивительную справку, поймет одно: бомжара сейчас нужен следователю, а потому прессовать его – себе дороже. Через месяц-два попадется, тогда и можно будет взять реванш по полной программе! Да если даже гражданин Кириченко попадется на зуб какому-нибудь оперу или дознавателю, те обязательно позвонят Денису – посоветоваться: что там и как…

– Только ты особо этой справкой не размахивай, – предупредил Денис. – Кто не понимает, может отобрать, да еще и рожу набить!

Он бы и сам с удовольствием набил рожу гражданину Кириченко, но… пока руки коротки!

– На, подписывай! – он протянул свидетелю протокол.

«Я, Кириченко Анатолий Олегович, хочу сообщить, что вспомнил приметы человека, стрелявшего в Первомайском парке в гражданина Курлова. Рост примерно метр восемьдесят, полный, лицо круглое, грубое, волосы рыжие, растрепанные. Он был без головного убора, в расстегнутой телогрейке, под которой была надета тельняшка. Кажется, летом я видел его в порту и мы пили пиво на набережной, с ребятами. Имен ребят я не знаю. А рыжего звали, по-моему, Володя. Он говорил, что сам из Оренбурга, или из Алтайского края, я точно не помню. Точно помню, что он был судим за кражу и освободился недавно из ИТК Тиходонской области. Из какой ИТК освободился, он не говорил. Володя, когда проходил мимо меня, показал мне нож и сказал: „Молчи, сука!“ Поэтому я вначале не хотел его называть. Но теперь я осознал свой гражданский долг свидетеля и решил рассказать всю правду. Опознать его я смогу, как лично, так и по фотокарточке. С моих слов написано верно и мною прочитано…»

Свидетель Кириченко прочел, пожевал губами, почесал и без того лохматую голову и посмотрел на следователя Петровского.

– Какой такой Володя? Я пил пиво, но не с Володей, а Колей. Он, правда, тоже рыжий…

– Тогда допиши внизу: «Возможно, Володю зовут Колей». А потом подписывай. Тебе не все равно? Если ты не важный свидетель, то как я тебе справку выдам?

Старательно сопя, Кириченко принялся выводить свои каракули.

Отлично! Теперь надо поискать этого рыжего, уголовное дело распухнет, объем работы следователя будет виден невооруженным глазом: еще бы, отработаны две версии – с парнем из кафе «Лабинка» и ранее судимым Володей-Колей. Значит, следователь выложился полностью, сделал все, что от него зависит. И не его вина, что дело пришлось приостановить. В архиве десятки приостановленных дел, лежат себе, пока не выйдут сроки давности…

– Все, подписался…

– Ну и отлично! Молодец, Анатолий Олегович!

Если теперь этот козел решит открыть свою пасть и дать третье описание стрелявшего, да еще укажет на самого Петровского, то ясно будет, что он просто сумасшедший! Но держать его надо на коротком поводке, чтобы знать, чем он дышит…

– Я тебе тут свой телефон напишу, если что – звони!

Для закрепления доверительных отношений Денис хотел пожать ему руку, но не смог преодолеть брезгливости.

– Будь здоров, Анатолий Олегович! И помните, ты… вы важный свидетель по уголовному делу!

Счастливый и окрыленный Кирьян выскочил в коридор.

* * *

Курбатов курил, точнее, ждал и курил. Он выкурил сигарету до половины, встал с подоконника и прошелся по коридору. Опять сел. От курилки до двери с табличкой «Петровский Д. А.» было всего четыре шага. Курбатов слышал доносящиеся оттуда голоса. Не слова, нет. Только голоса. Он задумчиво обмакнул окурок в банку, крутанув его по краю, так что красный наконечник сигареты заострился. Обычно даже голосов не слышно. Он, Курбатов, можно сказать, ветеран этой курилки, его задница помнит каждый выступ этого подоконника, он знает наизусть каждый потек масляной краски на радиаторе. И он никогда не слышал, как разговаривают в кабинете Петровского. Почему? Потому что там именно разговаривали, а не кричали. А сейчас кричат. Вернее, кричит один Петровский. А чего ему кричать, спрашивается?

Курбатов затушил окурок, сунул руки в карманы брюк и походкой американского сенатора подошел к лестнице, спустился на один пролет к вахте.

– Просьба к тебе, Ваныч. Скоро от Петровского выйдет свидетель…

Ваныч открыл было рот, чтобы переспросить, но Курбатов перебил его:

– Да. Тот самый. Проводишь его ко мне. Только чтоб Петровский не видел. Так надо. Лады?

Спустя десять минут в кабинет Курбатова постучали.

– Войдите.

Кириченко лишь немного приоткрыл дверь, словно очертив для себя границу дозволенного, с шелестом протиснулся в узкую щель и застыл на пороге. С ним в кабинет проникло и облако далеко не благородных запахов.

– Мне тут сказали, ета сама…

– Закрой дверь и садись. Выпить хочешь?

Бомж хрипло хихикнул от неожиданности. На столе у Курбатова стояла ноль семь «Пшеничной», а рядом – стакан, тарелка с крекерами и даже банка с черными оливками. Пир горой. Хозяин кабинета сидел нога за ногу, нарисовав на лице небрежно-покровительственную улыбку.

– Ну, что застыл? Или ты будешь как этот, в «Судьбе человека», – после первой не закусываю?

Кирьян оскалился. Он понял шутку. Он не дурак. Его приглашают за стол. Надо расслабиться. Когда расскажет своим на Первомайке – не поверят. Кирьян поднялся, документ заимел, пьет с начальниками, шутит с ними. Это ж надо…

Он сел. Начальник ловко открыл бутылку и налил точно вровень с краями стакана. Достойного человека сразу видать.

– Пей.

– Так я ж один, ета сама… – объяснил Кирьян. – Как-то нехорошо…

Курбатов без лишних слов достал второй стакан, плеснул на дно, выжидательно посмотрел на бомжа. Сам он пить не собирался – водка была паленой, изъятой из недавно накрытого подпольного цеха. Неизвестно было даже, на каком она спирте – пищевом, техническом или метиловом.

Кирьян выпил, двигая вверх-вниз острым кадыком. Поставил стакан и, уже не смущаясь, деловито залез пальцами в банку с оливками. Достал одну оливку, посмотрел на нее.

– Слива, что ли?

Курбатов молча налил ему еще. Кирьян, жуя оливку, тут же протянул клешню, но важняк прикрыл стакан рукой и отодвинул в сторону.

– А теперь скажи: что там у вас с Петровским произошло? – спросил он, устремив гипнотизирующий взгляд в слабые глаза бомжа.

– Да ничего, – ответил тот и посмотрел в пол. Не только искушенному Курбатову, но даже Коленьке Вышинцу или Васе Ляпину было бы понятно, что он врет.

– На, еще выпей! – Важняк отдал стакан. Но бомж замешкался, и стало ясно, что он намерен упорствовать. – Пей, пей, не стесняйся, у меня еще есть…

Кирьян не выдержал и привычно махнул стакан до конца.

Курбатов привстал, оперся кулаками на столешницу и наклонился вперед.

– Ты что здесь расселся, скотина! – рявкнул он и вытряхнул тарелку с крекерами в лицо Анатолию Олеговичу. Вначале он хотел выплеснуть в него оливки, но тогда пришлось бы засрать весь кабинет. – Ты что, в пивную пришел?! А ну встал!

Пораженный столь резкой переменой, Кирьян вскочил.

– Я тебя сейчас закрою в камеру с бандитами, а им шепну, что ты «наседка»! Знаешь, что с тобой будет?! – страшным шепотом заорал важняк. – Ты что мне тут лапшу вешаешь?! Думаешь, я не знаю про Первомайку?

Анатолий Олегович почувствовал, что сейчас обмочится. Но тут зазвонил прямой телефон Рахманова.

– Я слушаю, Евгений Николаевич, – сказал Курбатов обычным ровным голосом. – Есть, иду!

И неожиданно улыбнулся.

– Не обижайтесь, Анатолий Олегович, – я пошутил. Приберитесь тут немного, печеньице соберите, я сейчас вернусь…

«Да, стану я тебя дожидаться, как же…» – подумал Кирьян.

Но дожидаться пришлось, потому что Курбатов, уходя, запер дверь на ключ. Кирьян быстро собрал с пола крекеры. Переполненный мочевой пузырь готов был разорваться. Оглядевшись, он помочился в горшок для цветов. В щели за сейфом он увидел деревянную биту – вещдок с убийства на Театральном спуске. Пригодится! Если что, дам этому пидору по тыкве и сбегу. Не идти же к бандюганам под молотки…

Он наполовину засунул биту в штанину, верхнюю половину прикрыл курткой. Теперь сесть на стул было нельзя, и он замер у стола по стойке «смирно».

Почти сразу стремительно ворвался хозяин кабинета.

– Значит, так, дружище, я очень спешу, но разговор наш не окончен! Вот мой телефон, – он черкнул номер на бланке «Старший следователь по особо важным делам прокуратуры города Тиходонска Курбатов Александр Петрович».

– Завтра позвони, я скажу, во сколько подойти. Будем дружить. Что нагрубил тебе, не обижайся: сорвался – нервы на пределе… Такая работа, с ума сойти можно. Спасибо, что убрал тут все. Не обижайся…

Приобняв Кирьяна за плечи, Курбатов довел его до двери, как лучшего друга. Даже исходящая от бомжа вонь его не смущала. И грязную руку он пожал без всякой брезгливости. И задержал ее в неожиданно крепкой ладони, и улыбнулся дружески.

– А если не придешь, я тебя найду и яйца вырву, – продолжая дружески улыбаться, сказал он. – Спроси у кого хочешь про Курбатова, все подтвердят: так и сделаю. Оторву и сожрать заставлю! Шучу, конечно. Ты придешь, куда ты денешься!

* * *

«Вот сейчас самое время спросить у нее фамилию», – подумал в какую-то минуту Денис и едва не расхохотался. На душе сразу полегчало. Совсем другое дело. Его веселая злость каким-то образом передалась Вере: она обхватила ногами его спину, открыла глаза, и там Денис прочел что-то не совсем пристойное, но весьма занятное. Ее руки соскользнули с его плеч и нырнули куда-то вниз. Он вдруг почувствовал себя стенобитным орудием, которое хорошенько раскачали и со всего размаху влепили точно между створок крепостных ворот. Ворота вдребезги. Пожар. Сметая все на своем пути, армия победителей ворвалась в город. Громя, вопя и бесчинствуя. Генерал на белом коне впереди. Его рот перекошен в экстазе. Его глотка просто не вмещает в себя все, что туда хочет вместиться…

Потом она встала и приоткрыла балкон. В комнату, откинув гардины, ворвался холодный воздух. Минут десять они лежали молча и курили, стряхивая пепел прямо на пол.

Потом Денис произнес вслух:

– Психотерапия. Хорошо.

– Что? – не поняла Вера.

Он махнул рукой: неважно. Это была просто озвученная концовка его долгой-предолгой мысли. На одном конце, то есть в начале – работа, Синицын, мертвый Курлов, живой Эмиль, попрошайка Кирьян, которого пришлось сегодня чуть не ногами вытолкать из кабинета. На другом конце – вечер, которого ждал весь день, вечер, который лечит все травмы, полученные на долгом пути сюда. Вот такая психотерапия. Нет, психо – это для души. А если для тела, то просто терапия.

Пока они были заняты, телефон звонил трижды. На мобильном повисли два непринятых вызова. Вере постоянно кто-то звонит. Нормально. Это ее работа. Там, где у обычного человека два канала получения информации, у журналиста их сто тысяч. Сейчас, даже не накинув халат, она отправилась на кухню («Ты как насчет капельки мартини?»), одновременно вызывая номера из списка непринятых.

– Чего ты хотел, Стас?.. Так я же вчера еще сказала: там все отменяется, ну! А ты хоть пробовал звонить в управление?

Денис подумал: бедный Стас, он даже не догадывается, что Вера говорит с ним совершенно голая, что у нее длинные и крепкие ноги, и над ягодицами у нее парит вытатуированный черный стриж, и на нее, голую, ладную, бесстыжую, разливающую по бокалам сухой мартини, можно вот так смотреть хоть целые сутки. Если не спятить, конечно, от продолжительной эрекции.

Через несколько минут Вера вернулась, они выпили мартини, потом Вера стала одеваться. Денис лежал на диване и смотрел, как она это делает, и чувствовал себя почти счастливым… До тех пор, пока не услышал:

– Поужинаем в «Папе Джо», хорошо?

Денис откинул одеяло, встал и тоже начал одеваться.

– Хорошо, – сказал он.

Надевая брюки, он привычно ощупал правый карман, где лежали деньги. Пятьсот семьдесят рэ. Которые он вытянул утром из маминой заветной шкатулки. Естественно, мама об этом не догадывается. Пока. Странно, у них в семье ни у кого не было привычки завтракать в пиццерии, обедать в «Потсдаме» и ужинать в «Папе Джо». Вера, наверное, что-то почувствовала в его голосе, потому что переспросила:

– Может, ты не хочешь?

Денис искал носки, шаря рукой под диваном.

– Тогда пошли в «Блюз», – нашла она выход из положения. – Там хоть музыка живая.

Денис хорошо помнил «Блюз». Как-то во время дежурства он выезжал туда на ножевое ранение. Там выступает Максим Бром, тот самый, который в позапрошлом сезоне поставил на уши Харьков и Москву, по пятницам там собираются богатенькие байкеры, а еще там самые высокие цены в городе. Говорят – пятидесятиграммовая порция виски с колой вытягивает на четыре сотни…

– Знаешь, пусть лучше будет «Папа Джо», – сказал Денис. Он даже попробовал пошутить: – Родственник как-никак…

Вера внимательно на него посмотрела, потом улыбнулась и отправилась к зеркалу наводить красоту.

…Хотя, с другой стороны, тратить последние деньги на любимую девушку – это тоже танец любви, очень похожий на то, чем они занимаются в постели. Это приятно, черт побери. Напряженное тело с восторгом исторгает частицу себя. Только не через семенные каналы, а через карман. И – полный экстаз.

В одиннадцать Вера сказала, что больше ничего уже не хочет, кроме как спать, спать, спать. Денис попросил официанта рассчитать их и, пока тот считал, закурил, готовясь получить удовольствие. В этот момент к ним подошел молодой человек в костюме с металлическим отливом – в голливудских фильмах такие носят адвокаты, получающие от 500 долларов за час работы.

– А ты все хорошеешь, Верочка.

Вера подняла голову и улыбнулась.

– Витя, привет. – Она повернулась к Денису: – Познакомьтесь, мальчики: это Витя, мой однокурсник, это Денис…

Она замолчала, видно, подбирая точную формулировку. Возникла забавная пауза. В конце концов все трое рассмеялись, даже официант улыбнулся. Потом он положил перед Денисом счет. Тысяча пятьсот двадцать три рубля сорок копеек. Чаевые на ваше усмотрение.

У Дениса отвисла челюсть. Заказ делала Вера, он даже не заглядывал в меню. Подозревал, конечно, что цены тут не маленькие, но такого результата не ожидал… Два мартини, два салата, две баранины на ребрышках, бутылка сухого вина. Не может быть! Или это вино? Вкусное, чилийское, он никогда такого не пил… И еще чаевые на ваше усмотрение… С ума сойти! Машинально достал свои пятьсот семьдесят рубликов, беспомощно огляделся.

Вера взяла счет, глянула небрежно, сунула официанту смятые купюры, махнула рукой – мол, спасибо, сдачи не надо! Сколько она ему дала? Похоже, две тысячи. Ничего себе! Ладно, потом с ней рассчитаюсь…

Он сунул деньги обратно в карман. Собственно, здесь это были не деньги. Однокурсник Витя предложил посидеть еще пару минут и выпить с ним по бокалу белого вина. За встречу и знакомство. Они посидели еще пару минут, причем Вера вдруг начисто расхотела спать и щебетала, как утренний жаворонок. У Вити было лицо молодого римского патриция. Денис бросал ревнивые взгляды на этикетку бутылки, но лучше бы он туда не смотрел: это был «Сотерн» урожая девяносто восьмого.

Потом Витя рассчитался одной зеленой купюрой, и вскоре они оказались в «Кубрике», где пили коньяк, на этикетку Денис уже не смотрел, чтобы не расстроиться окончательно. Впрочем, он и так расстроился. Пока Витя и Вера предавались воспоминаниям, он методично заполнял пепельницу искореженными окурками.

– …Это правда, Денис?

Он не сразу понял, что обращаются к нему. Виктор в позе крайнего удивления уставился на него, глаза – по пять копеек. У Веры на щеках играл румянец, она улыбалась, она смотрела на Дениса, как гордая мать смотрит на сына-отличника.

Денис поднял голову.

– То есть?..

– Я сказала Вите, что ты работаешь следователем в прокуратуре.

Вера прикурила от свечки на столе, не отрывая взгляда от Дениса. У нее слегка дрожали пальцы.

– Мать моя… – выдавил потрясенный Виктор. – Настоящий следователь?

– Это вас шокирует? – поинтересовался Денис. Честно говоря, он ничего не понимал.

Виктор издал короткий хрюкающий звук и вдруг смутился. На патрицианском лице, которое по определению должно оставаться невозмутимым, проступила густая краска.

– Я просто… – начал он и запнулся.

– Ну ты что, Денис? – сказала Вера. – Просто Витя всегда мечтал стать следователем. Он три года подряд поступал на юрфак и не поступил. А потом писал заметульки в колонку криминальной хроники «Тиходонской правды»…

– И опять пытался пролезть на юрфак, – перебил ее Витя. – Но не судьба, видно. Чуть с катушек не слетел тогда. В общем…

Он махнул рукой.

– Понимаете, это какой-то заколдованный круг.

Виктор пристально посмотрел на Дениса, словно желая удостовериться, что его поймут правильно и не поднимут на смех. Дениса такой взгляд немало позабавил, хотя он и не подал виду.

– Знаете, кем я стал после журфака? Даже не журналистом. Я – профессиональный посредник. Металл в Калининграде, вакуумная упаковка в Кисловодске, кукуруза в Краснодаре… В общем, я перезнакомился за эти годы с сотней тысяч разных людей. Разных. От секретарш до губернаторов, а также с бандитами, цыганами, главарями «голубых» кланов, генерал-полковниками, директорами… Даже с Валерой Меладзе и Сережей Пенкиным. Это работа. Но, понимаете, ни с одним следователем меня судьба не свела. Ни с одним на все сто тысяч! – Виктор вскинул руку, едва не опрокинув свой фужер. – Денис, вы – первый. И этот день, который свел нас вместе, я запомню навсегда.

Он оглянулся на Веру и неожиданно поцеловал ей руку.

– И тебя, Верочка. Тебя я тоже никогда не забуду.

Денис не знал, что сказать.

– Это хорошо, что я первый, – пошутил он. – Значит, ваши дела идут хорошо.

– Да, – просто согласился Виктор. – Мои дела в порядке. Я совсем в другом смысле.

К счастью, тут пришел официант, принес южноафриканское шампанское в ведерке со льдом. А Виктор продолжал говорить, обращаясь уже только к Денису. Сколько убийств вы раскрыли? Это было сложно? Сколько времени у вас уходит на каждое из дел? Любой ответ Дениса, какую бы информацию он ни нес – позитивную или негативную – вызывал неизменный восторг. Кроме одного – когда Денис ответил на вопрос о средней зарплате. Причем, чтобы не упасть лицом в грязь перед Верой, он завысил цифру по крайней мере в два раза. Лицо Виктора просто вытянулось. Он тут же вспомнил, что его фирме позарез нужен консультант с юридическим образованием. И опытом работы в госструктурах. То есть не штатная единица, а, как бы сказать, неофициальный помощник. Просто посоветоваться в случае чего. Вознаграждение гарантировано. Более чем щедрое. Ну… Скажем, пятьсот у. е. за каждый случай беспокойства. Для начала. А там…

По-моему, подумал Денис, он просто пьян. Он неловко отшутился и спросил у Веры, не очень ли она устала. Вера прикрыла глаза и улыбнулась, а Виктор вскочил, извиняясь за свое многословие и прилипчивость. Он проводил их до стоянки, где дожидался Верин «гольфик», и на прощание попросил у Дениса телефон. Если можно. Можно, сказал Денис. Конечно, можно.

* * *

– Обилечиваемся, граждане! Обилечиваемся!

Остановка «Яблоневка» – последняя в городской черте. Дальше – пригород, сады, садовые участки, чуть в стороне – городская свалка. Обычно летом здесь набивается полный автобус – садоводы, огородники, жители полусельских районов, прилегающих к Тиходонску. Да и сейчас, хотя не сезон, набилось изрядно. Кондуктору зевать некогда, надо шевелиться и шевелить пассажиров, но аккуратно и с умом. Кто-то в этой толпе обязательно проедет без билета – хотя бы вон та толстомясая рожа, ишь, перегородил проход так, что ни спереди, ни сзади к нему не подберешься. Явно безбилетник, и платить не станет: ищет лишь, с кем задраться, да поскандалить, да в морду дать. Иван Степанович таких за версту видит. И трогать его не станет. Толстомясый ездит здесь нечасто, а то и вообще впервые, убытки от него небольшие, пусть себе едет. А вот бомжара, что левее примостился, – это и есть тот самый контингент, вскрывать и изводить который кондуктор сюда и приставлен. Тем более что он тихий и скандалить не осмелится.

– Кто еще без билетика? Гражданочка, вы ведь на повороте зашли, я видел. Чего ждем? Обилечиваемся, быстренько, десять рублей… Вот так. Пропустите, пожалуйста.

Иван Степанович ловко продирался через заторы одетых в зимнее тел, приближаясь к бомжу. Кондуктор видел его здесь не первый раз и не десятый. Он сходит на станции Прошино, живет напротив свалки, небось у Дуньки Мотельщицы, в комунии ее поганой. В город едет ранним утром – собирает там бутылки, попрошайничает, ворует по-мелкому. Возвращается обычно под вечер, как сегодня. И каждый раз у них с кондуктором выходит настоящая схватка, как у охотника с дичью: бомжара пытается схорониться и не заплатить, используя свои наработанные навыки; кондуктор же, используя свои, вскрывает его и обилечивает.

Иван Степанович – кондуктор со стажем, почитай сорок лет на транспорте. Здесь его и в партию приняли, и квартиру перед пенсией дали. Тогда на самообслуживание переходили, а от кондукторов избавлялись… А теперь времена изменились, вон пришли домой, с почетом попросили обратно поработать! Значит, не справляются без него…

– Обилечиваемся, граждане!

Не замечая толстомясого, кондуктор протиснулся дальше, оторвал два билетика для хмурой семейной пары, влезшей в автобус среди последних, поругался для порядку со старухой-льготницей, которая хоть и выглядит куда старше своих восьмидесяти пяти, однако пенсионную книжку обязана носить с собой и предъявлять по первому требованию. И только потом, почувствовав спиной тихое ликование Кирьяна, решившего, что его не заметили или просто не хотят с ним связываться, – обернулся.

– Ну, кто тут еще не обилетился? Обилечиваемся!..

Они стояли теперь нос к носу, и это означало, что Кирьян очередной раз проиграл и должен уплатить по тарифу. Так было всегда, и Кирьян платил, а если не платил, то бывал беспощадно ссажен с маршрута.

Только сейчас Кирьян смотрел куда-то мимо, словно не слышал. От него пахло водкой, однако он был в полном сознании, что Иван Степанович мог утверждать со всей ответственностью.

– Билет, – сказал кондуктор. – Билет есть?

Кирьян покосился на него и ответил вопросом на вопрос:

– Чего?

– Как «чего»? – возмутился Иван Степанович. – Следуешь по маршруту – стало быть, обилечивайся! Где билет?

Кирьян подумал.

– Не знаю, – сказал он. – А что?

– Я тебе покажу, что! Или плати – или следуй вон из транспортного средства! А то еще милицию вызову!

Кирьян, который всегда в таких случаях втягивал голову в плечи, вдруг отреагировал совершенно неожиданно.

– А что милиция? – хмыкнул он в лицо кондуктору. – У меня друзья знаешь где? Эта, в прокуратуре! А у них телефоны казенные на столах! А столы – дубовые! А номерок – вот он! Эта видал?

Бомж выхватил из кармана какой-то листок и стал тыкать им в лицо кондуктору. Иван Степанович был в очках и рассмотрел надпись: «Прокуратура города Тиходонска. Старший следователь…»

Конечно, этим фактом он озаботился, но подумал, что никаких друзей в прокуратуре у бомжары быть не может.

– Вот позвоню – посмотрим еще, кто из нас последует! И куда!

Кондуктор навидался здесь всякого. Маршрут пригородный, и сброду отмороженного хватает, ему вон даже кастетом как-то чуть скулу не сломали, а уж сколько угрожали, за лацканы хватали, слюной брызгали да норовили в морду заехать – и не сосчитаешь. А все-таки он работает, и поставлен на этот трудный участок не зря, поскольку начальство тоже с мозгами и понимает, что человек легкомысленный, неопытный на маршруте долго не выдержит, сломается, а убыток автопарку будет немалый.

И зря жена ругается, что работать кондуктором сейчас дураков нет, потому его, старого дурака, и позвали с пенсии… Нет, не за здорово живешь его сюда позвали! Абы кого не позовут! Учли, что он коммунист, человек стойкий и временем проверенный. Настоящий представитель государства. Именно он и есть власть в этом автобусе!

Потому тушевался Иван Степанович недолго, а просто нажал кнопку на переговорном устройстве, что на ремне закреплено, – такие у милиционеров бывают, точь-в-точь, только это сломанное и ни с кем не связывает, а служит исключительно для солидности и испугу, – и сказал в глухой и немой микрофон:

– Вызываю участок! Срочно! Инцидент на маршруте! Здесь платить отказываются!

А потом – бомжу, спокойно:

– Вот на пятнадцатом километре зайдут милиционеры, и мы разберемся, кто им друг, а кто враг… Так что плати, пока не поздно.

Сработало. Кирьян стушевался, заулыбался неуверенно, на морде испуг проступил. С милицией ему и вообще связываться не с руки, а особенно сейчас. Потому что под курткой у него спрятана деревянная дубинка, украденная в кабинете прокурорском. Да он еще там и в горшок нассал. Как после этого им звонить?

– Так эта… Я ж и говорю… А кто отказывается-то? Ты толком скажи сперва, а потом уже жалуйся!

Но тут неожиданно вмешался толстомясый.

– А кто сказал, что он без билета? – рявкнул. – Я видел, он покупал у тебя билет. Ты деньги взял, а теперь пристаешь.

– А твое какое дело? – повернулся к нему кондуктор. – Пусть предъявит, раз покупал!

– А он потерял, – нахально парировал толстомясый. – Это же хлев, а не автобус! Я вон сам половину пуговиц здесь посеял!

– Пуговицы твои меня не волнуют. Без пуговиц ездить можно, а без билета нельзя. У всех должен быть билет. А твой-то где?

– А я тоже потерял, – ухмыльнулся толстомясый.

– Он тоже потерял, слышь, эта!.. – встрял Кирьян, почувствовав поддержку.

– Ладно, – сказал Иван Степанович. – Хорошо. Сейчас зайдет милиция, со всеми разберется.

– Вот пусть тебя первого и проверят! – продолжал Кирьян. – Ты ж, гад, деньги берешь, а билеты не даешь! Я ж видел! И другие подтвердят!

– И подтвердим, – согласился толстомясый.

– И это ж надо, по десять рублей с человека драть! – взвизгнула сзади пенсионерка. – Раньше за пять копеек можно было на край света уехать, а теперь… Совсем стыд потеряли!

– Да они с потолка цифры эти берут, – бросил хмурый семьянин. – А потом особняки себе строят. А такие как этот, – он кивнул на Ивана Степановича, – у них на побегушках. Шавки злющие.

– Что ты сказал? – оскорбился Иван Степанович. – Кто шавка?

– Ты шавка, – подтвердил толстомясый. – А че, не так? Ты трудовой народ угнетаешь!

Он толкнул кондуктора в грудь.

– А ну-ка, убери руки! Я на должности! Смотри, будешь в тюрьме париться!

Еще сильной рукой Иван Степанович схватил толстомясого за воротник. Однажды безбилетный хулиган ударил его в ухо, так ему три года дали! За нападение на представителя власти!

В салоне возникла раздраженная суета, сопровождаемая громким пыхтеньем и взаимными оскорблениями. С кондуктора слетели его толстые очки и вытертая кроличья шапка, он получил удар в оголенное темя, наугад ответил, попав в чье-то лицо. Он хотел крикнуть, чтобы остановили автобус, но тут шапка его быстро нашлась и ее надели ему прямо на лицо. Потом последовал еще один мягкий, но крайне увесистый удар, и время обрело вязкость и пористость, как густой сироп, тянущийся за ложкой. И когда кондуктор наконец сумел подняться на ноги и снять шапку, мешавшую дышать, он увидел вокруг себя суровые и озадаченные лица пассажиров.

Бомж и толстомясый исчезли. В динамике звучал голос водителя: «Остановка Прошино, следующая – Котельное», а где-то совсем рядом слышались всхлипы. Зловредная пенсионерка полулежала-полусидела в кондукторском кресле и, плача, указывала на него пальцем:

– А ударил-то – как убить хотел, фашист!.. За что, спрашиваю? За то, что я, старая, без билета езжу?

– Ты чего это? – поинтересовался кто-то у кондуктора. – Совсем, что ль, мозги на своей работе потерял?

Иван Степанович понял, что случилось невероятное, и в этот раз бомжара обыграл его по полной программе.

* * *

От остановки до Дунькиного дома, стоящего на отшибе за деревней, – километра три. Кирьян шел вдумчиво, не торопясь. Вспоминал, рассуждал, прислушивался и принюхивался к себе, наблюдал за собой со стороны. И удивлялся. Это был какой-то новый, другой Кирьян. Сердце еще колотилось после стычки с кондуктором, а он уже пил с толстым на станции – толстый угощал! – и общался за жизнь, и толстый говорил с ним уважительно, как с равным, хотя у него куртка из искусственной кожи, а на голове – настоящий кролик… Да, а несколькими часами ранее он пил в кабинете следователя-важняка, который даже не мент участковый, и даже не майор из местного РОВДа, а… Важняк, короче. Важняк. Звучит, а? Раньше такие типы на него и внимания не обращали. Теперь – обращают. Что-то переменилось. Теперь у него и документ в кармане охранный. Раньше вообще никаких документов не было, только штрафные квитанции и повестки…

И вот идет Кирьян домой, еще не зная точно – он это или не он. Посмотрел вниз: там мелькают попеременно две знакомые ноги в выцветших штанинах и стоптанных ботинках, рядом с ними маятником болтается набалдашник деревянной дубинки. В карманах табачная крошка и несколько смятых десятирублевок. На покрасневших от мороза руках – цыпки. А в руке бита, поцарапанная изрядно, но вполне пригодная. Это он, вне сомнения. Идет к себе домой, вернее – в Дунькин «мотель», уже несколько лет как ставший его домом. Но теперь он совсем другой! Может, в лице что-то поменялось? Кирьян потрогал давнюю щетину на щеках, подбородок с ямкой. Все на месте, все как было. Это он, Кирьян. Хотя… Нет, погоди, не Кирьян. Кириченко Анатолий Олегович. Во как.

– Что вы думаете об этой жизни, Анатолий Олегович? – спросил он сам себя.

А что, звучит. Анатолий Олегович.

– Думаю, что моя жизнь как бы эта… Она вся еще спереди, – ответил он сам себе.

Да, что-то определенно поменялось.

* * *

– Плевать мне на твои документы. Сунешь под дверь сто десять, тогда пущу, – зевая, ответила из-за двери Дунька. – Сорок за вчера, сорок за позавчера и тридцать, что у Макарыча брал.

Дверь была латаная-перелатаная, как и вся хибара. Рядом валялось полено – им подпирали дверь, когда Банан выломал замок.

– А если нету? – поинтересовался Кирьян.

– Да пошел ты, – без интереса ответила Дунька удаляющимся от двери голосом.

– Ладно! – крикнул Кирьян. – Отдам! И две поллитры сверху! Я сегодня эта, сделку поимел! Открой, слышь!

Он несколько раз грохнул кулаком по двери. Тихо. Потом заскрипели половицы. Дунька возвращалась.

– А ведь врешь, – сказала она.

Но дверь не открыла. Дунька Мотельщица была на редкость проницательной женщиной. Закончившая в лучшие (и очень далекие) свои годы техникум связи, она считала Кирьяна существом, находящимся у самого подножия эволюционной лестницы, чем-то вроде червяка.

– Ты ж, Кирьян, даже не знаешь, как пишется слово «сделка», – язвила она с той стороны. – Через «сэ» или через «зэ»?

– Через «фэ», – покорно ответил Кирьян. – Открывай, Дунька.

– Кидай деньги.

– Денег нету, соврал я, – сознался Кирьян.

– Иди тогда на свалку ночуй.

– Да ты что? Разве я конченый? Какая свалка? Я на эти деньги две поллитры купил. Вот они: одна в левом кармане, другая в правом.

– Предъяви.

– А ты открой. Я ж под дверь бутылку не суну.

Это было сказано умно. Дунька задумалась. Но она тоже была не лыком шита, и голова у нее работала.

– Хорошо. Поставь на снег и отойди. – Она громко, с подвыванием, зевнула, демонстрируя полнейшее равнодушие к спиртному. – Я гляну. Если не соврал – пущу.

– Поставил, открывай, – хитроумно выдержав паузу, негромко сказал он. – Смотри, только не обмани.

Дунька приоткрыла дверь. За неполным полукругом расчищенного дверью снега высился белоснежный вал, в котором замечательно смотрелись бы две прозрачные бутылки «Пшеничной» с буколическими желто-зелеными этикетками. Но бутылок почему-то не было. В стороне, что ль, поставил? Дунька, досадуя на бестолковость Кирьяна, высунула голову, и тут же на нее обрушился тяжелый и беспощадный удар.

…Кирьян вошел в комнату и включил верхний свет. Здесь было душно и смрадно. Десяток тел раскиданы по полу, на скамьях и обшарпанной печи. Макарыч, Вологда и еще кто-то – новобранец, похоже – за столом при свете керосиновой лампы играли в «очко». Это Дунькины «пансионеры». Кто-то жил здесь подолгу, кто-то приходил перекантоваться на ночь. Это была его большая семья. И, видно, пришла пора показать, кто тут батька.

– Э-э, ты че? – поднял голову Вологда.

Макарыч проследил за его взглядом, увидел окровавленную биту в руке Кирьяна и, тихо присвистнув, стал складывать карты. Кирьян подошел к столу. Поставил биту стоймя, прислонив ее к стене утолщением вниз. Потом полез в карман и вытащил оттуда две официальные бумажки. Обитатели «мотеля» притихли. Они боялись бланков и печатей еще больше, чем биты или железной трубы.

– Читай, Макарыч! – приказал Кирьян. Тот, запинаясь, прочел.

– Ясно теперь, какая у меня «крыша»? – строго спросил свидетель Кириченко.

Все изумленно молчали и смотрели на Кирьяна так, будто на плечах у него были пришиты офицерские погоны.

– А теперь смотрите сюда! – Он снова полез в карман и извлек пачку смятых банкнот. Среди пестрых российских рублей кое-где пробивалась зелень мелких долларов. Деньги он бросил на стол.

– Это Дунькины. Три года высасывала из нас по капле. Вот, все это. Сама отдала. Сказала, теперь это наше.

У Кирьяна ходуном ходили руки, глаза бешеные, но голос был тверд и тверез. У сидящих за столом перехватило дыхание. И руки тоже задрожали. Вологда заприметил в куче нечто, удивительно напомнившее ему виденную когда-то, в позапрошлой жизни, «зеленую» сотенную. Он протянул к ней свою клешню, желая проверить гипотезу. Кирьян поднял биту и точным движением врезал ему по руке. Вологда кубарем свалился с табурета, воя от боли во весь рот.

– Заткнись, – сказал Кирьян.

Вологда заткнулся. Рука у него изогнулась. Не в локте, и не в плече: в предплечье, где не было сустава.

– Деньги наши, – повторил Кирьян. – Общие. Но без моего разрешения никто до них не дотрагивается. Ясно?

Он обвел взглядом Макарыча, новобранца и остальных «пансионеров», сонных и нетрезвых, почесывающихся и испуганно хлопающих глазами, – они вскочили, разбуженные криками Вологды, и теперь стояли вокруг стола.

– Всем все ясно? – громче повторил Кирьян и вроде случайно поднял биту.

– А че неясно? – пробубнил за всех Банан. – Ясно как день, куда яснее… – Он посмотрел на кучу из дензнаков и с усилием отвел глаза. – А че делать-то будем?

Кирьян взял несколько бумажек и сунул их в руки Банану.

– Вот с ним, – он показал битой на новобранца. – Пойдете к бабе Ане, возьмете самогонки баллона три. Потом в магазин. Колбаса, тушенка, хлеб, сигареты. Берите много – чтобы всем хватило и на опохмел осталось. Принесете все сюда. Если что по дороге выпьете или свалите на сторону – бошки поразбиваю всмятку.

«Пансионеры» радостно загалдели. Банан с новобранцем быстро оделись и пошли на выход. В сенях, припертая спиной к стене, сидела Дунька. Глаза у нее были закрыты, вся левая сторона головы, рубашка и юбка испачканы кровью. Посланцы осторожно переступили через ее вытянутые ноги, открыли дверь и шмыгнули наружу.

Пьянка продолжалась до девяти утра. Еды и пойла было вдоволь, а около полуночи на огонек забрели две веселые кумушки из деревни. Кирьян чутко руководил массовыми гуляниями, давал в морду кому надо, обхаживал кумушек. Он перестал задумываться над тем, что изменилось в его мире, куда делся прежний Кирьян и откуда взялся нынешний, – он уже вошел в свою новую роль. Вологда, размахивая сломанной рукой, кое-как прихваченной тряпьем, клялся ему в вечной любви до гроба. «Пансионеры» единодушно признали в Кирьяне своего атамана и родного батьку. Кирьян, в свою очередь, объявил, что отныне Дунькин «мотель» принадлежит им всем и плату за постой брать не будут. Но – все заработанное и наворованное должно сдаваться в общий котел. Общаком распоряжается Кирьян. Каждый получит свое, сколько ему надо. Ура!..

Под утро приползла очухавшаяся Дунька. Ей налили полстакашки, она поблагодарила и выпила. Кирьян велел ей умыться, сменить платье и в таком виде больше перед ним не показываться. Дунька покосилась на биту, стоявшую у стены, и покорно удалилась.

* * *

Утром ударил мороз под двадцать градусов. Укатанный снег на дороге блестел как зеркало. Солнце било по глазам, выжимая слезы, ноздри при каждом вдохе норовили склеиться намертво. По дороге в криминалистическую лабораторию Курбатов насчитал с десяток машин, беспомощно тянущихся на поводках буксировочных тросов. Кое-где окутанные облаками пара группки автолюбителей пытались толкнуть машины вручную. На Красноармейской голосовал мужик с ярко-желтой лентой троса в руке, на тротуаре рядом с «Москвичом» зябко топтали снег две девчонки в шубках. В школу опаздывают, поди ж ты. А вы скажите спасибо папе, что с вечера не подзарядил аккумулятор… Курбатов коротко просигналил и проехал дальше. У Варашкова он обещал появиться в половине девятого. И он не опоздал.

– Так поймал Петровский свою рыбку? – спросил Семен Константинович, пока Курбатов просматривал справку.

Курбатов дочитал до конца, затем глянул на подпись эксперта (это был не Демин и не Патлатов, как и договаривались) и, удовлетворенно улыбнувшись, ответил:

– Можно сказать, да. Спасибо, Константиныч. Ты нам здорово помог.

Вчера Курбатов отдал Варашкову свою копию отпечатка с пистолета, найденного на месте убийства Курлова, и снятые им лично отпечатки Петровского с рюмки – ах, что за чудо был этот коньячок, помнишь, Дениска?.. По большому счету, он не сомневался в том, каков будет ответ экспертов.

Александр Петрович знал ответ и много раньше, только сейчас он имел его официально зафиксированным на экспертной справке: «На затворе пистолета ТТ № 1768125 обнаружен один отпечаток большого пальца левой руки с петлевидным узором, который совпадает с отпечатком большого пальца левой руки неустановленного лица, представленным ст. следователем городской прокуратуры Курбатовым А. П.».

Конечно, экспертная справка – это еще не акт экспертизы, это предварительный документ, а «неизвестный» – это не Петровский, но оформить все, как положено, – дело несложное. Главное, что его догадки подтвердились: отпечатки на пистолете принадлежат этому засранцу Петровскому! Вкупе с показаниями Суши это – приговор. Петровский ловил-ловил рыбку, а рыбка извернулась и схватила-таки Петровского за одно место…

Курбатов распрощался с начальником лаборатории и отправился в прокуратуру. День только начинается, даже иней с веток не успел слететь, а сделано уже немало. Что же, теперь он не только знал, теперь он мог доказать. Как минимум – то, что дело номер 28845, которое ведет Петровский, он ведет против самого себя. Как максимум – то, что и Степанцова убил он же. Только есть ли в этом смысл? В доказательстве как таковом?

Курбатов выбрал дальний путь мимо бывшей армянской слободки и старой пожарной каланчи, чтобы спокойно обдумать все еще раз. Положим, никакой прямой выгоды от того, что Петровского посадят, он не получит. Посадят и посадят. Здесь главный вопрос: зачем Петровскому все это понадобилось – убивать своего непосредственного начальника, прокурора, марать руки о какого-то прибандиченного Курлова? С чего это зеленый пацан, вчерашний студентишка, на такое решился? Нет, сам бы он ни в жизнь не додумался влезть в такое говно… Ответа на главный вопрос Александр Петрович не имел. То есть он догадывался, он ясно различал мерцание разрядов и чуял серный запашок Конторы… Линия противодействия спрямлялась, и уже не Петровский был на дальнем ее конце, а – мощная организация с острыми клыками и длинными безжалостными лапами. Против Конторы Александр Петрович выступить в открытую не мог. Да и не хотел: незачем. Просто у него в руках оказались факты, которые при случае можно выгодно обменять. На что-нибудь очень важное и полезное. Вот это будет выгодная сделка, тут ничего не скажешь…

В конце концов, ведь день только начинается. Коекто еще даже не проснулся, а он, Курбатов, уже мчится через город во всеоружии.

* * *

Всю неделю Жданкова чувствовала себя несчастной. С завода, где муж работает, позвонили доброжелатели: бейте тревогу, принимайте меры – пьет, не отходя от станка, на днях вот чуть руку не отхватило прессом. А еще с кладовщицей на складе метизов после работы запирается, и что он там с ней делает – непонятно. Жданкова всю эту галиматень выслушала, поплакала, приняла сперва валидолу, а потом и меры, конечно. Ввалила ему так, что у самой руки чуть не поотваливались.

И с тех пор все наперекосяк. В эту пятницу у одной из новеньких вертухаек, у Машки Русиной, был день рождения. В конце дня накрыли хороший стол в красном уголке: курица жареная, мясо запеченное, шпроты, печень трески, коньячок, водка, шампанское, а главное – пирожки домашние с картошкой, капустой да печенью, – вкусные, румяные, поджаристые. Ребят тоже пригласили для веселья, короче, почти вся дежурная смена собралась – и с мужского блока, и с женского. Все голодные, накинулись на эту вкуснятину да на выпивку: кто чего хочет – выбирай, пожалуйста, такое редко бывает!

А Жданковой не повезло: только два пирожка съела да рюмку коньяка выпила, а тут ее сразу вызывает Сирош. Идет, а ее качает – в голове туман, будто пьяная. А с чего? С рюмки коньяка?

В кабинете у Сироша сидела незнакомая молодая женщина.

– Это Регина Петровна, общественный защитник Алины Сухановой, – почтительно сказал Валерий Иванович. Хотя никакой он не Иванович, а Гургенович, это все знают. Ну да дело его, как себя называть, это никого не касается.

– Так она ж, Суханова, сроду нигде не работала, – заметила Жданкова. – Какой же это такой общественный коллектив выделил ей защитника?

А эта Регина Петровна улыбнулась ей омерзительно и говорит:

– Я представляю Всероссийский комитет защиты женщин, находящихся под следствием.

– Она не женщина, – отрезала Жданкова. – Она убийца.

– Это еще не доказано, – защитница собрала губы в точку, будто пытаясь погасить улыбку, но улыбка никак не хотела гаснуть. – А мы как раз и следим за тем, чтобы к нашим подзащитным не относились предвзято.

– Ты, Жданкова, не умничай. В Комитет поступила жалоба на пытки и издевательства над Сухановой, – Сирош многозначительно выкатил влажные глаза.

«От кого могла поступить такая жалоба? – в недоумении подумала Жданкова. – Ни от кого не могла! Официально ее никто не пропустит, а „дороги“[1] у Суши нет и быть не может!»

– Чего ты такая красная? – свел брови Сирош. – Ой, смотри, Жданкова! Я карточку поднимал, это ведь ты Суханову принимала!

– Ну и что, как я? – промямлила Жданкова. Она растерялась. Все странности последнего времени выстроились в одну цепочку, и цепочка эта не сулила лично ей ничего хорошего.

А странности таковы: во-первых, Людка Гамак прессовать Сушу прекратила, и другие от нее отскочили. Может потому, что она Ирке Окороку глаз выбила? Так нет, после этого ее еще сильней дуплили… Странность вторая: подельника ее, как там его… Гуля, – тоже прессовать отказались!

«Зафир заднюю передачу включил, – говорили меж собой оперативники. – Такого еще не было, все „пресса“ сломались… Вроде как малевка какая-то поступила…»

А теперь вот правозащитница из Москвы… И как бы ей, Жданковой, крайней не оказаться!

– Ты организуй встречу наедине, обеспечь все, как положено, – приказал Сирош. Я уезжаю, а ты в понедельник доложишь мне лично!

Конечно, пятница короткий день, начальству домой хочется, а простые люди пусть пашут до посинения!

В СИЗО, ясное дело, никто никаких общественных защитников не любит, зовут их между собой «шавками», потому что, кроме как брехать на ветер, ничего они не умеют. И такая почтительность объясняется только тем, что защитница из самой столицы прикатила. Ну да ладно! Как прикатила, так и укатит, а Суша здесь останется. Еще посмотрим, как ей Москва поможет!

– Ну, пошли, коль начальник приказал!

Жданкова тяжело посмотрела на защитницу, повернулась и вышла. Спустя минуту из кабинета появилась эта Регина, и лейтенант проводила ее в комнату для допросов.

– Подождите минут десять, сейчас я ее приведу!

Потом пошла в камеру. Прошла по длинному переходу в корпус, зашла в женский блок, где воняло так же, как в мужском, – потом и карболкой. На постах никого не было, все гуляли у Машки Русиной.

– Суханова, на выход!

Она вышла в коридор, по-прежнему прямая, как доска, с высоко поднятой головой. Жданковой на секунду даже жалко ее стало, дуру упрямую. Ну, не на секунду – на полсекунды. В тюрьме-то ей, может, и полегче стало, только ненадолго. Скоро эти «прессы» по этапу пойдут, а новые прибудут. Запрессуют ее в доску, раз жалуется, не доживет она до суда, упертые и меченые, как она, всегда плохо кончают…

– Вперед пошла, – сказала Жданкова и повела Суханову в комнату для допросов.

Регина эта встретила Сушу, как родную. Ну, говорит, рано нос вешать, глупышка, мы еще дадим кое-кому просраться. Так и сказала. И Суша вдруг тоже заулыбалась, будто узнала ее, Регинку эту. И улыбочка у нее точно такая же вышла – омерзительная.

Жданкова вышла в коридор, как начальник приказал, да стала в красный уголок по внутреннему названивать: пусть Ленка Тихомирова придет, сменит ее, ей небось тоже у стола посидеть хочется… Ленка вообще-то не очень подельчивая, жадная, по семьдесят процентов драла с девчонок, которых «в аренду» авторитетам сдавала. Может и не пойти. Лучше Соньку Подобед попросить, она баба нормальная, с пониманием. Сама попила-поела – дай подруге жизни порадоваться…

Но ни Ленка, ни Сонька трубку не брали. Вообще никто не брал, хотя там человек восемнадцать собралось. Неужели перепились вусмерть? Что-то быстро…

Но тут пришла сама именинница – Машка Русина.

– Музыку включили, танцуют все! – пояснила она. – Хочешь, я тебя подменю? Там у этих все в порядке?

Жданкова заглянула в комнату, а Машка ее сзади толкнула, так что она влетела внутрь и напоролась на Сушу. А у Суши пистолет в руке, маленький и плоский.

– Заходи, – говорит, – рвота!

И как даст старшему лейтенанту по зубам этим пистолетом, так что губы лопнули, а рот наполнился кровью и костяным крошевом. А потом по голове, прямо в висок, так что вообще перед глазами все помутилось, и она повалилась кулем на замызганный пол.

– Как дела? – спрашивает Суша.

А Машка ей отвечает:

– Как в аптеке. Всем пирожки понравились. В отключке лежат. Сейчас Гуля приведут. Давай, переодевайся в форму!

Суша ногой старшего лейтенанта поддела:

– Раздевайся, рвота, давай ключи.

А когда Жданкова разделась, показала на нее рукой.

– Гля, какая короста, на свинью похожа. Вы меня в коридоре подождите, а я ее разделаю…

– Кончай, Алина, уже дымом пахнет! Уходить надо!

– Уходите, – а я просто так не уйду. Хоть сгорю, а с ней поквитаюсь!

Она быстро и ловко замотала скотчем руки Жданковой, заклеила рот и вытащила узкий, зловещего вида нож. Старший лейтенант билась, вытаращивала глаза, но это было все, что она могла сделать.

– Ну, рвота, теперь твоя очередь, – сказала Суша и первый раз полоснула острым клинком.

* * *

На следующий день о ЧП говорил весь город. В СИЗО случился пожар. Рассказывали об этом как-то невнятно. На кухне рвануло что-то, оттуда огонь и пошел. И дым какой-то ядовитый, зеленоватые плотные клубы, как от шашки. Дежурный там первый появился, чуть дохнул – и сразу пополам, откашляться не может. Минуты не прошло, а весь хозкорпус уже занялся, и ничего сделать нельзя, близко не подойдешь… Вроде люди погорели, двое или трое… Особых подробностей слухи не содержали. Это был первый уровень осведомленности, об этом все знали, даже в газетах написали.

В прокуратуре осведомленность была повыше – второго уровня. Пожар действительно был, причем вследствие поджога. Тюрьма есть тюрьма. Никого из хозкорпуса не эвакуировали: кто сам выскочил, тот и жив остался. Началась паника, неразбериха, только через полчаса вызвали пожарных и объявили тревогу. Через час вокруг СИЗО поставили оцепление. Приехали четыре пожарные машины, до утра там тушили, все в масках специальных, вытащили из хозкорпуса два обгоревших тела. Погибли Феодосия – осужденная из женского корпуса, и вольнонаемный электрик. А когда все успокоилось, проверку устроили. Двоих зэков недосчитались. Сухановой и Гулевича. Да два сотрудника пропали – выводные из мужского и женского корпуса. Недавно на работу устроились. Подумали сперва – глотнули дыму и сомлели где-нибудь в закутке. Все обыскали. Развалины обгоревшие в хозкорпусе разве что только ситом не просеяли. Но ни косточки, ни пряжечки металлической не обнаружили. Пропали бесследно.

Полную картину знали только Рахманов, его замы да Курбатов. Дежурная смена устроила пьянку и была усыплена пирожками с ядовитой начинкой. В результате халатности и разгильдяйства контрольно-надзорного состава изолятора, Суханова и Гулевич с помощью специально внедренных в изолятор преступников совершили побег через боковую дверь, ведущую в соседний переулок и служащую для нужд оперативной части. В камерах были убиты Людмила Левина по прозвищу Гамак и Султан Шамсоев по прозвищу Зафир. Причем остальные обитатели камер уверяют, что они ничего не видели. В комнате для свиданий обнаружена убитой старший лейтенант Жданкова. Все три трупа зверски изуродованы. И еще. Исполнял обязанности начальника СИЗО подполковник Сирош. Он принимал сообщницу преступников, прибывшую в СИЗО под видом правозащитницы. В отношении Сироша возбуждено уголовное дело по признакам халатности, повлекшей тяжкие последствия. Дело принял к своему производству старший следователь по особо важным делам Курбатов.

Глава одиннадцатая

Петровский против призрака

Мать решила, что в прачечную она больше ни ногой.

– И пусть, – решительно сказала она, вываливая на пол содержимое бельевого бака. – Хватит с меня. Никаких прачечных. Буду стирать в руки. Вон соседка из девятой в руки стирает, а у нее ногти, как у двадцатилетней. И я буду стирать. Обойдусь.

– Значит, опять как выходные, так паруса по всей квартире, – сказал Денис.

– Зато бомбу никто не подложит.

Она рассортировала белье, затем достала из-под раковины щетку и стала любовно вычищать углы наволочек.

– Так, может, и хлеб будем сами печь в печи? И пшеницу сеять? – предложил Денис. – Штаны и рубахи сами шить?

– Кстати, вот это твое, – мама сделал вид, что не расслышала. Она отодвинула ногой кучку денисовых трусов и носков. – Стирай сам. Хочешь – в прачечной, хочешь – к подружке своей отнеси, пусть тренируется.

Денис представил, как Вера стирает его белье. Н-н-д-а-а-а…

– А как насчет раздельного питания? – попытался отыграться он. – И кухня пополам? У каждого свой столик…

Но мать уже не слушала.

– Принеси-ка лучше порошок из кладовой, – она сунула ему в руки пластмассовую миску.

Вторую половину воскресного дня Денис проторчал в прачечной где-то на самой тиходонской окраине, куда ходит всего один маршрут троллейбуса. Выстирал все свои трусы, носки, рубашки и даже брюки. Прочел толстую пачку газет. Ошпарил ладонь на горячем прессе. И где-то в восьмом часу вечера, уже дома, когда он раскладывал по полкам шкафа чистое белье, вдруг откуда ни возьмись явился старина Холмс.

Денис застыл перед открытой дверцей шкафа, глядя на стопку аккуратно сложенного белья. Ну, белье. И что тут такого? Холмс намекнул еще раз.

Тогда Денис понял.

Шесть пар трусов, четыре футболки – любимая черная на каждый день и три из плотного трикотажа, используемые вместо ночной пижамы. Связанные в узелки по парам носки – тоже шесть. На верхней полке две пары турецких джинсов «мотор», свитер и пуловер. Рядом висят на «плечиках» белая и серая сорочки, две пары брюк и пиджак. Гардероб небогатый, прямо скажем. Денис закрыл шкаф, сел за стол, пододвинул к себе пепельницу, раскопал там окурок подлиннее, раскурил его, положил на край и тут же забыл.

Дело в том, что при обыске в комнате у Синицына не оказалось даже пары драных носков, не говоря уже о рубашках и костюмах. На это никто не обратил внимания, включая самого товарища Петровского, олуха царя небесного. Подумаешь! Мало ли чего там нет, какая разница. Обращали внимание лишь на то, что там есть, или на то, что хотелось бы там увидеть. Большой кинжал, к примеру. Заточку. А трусы-носки какие-то… Да болт на них положили.

* * *

На следующее утро Денис был в общежитии. Народу немного – рабочий день на заводе начинается в десять минут восьмого. На втором этаже отыскал мамашу с маленькой девочкой на руках, на четвертом поднял мужика с жестокого бодуна, в их присутствии снял печать с двери Синицынской комнаты. Обыскал еще раз. Одежды ровным счетом никакой. Ни куртки, ни свитера, ни носков, ни трусов. Денис убрал с кровати матрас, под ним на металлической сетке лежал смятый галстук. Все. Похоже, никакой другой одежды Синицын в доме не держал. Может, сдавал в прачечную? Холостяцкая недельная ротация? Проверим, конечно. Но маловероятно. Поскольку верхней одежды тоже нет, и обуви на смену, и посуда – только та, что стояла на столе в день убийства: два стакана, блюдце, две вилки… Можно, конечно, изо дня в день, неделями, месяцами, таскать на себе заскорузлые носки и майку, ходить круглый год в демисезоне, есть суп вилкой из блюдца… Но Синицын, судя по описаниям, на такого не похож. Украли? Носки, майку, тарелки… А деньги в бумажнике оставили нетронутыми?

Значит, Синицын здесь не жил. Его комната в общаге – необитаемый остров, куда он наведывался лишь время от времени. Для каких-то неясных пока целей. Для создания образа грузчика. Которым он, конечно, не являлся. Правильно сказал продавец «Монарха»: у грузчика таких часов быть не может. Да и по другим признакам это тоже видно.

Но кто он тогда? И где он жил на самом деле? Ответив на второй вопрос, можно было получить ответ на первый.

Денис дал понятым расписаться под протоколом, поблагодарил. Поехал на «Прибор», с проходной позвонил в сборочный цех, поговорил с Бекером. Тот вяло заспорил было, но тут же сдался: «…Да забирайте ее к лешему, все равно стоим».

Тонька-крановщица появилась через пять минут – свежая, как яблоко, одетая в новую кроличью шубку, рыжие волосы горят огнем. Сапоги, правда старенькие, сбитые, дешевые, с Вериными не сравнить.

– Прокуратуре привет! Поймали кого уже? – деловито поинтересовалась она, вытащила из кармана жменю семечек, протянула Денису. – Хотите? Хорошо пожаренные, я у одной бабушки покупаю…

Ногти у нее были коротко и неровно подстрижены, со следами давнего маникюра.

– Нет, спасибо.

– Напрасно, много потеряете, – она привычно кинула в рот несколько семечек. – Кстати, может, и на завтра мне справочку выпишете, я бы на междугородку съездила, маме позвонила, а? Она у меня в Верхнедонской живет, ску-у-ча-е-ет…

И разговор какой-то простонародный – быстрый, нацеленный на откровенную выгоду.

Когда Денис пояснил ей суть дела, она разочарованно протянула:

– Ну… Так ведь уже говорено-переговорено! Ну «Белый Замок», ну общага, ну кино иногда, так больше никуда не заезжали…

Она скорчила гримаску, бросила лукавый взгляд.

– Может, по кофейку сперва, а, товарищ следователь?

Кокетничала. Но после Валерии, а тем более Веры, она не представляла для Дениса никакого интереса. В смысле мужского. Вроде тоже девушка, вроде симпатичная, руки-ноги есть, да и все другое, что положено женщине, несомненно имеется, а смотрел он на нее безразличным, не мужским взглядом… Существо другой породы, вроде как кошка, или скульптура ожившая, причем частично – то, что под одеждой, так и осталось гипсовым… Никакого желания коснуться, вроде случайно, руки, прижаться ненароком, приобнять шутейно за талию, остаться наедине… Не представлял, что с ней можно делать наедине, о чем говорить, и уж совсем не представлял, как она выйдет к нему в полупрозрачных штанах и просвечивающем белье, с откровенной улыбкой. Она, бедная, таких брючат и такого белья отродясь не видела, да и улыбаться так не умеет… У нее все другое: и одежда, и запах, и заботы, и мысли, и окружение, и привычки. Другой социальный слой – вот как это называется по-научному. Многим парням на такие нюансы плевать: залезут под юбку – а там у всех у них одинаково! Только он, Денис, под такую юбку и не полез бы никогда. Социальный барьер. Как женщину он ее не воспринимал! Как свидетеля – да. Причем ценного свидетеля.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили еще раз, – сказал Денис. – Это важно. Любые остановки, любые незначительные отклонения от вашего маршрута. Может, выходил, чтобы сигареты купить или выпивку. За газетами. Позвонить.

Антонина плотнее закуталась в шубку, проводила взглядом вышедшего из ворот проходной мужчину. Внимательно изучила носки своих видавших виды полусапожек.

– Ну так что, я прямо вот здесь, на морозе, и буду вспоминать? – с досадой спросила она. – Все идут, пялятся. Нет, пригласить девушку в теплое, приличное место, чаем угостить или кофе…

Она подумала.

– С бутербродом.

– Я куплю большой чизбургер, – скрывая раздражение, сказал Денис. – И большую чашку кофе. И леденец на палочке. Но потом. Сейчас пошли. Или вернешься на завод?

Сперва проехали город с севера на юг на тридцать пятом троллейбусе, потом пересели на девятнадцатый автобус.

Антонина ныла всю дорогу, что из общественного транспорта все выглядит как-то не так. Вот такси – другое дело. Они ж с Синицыным только на такси и ездили.

– Гля, вот кино: грузчик на такси катает, а прокурор на троллейбусе. Вам чего, на такси денег не выдают? Или прикарманиваете? И обратно – в ресторан мы-то по вечерам ездили, тогда все в огнях было, а сейчас все серое, что тут узнаешь? Да ничего! Вот это, к примеру, – что за домина такой?

– Областной театр драмы и комедии, – пояснил Денис.

– Какой кошмар. Нет, здесь мы точно не были.

Недалеко от остановки «Северный рынок» она дернула Дениса за рукав:

– Вот здесь, кажется.

Автобус проехал мимо ряда киосков, разделенных дорожкой, уходящей в глубь двора, затем повернул.

– Я не знаю. Похоже. Там на одном киоске реклама «Тинькофф», я помню, что сидела и смотрела из такси на эту рекламу. А он куда-то выходил. И вернулся с бутылкой «Саперави». Мы возвращались откуда-то, не помню.

Они вышли на следующей остановке и вернулись к киоскам.

– Подожди здесь, – сказал Денис.

За киосками – ряды панельных пятиэтажек, на первом этаже одной из них вывеска «Продукты Круглые Сутки». Крохотный магазинчик, расположенный прямо в бывшей квартире какого-то ветерана «Донсельмаша». Денис зашел. Водка, виски, мартини, грузинское вино, закуска. Он показал продавцу фото Синицына.

– Не, – покачал головой продавец. – Может и заходил, так всех разве упомнишь?

Денис записал адрес и вернулся на остановку. Вскоре подошел автобус. Они доехали до конечной, пересели на тридцать второй и вернулись в центр. Больше Антонина за рукав его не дергала. Зашли в «Макдональдс», Денис заказал чизбургер и два кофе. Восемьдесят рублей. Расплачиваясь, он вспомнил о Вере, протянул логическую цепочку до завтрашнего вечера, когда поведет ее в «Папу Джо», или «Блюз», или еще куда-нибудь, и с сожалением заглянул в бумажник, где оставались две сотенные бумажки. Надо доставать деньги. Только где?

– Ну и холодина, – сказала Антонина, обнимая ладонями чашку с кофе. – И охота вам кататься по городу по такой минусовине… Вообще-то я думала, вы всех давным-давно поймали. Почему-то уверенность такая была, что у вас все сразу получится… А что мы искали-то хоть?

– Вчерашний день, – сказал Денис. – Пошли.

Он проводил ее к остановке.

– Далеко ехать?

– Нет, – сказала Антонина, высматривая автобус на дороге. – Я тут рядом почти. Двадцать минут. Мы вон там иногда встречались, на той стороне, это когда у него не получалось за мной заехать. Он говорил: как удобно иметь девушку, которая живет рядом. Позвонил, а она уже тут…

Она хихикнула.

– А вы где живете?

– Здесь, неподалеку.

Денис неопределенно махнул рукой. Действительно, удобно иметь такую девушку, как Антонина. С одной стороны, у нее есть все, что должно быть у девушки, с другой – она непритязательна и понятия не имеет о том, что такое «Папа Джо». Но ведь с Верой ее не сравнить…

– Я так и знала, – глубокомысленно сказала она. – А я мечтаю когда-нибудь построить дом в пригороде. Представляете? Большой, с ярко-синей крышей, чтобы за сто километров было видно и чтоб…

Он вдруг встрепенулся.

– Стоп, погоди. Где, говоришь, вы встречались?

– Да вон, у той остановки. – Она показала головой на противоположную сторону улицы. – Там стоянка такси рядом, если что. И до «Замка» близко, и вообще.

– И сколько раз?

– Встречались-то? Раз пять, наверное. Семь. Может, десять. «Встречаемся на Войсковом», говорил…

– Остановка «Войсковой переулок», – сказал Денис.

– Ну. А что?

– Ничего. Автобус идет. Твой?

Антонина прищурилась, разглядывая номер автобуса. Денис отметил про себя, что зрение у нее не идеальное. А работает, между прочим, с большими грузами, в зоне повышенной опасности… А завод не лишь бы какой – военный. Что по этому поводу скажет начальник отдела кадров товарищ Пименов Эн Вэ? Денис усмехнулся.

– Чего смеетесь-то? – сказала Антонина. – Думаете, весело вот так весь день трястись в холодных автобусах?

Она надула губы.

– Вы знаете, насчет завтра я передумала. Лучше на заводе пересижу. Вот если бы в такси…

– Посмотрим, – сказал Денис. – Может, «воронок» закажу на завтра.

– «Воронок»? Это который с решетками-то?

– Зато тепло.

– Нет уж, спасибо…

Посадив Антонину в автобус, он перешел улицу, дошел до переулка. На Войсковом когда-то жила областная партэлита, теперь эти особняки, возведенные в первой четверти прошлого века, облюбовали представительства крупных компаний. Вдоль улицы тянулись хитрые переплетения декоративных оград, сверкали хромом припаркованные у обочины «мерсы» и «Лексусы». В дальнем конце переулка, выходящем к набережной, стояли две широченные девятиэтажки нестандартной планировки – Денис даже не пытался представить, что там за хоромы внутри упрятаны. Он спустился к первой девятиэтажке, остановился у подъезда. В обычном доме здесь было бы три парадных и штук семьдесят квартир. Здесь только один подъезд. И квартир, надо думать, гораздо меньше.

– Кого-то ищем?

Денис оглянулся и увидел здоровенного, под два метра парня в милицейской форме. Тот стоял, широко расставив ноги, и без всякого выражения смотрел куда-то поверх головы Дениса.

– Да, ищу, – сказал Денис.

Он протянул свое удостоверение. Милиционер скользнул по нему равнодушным взглядом.

– Кого именно ищете?

– А ваши документы можно?

Помедлив, тот достал коричневую книжечку. Сиротин Евгений Борисович, старший лейтенант, командир взвода охраны УВД города.

– Охраняете? – Денис кивнул на девятиэтажку.

Старший лейтенант пожал огромными плечами. Мало ли что он здесь делает, докладывать не обязывался. Денис достал из портмоне карточку Синицына.

– Я ищу этого человека. Возможно, он живет в этом переулке. Или жил. Не видели?

– Нет.

Таким тоном говорят: «Пошел отсюда!» Денис спрятал карточку. Милиционер стоял в той же непоколебимой позе, как хозяин. Денис замечал: те кто прислуживает начальству – возят его, или охраняют, – начинают и себя считать начальниками и свысока смотрят на всех остальных, малозначительных людишек.

Выписать сейчас ему повестку, сразу спесь и слетит… Может, и правда выписать? Для допроса в качестве свидетеля? Следователь может допросить любого, кого считает нужным…

Очевидно, от него пошла волна угрозы, и Сиротин Евгений Борисович ее почувствовал.

– Здесь вы не найдете ничего, – произнес он с какой-то даже ноткой сочувствия. – Это я вам гарантирую.

– Посмотрим, – бодро ответил Денис. – А где тут у вас домоуправление?

В жилищной конторе он попросил поднять списки жильцов, но Синицына там, конечно, не оказалось. Может, кто-нибудь узнает на фото? Снимок прошел через руки начальника ЖЭСа, его секретарши, главбуха и главного инженера. Нет, не видели. Никаких ассоциаций даже.

– Он убил кого-то, да? – поинтересовалась секретарша.

– Скорее наоборот, – сказал Денис.

А все ли жильцы вовремя вносят плату за коммунальные услуги? О да, ведь это не обычные хрущобы, понимаете. А не заливало ли кого-нибудь? Или, может, короткое замыкание, пожар, что-нибудь в этом роде? Не-ет, вы что… Главный инженер, правда, пытался что-то вставить, но тут же умолк. Все в порядке, все о'кей. Даже как-то скучно, настолько все хорошо.

– Вот и прекрасно, – сказал Денис.

По дороге к остановке он не удержался-таки, зашел в опорный пункт, встретился там с участковым. Тот повертел в руках карточку, похмыкал.

– Не знаю. Может, и встречал. Лицо такое, я бы сказал, уж больно упорядоченное, что ли.

– Стандартное, – подсказал Денис.

– Точно. Стандартное. Но если бы это лицо как-то проходило по моей части – драка там, кража – я бы запомнил. А так – не помню… – Участковый еще раз глянул на карточку, отставив от себя на вытянутой руке, покачал головой и вернул Денису. – Гастролер, что ли, залетный?

– Этот человек, возможно, жил в одном из ваших домов. Один, без семьи. Потом пропал без вести. Сообщать никто не сообщит, никому он здесь не нужен. А вот квартира осталась без законного хозяина. Большая, пятикомнатная. Здесь ведь других не бывает?

– Отчего же, – буркнул участковый. – Полуторки есть, для прислуги…

– Думаю, все-таки пятикомнатная. И мне надо найти эту квартиру. Или дом.

– Да не видел я его, говорю, – заметно напрягся участковый.

– Поговорите с главным инженером вашего ЖЭСа, возможно, он что-то подскажет. Знаете, как оно бывает, – в отпуск на месяц какой-то уедешь, а тут то бачок потечет ни с того ни с сего, то замкнет что-нибудь. По закону подлости. А квартира-то эта давно без живой души, мало ли что. Вдруг у кого-то из жильцов штукатурка с потолка обвалилась?

– Ну так это вдруг! А мне без «вдруг» работы хватает, – участковый показал на толстую пачку неряшливо оформленных бумаг.

– Присылайте официальный запрос начальнику, он мне отпишет, тогда и будем исполнять, как полагается…

– Вот тогда вам точно придется в каждую дверь стучаться, – сказал Денис. – А их тут немало. И многие за высокими заборами. Месяца не хватит до всех достучаться…

– Достучимся, достучимся, будь спок, – равнодушно сказал участковый, и Денис понял, что он напишет ответ, не выходя из кабинета.

Когда он вернулся к себе, позвонил Рудько.

– Дело Новицкого у вас?

– Какого Новицкого?

– Официанта из «Белого Замка»?

А-а-а, Боря, который оказался Леней! Денис насторожился.

– У меня. А что?

– Тут к нам женщина пришла, его любовница. Рассказала, что Новицкого задушил ее бывший муж. Так чего, материал вам направлять?

Черт! И зачем он брал себе это дело?

– Так как? – настаивал Рудько.

Деваться было некуда.

– Направляйте, – сказал Денис. Потом достал схему расследования и вычеркнул версию Новицкого.

* * *

В «лазике» душно и пахнет выхлопами. И шумно. Денис попытался было разговорить дедулю в собачьей ушанке, сидевшего рядом, но каждую фразу приходилось выкрикивать дважды. «А?» – переспрашивал дедуля. А потом, расслышав, говорил: «А-а…» В конце концов Денис уставился в окно. Тиходонск уже полчаса как остался позади. Вдоль дороги громоздились пригородные поселки с добротными каменными домами и железными оградами – во-он, целый дворец проплыл о четырех башнях, да еще – ух ты! – бассейн под навесом во дворе. Кто в теремочке живет? Мышка-ворушка, лягушка-хапужка, волк-затвором-щелк. Или покрупнее зверь какой-нибудь. О четырех головах. Террасато, глянь, такие ни в русских, ни в европейских домах не увидишь – восточный какой-то проект, субтропический, где чаи гоняют на свежем воздухе, овеваемые ласковым субтропическим ветерком. А скорее даже не чаи, а кальян какой-нибудь. И героину сверху кубиков пару… В Баку где-нибудь таких домов, наверное, полно. Или в Бомбее.

Денис стал вспоминать, какие дома показывают в индийском кино. Вспомнил, как у одного безрукого героя ботинки были с выдвижными шипами в подошвах, и как он этими шипами главного злодея прижучил. Или не прижучил? Ну неважно… В общем, девять к одному, что фамилия у этого зверя четырехголового заканчивается на «оев», «ян», или «швили»…

Шоссе поднималось в горку и резко поворачивало, огибая поселок. Под колесами «лазика» оказался укатанный, с наледью снег. Водитель переключился на нижнюю передачу, двигатель загудел натужно, во всю мощь. Денис повернул голову, провожая взглядом дворец. А почему бы здесь не водиться какому-нибудь гусю типа Синицына? Обрати внимание: восточные люди ставят заборы в два человеческих роста, или как там у них зовется… Дувалы, что ли? Чтоб никто, значит, ничего не увидел и другим не рассказал. А здесь обычная ограда из металлических прутьев – смотри не хочу. Бассейн, опять-таки. Как там у них, у мусульман: «По велению Аллаха раз в год меняется рубаха…»

Нет, подумал Денис. Не стал бы Синицын жить в пригороде. У него около часу уходило бы на дорогу, да и то если бы машина была своя. А на рейсовом автобусе типа этого, так и все два часа. А рабочий день в семь-десять начинается. Нет, не стыкуется. В городе самом надо искать, в городе. А куда же ты тогда едешь? И зачем? – спросил Денис у самого себя. На лобовом стекле рядом с водителем скотчем приклеена картонка, на ней написано: «Тиходонск – Трофимово». Трофимово – дыра районного масштаба, где находится районная, соответственно, больница, где в возрасте от ноля до семи лет пользовался услугами советской бесплатной медицины покойный ныне Геннадий Синицын…

– А? – переспросил сидящий рядом дедуля.

Денис повернул к нему голову.

– Ничего, дед. Я ничего не говорил.

– А-а…

* * *

– Если с ним все было в порядке, карточка давно списана в архив. Он болел чем-нибудь? В смысле, серьезным – сердце, печень, почки?

– Да нет вроде, – Денис пожал плечами. – Обычный мужик, здоровый.

– Только мертвый, да? – без тени улыбки пошутил главврач. – Тогда вам ничего не светит, признаюсь честно. Начало шестидесятых, другая эпоха, поймите сами. С той поры администрация восемь раз сменилась. Вам надо было хоть созвониться со мной, прежде чем ехать. Ну, молодой человек?

Он вопросительно посмотрел на Дениса, словно приглашая его вслух признать свой досадный промах и дать обещание никогда так больше не поступать.

– Да ничего, в архиве пороюсь, – сказал Денис. – Мне не впервой…

– Архив! – всплеснул руками главврач. – Архив!.. На въезде в город видели свалку? Чайки летают, вороны. Видели? Вот это и есть архив.

– Но как…

На столе зазвонил телефон. Главврач поднял трубку и держал в руке, но продолжал говорить с Денисом.

– Их же не хранят вечно, поймите вы, молодой человек! Вы бы еще медицинскую карточку Евпатия Коловрата спросили! Говорят, он как раз из этих мест родом… Да, слушаю, – сказал он в трубку. – И что?.. Вот как… Хорошо, Инна Андреевна. Зайдите тогда. Да, сейчас. – Главврач посмотрел на Дениса. – А он как раз у меня в кабинете.

Повесив трубку, он сказал:

– Вам повезло, молодой человек. У вашего Синицына была родовая травма левой стопы. Сейчас принесут его карточку.

Спустя два часа Денис стоял за столиком в буфете на автовокзале и жевал бутерброд с колбасой, с ожиданием поглядывая на кабинки междугородных телефонов. Во внутреннем кармане его пальто, сложенная вдвое, лежала копия медкарты Геннадия Синицына. Первого марта 1962 года он появился на свет с врожденным вывихом ноги. Первые полгода своей жизни провел в гипсе, потом была повторная операция в областной клинике, но окончательно повязку сняли только в возрасте четырнадцати месяцев.

– Тиходонск, вторая кабина! – объявили из переговорного пункта.

Денис метнулся к кабине.

– Селеденко, это Петровский. У меня автобус через пять минут, так что слушай внимательно. Подними срочно все документы по Синицыну, касающиеся его службы в армии. Где служил, когда. И обрати внимание на фото… Что? Да не в этом дело. Слушай, говорю. Сверь его фотку с нашей. Понял?.. Да нет. Я из Трофимова звоню, в больнице был… Со мной ничего! Я медкарту Синицынскую смотрел. У него одна нога была короче другой на два сантиметра. Ни о какой армии и речи быть не могло, а он заливал про дружка какого-то армейского… Да не мне. Алферовой. Кстати… Позвони ей, узнай, не хромал ли он. Да. Вот так прямо и спроси. Все. Я перезвоню завтра… Что? Нет, не домой. Хочу еще в одно место наведаться, здесь недалеко.

* * *

Первое, что он заметил, – огромные, выше человеческого роста, заборы из листового шифера, увешанные сухими космами дикого винограда. Под заборами суетились гигантские какие-то утки, похожие на пернатых боровов, и склевывали с веток замерзшие ягоды. Крепкие железные ворота, кое-где даже расписанные в цветочек масляной половой краской. Припаркованная у сельсовета «аудюха» с открытым капотом – и бородатый казак, увлеченно копающийся во внутренностях автомобиля. Станица Аннинская, Нижнедонской район, восемьдесят километров от Тиходонска.

В сельсовете Денис задержался недолго – поручкался с председателем, предъявил документы, высидел пять минут у паспортистки, пока та допивала чай, – и направился по указанному маршруту. По улице, вперед до мехдвора, налево через мосток, потом направо, третий от магазина дом, шестой номер, голубые ворота.

Старушенция с задубевшим от солнца и мороза лицом, «баба-ёжка» с ясными проницательными глазами – Марь Васильна Стефанович. Она хорошо знала мать Синицына.

– А не из тех ли Петровских будете, что в Сухаревской балке? – спросила она, возвращая Денису документы.

– Не знаю, вряд ли, – сказал Денис.

– Как так не знаю? – удивилась старушенция. – Кажный должон знать, откуда он пошел. И куда направляется, тоже должон… Ведь так?

Денис вкратце изложил легенду, сводившуюся к тому, что Синицын-де пропал неизвестно куда, пензенские родственники претендуют на жилплощадь, ведется розыск, то-се, пятое-десятое.

– Генка-то? Шило в жопе у человека, оттого и пропал. Как устроился на этот свой завод, так и носу не кажет. А хоромы-то большие?

– Немалые, – сказал Денис.

– Немалые, – переварила старушенция. – Большим человеком, наверное, стал. А чего сбежал тогда? Чего ему надо-то еще?

– Понятия не имею.

– Вот то-то и оно.

Последние слова она произнесла уже в сенях, кивком головы приглашая за собой Дениса. Через десять минут на столе стояла сковорода, где в растопленном сале плавали шесть яиц с густыми оранжевыми желтками. Он ничего не имел против. Может, выпьете с дорожки? Нет-нет, спасибо, не пью… А у самого-то квартира хоть есть? – интересовалась Марь Васильна. Ну а как же, отвечал Денис. Тридцать семь квадратных метров, это вам не фунт изюму. А с продуктами как? Прекрасно. А платят хоть на работе? Денис поднял голову. Он не понял. В голове раздался колокольный звон, в глазах потемнело. Это уже не Марь Васильна, это какой-то дедуля с улицы пришел, отряхивает у порога снег с шапки. Чисто Баба Яга с Кощеем. Ага. И Иван-царевич со стаканом самогону… Стоп. Какого еще самогону? Нет-нет, спасибо, я же сказал: не пью. Он отставил стакан и приподнялся, чтобы выйти из-за стола, но обнаружил, что рядом, загородив проход, уже сидят две тетушки, два перезрелых яблочка с колхозного сада, и мужик с казацкими усами – тот самый, что в «аудюхе» копался, спрашивает его, дыша перегаром в лицо: «Так сколько там квадратных метров, говоришь?» – а стол заставлен всякой деревенской снедью, включая дымящуюся картошечку и холодец.

– Ты ж дай оклематься сперва человеку, а потом наседай, и полегче, полегче, – беспокойно гундосила тетушка.

– Да он расклеенный чего-то совсем, – вторила ей другая.

– А вот это они сразу из церкви, после крестин, – напевала с другого боку Марь Васильна, тыча Денису в руки фотокарточку. – Я ж крестная у него, у шалапута…

На фото две женщины в коротких пальтишках, одна скуластая, коротко стриженная, другая – с косой, выбивающейся из-под берета. В руках у первой большой сверток, перевязанный ленточкой.

– Да, она и есть, Настасьюшка, царство ей небесное…

– Да какой же он шалапут, Васильевна! – возмущается тетушка. – Серьезный хлопец был, посерьезней многих!..

– Пока в Псков не съехал, – мрачно прокомментировала вторая.

Перед глазами опять потемнело. «Грипп», – подумал вдруг Денис. И тут же почувствовал, как холодец с картошечкой просятся обратно.

– Позвольте…

Он вышел из-за стола, аккуратно сдвинув в сторону тетушек, и вышел на крыльцо. Перегнулся через перила, ожидая спазма. Нет. Отпустило. Он осторожно присел на ступеньки, достал сигарету. Из дома вышел, покачиваясь, усатый. Денис протянул ему пачку. Тот плюхнулся рядом.

– А бабы, значит, выдумали, будто ты этот… оборотень, – усатый чиркнул спичкой, спрятал огонек в огромной пригоршне и поднес его Денису. – За урядником побежали. За мной то есть.

– Вы, значит, урядник, – сказал Денис.

– Угадал. – Он глубоко затянулся и выпустил дым через нос. – Решили, ты из этой банды, которые убивают, а потом квартиры перепродают… В газетах, вон, чуть не каждый день пишут.

– Точно, пишут. А чем я не бандит? Молодой, нахальный, из большого города приехал.

Урядник хмыкнул.

– Задумчивый ты больно для бандита. И документы у тебя в порядке. На, держи.

Он протянул Денису его бумажник и удостоверение. Тот вскинул голову и привстал.

– Держи, держи. Не обижайся. Здесь неспокойно последнее время, много всякого случается, так что… На войне как на войне. А по Генку и до тебя приезжали. Тоже к Васильевне ходили. Двое. Про биографию спрашивали, и про географию, и про анатомию, и все такое.

– Кто такие? – Денис проверил бумаги и сунул в карман.

– Говорили, с завода. Издалека «корочками» помахали. Типа всех так проверяют.

– И что?

– Ничего.

Урядник сдул пепел, не вынимая сигареты изо рта.

– Генка как устроился на этот свой завод, так и писать матери перестал. Но это я еще понять могу. А вот через неделю, как приезжали эти двое, она и померлато. В горле у нее что-то опухло. Задохнулась ночью.

Он выплюнул окурок и, приподнявшись, сморкнулся на снег. Денис достал из бумажника фото Синицына и протянул ему.

– Ну и что? – сказал урядник. – Видел я у тебя эту фоту. Кто это?

– Я думал, вы знаете, – сказал Денис. – Это Синицын. Тот, которого я ищу.

– А-а. Значит, не того Синицына ищешь. Здесь такой никогда не жил. Генка-то в неполные тридцать, когда приезжал последний раз, уже лысеть начал. Вот отсюдова, – он провел руками от висков вверх, – у него все, считай, повылазило. И на макушке лысина… Да и лицо другое. Совсем непохож. Не мог так человек измениться за несколько лет-то…

– А он хромал? – спросил Денис.

– И ты туда же, в анатомию…

Урядник посмотрел на него, потом встал и потянулся.

– А чего ты такой белый с лица, хлопец? Будто стирального порошку объелся. Не пошло тебе угощение, видно. Ты лучше ночь здесь, у Васильевны, переспи, а потом отправляйся домой.

Он открыл дверь и потоптался на пороге, обивая снег с сапог. Денис тоже встал.

– А у Генки кличка здесь была, знаешь какая? – сказал урядник. – Генка Полторы Ноги. Вот так-то.

Денис прищурился.

Человека, которого он искал, не существовало в природе. Это был фантом, призрак. Но тогда кто действовал под его обличьем?

* * *

«Жигуленок» вырулил на залитый неоновым светом проспект, пристроился в правый ряд и не спеша покатился вдоль тротуара.

– Надеюсь, хоть не зря бензин палим, – сказал Белов. – Ну рассказывай, что там дальше было.

Денис вытянул голову и огляделся.

– На следующем светофоре направо, – сказал он.

– Не учи ученого. Как доехать, я и без тебя соображу. Говори. Участковый-то что? Вестей не подавал?

– Подавал. Позвонил, говорит, есть такая квартира. Две недели назад одна дамочка зашла утром в уборную, а там – по щиколотку. И с потолка льет, и из шахты. Позвонила в ЖЭС, прибежали сантехник со слесарем. Звонили в квартиру этажом выше – ничего. Ломать боялись, но оказалось, у дамочки муж – какая-то шишка. Взломали. Никого дома нет, в комнатах порядок, в туалете в стояке трубу прорвало. Трубу заделали, дверь восстановили, квартиру опечатали. Прописан там некто Волобуев Сергей Викторович, один в четырехкомнатной квартире. С тех пор он не появлялся.

– Какая квартира?

– Тридцать вторая.

– Соседей твой участковый опрашивал, фото сверял?

– Да. Похоже, Волобуев и Синицын – одно и то же лицо. Толком о нем ничего не известно. Домой приходил поздно, водку не пил, с соседями не общался.

– Ясно…

На Войсковом Белов припарковался за автобусной остановкой.

– Ну, где он, показывай.

– Первая девятиэтажка, – Денис кивнул в сторону сверкающего огнями дома. Он открыл дверь и вышел из машины. – Пойдем?

Белов выходить не торопился. Он посмотрел на Дениса и сказал:

– Хреново выглядишь. Не спал, что ли?

– Грипповал почти неделю, – бросил Денис, не отрывая взгляд от дома. – Мне кажется… Смотрите.

– Что?

– Тридцать вторая квартира. Первый подъезд, восьмой этаж. Слева на восьмом все окна горят. Там кто-то есть сейчас.

Белов сморщил короткий нос.

– Первый подъезд справа, Холмс. Три окна на фасад и два на эту сторону. Там темно, как у негра в заднице. Ты уверен, что грипп прошел?

Денис оторопело посмотрел на него, потом опять на дом. Коротко усмехнулся.

– Это авитаминоз. Бывает, – протянул Белов. – А Селеденко твой накопал что?

– Вроде все сходится… Хромать Синицын не хромал, но и служить в армии не служил, списан по статье. Алферова подтвердила: да, байки армейские ей травил, про Витяна-однополчанина в том числе.

– А где служил, не рассказывал?

– Может и рассказывал, она не помнит.

Белов достал ключ зажигания, открыл дверцу, поставил ноги на снег.

– Волобуев, Волобуев… Волобуев… – тихо пропел он на блатной мотив.

– Там, я думаю, немало интересного найдется, в квартире этой.

– Да уж конечно, – сказал Белов. Он продолжал сидеть, не выходя из машины.

– А с печатью что делать?

– Пока не знаю.

– Надо что-то придумать.

– Обязательно.

– Вот если бы кто из родственников подал заявление о розыске…

Белов решительно закинул ноги обратно в машину и включил зажигание.

– Ладно. Посмотрели, полюбовались, пора домой. Вон кто-то с горочки спускается – видишь? Думаю, охранник. Так что садись, поехали.

Уже по дороге Белов сказал:

– А ведь это классическая шпионская прокладка. Мы не найдем никаких следов этого Волобуева. Ни метрик, ни места рождения, ни могил родителей. Волобуев – это легенда, под которой действовал агент иностранной разведки. Вот посмотришь, так оно и будет.

* * *

Невысокий человек в кепи явно кого-то искал. Нужный ему объект не появлялся в поле зрения, но по уверенному поведению можно было судить, что он твердо знал: рано или поздно нужный человек появится. Он терпеливо сканировал глазами толпу, несколько раз делал «стойку», как сеттер, почуявший дичь, но тут же по каким-то своим критериям отбраковывал очередного прохожего и продолжал галсами тралить территорию Первомайского парка.

Наконец он заприметил Банана, неторопливо прохаживающегося по слегка припорошенной снежком аллее. Банан совершал дневной рейд по парку, присматривая за местной алкашней, тусующейся у скамеек, и проверяя мусорные бачки на предмет стеклотары. Человек в кепи пошел на сближение, но не явно, а замаскированно, как будто просто шел в нужном ему направлении и до Банана ему не было никакого дела. Когда же они сблизились на несколько метров, тогда он перестал маскироваться, повернулся к объекту своего поиска и приветливо улыбнулся.

– Вас можно на одну минутку, товарищ? – произнес он как можно вежливей. – Подойдите, не бойтесь.

Люди с таким обхождением опасности, как правило, не представляют. Да и вид у него был не угрожающий: какая-то помесь кролика и морской свинки.

– А че бояться? – хмыкнул Банан, останавливаясь. – Я не шакалю, небось на своей территории, все по закону… Чего надо?

– Есть небольшое и хорошо оплачиваемое поручение. Пройдемтесь вот сюда, так будет удобней…

Человек в кепи осторожно взял Банана за локоть и повел его по пустынной аллее, на ходу что-то рассказывая и объясняя. Потом он передал Банану почтовый конверт и сторублевку, учтиво поклонился и направился к выходу из парка.

Банан какое-то время оставался на месте, разглядывая конверт и сторублевку с разных сторон. Конверт был запечатан и практически невесом. Купюра выглядела совершенно настоящей. Тогда Банан посмотрел вслед человеку в кепи: тот вышел на улицу, прошел до парковки, сел в дорогой автомобиль с перламутровым отливом и уехал.

Банан спрятал конверт в карман и пошел в «Луну».

На первом этаже кинотеатра в грязноватой кафешке сидел Анатолий Олегович Кириченко, в недавнем прошлом Кирьян. На Анатолии Олеговиче были вполне приличные велюровые штаны, куртка «Коламбия», имелся даже шарф, небрежно повязанный вокруг шеи. Шапку Анатолий Олегович принципиально не носил – форсил. Он больше не ошивался по улицам и паркам в поисках хлеба насущного; он сидел в «Луне» с утра до вечера, пил «Балтику» местного розлива, ходил отливать в театральный туалет – в общем, вел себя так, как по его, Анатолия Олеговича, мнению, должны вести уважающие себя люди. Хлеб насущный ему доставляли прямо сюда его бывшие соратники по бродячей жизни, а ныне младший обслуживающий персонал: Банан, Вологда (он же Однорукий Бандит), Макарыч, Горюшка и другие…

Зачем он тут сидит, Анатолий Олегович точно не знал. Он должен беседовать с нужными людьми в черной коже, решать вопросы, разводить стрелки. Но нужные люди чаще всего обходили задрипанный кинотеатр стороной, а все вопросы крутились вокруг того, кто какой номер забил в пункте приема стеклотары и что ему за это положено. Анатолий Олегович был недоволен собой, так как понимал, что все это дрянь и дешевка, и нужно выходить на новые рубежи. Вот только как?

Конечно, надо браться за этого следака! Раньше тот, прежний Кирьян, его боялся. А теперь нет. Пусть из себя чистенького не строит… Сам застрелил того хрена, и сам же расследует… Ловко устроился! Не-е-т, так не выйдет, надо делиться, людям надо помогать. Раз Анатолий Олегович все видел своими глазами, значит, он полноправный свидетель – так желтоглазый прокурор объяснил, когда они в его кабинете бухали. Значит, пусть делится молодой следачок! Тут справкой не отделаешься! На работу хорошую пусть устроит, бабки каждый месяц отстегивает, «крышу» ставит! И будет ставить, и баблом делиться будет, деваться-то некуда! Все от него, от Анатолия Олеговича, зависит. Скажет так – и будет следачок дальше в своем кабинете сидеть, перед простыми людьми важничать. А скажет этак – и пересядет голубчик из прокурорского кресла на тюремные нары!

Анатолий Олегович встал, прошелся взад-вперед по не очень чистому зальчику, посмотрел свысока на Лерку-подавальщицу, на какого-то студентика, который в уголке бутербродом под чай запихивался, в окно глянул. Там солнышко светило, снег в сугробах искрился, а по утоптанной дорожке вприпрыжку бежал бывший товарищ, а ныне подчиненный Банан.

– Смотри чего достал, – ворвался запыхавшийся Банан и плюхнулся на стул. – Малява.

Анатолий Олегович взял из его рук конверт с сине-красными насечками по краям и надписью «Par Avion». Больше никаких надписей на конверте не было.

– Что это?

– Менжер один вручил в парке, – охотно пояснил Банан. – В «Атаман», говорит, снести надо, вот, сотню дал. Так я думаю, чем ходить куда-то, лучше достать бабло из конверта и пожелать менжеру спокойной ночи.

– А кто сказал, что там деньги?

– Никто, – пожал плечами Банан. – Нормальные письма по почте шлют – значит, это не письмо. А если не письмо – значит, малява с баблом.

Анатолий Олегович рассмотрел конверт на свет, ничего не увидел. Посмотрел линию склейки – ни единой щелочки.

– А как этот хрен выглядел? – спросил он.

– Менжер, что ли? Ну, в кепке… Стертый такой, поношенный немного. На бухгалтера похож. Раньше не ходил здесь.

– Да? – спросил Анатолий Олегович. – Ну сходи на кухню, подержи конвертик над чайником. Только аккуратно.

– Угу, – исполнительно кивнул Банан и немедленно испарился, как тот самый пар из чайника.

Минут через десять он вернулся, красный и распаренный, как будто держал над паром не конверт, а свою физиономию. Но конверт он тоже держал, потому что белый клапан уже торчал в сторону.

– Смотрел? – строго спросил Анатолий Олегович.

Банан испуганно закрутил головой.

– Ну ладно, давай сюда…

В конверте оказалась фотография какого-то мужчины. Солидный вид, властное выражение лица, твердый взгляд. Анатолию Олеговичу показалось, что сейчас он закричит: «Ты куда, бомжара поганый, свой нос суешь?!»

Он поспешно сунул фотографию обратно в конверт, успев заметить, что на обороте что-то написано карандашом.

– Стертый, говоришь, поношенный, бухгалтер?! – рявкнул он на Банана. – Ты куда, козлиная рожа, меня втягиваешь? Тут дело пахнет керосином!

– А чего я? Что было, то рассказал. На крутого этот менжер не тянет, – оправдывался Банан, понимая, что сморозил какую-то глупость.

– А потом куда делся твой менжер?

– В тачку сел, уехал…

– Что за тачка?

Банан шмыгнул носом.

– Тачка и впрямь крутая. Только, может, он просто водила?

И ухватившись за спасительную мысль повторил:

– Точно водила, зуб даю!

Анатолий Олегович швырнул конверт Банану.

– Заклей культурно и отнеси куда надо. И больше за такие дела не берись, если мозгов нет. Так можно запросто на живодерню попасть!

Банан озабоченно пыхтел и чесал шею.

– Так, может, выбросить просто, и с концами? И все – катись он колбасой, менжер этот…

– Это не менжер, это серьезный человек. Его машина сейчас стоит где-то напротив «Луны», сам он сидит внутри и смотрит на тебя, дурилку картонную. А с ним «быков» штуки три, и они вместе соображают, какого хрена ты здесь делаешь. Если не пойдешь куда надо, придут «быки» и тебя затопчут. А я за тебя подписываться не стану, отойду в сторонку, и все.

– Как так в сторонку? Почему не подпишешься? – неуверенно спросил Банан и оглянулся. – Как я теперь заклею?

– Как хочешь, так и заклеивай. Зайди в бухгалтерию, попроси у Машки клей. Только аккуратно!

Как Банан ни старался, особо аккуратно не получилось. Линия клапана в нескольких местах морщилась, концы вообще не схватились.

– Гля, сойдет? – спросил он у Анатолия Олеговича.

Тот поморщился, но кивнул, чтобы быстрей отделаться.

– Сойдет.

Выйдя на улицу, Банан первым делом глянул на парковку и не увидел ни одной машины, более или менее похожей на авто, в которое садился человек в кепи – лишь пара «Жигулей» и потрепанная иномарка. Правда, по соседству с «Луной» стояло высотное офисное здание, где тоже была парковка, и там дорогие автомобили водились в избытке. Банану даже показалось, что он увидел именно тот, с перламутровой окраской, и внутри, за тонированным стеклом, ему почудилось какое-то движение. «Кто его знает, – подумал Банан, – может и вправду…» Он не стал здесь задерживаться и пошел по указанному адресу.

* * *

– Я все понимаю, теперь все стрелки на меня сводятся. А что я мог сделать? Мне позвонили из Москвы, из ФСИН[2], наш куратор, полковник Михайловский, предупредил: мол, приедет правозащитница, Розина Регина Петровна, окажи внимание, дело серьезное, могут большую вонь поднять… Правозащитница такая действительно есть, она в газетах всех разоблачает! И документы у нее были в порядке, я ж им экспертизу не делал… А теперь Михайловский говорит, что не звонил! Может, кто-то под его голос подстроился, а может, он просто вязаться в эту срань не хочет… – Тут дело не только в этом. Ты же исполнял обязанности начальника. А дежурная смена перепилась в дым, пожар вовремя не тушили, допустили побеги, убийства… – Я исполнял обязанности два дня. Пьянку не оперативный состав устроил, а надзиратели! И побег, и все остальное они допустили. А мой парень – дежурный опер Ермилов, пожар тушил, вел себя геройски, ожоги получил… Они сидели друг против друга, только говорили совсем не о том, о чем обычно. Курбатов сидел в своем кресле, а Сирош напротив, там где сидят подследственные. Он и был подследственным. Колесо фортуны сделало неблагоприятный поворот в его сторону. Поэтому сейчас, вместо дружеской выпивки, шел самый настоящий допрос.

– Мы их недооценили вначале, – продолжил Сирош. Он был в гражданском костюме, перстень с пальца исчез и в прокуратуру он приехал на троллейбусе. – Когда наши «пресса» работать отказались, надо было мне сразу все основательно проверить. Насчет этой Сухановой и Гулевича, оказывается, Слава Япончик малевку прислал!

– Сам?! – вскинул брови Курбатов. – Ничего себе!

– В том-то и дело. Японец лично за этих двоих впрягся! Понимаешь, что это значит? Если кто против пальцем шевельнет, или даже просто рот откроет, то на всей камере «минус» поставят. И всех, кто в ней находился, рано или поздно искалечат или убьют. Может на пересылке, может в транзите, может на этапе, может в зоне. Но обязательно! Суша с Гулем могли полностью свои камеры вырезать, им бы и не сопротивлялся никто… Но и тех троих они покромсали так, что у меня половина агентов работать отказывается!

– Да-а-а! – Курбатов сжал ладонями виски. То, что сделали с Людкой Гамак, Зафиром, и особенно старлеем Жданковой, потрясало воображение даже видавших виды людей.

– Не то слово – «недооценили»! Мне тут объективка на эту сучку пришла… На Суханову. Хотя у нее еще с десяток фамилий…

– И что? – Сирош наклонился вперед и стал грызть ноготь.

– Еще та волчица! «Дикий гусь», наемница. Абхазия, Тирасполь, Сербия. Заказы в Москве: Слон, Пират, Великан – словом, все криминальные подрывы… Она уже три года в розыске. Кличка у нее знаешь какая? Самурай!

Валерий Гургенович удивленно выкатил глаза с красными прожилками.

– При чем тут самурай? Она же баба!

Курбатов перестал тереть виски и чуть заметно улыбнулся. Он испытывал чувство превосходства над окружающими и часто не без оснований: люди не читали книг, не знали истории, с ошибками писали, не умели логически мыслить… Самое удивительное, что это не мешало им занимать руководящие должности, делать деньги и распоряжаться чужими судьбами.

– Вот именно! Баба, а прозвище у нее Самурай… Знаешь, кто такой самурай? Это верный бесстрашный воин, строго следующий кодексу чести! А если он «потерял лицо», нарушил этот кодекс, хотя и вынужденно, то делал себе харакири…

Сирош махнул рукой.

– На что намекаешь? Чтобы я себе живот резал? Нее-ет, друг! У нас не Япония. У нас бы уже все руководители с разрезанными животами лежали…

– Да ты что, Гургенович! Ничего я не имел в виду, – поспешил смягчить впечатление Курбатов. – Я это к чему говорю: Великана ей Толстый Папа заказал. А его самого через три дня застрелили. Бабки получены, заказчика нет, отчитываться некому, что делать? Гуляй, проматывай деньжонки? Ан нет! Она честно отработала: через пару недель подняла на воздух «Бентли» с Великаном и тремя охранниками!

– Да-а-а! Жалко, мы раньше не знали, – Валерий Гургенович потер волосатые ладошки. – Это тебе эфэсбэшники только сейчас прислали? А что они про ее мужика пишут?

– Сегодня бумага пришла! Гулевич тоже зверь серьезный. Но он при ней. На вторых ролях. Она им командует.

– Так бывает, баба мужиком крутит, как хочет, делает из него козла и барана, – печально покивал Сирош. – Но почему я за них отвечать должен? Они вон сколько гуляли, полмира на уши поставили. А я крайний?

– Никто тебя крайним делать не собирается, – успокоил давнего товарища Курбатов. – Если, конечно, установки не будет. Ты ведь знаешь…

– Чего ж не знать… Только я никому дорогу не переходил, ни с кем не ссорился, меня и мое начальство уважает, и ваше… Я с Победенным в неплохих отношениях…

– Ну и хорошо. «Форд» на кого оформлен?

– На двоюродного племянника. «Форда» уже нет в городе.

– Ну и хорошо, – повторил Курбатов. – Выпьем по рюмочке?

Коньяк был хорошим, они выпили, чтобы все неурядицы остались в прошлом, и как всегда за дружбу. Особой сердечности на этот раз между ними не было. Оба знали, что хорошие тосты ничего не стоят.

* * *

Пивной ресторан «Атаман» Банан знал хорошо, но наблюдал его только снаружи. Внутрь таких, как он, не пускали – это не какая-нибудь тошниловка, а солидное заведение, пиво там раза в три дороже, чем на обычной «точке», люди там сидят солидные, а на входе дежурит швейцар в пурпурном макинтоше. Когда Банан ступил на крыльцо «Атамана», эта проблема, о которой он раньше и не задумывался, вдруг встала перед ним в полный рост.

– Куда? – буркнул швейцар, загораживая собой вход.

– Туда, – вежливо ответил Банан, показывая пальцем на дверь.

Швейцар окинул взглядом его засаленную куртку и грязные ватные штаны и, наклонившись к Банану, негромко сказал:

– Вали отсюда. Если не хочешь неприятностей.

Банан так же тихо шепнул ему:

– Мне по делу.

– Дела сделаешь под березкой.

Швейцар стал спускаться по ступенькам, оттесняя Банана вниз.

– Мне человек нужен…

– Кто?

– Он там, внутри.

– Как зовут?

– Эта…

Банан задом спускался по ступенькам, пытаясь вспомнить имя, которое называл ему человек в кепи.

– Сом… Сум… Не помню. Он там сидит, пиво пьет.

Они уже спустились вниз, и швейцар натянул на правую руку кожаную перчатку, намереваясь, очевидно, в случае необходимости принять более решительные меры. И тут Банан вспомнил:

– Во, дядя Сэм!

Швейцар остановился и сощурил глаза.

– Что тебе от него надо?

– Пакет передать. И это самое…

Банан попытался как-то иносказательно дать понять, что ему положено вознаграждение за труды, но пока он складывал в уме фразу, швейцар перебил его:

– Где пакет?

Банан достал конверт и нерешительно повертел его в руках.

– Давай сюда, – буркнул швейцар, взял конверт и, поднявшись по ступенькам, скрылся внутри.

Банан почесал в затылке, достал из-за уха окурок и закурил. Приблизился к высоким окнам ресторана. В просвете между тяжелыми шторами с обшитыми бахромой фестонами он увидел в зале швейцара, почтительно склонившегося перед человеком, сидящим за одним из дальних столиков. Тело швейцара почти полностью загораживало от Банана его собеседника, видна была только рука, обхватившая бокал, и край синего манжета.

Сильный удар в плечо заставил Банана прекратить наблюдение. Он отскочил в сторону и тут же упал на спину, споткнувшись о чью-то выставленную ногу. Затылок врезался в обледеневший асфальт, в глазах поплыли звезды. Послышался хохот, кто-то швырнул ему в лицо снег.

– Здравствуй, ж… Новый Год! – проорали над ухом. Он приподнялся и увидел, как группа молодых людей – трое юношей и девушка, – хохоча во все горло, продолжили свой путь к автобусной остановке. Девчонка оглянулась на него: веселая румяная мордашка, белые зубы…

– Иди отсюда! В зоопарк иди!

Банан встал на ноги, кряхтя и постанывая отряхнул снег, осторожно потрогал затылок. Но тут же вспомнил, что теперь он не обычный бомж, а человек серьезный, член Организации, за ним стоит сам Олег Анатольевич, да и все остальные, если что…

– Эй вы, козлы! – крикнул он вслед уходящей молодежи. – А ну давайте на «стрелку» в «Луну»! Там мы вам живо разбор устроим! Ну что, обоссались?!

Молодые люди только засмеялись в ответ, но на душе у Банана полегчало.

– Видел козлов? – спросил он у вышедшего из бара швейцара. – Я бы их на куски порвал, связываться неохота. А на «стрелку» идти зассали…

Но швейцар скалился себе с верхней ступеньки и непонятно было, над кем он насмехается: над трусливыми юнцами или над ним, Бананом.

– Башка болит, сотрясение мозга, наверное, – пожаловался Банан неизвестно кому и осторожно двинулся по ставшей скользкой аллее.

Зря он послушался Кирьяна. Сразу бы бросил письмо в мусорку, а стольник – за пазуху. Сто рублей – сумма приличная. Для бомжа, который живет только тем, что найдет или уворует, – очень приличная. Да что там говорить – большие деньги. И все-таки Банану даже в голову не пришло бы взять их себе и пустить в оборот, минуя общий котел. Это серьезное преступление, самое тяжкое, какое может быть. С Кирьяном шутки плохи: Вологда, вон, калекой остался, недаром его Одноруким Бандитом прозвали. И не утаишь ничего – свои же дознаются и все ему доложат. Кирьян любит деньги. Потому что хочет быть Анатолием Олеговичем. И любому башку проломит, кто, как ему покажется, мешает в этом.

Через десять минут Банан вернулся в «Луну» и сел рядом с Кирьяном. С Анатолием Олеговичем то есть.

– И что? – спросил Анатолий Олегович.

– Передал. А потом какие-то мудозвоны мне по голове надавали, еле доковылял. Вся спина гудит.

– Ты мне зубы не заговаривай. Кого твоя спина интересует? Бабки давай!

– Какие бабки? – удивился Банан. – Откуда?

Анатолий Олегович усмехнулся и с каким-то странным выражением посмотрел на Банана.

– Я Горюшку за тобой посылал, – сказал он. – Горюшка сказал, что тебе дали бабки. Еще стольник.

– Да врет он! – возмутился Банан. – Где он? Я ему…

– Сядь, – сказал Анатолий Олегович.

Банан осекся и замолчал.

– Я тебе вот что скажу, Банан, – Анатолий Олегович важно откинулся на спинку стула и достал из кармана пачку «Монте-Карло». – Надо нам за того мента взяться, из прокуратуры который… С него большие бабки вышибить можно, только поберечься надо…

Закончить свою мысль он не успел. В кафе вошел высокий молодой человек, по виду спортсмен, подошел к стойке, огляделся и направился к их столику.

– Добрый день. Если не ошибаюсь, вы только что были в ресторане «Атаман»? – Он обращался больше к Банану, хотя, закончив фразу, встретился взглядом с Анатолием Олеговичем, и взгляд его показался Анатолию Олеговичу вызывающим доверие.

Банан оглянулся на своего босса и выдавил:

– Ну да.

– Есть работа для вас обоих, – сказал молодой человек и улыбнулся. – Легкая работа. И хорошо оплачиваемая.

Улыбка Анатолию Олеговичу тоже понравилась. Хорошая открытая улыбка.

– Если, конечно, вас это интересует, – добавил спортсмен.

Выражение лица у него было доброжелательным, а речь – вежливой, словно он общался не с бомжами, а с большим начальством. Анатолию Олеговичу это очень польстило.

– А что за работа?

– Пожить до весны на даче, вроде сторожей. Всякую шпану отгонять, за отоплением следить, дорожки от снега расчищать. На всем готовом. Там полная кладовка еды – хорошие консервы, мясо, куры… И выпивка имеется, только надо меру знать, вас ведь не для пьянки нанимают!

Анатолий Олегович и Банан переглянулись. Среди бомжей ходит много чудесных историй о счастливом изменении судьбы. Кто-то собирал бутылки на пляже, а потом – раз! – телеграмма: получай наследство! И теперь раскатывает на «Мерседесе» с шикарными чувихами да в лучших ресторанах сидит с утра до вечера! Анатолий Олегович, с одной стороны, был склонен верить в такие чудеса, хотя закрадывалась мыслишка: кто отправил бомжу телеграмму? И на какой адрес? И как он ее получил без документа?

Но вот теперь им самим подваливает такое волшебное предложение! Значит, случаются чудеса, на самом деле случаются!

– Об оплате договоритесь с хозяином, – деловито продолжил спортсмен, и бомжи снова переглянулись.

Жить в нормальном доме, в тепле, да на нормальной еде, а за это еще и деньги будут платить?! Ну ни фига себе…

– Только, эта…

Банан шмыгнул носом и виновато посмотрел на благодетеля.

– У меня паспорта нету…

– А у меня просрочен, – сказал Анатолий Олегович.

– Думаю, ничего страшного.

Видя их замешательство, спортсмен снова улыбнулся, показав ослепительно белые зубы.

– Хозяину ваши паспорта без надобностей. Он мне поручил подыскать приличных людей, а кругом только пьянь и ворье! А про вас я порасспрашивал, – спортсмен неопределенно показал рукой в глубину кафе. – Все говорят, что вы мужики нормальные, вам довериться можно…

Анатолий Олегович приосанился и позволил себе улыбнуться.

– Это Машка сказала? В смысле, Мария Ивановна? Из бухгалтерии?

– Все сказали, и она подтвердила, – кивнул молодой человек. – Только смотрите, мужики, чтобы я брехуном не выглядел: решает все хозяин. Я вас привезу, он с вами поговорит, посмотрит на вас и решит. А я только свое слово скажу – мол, путевые ребята! Но думаю, дело выгорит. Тогда с вас магарыч!

– Да о чем речь! – возбужденно воскликнул Банан. – Да мы хоть три бутылки выставим, правда, Кирьян?

– А куда ехать? – спросил Анатолий Олегович, пропустив мимо ушей фамильярность соратника.

– Недалеко, в Яблоневку. За полчаса доедем, – спортсмен показал через окно на стоявшую возле «Луны» машину. – Потом обратно сюда вас привезу, мне в четыре на работу надо. Так что, если в другое место, придется вам самим добираться.

– Да ерунда, мы куда угодно дотопаем, правда, Кирьян!

Банан махнул рукой. Он был по-прежнему возбужден.

– Да и живем мы там рядом…

Он осекся и посмотрел на своего старшего: не сболтнул ли лишнего?

– Тогда поехали? – спортсмен пристально смотрел на Анатолия Олеговича. Тот озабоченно размышлял о чем-то. А именно – о том, что ситуация напоминает получение телеграммы бомжом, собиравшим бутылки на пляже.

– Поехали? – Спортсмен перестал улыбаться.

Кирьян вдруг понял, каким-то шестым своим чувством уловил, что все происходящее сейчас и в самом деле имеет исключительную, возможно даже, роковую для него важность, но если он останется сидеть за столиком и никуда не пойдет, то ему суждено просидеть в этой вшивой кафешке до скончания своих дней и не высовывать нос на улицу.

– Так что?

– Пошли, Банан, – сказал Кирьян, встал и направился к выходу.

Машина при ближайшем рассмотрении оказалась обычной «Волгой», но внутри было чисто, и пахло одеколоном. Они проехали через центр города, потом за окнами замелькали бесконечные ряды девятиэтажек Северного «спального» микрорайона.

– Так где мы жить будем? – расспрашивал Банан. – В доме? А как же вещи?

– Не в доме, конечно. Там сторожка есть, специально для сторожа. В дом заходить нельзя, он на охране. Вы смотрите, там дисциплина, не подведите меня…

Конкретные ответы несколько успокаивали Кирьяна, хотя многое в этой истории ему казалось странным. Все-таки они с Бананом, и надо это самокритично признать, мало похожи на приличных людей, которым можно доверять. И вряд ли у персонала «Луны» есть основания так уж хорошо их характеризовать. И потом, при чем здесь «Атаман»?

Банан продолжал свои расспросы, но, чем дальше они отъезжали, тем менее разговорчивым становился их водитель. В конце концов он совсем перестал отвечать, словно не слышал. Банан тоже замолчал.

Когда они подъезжали к Яблоневке, спортсмен вытянул правую руку, чтобы поправить зеркало заднего вида.

– О! – воскликнул вдруг Банан. – Так вы тот самый дядя Сэм! Которому я конверт передавал!

– Почему вы так решили? – рассеянно удивился спортсмен.

– Так у вас манжеты синие, я через окно видал! – обрадовался Банан. – Ха! А этот мудила швейцар не хотел пускать меня к вам, не положено, и все такое!.. Вот хрен ему с перцем!

Кирьяна будто током прошибло. Телеграммы на пляж не приносят! И ни с какой работой не связана эта поездка, а с распечатанным письмом, которое этот идиот отнес в «Атаман»! С той фоткой солидного мужика и с надписями на обороте!

Машина повернула на асфальтовый аппендикс, ведущий к приземистому зданию, по виду напоминающему мастерские. Почти все окна в здании были выбиты, перед входом увлеченно обнюхивались две лохматые собаки. Проехав еще метров сто, спортсмен остановил машину и выключил двигатель.

– А почему дядя Сэм? – любопытствовал Банан, не обращая внимания на Кирьяна, который истоптал его ногу, призывая помолчать.

– Вот мы и приехали, – сказал спортсмен. – Всем на выход.

Стало тихо, а потом залаяли собаки. У Кирьяна все похолодело внутри.

– А это… – Банан завертел головой, оглядываясь по сторонам. – А где же дача?

Он ничего не понимал.

– Сейчас хозяин сюда подъедет. Он вот эту развалюху купил, сейчас привезет прораба, хочет к весне восстановить.

Ответ был правдоподобный, и у Кирьяна отлегло от сердца.

Спортсмен вышел из машины, закурил и с наслаждением потянулся. Потом повернулся к задней дверце, за которой сидел Банан, быстро распахнул ее и вытащил его за волосы. Банан поскользнулся и упал на колени.

– Ты че?! – заверещал он. – Ты…

Кирьян увидел мелькнувший в правой руке спортсмена длинный штырь – то ли отвертку, то ли шабер. Штырь пересек поле зрения, ограниченное дверным проемом, легко вошел в основание шеи Банана, и тот рухнул на землю, нелепо всплеснув руками.

Кирьян все понял. Он дернул вверх головку блокиратора, выскочил на улицу и пустился бежать. Дикий животный страх сковал ему грудь, мешая дышать. В голове пульсировала дурацкая мелодия, которая звучала в «Луне», когда они покидали кафешку. Если бы можно было туда вернуться… И сидеть там до скончания века… Или снова собирать бутылки, как когда-то… Спокойно вдыхать свежий морозный воздух, наслаждаться жизнью…

Сзади раздавался топот ног преследователя. Он быстро приближался. Кирьян не мог убежать от тренированного дяди Сэма. И то, что он уже не Кирьян, а Анатолий Олегович, не могло его спасти.

Глава двенадцатая

Нужны ли деньги следователю?

Муфту плавно на себя – разгоняешься, муфту от себя – притормаживаешь. Все просто. Но почему-то он никак не мог это запомнить, и всякий раз, собираясь наконец догнать две яркие точки на узкой лесной дороге (желтая симпатичная точка – это Вера), он резко дергал муфту вперед… Это ведь так логично, елки-палки, так интуитивно: вперед – это значит, едешь вперед! Но в результате снегоход клевал носом и перебрасывал Дениса через себя. Раз! – плавно перелетаешь через руль, два – делаешь сальто, и три – спиной мягко приземляешься в сугроб. Очень просто.

Потом он немного приспособился и полкилометра преодолел без приключений. Даже догнал Веру с Виктором. Вера улыбнулась, а Виктор помахал ему рукой, в которой было зажато что-то блестящее, и съехал ближе к обочине, уступая ему дорогу. Денис поддал газу… И опять кувыркнулся через голову. Снегоход улетел в кусты.

– Нормально, – сказал Виктор, помогая ему выкатить машину на дорогу. – Я в свою первую поездку в сосну въехал. Челюсть потом вправлял. Ты плавнее ее качай…

– Я и так плавно, – буркнул Денис.

– Вер! Привал! – Виктор повернул к ней перекрещенные буквой «Х» руки.

Она притормозила рядом, обдав их снежной пылью.

– Нормально, – сказала она, сдвигая очки на лоб. – У меня тоже не сразу получилось…

– Да ну? – удивился Денис. – В сосну въехала?

То блестящее, чем размахивал Виктор, оказалось фляжкой с коньяком, а в багажнике под сиденьем у него был припрятан термос с горячим кофе. Они поставили снегоходы в кружок, пустили фляжку по кругу, а потом Вера разлила кофе в пластмассовые стаканчики. В кармане у Виктора затренькал мобильник. Он выслушал, захлопнул трубку и сказал:

– Хрюна загнали, в километре отсюда. Нас ждут.

– Здесь разве где-то тарелка есть? – спросил Денис, кивнув на телефон.

– Есть, – улыбнулся Виктор.

Дальше шли пешком, надев на ноги короткие снегоступы. Уже через сотню метров Денис услышал остервенелый собачий лай.

Подраненный кабан сидел, завалившись на круп, окруженный кольцом беснующихся собак, – загонщики удерживали их на длинных поводках. Огромная мохнатая туша с желтыми клыками, торчащими из открытой пасти. Денис и не представлял, что такие бывают. Снег вокруг был вытоптан и залит кровью, в нескольких метрах от кабана валялся растерзанный пес, похожий на грязное мочало. Весь бок и пах кабана были в крови.

– Ну вы его и замучили, пацаны! – весело сказал Виктор, ловко снимая с плеча ружье.

Кабан перевел на него взгляд своих налитых кровью глазок.

– Ну-у, хороший, хороший… Держи!

Он неожиданно сунул ружье в руки Вере.

– Давай. Прямо между глаз. Не бойся.

– Я? – удивленно протянула Вера.

– Ты. Сама же просила.

Вера растерянно оглянулась на Дениса. Потом повернулась и медленно приставила приклад к плечу. Загонщики оттянули собак в сторону. Кабан попытался подняться на задние ноги и снова рухнул в снег.

– Нет, не могу.

Она опустила ружье.

– Да он тебе только спасибо скажет, Вер! – крикнул Виктор. – Ему яйца вырвали, видишь? Прикончи его!

Вера опять прицелилась. Кабан таки поднялся, постоял на раздвинутых в стороны ногах и, словно чуя, откуда исходит опасность, сделал короткий шаг в ее сторону.

– Стреляй! Ну!

Денис вдруг обнаружил, что она смотрит не на кабана, а на него. А кабан сделал неловкий подскок, едва не зарылся мордой в снег, и вдруг с неведомо откуда взявшейся силой рванул к девушке.

– Да стреляй же!..

Раздался выстрел. Один – и сразу второй. Картечь разорвала шею и проделала дыру в голове, кабан рухнул как подкошенный метрах в десяти от Веры. Она с удивлением посмотрела сперва на свое ружье, потом повернула бледное лицо к Денису.

Он открыл стволы, выдернул гильзы и бросил их под ноги.

– Один-ноль в нашу пользу, – сказал Денис.

Ужинали в охотничьем домике – куски мяса, поджаренные на мангале, свежая колбаса, клюквенная водка. Двое из загонщиков остались с ними, чтобы освежевать тушу и приготовить ужин, остальные вернулись в город.

– Мы с друзьями два года назад скинулись, чтобы у нас было что-то типа шалаша, штаба. Ну как в пионерские времена – комната для курения «бычков» и всяких таких дел. Вроде ничего получилось, – Виктор, сидя во главе стола, развел руками, приглашая гостей оценить, насколько удалась затея.

– Домик роскошный, – согласился Денис, оглядывая гостиную с гранитным полом, камином и чучелами на стенах. – Зверей сами добыли?

– А как же. Там табличка рядом с каждой башкой, все подписано: кто, когда, из какого оружия, – ответил Виктор. – Недельки через две и твой хрюн висеть будет. Тоже подписанный. «Денис Петровский, декабрь 2005 года…» Ты молоток. Хорошо его снял. Вот за тебя давай и выпьем.

– Я ж ему полголовы снес, какое там чучело, – махнул рукой Денис.

– Нормально. Они так заделают – не рассмотришь. Ну, будь. Вера? – Виктор отсалютовал девушке рюмкой. – Будем здоровы.

Они выпили. Денис тоже пригубил. Водка была холодная и крепкая, как кусок стали. Вера села к нему поближе, его правую руку положила себе на талию, прошептала на ухо: «Будь здоров, стрелок». Почти сразу они выключили верхний свет и ужинали при свете камина. Пока Виктор рассказывал разные случаи из серии «как-то раз на охоте», рука Дениса оказалась на нижней части ее спины, пробралась под пояс джинсов и резинку трусиков, удобно устроилась в начале теплой ложбинки. И затихла там на некоторое время. Закусывать Денису приходилось левой рукой.

– А кто твои друзья? В смысле – геологи, бизнесмены или кто-то еще? – спросил Денис.

– Пашка закончил Политех, три года отпахал в Казахстане на государственной стройке, потом вернулся сюда и затеял свое собственное дело. Продукты питания, ну и по мелочам… когда подвернется. Вован на истфаке учился, бросил. Шабашил, скопил деньжат и тоже свою тему открыл. Ларьки-шмарьки сперва, потом производство… Да обычные люди. Как все.

– Ну уж, как все, – усмехнулся Денис. – Вот я, это точно как все. Сто рублей на курево, сто рублей на питание.

– Да прямо, – перебил его Виктор. – У тебя же работа серьезная! Ты – следователь, ты – мужик! Это нам надо суетиться под разными сволочами, чтобы лицензию не закрыли и башку не снесли, и так с утра до вечера, от понедельника до понедельника. А у тебя…

– Я тоже суечусь под разными, – сказал Денис.

– Так вы с Пашкой хоть за себя стараетесь, – промурлыкала ему в плечо Вера. – А Денис… Он старается за тех, кто старается за себя.

– Кто-то и за других должен стараться, – сказал Виктор сдержанно. – За тебя и за меня. Ну а мы со своей стороны должны помогать им. Тем, кто старается.

– Да ладно… – отмахнулся Денис. Разговор приобретал неприятный оттенок.

– Я помогаю, – ответила Вера, незаметно проталкивая его правую руку ниже.

– Ну а что тут такого? – пожал плечами Виктор. – Человек на важной государственной службе не должен чувствовать себя Павкой Корчагиным. В смысле – недосып, недоед, кайло в руках… Раз государство не хочет помочь, значит, это должны сделать мы…

– Виктор, не надо. Я прекрасно себя чувствую.

– Точно? – Виктор пристально посмотрел на него.

– Точно.

– Тогда за корчагиных, – Вера дзынькнула донцем своей рюмки по рюмке Дениса. – Чтобы недосып и недоед хотя бы не сказывались на репродуктивных функциях.

Последние слова она прошептала ему на ухо. Потом они поднялись на второй этаж, где Виктор показал им свою «оружейную палату». «От нечего делать собираю барахло разное», – словно извиняясь, сказал он, протягивая Денису именной «зауэр», отделанный серебром и перламутром. «Дорогому Иосифу Виссарионовичу Сталину от Испанской Республики»… Да, подумал Денис, ничего себе барахло. Когда спустились вниз, на столе дымился кофе. Виктор достал из бара коньяк и коробку гаванских сигар. От сигар Денис отказался, но кофе и коньяк выпил. Коньяк оказался превосходный. Денис развернул бутылку этикеткой к себе. «Реми Мартен», кто б сомневался.

– Угадай, сколько стóит, – улыбнулся Виктор через свой бокал.

– Долларов сто двадцать, – предположил Денис.

– Почти угадал. Сто пятнадцать с хвостом. Но – за ящик. Чуть больше десятка долларов за бутылку.

– ??

– На самом деле он не стоит и рубля. Конфискованный товар. Пашка ухитрился перехватить на таможне. Самый настоящий, французский.

– Здорово. Ну что я могу еще сказать, – Денис поставил пустой бокал на стол. – Налей тогда еще пару капель.

Вера свернулась в своем кресле калачиком и, похоже, начала дремать.

– А кто-то на этой партии наварил хорошие деньги, – Виктор плеснул коньяку и, не давая Денису подняться с кресла, сам передал ему в руки. – Партия хорошая. Тысяч тридцать, не меньше.

Он отошел к камину и сел на корточки лицом к огню. Денис насторожился. Он понял, что Виктор кудато клонит. И не ошибся.

– Сейчас на таможенном складе застряли две с половиной тонны зеленого чая, – произнес после паузы Виктор. – Товар качественный, а все бумаги на него – липовые. Сто процентов, что хозяин, если его найдут, сядет за решетку, а чай поступит в распоряжение государства.

– И дальше? – поинтересовался Денис.

– Дальше его реализуют через розничную сеть. Не обязательно через государственную. И даже скорее всего не через государственную. Потому что у всех есть родственники в бизнесе, а если не родственники, так друзья или друзья друзей, и так далее… И какая-нибудь фирма наварит на этом деле двадцать пять тысяч долларов чистой прибыли. Это после выплаты всех налогов. И сотрудники этой фирмы пойдут в хороший ресторан, вкусно поужинают, вкусно выпьют…

– А наутро проснутся…

– И прекрасно будут себя чувствовать. Противозаконного-то ничего нет. – Виктор повернул к Денису красное от близкого огня лицо.

– И через утро будут себя прекрасно чувствовать. И через месяц, и через год.

– Хорошо. А почему ты это рассказываешь мне?

– По этому грузу уже заведено уголовное дело, – сказал Виктор. – Ведет его следователь городской прокуратуры Лопатко. Я даже не знаю, женщина это или мужчина. Не подскажешь?

– Подскажу. Женщина. Выглядит, по крайней мере…

– Вот от этой женщины и зависит, кому упадет на реализацию товар. И кто получит эти двадцать пять тысяч. Здесь будет достаточно одного твоего слова. Если Пашка получит товар, восемь тысяч – твои.

В голове Дениса колоколом забухало: Восемь тысяч… Восемь тысяч! Долларов!!!

– Это и есть твоя программа помощи? – Денис рассмеялся, хотя вышло несколько натянуто.

– Это не мы помогаем тебе. Это ты помогаешь нам.

Виктор подлил себе коньяку и вопросительно посмотрел на Дениса. Тот, помедлив, кивнул. Виктор наполнил на треть бокал и протянул ему.

– А точнее – мы помогаем друг другу.

Глава тринадцатая

Следователи тоже плачут

Что такое плач? Жалоба миру. Жаловаться Таня Лопатко не любила. Но вот уже второй день, как она ходит если не заплаканная, то во всяком случае подавленная. Кофе пьет литрами, до изжоги. Курит так, что не только пальцы пожелтели, но и лицо стало какого-то тускло-землистого цвета. И что ты думаешь себе, деваха? Ведь не двадцать уже, и не двадцать пять. Даже Коленька, теля недоношенное, даже он приустал от твоих нервов. Походит-походит за тобой – ну чё ты в самом деле, ну Тань? – и отвалит куда-нибудь на сторону. Думаешь, ему нужны твои проблемы? Сто лет не нужны. Ему постель нужна твоя да ласка. А он с понедельника недоенный ходит – разве дело?

Таня бросила взгляд через столик. Коленька Вышинец, теля недоенное, сидел напротив нее, сжимая между ладонями чашку с кофе, и привычно ныл. Она не слушала. Он крутит эту пластинку по восемнадцатому разу.

– Ну какой тебе толк в этом слеподыре, подумай? Он что, родственник тебе? Или из богатой семьи? Какой резон портить из-за него отношения с начальством?

Не родственник и не из богатой семьи. И резону нет никакого нарываться на неприятности.

Просто ее задело. Вожжа попала, как выразился сам Рахманов. Наверное, возраст сказывается. Стареющая женщина с неустроенной судьбой. Очень неудобный объект для компромиссов…

– Что? – переспросил она, уловив в ровном словесном потоке какие-то новые нотки.

– Буба Конторский, – тихо сказал Коленька, осторожно кивая на нового посетителя «Космоса».

Посетитель притормозил в дверях, отыскивая взглядом свободный столик. Он их заметил, конечно, потому прямиком направился в противоположный конец зала. Это был Петровский собственной персоной, мазепа и двурушник, конь троянский. Таня отвернулась.

– Довольный, сияет, – едко заметил Коленька. – Угадай почему?

Делать ей больше нечего, как угадывать.

– Отстань.

– Приостановил расследование по убийству в Первомайском. Мучился-мучился, рожал-рожал, ничего не родил, никого не нашел. Издал громкий «пук», больше ничего. Сегодня отдал прокурору дело с постановлением… Чего ты на меня так смотришь?

Таня пожала плечами и стала смотреть в свою чашку. Коленька замолк.

– А чего ты ехидничаешь, собственно? – произнесла она вдруг низким голосом, который сама с трудом узнала. – Сам-то много нарожал в своем кабинете?

Коленька удивился.

– Много не много, какая разница? А ты чего за него заступаешься? Сама же говорила, что он стукач.

Таня не нашла что ответить. Говорила, это верно. Он и был стукач. И был, и есть. И будет, если ничего не случится. Но сейчас, как говорится, в свете последних событий, она имела возможность взглянуть на это и с другой стороны.

С его стороны.

«Стоп-стоп-стоп… Ну-ка, подруга, повтори, что ты сказала?»

Она отпила кофе, прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Вкус был обычный. То есть поганый. Кофе как кофе. И Коленька, как всегда, нес что-то не в тему. И зимний пасмурный денек ничем особым не отличался. Значит, это с ней самой что-то не так.

– Ладно, я пошла.

Она встала и, не дожидаясь какой-либо реакции или ответного движения со стороны Коленьки, быстро прошла к выходу.

– Куда? – крикнул ей вслед Коленька. – Хватит дурить, слышишь?

* * *

Денис решил не размазывать кашу по длинному столу и, как только Лопатко удалилась, пересел за столик к Вышинцу.

– А-а, это вы? – вежливо отреагировал Коленька. – А я как раз собирался уходить…

– Посидим еще пару минут, – сказал Денис тоном, пригвоздившим Коленьку к стулу.

Он видел ее вчера вечером выходящей из кабинета прокурора в состоянии, близком к истерике. Сегодня утром после планерки Рахманов попросил ее задержаться и о чем-то долго толковал с ней. В другой раз Денис не стал бы доискиваться причины такого внимания, но сейчас Лопатко была нужна ему. И Денис нюхом чуял, что судьба дает ему шанс.

– Так что у нее с Рахмановым произошло? – приступил он к делу.

– А вам откуда известно? – недоверчиво покосился Коленька.

– Известно.

Вышинец соображал, балансируя между желанием козырнуть своей осведомленностью и боязнью навлечь на себя гнев Тани Лопатко.

– Ничего особенного, – ответил он наконец. – Прокурор шашкой ее перетянул… По одному месту.

Денис поднял брови:

– В смысле?

– Да ладно… – Коленька сосредоточился и попытался снова придать лицу каменное выражение. Не получилось.

– В общем, дело ей зарубил. Два месяца работы коту под хвост.

– Какое дело? Потрошилова, что ли?

– Да сдался вам этот Потрошилов!.. – Коленька вздохнул.

– Слепой из университета. Хлопец один, инвалид по зрению. Четыре года отучился на факультете международного права, шел на диплом с отличием. Не дошел. Повесился на капроновой леске. Гнилая история.

– Ясно. А в чем гниль?

– Затравили инвалида, так вроде. Там хронические проблемы с распределением: ну какое в Тиходонске международное право? Иди юрисконсультом и просиживай штаны. А он по специальности хотел. А это считается теплым местом, ну очень теплым. Кому надо на него какого-то слепого со стороны пускать?

– Он что, вообще ничего не видел? – удивился Денис. – А как он учился-то? По азбуке Брайля?

– Нет, что-то видел, но через вот такенные стекла… А жизни не видел, конечно. Знал, что по закону у него есть право на всякие льготы, да и отличник к тому же, – все дороги открыты. Вот и нацелился в самый экватор – комитет какой-то по международным связям, там как раз новую единицу добавили… А на фиг им слепой? Начали ему объяснять – он ни в какую. Хочу туда, куда хочу. Имею право! Жалобы стал писать, на приемы записываться… Самый высокий балл, льготы по закону положены… И хоть тресни. Потом ему кто-то голову разбил в общаге. Он, естественно, никого опознать не мог. Потом еще что-то отбили… Ну а потом он повесился. Вроде повесился, не знаю. Странный парень, конечно.

– Очень странный, – согласился Денис. – Вроде повесился.

– Ага. У Таньки была версия, что ему помогли. Скамеечка слишком низкой оказалась. На пять сантиметров ниже, чем надо, чтобы в петлю залезть. Она стала допрашивать сокурсников. Ничего не добилась. Но один оглоед кивнул на декана – мол, тот намекал, пора бы слепого на место поставить. Танька не долго думая выписала декану повестку, говорит, доведение до самоубийства точно докажет…

– И тут ее вызвал к себе Рахманов, – сказал Денис.

Вышинец недоверчиво покосился.

– Откуда вы знаете?

– Опыт, сын ошибок трудных.

– Сегодня он прямым текстом выдал Таньке, что дело пора прекращать. Самоубийство есть, а доведения нет. Состав преступления отсутствует. В архив.

– А она что?

Коленька вздохнул.

– Сами видели.

– Видел, – подтвердил Денис. – И ее реакцию понять могу. Но вот чем вызвано странное поведение Рахманова – не понимаю. Здесь наверняка есть какие-то мотивы.

Он вопросительно посмотрел на собеседника.

– Конечно, есть, – небрежно бросил Коленька. – У Рахманова старший сын учится на этом факультете. И все мотивы… Только, знаешь что, – он посмотрел на Дениса. – Не говори никому, что я тебя ввел в курс дела. Лады?

* * *

На следующий день Таня Лопатко разъяренной фурией ворвалась в кабинет Дениса.

– Что это еще такое? Кто тебя просил лезть? – выпалила она, преодолев в два шага расстояние от двери до стола, за которым сидел Денис.

Лицо ее пошло красными пятнами и разве что не дымилось.

«А она симпатичная, Танька-то, – мелькнула непрошеная мыслишка».

– Погоди, – вслух сказал Денис. – В чем дело?

– Что тебе Вышинец болтал про меня? – кричала она. – Что он говорил, этот сукин сын?!

Денис наклонился и включил электрочайник. Тот самый, допотопный. «Тефаль» Вера пока не подарила.

– Сперва сядь и успокойся.

Таня Лопатко фыркнула и осталась стоять перед ним, сложив на груди руки. Потом сунула их в карманы жакета. Потом уперлась в край стола, нависнув над Денисом. Ее глаза метали молнии. Она ждала ответа.

Когда чайник закипел, Денис встал, выдернул шнур и достал с полки две чашки.

– Тебе кофе или чай?

– Ни то ни другое. Отвечай, Петровский.

Он налил себе чаю.

– Дай мне вводную, – сказал он. – Что случилось. Где, когда. Тогда отвечу.

– У меня был неприятный разговор с Рахмановым, – сказала Таня. – Он уверен, что я настучала на него Победенному. Из-за дела Слепого.

– Дело тебе вернули?

– Это не твоя забота. Я спрашиваю…

– Наверное, все-таки вернули, – сказал Денис. – Тебя это не устраивает? Ты можешь отказаться от него.

– Не тебе решать, что я могу и чего я не могу! Ты подставил меня не только перед Рахмановым, но и перед остальными! Что они будут думать обо мне?

– Наверное то же, что и обо мне, – пожал плечами Денис. – Рахманов об этом позаботится.

– Ты… Ты…

Таня была готова взорваться, как водородная бомба.

– Но ты можешь пойти к нему и сказать, что ты тут ни при чем, – продолжал Денис. – Что это я настучал Победенному. Что этот парень-слеподыр, конечно же, повесился сам. И декана ты беспокоить больше не будешь…

– Заткнись.

Она нацелилась на него указательным пальцем, словно собираясь выстрелить. «А сейчас держись, Петровский», – подумал Денис. Но тут Лопатко неожиданно разревелась в три ручья. Она стояла перед ним и ревела, потом сделала несколько неуверенных шагов в сторону двери.

– Погоди, – сказал негромко Денис.

Он с каким-то оцепенелым, отстраненным любопытством смотрел на нее. Вот он, момент в жизни, который решает многое. Тихая кульминация. Остановится Таня – значит, контакт есть, сделка состоится, будут деньги, будет все. Уйдет – значит…

Таня остановилась.

– Ну чего тебе? – буркнула она.

– Сядь, пожалуйста.

В руках у него неведомо как оказался чайник с горячей водой, а на дне чистой чашки уже лежала горка кофейного порошка пополам с сахаром – когда только успел? – и вода уже пенилась там, на дне, надувала черные пузыри, превращаясь в напиток горячей дружбы, братства и мира во всем мире. И Таня Лопатко уже сидела напротив, вытирая носовым платком уголки глаз, и озабоченно разглядывала отпечатки туши на ткани, потом решительно встала и потопала прочь – но, как оказалось, только чтобы подойти к зеркалу, висящему на двери, и удалить следы туши.

А вот они уже пьют по второй чашке, чайник шумит, готовясь закипеть и наделить их горячей влагой для третьей и четвертой чашки, хотя, впрочем, нет – Таня уверяет, что у нее в сейфе стоит початая бутылка коньяку… Еще раз нет! – бутылка-то уже стоит под столом, рядом с Денисовой ногой, сухая, как зимний лист, а Таня вовсю смеется какой-то его дурацкой шутке – честное слово, смеется, даже перегибается пополам!

Потом она слушала его, уже не смеясь. Потому что Денис говорил важные и серьезные вещи. О симпатичных мерзавцах. О чертовски симпатичных мерзавцах и о чертовски могущественных мерзавцах. Об извращенном чувстве порядочности, о круговой поруке, этих мерзавцев охраняющих. О лабиринте, в который попадаешь, стремясь найти правду и справедливость, о друзьях, которых теряешь в его темных коридорах. И яме со стальным шипом на дне, в которую непременно попадаешь, потому что она и есть единственный выход из лабиринта. Но идти надо. Надо.

Таня кивала, а потом снова бегала к зеркалу, озабоченно всматриваясь в свое отражение. Потом они говорили еще. О забытых государством павках корчагиных с кайлом в руках, у которых сто рублей на курево и сто на пропитание и от которых зависит слишком многое.

Она слушала очень внимательно. Она понимала.

И на какой-то момент Денису даже показалось, что вернулось старое доброе время.

Эх, хорошее время!..

* * *

Счастливая мысль оставить все деньги здесь, в «Дионе», посетила Дениса где-то между четвертым и пятым тостами. Четвертый предложила Пашина подружка, Нина: «Девочки, а давайте за наших мужчин, за наших замечательных мужиков!» Ясное дело, за мужиков, поскольку третий тост по традиции пили за дам (или за баб?.. какая, впрочем, разница). Так. Потом пили за… Муть какая-то. Это все Вован, Владимир Игнатьевич Супрун, который почему-то уверен, что он типичный кавказец, а все типичные кавказцы не пьют без тостов. Так за что пили пятый? За синий платочек. Что был на плечах дорогих. Нет, за остров Цейлон. Хотя конфискатный чай был упакован не на Цейлоне, как оказалось, а в Херсонской области, деревня Распи…дяево, если Денис правильно запомнил.

Хотя нет. Пили за него, за Дениса. Точно. И после этого он решил, что просадит все восемь тысяч здесь, в этом кабаке, за один сегодняшний вечер. Нет, не восемь, стоп. Три тысячи он отдал Тане Лопатко, это ее доля. Осталось пять тысяч.

Как это он выразился? «Рыцари Храма Правосудия». Каждое слово с большой буквы, естессно. За рыцарей, значит. Что в переводе означало – Дон-Кихоты Ламанчские, странствующие идиоты, клинические бедняки. Примерно то же, о чем они говорили с Лопатко в тот вечер. Кстати, Лопатко – прическа «вамп», тонна макияжа, туфли алые, как кровь из аорты, – в ответ одарила Вована очаровательным оскалом, означающим, надо понимать, улыбку. Ей не надо было здесь появляться, впрочем, как и Денису, но у Дениса здесь Вера, а Танька приперлась одна, зачем – непонятно.

Позже оказалось, что Вован позвонил ей лично, что-то наговорил ей, в общем, пригласил. Танька неожиданно явилась точно в срок, как на планерку, отсидела тридцать минут, выпила-закусила и исчезла. Почему она приехала, Денис так никогда и не узнал. Почему исчезла – догадался. Из-за подруг. То есть это у Паши подруга, а у Вована – законная супруга. Но они обе на вид совершенно неотличимы. Обе под метр восемьдесят, блондинки, ноги, грудь, кукольные личики, ухоженные кошечки, кис-кис-кис, та-ра-ра всю дорогу по мобильникам мяукающими голосками: о-ой, Лен, это про-осто чу-у-ума-а… Нет, даже Вера на их фоне выглядела как героиня производственного фильма. Голливудского, правда, фильма. Таня же Лопатко, с ее прической и туфлями, выглядела, скажем прямо, как настоящее чучело. Этого у нее не отнимешь.

Ладно. Она ушла. Денис тоже встал и направился за ней. Ему было неловко, и он здорово обиделся на этих кукол деланных. Он тоже почувствовал себя чучелом. Сгонять накануне в бутик и прикупить с этих восьми тысяч (да нет: пяти, пя-ти тысяч!) костюмчик с металлом, как у Виктора, он не успел. Или постыдился. Явился в старой «двойке» от фабрики им. Абовяна. Чучело, короче. Потом Денис стоял в этой своей «двойке» на крыльце и курил. Таньки и след уже простыл. Она, видно, не постыдилась сгонять вчера в бутик. Ну и дура.

Потом он вернулся. На подиуме появилась какая-то групешка, они играли очень тягучий и заунывный джаз. И девочка пела. То на английском, то без слов, просто «паду-па-ду-паду-я-па-ду-я-а-а». Ничего пела. Денис сунул ей сотку, попросил «Девушку из Ибанемы». Они зажгли «Девушку». Денис сунул еще сотку. «Печальный свинг», пожалуйста. Зажгли свинг. «Кариоку», плиз. Певичка смущенно заулыбалась, деньги не взяла.

– Я так…

Тем не менее зажгла. Он заметил, как Вера о чем-то озабоченно переговаривается с Виктором, оба поглядывают в его сторону. Денису не хотелось ей ничего объяснять. К тому же все равно объяснить ничего бы не смог. В соседнем зале – казино, он заметил его, когда выходил за Танькой. Все ясно. Казино – это то что надо. Хвосты обрубаем.

Денис исполнил номер а-ля Фокс: пригласил на танец Пашину куклу, дотанцевал с ней до двери, выходящей в вестибюль, поблагодарил и вежливо откланялся. В вестибюле зашел в уборную – Вера с Виктором наблюдают, он не сомневался, – открыл в умывальнике холодный кран до упора, сунул голову под струю воды. Хор-рошо. Включил сушитель, постоял под ним. Расчесался. Посмотрел на себя в зеркало. Изумительно. Агент 007. Но долго здесь оставаться нельзя, иначе придет Виктор поинтересоваться, какие проблемы.

Он приотворил дверь так, чтобы был виден зал. Вера и Виктор сидели, повернувшись к сцене, – музыку слушают. Это хорошо. Но рука Виктора как-то странно прилипла к Вериному плечу, его пальцы постукивают по ее ключице в такт музыке. Что за дела, мужик? В этот же момент Вера, будто услышав его мысли, что-то сказала Виктору и убрала руку. Так-то оно лучше.

Через минуту Денис был в казино. Мягкий бархатистый гул, почти тишина. Зеленое, черное и красное. Полумрак, конусы света над столами. Жетоны в правом кармане, деньги в левом. В казино Денис был лишь однажды, очень давно, в прошлой жизни, когда пас интуристовских девок. Играл в «блэк джек», и неудачно, разорил государственную казну на двадцать пять долларов. «Блэк джек» – это куриный дёр, это несерьезно.

Он прошелся между столами. Посетителей немного, все удивительно трезвы, все увлечены игрой. Хотя нет. Вон, студенческого вида паренек за карточным столом явно лыка не вяжет. За его спиной небольшая толпа человек в пять. Сочувствующие. Улыбаются снисходительно. Пришел официант, поставил рядом с ним фужер с мартини – паренек тут же хлопнул, и тут же проиграл. Еще две фишки улетели к крупье. Официант с подносом под мышкой остался посмотреть, чем закончится дело.

Денис направился к рулетке. Для дурных денег придумана рулетка, вот в чем дело. Здесь никого не было. Круглое поле, нарезанное на узкие дольки, стояло неподвижно и выглядело загадочно. Денис стоял, соображая.

– Будете играть?

Выбритый до синевы крупье с томными глазами явился перед ним из темноты. Застыл, ожидая ответа. «Интересно, они получают какой-нибудь процент с продувшихся игроков? – подумал Денис. – Если да, то вот этот выбритый хрен получит долю с моих пяти тысяч».

Он внимательно рассматривал крупье, как будущий тесть рассматривает будущего зятя, а тот стоял, не шелохнувшись, с застывшей улыбкой на лице. Какой-то он не слишком симпатичный, думал Денис. И ориентация его половая вызывает сомнения… Может, не стоит городить огород? Ведь это деньги, большие деньги. Подумай: день-ги. Это будущее. Это Вера…

Крупье терпеливо ждал.

– Играю, – сказал наконец Денис. – И пятьдесят белой, пожалуйста.

Крупье позвал официанта, который наблюдал за разорением студента. Официант кивнул и исчез.

– Знакомы с правилами? Играли раньше?

– Я читал рассказы, – сказал Денис. – Рассказы про Смока Беллью. А вы читали?

Нет, он не читал. Итак, – чет-нечет, цвет, цифра?

– Цифра, – сказал Денис.

– Вы рискуете… – засуетился крупье.

– Знаю.

Он выгреб из кармана все жетоны и бросил на сукно. Появился официант – стопка водки и маленький бутербродик. Денис выпил. Закусывать не стал. Официант сунул поднос под мышку и остался. Это уже интересно. Народ от карточного стола стал понемногу перетекать сюда.

– На тринадцать, – сказал Денис. – Все.

Крупье поднял брови. Сзади зашептались.

– Все, все, – подтвердил Денис, отодвигая от себя жетоны.

* * *

Вера ничего не сказала, когда он вернулся, хотя в ее глазах было нарисовано по большому вопросительному знаку. Но Денис сделал вид, что не понял. Он сел рядом с ней, Вера тут же взяла его ладонь и положила себе на колено. И запечатала сверху своей маленькой ладошкой: не уходи больше никуда. Групешка на сцене вяло пережевывала старые джазовые хиты, подвыпившие куклы выделывались вдвоем перед подиумом, рядом с ними отбивал чечетку красный, будто обваренный Паша. Было скучно. Денису показалось, что за время его отсутствия небольшой зал покрылся тонким слоем цементной пыли. Возможно, это потому, что из казино он вернулся абсолютно трезвый.

Из вестибюля появился Виктор, вытирая на ходу руки носовым платком.

– Как отдыхается? Все в порядке?

– Прекрасно, – сказал Денис.

Виктор с Верой обменялись быстрыми взглядами, Денис это заметил и усмехнулся про себя. Слушай, по-моему, он в полном порядке. Или я ошибаюсь?

– По коньячку? – Виктор отвернулся, вытянул шею, отыскивая взглядом белую куртку официанта.

– Нет, спасибо, – сказал Денис и встал. – Мы, пожалуй, откланяемся. У Веры сильно болит голова.

Вера снизу удивленно посмотрела на него.

– К тому же ее подташнивает, – добавил Денис.

Вера встала. У Виктора вытянулось лицо.

– Точно все в порядке?

– В полном порядке, – Денис энергично кивнул. – Спасибо за вечер. Просто мы оба немного не выспались.

Они быстро попрощались со всеми и вышли на улицу.

– Почему… – начала было Вера, но Денис ее перебил:

– Тш-ш. Молчи и смотри.

Он остановил такси и, наклонившись к водителю, негромко назвал адрес. Тот кивнул. Какое-то время ехали молча. Потом Денис достал из кармана сигареты, взглядом спросил у Веры разрешения. Она кивнула. Денис приопустил стекло, закурил и сказал:

– Я играл в казино.

– Я догадывалась, – ответила спокойно Вера. – Выиграл?

– Вначале выиграл столько, что в голову ударило. Потом проиграл. Но все равно в плюсах.

Больше он ничего не сказал, и она не спрашивала ни о чем.

Через десять минут они вышли напротив магазина «Монарх». Свет в окнах был погашен, у дверей возились две какие-то фигуры. На звук шагов они обернулись.

– Следователь Петровский, – Денис приложил руку к виску, как в американских фильмах. – Добрый вечер.

– Добрый… Вы опять к нам? Я же уже все подписал…

Рыжебородый, который в зависимости от настроения Дениса напоминал ему то мирного норвежского шкипера, то хищную акулу, а сейчас не напоминал никого, передал ключи стоявшему рядом типу в спортивной куртке и с лицом боксера. Охранник настороженно рассматривал подошедших.

– Точно, подписали, – сказал Денис. – Закрываетесь?

– Уже закрылись… практически. Время.

Рыжебородый коротко улыбнулся и кивнул на выставленные в витрине напольные часы. На часах было пять минут одиннадцатого.

– Время – деньги. Мы ненадолго вас задержим.

Тот пожал плечами.

– В смысле?

– «Альма Утопия», если не ошибаюсь. – Денис повернулся к Вере. – Эти часы тебе тогда понравились?

Она вытаращила на него глаза.

– Да… Но при чем тут…

– Я хотел бы купить эти часы, – сказал Денис рыжебородому. – За наличные. Прямо сейчас.

Рыжебородый сперва открыл, потом захлопнул рот.

– Завтра я просто могу передумать, – сообщил Денис.

Он достал портмоне и показал край толстой пачки банкнот. Приятно было чувствовать себя Крезом.

До рыжего, наконец, дошло.

– Ясно, – сказал он и бросил охраннику: – Открывай.

Охранник, отвернувшись, назвал в трубку мобильного телефона какой-то пароль и попросил выключить сигнализацию. На том конце провода, видимо, ему был задан вполне резонный вопрос, на что охранник ответил сущую правду:

– Да тут какие-то чумные явились… Я говорю, покупатели пришли! Отрубайте, короче.

– Ты с ума сошел! – прошептала Вера. – Откуда у тебя?..

– Я же говорил. Играл в казино. Хотел спустить все деньги.

– ???..

– Но выиграл еще семь тысяч. Сам не ожидал, честное слово.

– Простите, – насторожился «шкипер». – Вы сказали, семь тысяч? А сколько у вас всего?

– Как сколько? – с достоинством ответил Денис. – Почти двенадцать тысяч долларов.

Он вспомнил, что часть своей суммы уже потратил, но осталось бесконечно много.

– Одиннадцать с хвостиком, точнее.

– Закрывай обратно, – сказал продавец, и охранник замер с приоткрытым ртом. Он молчал, но всем своим видом хотел сказать: «Мы что, блин, в игрушки играем?»

– «Альма Утопия» стоит двенадцать тысяч шестьсот шестьдесят семь евро, – пояснил продавец то ли Денису, то ли охраннику. – Вы, наверное, забыли.

Значит, все-таки Денису.

– Действительно забыл…

– Но вы можете купить для себя «Уайлер Ветту», помните, которую бросали с Эйфелевой башни? Они вам понравились, а стоят всего три с половиной тысячи…

«Всего», – Денис усмехнулся.

– Если мужчина покупает дорогие часы, он тем самым признает, что компенсирует отсутствие личных достоинств.

– Что? – удивленно переспросил рыжий «шкипер».

– Мне они не нужны.

– Мы что, блин, в игрушки играем? – сказал наконец охранник и нажал на телефоне кнопку повтора. – Врубай опять! У них, оказывается, денег нет!

* * *

Сегодня у нее, ну… как это сказать… Понимаешь?

Коленька не понимал. Она помялась, потом сказала:

– Не тот день, Коленька. Ага?

– Ага…

Вчера тоже был не тот. Позавчера. Неделю назад. А на прошлой неделе было много работы: кто-то начал колоться по делу Слепого. Тем не менее она сделала прическу – раз, купила себе новый сотовый – два, на днях явилась в новом костюме из шотландки, похожая на английскую сельскую учительницу (Коля видел такой в витрине бутика «Ларошель» – там даже пара перчаток потянет на его месячную зарплату!) – это три. Каждый вечер: «Извини, Коленька, я к зубному записалась». Это четыре. Ну и самое главное… Контра Петровский. Привет, Денис – привет, Тань. Так на кофе зайдешь? – Минут через пару, свидетеля только отпущу. Вот как у них сейчас принято. Кстати, растворимый «Пеле» она больше не пьет, поставила у себя круповскую кофеварку с гейзером. Интересно. Ничего не понятно.

Впрочем, если сложить два и два, то кое о чем догадаться можно. Слепого у Таньки отобрали, потом Коленька сообщил об этом Денису – и сразу Слепого вернули. Петровский стукнул в Контору, выходит. Логично. Тем более что Рахманов Таньку теперь в упор не замечает, а если замечает, то отворачивается. Контора. Так. А чего бы Петровский стал ради Таньки-то стараться? Как баба она, конечно, ничего, но… Коленька печенкой чувствовал, что дело здесь не в этом. В чем – он не знал.

И потом – у Таньки появились деньги. В прошлую среду Коленька одолжил у нее две сотни до понедельника. Просто из спортивного любопытства. Дала. Чего-чего, а две сотни так и быть дала. Сегодня уже пятница. Она даже не заикнулась. Ни разу. Так-так. Надо просто знать Таньку Лопатко, эту хохлушку, чтобы представить… Слушай, а если деньги – конторские? Предположим. За что их тогда заплатили? Фонд помощи дохлому слеподырю? За дискриминацию горпрокурора?

Коленька сосредоточился в стену, попытался представить.

– Таракана увидел? – наклонился к нему Дерзон. – Эй? Алё?

Он помахал растопыренной ладонью перед его глазами.

– Вы с нами, коллега?

Коленька со злостью оттолкнул руку.

– Отцепись.

– Ну-с-с, поручик… – разочарованно протянул Дерзон, разворачиваясь на сто восемьдесят.

Он сунул руки в карманы, дошел до стены, развернулся еще раз и снова вырос перед Коленькиным столом. Растопырил руки в столешницу, навис над Коленькой.

– Ты мне совсем не нравишься, Николай. А ну дыхни.

– Очисти горизонт, – тихо сказал Коленька.

– На тебе два «висяка», идиот. А ты целую неделю смотришь в стену. У тебя посталкогольный ступор, что ли?

– Отойди, я сказал…

Васька не внял, более того – опершись локтями в стол, приблизил лицо вплотную к Коленьке. Провоцировал, сволочь.

– Короче… Меня прокурор просил поговорить с тобой. Старый хрен весьма обеспокоен твоим…

Коленька ударил внешней стороной ладони. Увернуться на таком расстоянии было невозможно. Но Васька все-таки увернулся, причем вышло это у него как-то легко и даже элегантно. КМС хренов.

– …угнетенным состоянием, – продолжал Дерзон как ни в чем не бывало. – Кстати, и Курбатов Александр Петрович тоже интересовался твоей драмой. Остался только вахтер дядя Степан, который до сих пор, возможно, не в курсе. А все твоя, Коленька, раздолбайская привычка распускать сопли до пола… Официально довожу до твоего внимания, что таких, как Лопатко, на набережной можно целый контейнер насобирать. За один только вечер. Цена такому контейнеру – 50 у. е. В розницу будет немного дороже…

На сей раз Коленька поступил хитрее. Он сперва врезал ногой по его лодыжке и потом уже выбросил кулак… Но поскольку маменькин сынок не мог тягаться с кандидатом в мастера спорта, то результат получился плачевным.

* * *

Новая «шестьсот пятая» «Пежо» стояла на парковке у мотеля «Коралл», что на 15-м километре Южного шоссе. Портье – сухая дама, поминутно кашляющая в широкий воротник свитера домашней вязки, – то и дело посматривала через окно на зализанное авто. Темно-синие, в цвет кузова, тонированные стекла, номер с двумя нулями, два выхлопа… Серьезная машина, что говорить. И хозяин серьезный. Представительный, властный. Она таких называет «сазаны». Странно… Не то чтобы такие сюда не заплывали, – как же, заплывали, да еще как хвостами били, как икру метали: через стенку в коридоре было слышно! Поскольку все мы люди, и даже таким, как этот (дама скосила глаза в регистрационную книгу, но подпись была, конечно, неразборчива)… даже им ничто человеческое не чуждо. Но обычно это самое свое человеческое «сазаны» приезжают проявлять с девушками определенного возраста и вида. Ну, типа что в «Фабрике звезд» показывают. А этот приехал с какой-то… м-м… Простой труженицей, как пишут в газетах. Причем не первой свежести. Она могла бы быть мамой тех, с кем обычно приезжают.

«Мезальянс», – всплыло давно забытое слово. Во, именно – мезальянс. Все равно как если заезжий «сазан» подойдет к ней самой и пригласит часика два покувыркаться в постели! Хм-м… А что, если симпатичный и не очень старый, то она бы, может, и не отказалась… Но зачем это ему? Незачем! Разве что для дела понадобилось…

Даму-портье не проведешь. Они не успели еще расписаться и взять ключи, а она их уже отсканировала, разложила на атомы, рассмотрела под микроскопом – и диагноз готов. Отставной полковник, ныне посредник в торговле паленой чеченской нефтью, – это он. Сотрудник районной налоговой инспекции, ухватившей «сазана» за жабры… даже не рядовой сотрудник, а замначальника, скажем, – это она. И все дела. Обычная взятка не прошла, шоколадки не помогли, приходится играть в любовь с одинокой стервой. А любовью инспекторша не избалована, это сразу видно. И в мотелях она раньше останавливалась не часто. А когда она отворачивается от полковника, тот сразу гасит улыбку и глядит ровно, плоско и скучно. Работа есть работа. Сколько он задолжал родному государству, интересно? Штук сто «косых», не меньше. Такой важный, представительный… Может, и все двести.

Портье отвернулась от окна, глянула на часы и включила телевизор. Начиналась десятичасовая программа новостей.

А в седьмом номере к этому времени наступила теплая и сладкая минута тишины, когда каждый лежит на своей половине кровати, поправ ногами скомканные простыни, каждый дымит в потолок и молча думает о своем, а казенная пепельница, словно меч Ланселота, – между ними.

Но вот минута прошла, и первым заговорил Курбатов.

– А я, по правде говоря, думал, ты пошлешь меня подальше, – сказал он.

– А вот не послала, – сказала Таня Лопатко.

– И очень хорошо.

Она не стала спорить. Но он непременно хотел услышать ее мнение.

– Ведь все хорошо, верно?

– Хорошо, хорошо, – подтвердила она.

Курбатов встал, обмотавшись вокруг пояса полотенцем, подошел к окну, раздвинул пальцами жалюзи, как только что раздвигал интимные складки у Тани, и глянул на улицу. «Пежо» стоял на месте.

– После этого… после Вышинца… э-э… я не кажусь тебе немного староватым, что ли? – спросил он. – Скучноватым?

– С ним я развязалась, – жестко произнесла она. – Раз и навсегда. Он сопляк, ему мама и нянька нужны, а не я.

– Ну а Петровский?

Она подняла глаза в потолок и вздохнула.

– Тебя это сильно беспокоит?

– Есть немного. Не кажусь ли я…

– Не кажешься. Это если понимать твой вопрос буквально. – Таня приподняла подушку, поставила ее вертикально, приперев к стене, и села. Потом проследила за взглядом Курбатова и прикрыла простыней живот и ноги.

– А если понимать по сути, – продолжила она, – то я с Петровским не спала.

– Ага. Так я и поверил.

– Типа ревнуешь? – Она коротко рассмеялась. – Но факты налицо: на мне нет его отпечатков, следы его спермы не выявлены и не идентифицированы…

– Но вы встречаетесь…

– Разве это доказательство? Если бы я спала со всеми, с кем встречаюсь… У меня каждый день только свидетелей с десяток. Плюс адвокаты, обвиняемые, их родственники, оперативники… Представляешь? Меня бы не хватило даже на два дня!

Она рассмеялась. Но важняка не так просто сбить с толку, запутать и запудрить мозги.

– Нет. Между вами что-то произошло. Мне это небезразлично, сама понимаешь…

– Ты что, серьезно? – Таня прищурила левый глаз, заслезившийся от сигаретного дыма.

– Конечно, серьезно, – буркнул будто бы обиженный Курбатов. Он резко повернулся, прошагал к шкафу, где на вешалке аккуратно висел его костюм (Танина одежда валялась на полу и стульях как попало), снял брюки и стал одеваться.

– Понимаешь, минуту назад ты была в моих объятиях, я целовал тебя, говорил тебе… разное… А теперь ты так цинично: следы спермы, отпечатки… Как будто все, что между нами произошло, не более чем механический процесс.

Он распалялся все больше, пунцовел, сдвигал брови и беззвучно матерился, пытаясь просунуть непослушную пуговицу в прорезь на манжете. Таня Лопатко удивленно роняла пепел мимо пепельницы.

– Я понимаю, – сквозь зубы говорил глубоко уязвленный Курбатов, – Петровский молод, горяч, интересен – и как мужчина, и как… В общем, понимаю. Но ведь нельзя так со мной!

Таня потушила сигарету, встала и помогла ему застегнуть манжет.

– А теперь послушай, – сказала она, удерживая его руку. – Я не знаю, что вдруг на тебя нашло, но с Петровским у меня исключительно платонические деловые отношения… Вот, оправдываться уже начала. Странно как…

– Да хватит тебе! – отмахнулся Курбатов и стал обувать ботинки. – Я же видел, как ты на него смотришь!

– Ага. Но он-то на меня не смотрит. Это ты заметил, гражданин следователь?

Курбатов пыхтел внизу, на корточках, и рвал шнурки. Потом вдруг затих.

– Погоди. А что значит «деловые отношения»?

Таня прошла мимо него в душ, ничего не сказала. Вскоре там зашумела вода. А Курбатов, оставшись в одиночестве, вдруг мгновенно успокоился, разгладил оперение, убрал морщины и опустил брови. Муки ревности, искажавшие его лицо, куда-то улетучились. Он задумчиво оттопырил нижнюю губу, сунул руки в карманы брюк, просвистел пару тактов из 40-й симфонии Моцарта. Поднял указательный палец вверх, словно ведя с кем-то беззвучный спор. Покорно ждать на месте? Ворваться в душ разъяренным Отелло? Или…

Курбатов постучал в дверь кабинки и тихо вошел. Таня Лопатко, раскрасневшаяся от горячей воды, стояла под душем, приподняв руки и придерживая волосы, собранные в пучок. Он оставил дверь открытой и оперся плечом о косяк. Постучал пальцем по косяку. Прокашлялся.

– Извини, – сказал Курбатов. – Я не сдержался.

Она собралась было что-то сказать, но промолчала. Курбатов ждал. Она разглядывала его великолепной формы нос, потом перевела взгляд на безукоризненный узел галстука (и когда он успел нацепить галстук?), потом – на покрытый черными волосками указательный палец, нервно выстукивавший по косяку. Потом уткнулась взглядом в пол.

– У него есть знакомые бизнесмены, – сказала она наконец. – Они прокрутили конфискатный товар, который проходил у меня по одному делу. Каждый получил свой процент… Вот все это я и называю – «деловые отношения».

Палец перестал стучать.

– И это все? – поинтересовался Курбатов.

– А что еще? – Танины глаза прицелились в него. – Хочешь криминал накопать?

– Да нет, – он с видимым облегчением рассмеялся. – Я имею в виду отношения… Дальше этого не заходило?

Курбатов не зря был важняком. Обмануть его было трудно. Практически невозможно.

Таня вытянула мизинец.

– Ни вот настолечко, гражданин следователь.

Она тоже была следователем. И умела врать очень убедительно.

* * *

Она попросила высадить ее на Театральной площади: надо заскочить кое-куда, – и Курбатов на прощанье легонько приобнял ее на переднем сиденье, улыбнулся покровительственно, чмокнул в ушко.

– До встречи.

– Пока.

Захлопнулась дверца, машина тронулась – теперь у него сделалось совсем другое лицо. Мышцы расслабились, и лицо превратилось в обычную высокомерно-брезгливую маску. Он развернул машину и через пятнадцать минут был в прокуратуре. Кивнул вахтеру, прошел через коридор и остановился у дверей кабинета «молодняка». Повернул голову, прислушался, чем-то необычайно заинтересованный. Из-за двери раздавались крики. Курбатов хмыкнул удовлетворенно и, дернув дверную ручку, вошел.

Крики смолкли. Вышинец и Дерзон стояли посреди кабинета в позах «бодались два барашка». У Коленьки был разбит нос и буро-красным заляпана выехавшая из брюк рубашка.

– Та-ак… Что здесь происходит, мать вашу за ногу? – рявкнул Курбатов.

Дерзон, злой и холодный, как профессиональный боец, глянул на Вышинца и молча вышел из кабинета. Коленька, угрюмо косясь на «важняка», стал раздраженно запихивать рубашку в брюки.

– Итак? – громовым голосом вопрошал Курбатов.

– Ничего… – прошелестел Коленька.

– Что?!

Коленька, видимо, пытался произнести какую-то речь в свою защиту, но губы его дрожали, горло сдавило, и ни слова не было слышно. Тем не менее Курбатов ответил уже спокойнее:

– Ясно. Ладно. Умойся и зайди ко мне в кабинет.

А уже там, в роскошном кабинете Курбатова, Коленька, внутренне готовый к самому худшему, неожиданно нашел то, что ему было более всего необходимо в эту тяжелую минуту его молодой жизни: сто граммов коньяку и живое участие. И друга. Старшего товарища. Покровителя.

* * *

– Вот, взгляните. Французский кинжал роуэлс, четырнадцатый век. Это лучший из моих экземпляров. Только осторожно, прошу вас… – Коллекционер Саша отвернулся от стеллажа и умоляюще посмотрел на Дениса. – Клинок очень острый. Даже спустя шестьсот лет…

Последние слова были произнесены почтительным полушепотом. На мягких ладонях, покрытых бисеринками пота, Денис увидел длинный кинжал, по форме отдаленно напоминающий железнодорожный костыль – сужающийся к острию четырехгранник, две грубые металлические шайбы, витая, с заклепками рукоять между ними. Зрелище его разочаровало.

– Можно?

Денис взял кинжал в руку. Коллекционер вскинул на него глаза, губы дрогнули, но он ничего не сказал. Кинжал оказался увесистый, а в ладони сидел ладно, надежно. Даже тыльной его стороной, где маленькая шайба, можно было убить человека.

– В те времена в Европе все делали увесистым, – пояснил Саша. – Позднее средневековье. Даже красавицы у них походили на наших метательниц ядра.

«Длина подходящая, – прикинул Денис. – Но он оставит не рваный прокол, а рваную дыру…»

Виктор, который от нечего делать изучал соседние стеллажи: короткие и широкие римские мечи, чуть изогнутые японские ножи с косо обрубленным клинком, монгольские национальные кинжалы, штыки первой мировой, – бросил в сторону Дениса короткий вопросительный взгляд.

Денис покачал головой: не то.

– Превосходный экземпляр, не правда ли? – Саша бережно принял у Дениса кинжал и вернул его на место. – Мизерикордия!.. То есть оружие милосердия…

Он смущенно прокашлялся.

– Похоже на название болезни, не правда ли?.. Им приканчивали раненых латников. Обычно в горло, под подбородок… Или сквозь любую щель в доспехах…

– А чего-нибудь менее ископаемого у тебя нет? – поинтересовался Виктор.

– То есть? – не понял Саша.

– Ладно. Налей нам хоть водки тогда…

Через пять минут Денис и Виктор сидели в салоне такси, которое поджидало их во дворе.

– Сам видишь, Сашка коллекционер серьезный, упертый. Он два хороших состояния угрохал в эти свои стеллажи – папочкино и женино, которое, по большому счету, тестево…

– Неудивительно, – хмыкнул Денис. – Какой там век у этой, как ее… мезотерапии – четырнадцатый, что ли?

– У меня есть еще пара таких знакомых чудаков. Можем хоть сейчас…

– Пустое. Для таких, чем древнее клинок, тем лучше.

– А тебе что – «Файерберн» нужен? Так сходи в оружейный магазин, вон у Вовановой жены брат двоюродный держит свой прилавок, там любой заказ всего неделя-полторы, никаких проблем.

– Нет. Не «Файерберн», но и не музейный экспонат. Какая-то редкая, исключительная вещь, но ее пускают в дело… В общем, я сам не знаю что.

– Не знаешь, это точно, – сказал Виктор.

Он отвернулся в окно, а через минуту спросил:

– Так что у тебя за дело такое с кинжалами? Украли у кого-то? Или зарезали?

Денис неопределенно пожал плечами. Он думал о другом. Он вспомнил мягкие, почти детские ладошки этого Саши, которые вряд ли сумеют даже заточить карандаш, не порезавшись… И понял, что ищет не там. В принципе. И не так. Клинок, который ему нужен, искать необходимо среди тех людей, которые клинками пользуются, а не любуются ими через стекла стеллажей.

Виктор ждал какое-то время, надеясь услышать ответ на свой вопрос, но не услышал и снова отвернулся.

* * *

– Не отвлекай меня. Так. Успокоились. Дверцу закрыли. Ремень… – Таня нашла ремень безопасности, потянула, с лязгом утопила металлический конец в гнездо.

– Теперь передача…

Она дернула рычаг коробки передач, вывела его в нейтральное положение. Машина покатилась.

– Мы катимся, что ли? Денис?

Вполголоса выругавшись, Таня уперлась ногой в педаль тормоза. Машина встала. Потом резко лязгнул «ручник».

– Елки… Теперь все сначала. Ремень. Передача. Зажигание…

«Опелек» фыркнул и завелся. Вспыхнули фары, осветив опустевшую стоянку у здания прокуратуры.

– Ну, ты видишь? – с гордостью произнесла Таня Лопатко. – Я смогла. Через пять минут будем дома. Так… Опять передача.

Она принялась шарить правой рукой, задевая колено Дениса. «Пардон…» Наконец нащупала рычаг, включила первую. «Опелек» вдруг оглушительно взревел, дернулся, а потом каким-то нездоровым, агонизирующим галопом помчался к дороге.

– Осторожнее, Таня.

Денис вцепился в кожаный поручень над дверцей.

– С-спокойно, – сквозь зубы вымолвила Таня, выруливая на залитую огнями улицу перед носом у грузовика. Тот возмущенно просигналил.

– Иди в… – ответила она.

Перевести дух Денис смог только когда они остановились напротив ее подъезда.

– И зачем тебе это надо? – спросил он, снимая шапку и вытирая платком взмокший лоб. – Вот весь этот, прости за выражение, геморрой?

– А что? – Таня выключила зажигание. Она улыбалась во весь рот. – Мне лично нравится. Это – мое, я поняла. Да и деньги эти… Куда ж их еще тратить?

Таня развела руками, показывая, каких усилий ей стоит пристроить куда-нибудь свалившееся богатство.

– А ты свои куда дел?

Денис вздохнул.

– Оказалось, что это не деньги. Я пытался превратить их в деньги, но проиграл все. Не судьба… Правда, холодильник купил, шкаф, халат новый матери…

– Вот видишь, надо обзаводиться имуществом: движимым и недвижимым. Я, например, довольна. На права сдала экстерном, благо гаишников знакомых хватает. На следующей неделе запишусь на курсы экстремального вождения… Так ты зайдешь, надеюсь? Пошли, чего сидеть…

– Погоди, а как же Пальчевский?

Таня вопросительно подняла бровь.

– Мальчук, из Союза ветеранов Афганистана, – пояснил Денис.

– Так у меня все телефоны дома, – сказала она, рассматривая его. – В телефонной книжке, которая лежит на телефонной полке, которая прибита дюбелями к стене в прихожей… как и принято в лучших домах. Или ты думаешь, что у меня все должно быть как-то иначе?

– Нет, не думаю, – сказал Денис, выбираясь наружу. – Пошли.

Сперва выпили кофе, потом вместе смотрели выпуск новостей:

– Интересно, как с украинцами по газу разберутся, – пояснила она.

Потом Таня пошла варить еще кофе, но Денис напомнил ей о цели своего визита.

– А, да. Точно, – вспомнила Таня. – Сейчас.

Она взяла телефонную книжку, уселась рядом с ним и принялась листать.

– Та, что сидела в ресторане с тобой, – неожиданно произнесла она, не отрывая взгляда от книжки. – Ее как зовут?

– Вера, – сказал Денис.

– Хорошая девушка?

– Хорошая.

– Ага, кажется, нашла, – Таня заложила пальцем страницу. – Мальчук Семен Семенович, председатель Союза ветеранов Афганистана… Слушай, а тебе это все зачем?

Денис смотрел на телефонную книжку в ее руках. Потом поднял на нее глаза. Таня поймала его взгляд еще на полпути, встретила вызывающе и откровенно.

– Это по Синицыну, – сухо сказал Денис и встал. Он подошел к окну и стал смотреть на ночные огни. – Просто мне стало известно, что ты когда-то приняла дело о перестрелке в Красной Роще. Тогда погибли два «афганца», а этому Мальчуку, который был с ними, светило семь лет. И ты все расставила по своим местам…

– Семен, добрый вечер, – раздался Танин голос за его спиной. – Или уже ночь? Извини… Да, правильно узнал. Таня. Буду краткой. Один мой коллега, очень хороший человек, хочет поговорить с тобой. Нет-нет, не беспокойся. Там что-то с ножами, с техникой рукопашного боя, ерунда, короче. Просвети его, если тебе не трудно. Когда? Хорошо. Так и запишем. Спасибо.

– Держи, – она вырвала листок из книжки, где был записан адрес, и передала Денису. – Завтра в семь вечера он будет там. Узнаешь сразу – он камуфляж круглый год носит, как елочка зеленый ходит. И левый глаз стеклянный. Не ошибешься.

Денис спрятал листок в карман.

– Как это ты меня отрекомендовала – «очень хороший человек»?

Он улыбнулся. На сердце, непонятно от чего, сразу полегчало, да и Танька после звонка как-то расслабилась, не ловила его больше глазами.

– А что мне ему было сказать? – хохотнула она. – Что вот, мол, пошлю к тебе следака с диктофоном в кармане?

– Ты, прямо, впадаешь в крайности, – попытался отшутиться Денис. – Ладно. Спасибо тебе гигантское… А время-то, в самом деле – ух ты!

Он уже был в передней, обувался. Таня бегом направилась в кухню, где на плитке шипела, убегая, вода из чайника.

– Ну пока, короче. До завтра!

Когда дверь за Денисом захлопнулась, Таня тихо вышла из кухни, встала посреди коридора.

– Чудак-человек. – сказала она. – Ну и катись к такой-то матери.

Сказала без злобы, скорее для порядку. Хотела было заплакать, но раздумала. Лучше кофе выпить лишнюю чашечку.

* * *

– Думаешь, кто-то из моих ребят? – прямо спросил Мальчук, когда Денис закончил.

– Понятия не имею. Удар профессиональный, поставленный. Меня это заинтересовало.

Мальчук медленно влил в себя половину бокала. Живой глаз его, скосившись, смотрел на постепенно обнажающееся дно бокала, а стеклянный, неподвижный, продолжал следить за Денисом.

– Я двух «духов» заколол, – сказал потом Мальчук. – В рукопашной. Штык-ножом от старого АК, им ловчей работать, чем акаэмовским. Они сдохли, я живой. Значит, колол профессионально. То есть коротко и резко. Раз! – готово. По прямой, самой короткой линии, чтобы успеть… Раз! – готово. А если бы я колол как этот твой… – Он провел рукой с бокалом широкую дугу, словно собираясь произнести тост. – Тогда меня бы здесь не было.

Два парня, сидевшие за соседним столиком, искоса поглядывали на Дениса. «Охрана», – подумал он. Несмотря на холодный день, в пивнухе яблоку негде было упасть, стойки и столы были облеплены страждущими и жаждущими. И только за эти два столика никто не подсаживался, здесь никто не ходил, и даже шум голосов и дзыньканье стекла здесь словно приглушались и звучали отстраненно, как по телевизору.

– Я тебе что скажу. Из нормальных ребят никто не станет в ножички играть. Это есть истина. Мы с «калашами» воевали. Это оружие. Оно для войны. Нож – это когда вообще ничего нет, а жить хочется. Понял?

– А кто же тогда…

– Это другое дело.

Он прикончил бокал и поставил на стол. Парень за соседним столиком приподнялся было, но Мальчук остановил его жестом.

– Вот мы воюем там, а здесь, на гражданке, кому-то тоже хочется героем себя почувствовать. Он тогда идет на какую-нибудь тейквонду херней заниматься. Или ножички бросает в дверь туалета. Это так и есть.

– А те, кто в разведке? – спросил Денис.

– А что разведка? – хмыкнул Мальчук. – Они такие же смертные, как и мы. Если прижмурить кого без шума, так для этого совсем не надо танцы танцевать. Руку на пасть, нож под ребро. Готово.

Он некоторое время смотрел на Дениса, потом поднялся. Парни за соседним столиком тоже встали.

– Ты проще смотри на такие дела. Это был не солдат, я тебе точно говорю. Ищи извращенца. Я на все вопросы ответил?

– В общем, да, – сказал Денис.

Он убрал со стола свою пачку сигарет (вот и поговорили, даже закурить не успел), застегнул куртку.

– Ну, если что… Обращайся, – сказал на прощание Мальчук. – И вообще… Разведка, спецы – это отдельная песня. Это с ними и разговаривай. У них свои кланы. Они отдельно пасутся.

– А где они пасутся? – спросил Денис.

* * *

Вторая неделя эйфории за рулем собственного авто закончилась аварией. Таня бодро стартанула на светофоре, оставив позади тяжелый «пассат» и БМВ с вальяжным водилой, потом поддала еще газу, чтобы закрепить успех. И вдруг – две девчонки наперерез из-за припаркованного у обочины «газона», бегут, смеются, болтают как ни в чем не бывало, у обеих глаза огромные, зеленющие. Взвизгнули тормоза, машину развернуло боком, руки неожиданно обрели способность думать вперед головы и крутнули баранку влево, против заноса – а уже в следующее мгновение Танин «опелек» с разбитым передком стоял на встречной полосе, на осыпанном осколками фар асфальте, и перед ним в метре стоял «жигуль» с вогнутой дверцей, за которой копошился мужик, пытаясь выйти наружу. И откуда-то валил то ли пар, то ли дымок, а мужик громко повторял: «Ах ты, зар-раза!» А девчонок не было. Ни на асфальте, ни на пешеходной дорожке нигде.

«Вот и ладно», – подумала Таня. Она выключила зажигание, вышла из машины, достала красный треугольник знака аварийной остановки, отсчитала двадцать шагов от багажника своего «опелька» и поставила знак на асфальт. Теперь порядок. Мужик тем временем выбрался через пассажирскую дверцу, обошел свою машину, рассмотрел как следует, заголосил матом и двинулся на нее.

– Где твои глаза, коза драная!

– Вот урод, – пробормотала Таня, отступая.

Тем временем снова раздался короткий визг тормозов, и снова – знакомый стук. Серебристый лимузин красиво въехал в развернутого поперек дороги «жигуля». Мужик обернулся и чуть не сел на асфальт. Из лимузина выскочил толстенький кавказец в кашемире.

– Ты что стал поперек дороги, козел!

Таня заперлась в своей машине, набрала номер знакомого гаишника, который помогал ей сдать экстерном на права, описала ситуацию, выслушала инструкции и приготовилась ждать. Водитель «жигуля» и кавказец громко выясняли отношения. Таня заметила, что толстяк держит своего оппонента за кончик шарфа. Машины с гулом проносились мимо, обдавая их коричневой снежной кашей. Некоторые из любопытства притормаживали, а потом ехали себе дальше.

Темно-синий «Пежо», подъезжая к месту аварии, тоже сбросил скорость. Опустилось боковое стекло, оттуда показался знакомый профиль с обычной своей брезгливой гримаской. Губы Курбатова шевелились – он делился наблюдениями с кем-то, сидящим в салоне. Заднее стекло тоже медленно поехало вниз. Таня вышла из машины, махнула рукой… И в ту же секунду профиль исчез, «Пежо» газанул и умчался.

«Вот чудак-человек», – подумала Таня. Ей было неприятно. Чего он испугался, Курбатов этот? А ведь он ее заметил, она не сомневалась. Мог бы выйти на пару минут, корона бы не упала – видел же, что мужики не в себе, вот-вот кулаками начнут махать… Еще неприятнее было то, что на заднем сиденье сидела какая-то девушка – молодая и красивая.

Она вернулась в машину, положила руки на баранку. Пальцы дрожали – наступила реакция. Если судить здраво, она еще очень счастливо отделалась: пешеходы целы, на ней ни царапины, водитель «жигуля», судя по всему, тоже вполне здоров. По крайней мере пока. Но на душе было гадостно. Наверное потому, что вдруг дошло: ее краткий роман с Курбатовым закончился. Точно так же, как закончился ее роман с Коленькой Вышинцом. Она даже не сомневалась в этом. Почему она так решила, Таня и сама не понимала, но обманывать себя не умела. Было и прошло. Ну и хрен с ними.

Где-то в недрах сумочки слабо затренькал телефон. Таня вытряхнула содержимое сумки на пассажирское сиденье, обнаружила среди прочего хлама поломанную сигарету, включила прикуриватель, вспомнила, что он не работает, взяла в бардачке зажигалку, прикурила, а потом уже подняла трубку.

– Это Семен, – сказала трубка. – Мальчук. Я только что с твоим следаком простился.

– А-а, ну и как?

– Нормально. За ним хвост.

– Хвост?..

– Сынишка какой-то в зеленой куртке. Мои хлопцы заметили. Они попусту мести не станут. Ты ему намекни, если считаешь нужным.

– Хорошо.

В окно постучали.

– Татьяна Леонардовна?

Она открыла стекло, за которым склонилось молодое лицо в гаишной ушанке. Лицо было знакомым: полгода назад оно проходило свидетелем по уголовному делу, могло стать обвиняемым, но за отсутствием достаточных доказательств так и осталось свидетелем. Степень достаточности доказательств оценивала Таня Лопатко, с тех пор гаишник постоянно оказывал ей услуги по своей линии.

– С вами все в порядке? Вы целы?

– Все в порядке, – сказала Таня. – Протокол писать будете?

– Тут есть на кого писать. Уезжайте. Счастливого пути.

* * *

Он вздрогнул, когда из кармана раздались бравурные аккорды «Марша тореадоров». Телефон он приобрел совсем недавно, привыкнуть не успел. В любом случае мелодию надо будет сменить.

– Да, слушаю.

– Это Таня. Ты где сейчас?

– На Станиславского.

– Слушай сюда. И не перебивай.

Денис выслушал. Потом спрятал трубку в карман и, не оборачиваясь, продолжил путь. Посмотрел на часы: без пяти три. Это хорошо. Он перешел улицу и свернул налево около книжного магазина, скользнув взглядом по огромной стеклянной витрине – там отражался пешеходный переход за его спиной, и где-то в задних рядах мелькнуло темно-зеленое пятно. Денис поднялся по узкому горбатому переулку. В конце переулка стоял особняк с вывеской «Сбербанк России», там вот-вот должен закончиться обед. На крыльце особняка и на тротуаре стояла толпа человек в десять-пятнадцать, ожидающая, когда откроют двери. Денис пошел через толпу, но у ступенек крыльца остановился и присел на корточки, чтобы поправить шнурки ботинок. Он оглянулся. Человек в зеленой куртке суетливым шагом передвигался по другой стороне улицы. Маневр Дениса он не заметил и, полагая, что Денис свернул направо за особняком, тоже повернул направо, перебежав улицу.

Тем временем дверь сбербанка открылась, толпа устремилась внутрь. Денис встал с корточек и прошел вперед. На углу он остановился и подождал. Не обнаружив его за поворотом, человек в зеленой куртке уже бежал обратно, даже забыв, что ему следует снова перейти на другую сторону.

– Здравствуй, Николай, – сказал ему Денис, когда они встретились. – Вы с Курбатовым совсем офигели! Для таких дел «наружка» есть…

Коленька Вышинец посмотрел на него во все глаза, побледнел и выдавил:

– Я?.. А-а… Здравствуйте. Я тут шел мимо… А что вы…

– Я ничего. Стою. А ты куда направляешься?

– Да вот, по делам…

– Ясно, – сказал Денис. – Ну пока.

– А-а… До свиданья.

Коленька сделал несколько шагов и в нерешительности остановился.

– Ничего-ничего, – успокоил его Денис. – Иди. Опоздаешь.

Тот посмотрел на него, хмыкнул и ушел.

* * *

Два следующих дня Денис проторчал в областном Дворце шахмат и шашек, где, по словам Мальчука, арендовал офис один из офицеров десантно-штурмового батальона ВДВ, дислоцировавшегося под Кабулом во время афганской войны. Офицера звали Боря. Этот Боря стал владельцем компании, продвигающей американские автоматы по изготовлению воздушной кукурузы, он много ездит по Европе и Штатам, еще больше отдыхает в Турции и в офисе появляется крайне редко.

Денису в конце концов удалось переговорить с управляющим, который сказал, что в городе Бориса нет, но обещал выхлопотать аудиенцию. Аудиенция была назначена в Адлере (хорошо что не в Стамбуле), в кафе на окраине города, которое Денис искал полдня и которое, ко всему прочему, оказалось закрыто на ремонт. В назначенный час Боря не появился. Денис дозвонился до управляющего, тот сказал, что встреча переносится на завтра. Денис переночевал в гостинице аэропорта, а назавтра повторилась та же история. Борис не пришел. Управляющий перестал отвечать на звонки. Пора возвращаться в Тиходонск. Поезд уходил поздно вечером, и весь оставшийся день Денис провел бродя по городу.

Его не оставляло чувство, что кто-то следит за ним, оценивая каждый его шаг. Или, что скорее всего, просто наслаждается его растерянностью. Он украдкой рассматривал толпу в отражениях витрин, повторял старый финт со шнурками и резко менял курс – все надеялся поймать «хвост». Но прохожий в темно-зеленой куртке, едва успев вызвать его подозрения, исчезал из поля зрения, равно как и дама в песцах, и угловатый подросток в черной джинсе. «Хвоста» не было. Во всяком случае, обнаружить его Денису не удалось.

* * *

Танина сигарета торчала в пальцах, как ствол ручки-пистолета. Нацелен он был на Коленьку Вышинца и Курбатова, которые сидели в другом конце зала.

– Смотрел «Американскую красотку»? Помнишь тех двух педерастов? Ну, которые соседи? Вот. Вылитые два педераста. Обрати внимание.

Денис обратил. Курбатов почти не ел. Он сидел, положив руку на спинку стула, на котором сидел Вышинец. Курбатов что-то вещал, лениво помахивая пустой вилкой. Вышинец, сгорбившись над тарелкой, поглощал обед и согласно кивал.

– Он этого младенца прибрал к рукам, – сказала Таня.

По ее словам, первый звоночек прозвонил, когда на летучке выступил с речью Рахманов. Основные тезисы: закаляйся как сталь, работай как Вышинец! Оказалось, что за последнюю декаду Коленька скинул шесть дел. Очистил трюмы. «И блестяще очистил!» – гремел Рахманов. «За это надо выпить, – намекнула вечером Таня. – Коленька гордо сказал: „Не пью“. Он и в самом деле бросил пить, представляешь? Ладно».

В половине второго ночи – дзынь! Коленька. Трезвый и злой, как Каменный гость. Попытался изнасиловать ее прямо в прихожей. Представляешь? Со сна она даже не поняла сразу что к чему, врезала по почкам, снизу в челюсть и выбросила на лестницу. Потом стало жалко его, дурня, но было поздно.

Весь следующий день Коленька отсиживался в кабинете у Курбатова. К себе никого не пускали. В последнее время они не-разлей-вода. В столовке вместе, после работы уходят вместе, шушукаются о чем-то. Может, Курбатов в обмен на известного рода услуги дела за Коленьку расследует?

– С трудом верится, – сказал Денис.

– А ты помнишь, чтобы Курбатов хоть с какой-нибудь бабой на людях показывался? – коварно улыбаясь, спросила Лопатко.

Денис не помнил.

– А ты помнишь, чтобы Вышинец хоть до чего-то своим умом дошел? – Крашенные модной помадой губы изогнулись в другую улыбку – более издевательскую, но не менее коварную.

Третий звонок прозвенел, когда у Тани отобрали дело об убийстве замначальника городской пожарной охраны Богдановича. Труп на обочине Южного шоссе, рядом с кольцевой: огнестрельное ранение груди, многочисленные ушибы. Таня дежурила той ночью. Протокол осмотра, допросы двух свидетелей, обнаруживших тело, заключение судмедэксперта, заключение криминалистов, баллистов, постановления о назначении еще шести экспертиз – в общем, вся работа начального этапа расследования выполнена.

На следующий день Рахманов вызвал Таню к себе и без долгих предисловий объявил:

– Дело решено передать более, скажем так, беспристрастному следователю. Богданович – не бомж и не слеподырь какой-нибудь. Дело на особом контроле. Ковыряться некогда. Возражения есть?

– Есть, – сказала Таня. Она выезжала на место, закрепила улики и проработала еще два дня, а теперь все надо было отдавать чужому дяде. А зачем, спрашивается, она всю ночь и два дня корячилась?

– В письменной форме. А покамест – дело и вещдоки на стол.

Рахманов явно отыгрывался за прошлое. Но лезть на рожон она не стала, Богданович ей сто лет не сдался, а работы и без того было невпроворот.

– И кому, ты думаешь, отдали дело?

Денис вопросительно посмотрел на столик в другом конце зала.

– Ага, – сказала Таня.

– Но ведь это смешно, – сказал Денис.

– Мне не смешно. Коленька с той самой минуты раздулся так, что здороваться перестал.

– Накатай телегу Победенному.

– Поздно. Дело закончено. Точнее, направлено на присоединение. Коленька в пять дней уложился. Прицепил Богдановича вагоном к какому-то раздолбаю, за которым и так пять трупов. И все дела! Рахманов чуть не кончил от радости.

– Ты в самом деле беспокоишься, что между ними что-то противоестественное? – спросил Денис, внимательно посмотрев на Таню. – Я имею в виду Вышинца и Курбатова.

Лицо Тани неожиданно залилось густой краской.

– Ну… Не особо. Мне-то какое дело?.. Вышинца я давно послала подальше, а Курбатов… мне вообще по барабану…

– Мне тоже кажется, что все это ерунда, – сказал Денис, не обратив внимания, как Таня споткнулась на последней фразе. – Курбатов никогда ничего не делает просто так. У него всему есть причина. И Коленьку он опекает тоже с какой-то далеко идущей целью. А цель у него, как правило, – сделать кому-то гадость.

– Мне он уже сделал, – сказала Таня. – Так что теперь твоя очередь.

* * *

Вышинец и в самом деле очень изменился: с коллегами разговаривал важно, с расстановкой, очень тщательно подбирая слова, даже костюм себе новый купил в хорошем магазине. И ходить стал по-другому: неспешно, со значением.

В общем, как понял Денис, за какую-то неделю из ничего не умеющего, закомплексованного бедолаги-новичка он превратился в человека, обремененного сознанием собственной значимости. И все это благодаря Курбатову. Что ни говори, а тот умел работать с людьми.

С Денисом и тот и другой вели себя подчеркнуто вежливо, словно что-то знали о нем такое, чего Денис и сам про себя не знал. В первый же вечер Коленька зашел к нему в кабинет.

– Чернила в принтере закончились, – объявил он с порога. – У тебя не будет запасного картриджа?

– Нет, – сказал Денис. – Как ни странно, но у меня нет даже своего принтера.

Коленька сделал удивленное лицо.

– А как же ты без принтера? К секретарю с дискеткой бегаешь, что ли?

– Бегаю.

– Надо будет сказать Рахманову, чтоб поставили тебе принтер. Что же ты молчал до сих пор?.. – Коленька по-хозяйски огляделся в кабинете. – Да и компьютер у тебя дохленький, как я вижу… Второй пентиум, что ли?

– Первый, – сказал Денис.

Коленька присвистнул. Он прошелся взад-вперед, потом развернулся перед столом, и в руке у него оказалась маленькая плоская бутылка французского коньяку.

– По маленькой?

Чувствовалась школа Курбатова. Только сам по себе коньяк ничего не решает. Важно не выпить коньяку, а с кем выпить коньяку. Одно дело пить с Курбатовым, другое – с Вышинцом. Сам Коленька этого не понимал.

Денис поднял брови.

– Рабочее время еще не закончилось.

– Ну-ну, я же знаю, что раньше ты не отказывался, – перебил Коленька. – Это пусть всякие Дерзоны и Лопатки придерживаются инструкций, а если мы даем результаты, то можем позволить себе иногда… Где у тебя посуда?

Денис уселся поудобнее и молча смотрел на Вышинца. Ему было любопытно: для чего же он все-таки зашел? Явно не для того, чтобы покрасоваться в новом костюме и выпить коньяку… Коленька перехватил его взгляд, смутился, еще раз пробормотал: «Так, это… А?» – а потом пожал плечами и спрятал бутылку в карман.

– Я понимаю, – он через силу улыбнулся, – бывает нелегко. У самого были проблемы с этим… Ладно, чего там, все мы не без греха. Мне говорили, ты крепко выпивал раньше?.. Можешь не отвечать, я и так знаю. И не осуждаю, поверь.

Денис едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Откуда же тебе это известно?

– От людей, – с готовностью ответил Коленька. – Активно общаюсь. А разные люди говорят разное, ты знаешь… Иногда даже не спрашиваешь их о каком-то конкретном человеке, неудобно, и все такое, а потом – раз! – и ты знаешь о нем все, будто личное дело прочитал… Всякие любопытные истории, иногда даже не верится…

– И что это за истории? – заинтересовался Денис.

Коленька облизнул губы.

– Ну, я слышал об одном следователе, который вел дело по партии конфиската, а потом ни с того ни с сего вдруг разбогател и купил себе новенький автомобиль…

– Не такой уж и новенький, – сказал Денис. – Кое у кого бывают и поновее, и двигатели помощнее, и салоны попросторнее.

– Может быть, – важно согласился Коленька. – А вот у другого следователя по криминальному делу проходит пистолет. Пистолет как пистолет, вот только отпечатки на нем необычные, прямо скажем…

– И кто же там отпечатался? – спросил Денис. – Черт рогатый? Или Мишка Пантелеев?

– Сам следователь и отпечатался, – улыбнулся Коленька, глядя в глаза Денису. – Вот уже три месяца сам себя раскрыть не может, представляешь?..

– Бред какой-то, – поморщился Денис. – Никогда не собирай информацию в сумасшедшем доме.

Когда Коленька ушел, Денис первым делом проветрил кабинет, включил кофейник, заварил себе чашку крепкого кофе. Пальцы дрожали, а сердце стучало где-то в районе левого уха. Сколько раз он обливался холодным потом при одной мысли, что правда о деле Курлова всплывет наружу. Ну так вот: теперь эта мысль стала реальностью. Старший следователь Курбатов знает или догадывается об истинном положении дел. И пытается его шантажировать через этого идиота Вышинца.

Денис выкурил сигарету и заварил еще кофе. Прислушался к себе: пульс успокоился и отсчитывал теперь ровно и мерно, как бабушкины часы с кукушкой. Или как «Константин Вашерон».

Ничего страшного не произошло. Курбатов явно не в курсе, что отпечаток на пистолете уже другой и карточка отпечатка тоже новая. Он просто не в курсе.

Наверное, ждет, что Денис сейчас начнет суетиться и приползет к нему, испрашивая высочайших милостей. В обмен, конечно, на… Как это Танька сказала – «определенного рода услуги»? Денису стало смешно. Нет, конечно, Курбатову нужно совсем другое. Скорее всего деньги – не зря ведь Коленька намекал на конфискатный товар… А еще скорее – возможности Конторы…

По дороге с работы он завернул в гастроном, долго стоял перед винным прилавком, перебирая глазами этикетки на бутылках. Купить хорошего вина, зайти к Вере, посидеть у нее часик-другой, или даже остаться на всю ночь – эх, звучит заманчиво. Как-никак целую неделю не виделись. Он попытался представить, чем она сейчас занимается. Сидит перед телевизором? Вряд ли, это не похоже на нее. Под торшером с книгой в руках? Тоже как-то не вырисовывается. Веру можно представить за столиком в «Кубрике» или «Папе Джо», на танцевальном подиуме… Где еще? В постели. Да. Это Денис представил очень хорошо. В постели. Только с кем?

Он поставил в корзину бутылку «Шабли», которую вертел в руках, расплатился и вышел на улицу. Рядом с остановкой был таксофон. Денис вставил карточку в автомат и набрал первые цифры ее номера. Его рука замерла в воздухе, потом нажала на рычаг. Он набрал номер Белова.

– Это Холмс. У меня есть новости.

Он в двух словах рассказал о Коленьке Вышинце и его любопытных историях.

– Что-то нечисто с этим стволом? – насторожился Белов.

– Там полный порядок. Но они об этом не знают. Курбатов думает, что я на крючке. И он явно чего-то хочет. Если не от меня, так от Конторы.

– Даже так?

– Он по мелочи не играет. Слишком любит себя.

Белов помолчал.

– Ладно, проверим, что он за игрок. Пока ничего не предпринимай, в переговоры не вступай. Я сам тебя найду.

* * *

Белов перезвонил через два дня. «Ничего не бойся. Твой Курбатов сам по уши в дерьме. Если начнет давить, спроси у него, как он вылетел из Воронежской облпрокуратуры. Этого будет достаточно», – сказал он и положил трубку.

Глава четырнадцатая

Взрывчатка и ножи

На Чегете ярко светило солнце, так что даже легкий морозец не чувствовался. Многие раздевались до пояса, фотографировались на фоне величественного Эльбруса, загорали на снегу – ультрафиолета тут было в избытке: вон у старожилов обгоревшие щеки и носы…

– Ну что, пошли? – сказала Вера и слегка подтолкнула его в спину.

– Вон тот, в синей куртке, – позвоночник сломал. Видишь? Барахтается, подняться не может.

– Перестань, Денис. Все у тебя получится. Посмотри, он уже поднялся.

– Как-то неуверенно стоит.

– Он тоже новичок, как ты. Таких здесь много. На этом спуске только новички, так что стесняться некого.

– Я шучу.

– Давай, вперед. Хватит болтать.

Сказано – сделано. Денис в последний раз глянул на спуск, еще недавно пологий, а сейчас круто уходящий вниз, белым языком лижущий заросшую промежность горного склона и пролизавший в редколесье широкую просеку, лавиной срывающийся вниз до самого Тырныауза…

Громко выдохнул, оттолкнулся и поехал.

Точнее – полетел. Спустя мгновение ветер уплотнился до твердого состояния, наполнил его легкие и рвал куртку, а закованные в пластиковые ботинки ноги странно завибрировали, стремительно набирая амплитуду. Некстати вспомнился Ремарк и трупы солдат, выброшенные взрывной волной из своих сапог. Пытавшихся бежать из ИК-10 зэков, которых начкар расстрелял с пятнадцати метров, тоже выбило из ботинок, без всякого Ремарка. Окружающий мир стал похож на электричку, проносящуюся на полной скорости перед глазами.

Денис открыл рот, расставил руки и приготовился к самому худшему.

– На левую дави!

Сбоку, чуть впереди, нарисовалась фигурка Веры в красном комбинезоне. Она единственная была различима и узнаваема среди этого белого хаоса. Она улыбалась ему, словно сидела за столиком в кафе. И постоянно оглядывалась, рискуя сломать себе шею.

– Ну что смотришь? – крикнула она. – Дави! Спуск кончается!

А, ну да. Денис перенес вес тела на левую ногу, и его резко занесло вправо – он едва не врезался в ограду из оранжевой сетки. Рефлексы сработали, он качнулся в другую сторону, и тут же оказался у противоположной сетки. Стоп, опять лево…

Денис едва не упал, поднял фонтан снега, и вдруг лихо развернулся – даже не успев понять, как у него получилось. Внизу кричала Вера и махала ему рукой.

Последние метров пятьдесят он ехал гораздо спокойнее, гася скорость галсами.

– Для первого раза неплохо, – сказала она, встретив его у подъемника.

Денис хотел отшутиться, но не успел ничего придумать – слишком был возбужден. Вместо серых будней, которые всегда были у него в выходные: прачечная, закупка продуктов, накопившиеся газеты, – яркое солнце, искрящийся снег, разноцветные лыжные костюмы, смеющиеся загорелые лица, величественные и могучие горы… Фэнтэстик! Лыжный курорт, праздник жизни, ее цветная радуга! Он никогда не думал, что можно так отдыхать: спонтанно, не собираясь целый год в отпуск, – решили, и вперед!

Это предложила Вера – смотаться на выходные в Приэльбрусье, развеяться и покататься на лыжах. «А чего, машина есть, мы сами себе хозяева, а тут всего пятьсот километов! Какие проблемы?»

«Никаких проблем, крошка!» – залихватски согласился он, как будто привык устраивать себе красивые уик-энды и был мастером по горным лыжам.

На самом деле, на лыжи ему было наплевать. Если бы Вера позвала его лезть в жерло вулкана и измерять температуру лавы, он бы тоже немедленно согласился. Но не ради вулкана и лавы, а ради тех моментов, когда они остаются наедине. Вот и сейчас он бы с удовольствием завершил катание и отправился в средний по комфортабельности номер гостиницы «Терскол», из окна которого открывался шикарный вид на величественный Кавказский хребет. Впрочем, он редко смотрел в окно, гораздо больше его интересовал вид раскинутого Вериного тела.

К подъемнику выстроилась длинная шумная очередь. Очередь сама по себе явление не самое приятное, а уж когда она обута в лыжи – и тем паче. Подъемник был платный. Нужно было проходить через турникет, вставляя пластиковую карточку. Но здесь, как правильно заметила Вера, был «склон новичков» – не у всех получалось проделать это с первого раза, кто-то падал, образовывались заторы, а очередь уплотнялась, разбухала вширь. Денис и Вера хотели ехать один за другим, для этого им надо было держаться рядом, но после того как Денис упал, поскользнувшись на обледеневшей площадке, их сразу разнесло в разные стороны.

Она уже сидела в кресле, раскачивающемся на изогнутой металлической лапе, оглядываясь, искала его глазами в толпе – а Дениса отделяли от турникета еще три или четыре человека. Он махнул ей: «Не беспокойся!», достал из кармана карточку и стал внимательно приглядываться к другим лыжникам, к их манипуляциям с турникетом, чтобы преодолеть это препятствие быстро и четко.

Пока Денис соображал, перед ним, недовольно ворча, проскользнули еще несколько человек. И когда он в конце концов все-таки решился взять препятствие, то опять замешкался – красное креслице уже подошло к белой черте, хорошо что стоявший рядом мужчина в комбинезоне цвета хаки придержал рукой, пробурчал:

– Чего ворон ловишь? Быстро садись!

Денис подскочил, красное креслице, как отпущенная тетива, с силой ударило его под задницу, и вот он уже едет, раскачиваясь, словно маятник. Торопливо бросил: «Спасибо!» – и вовремя успел перехватить свою лыжную палку, которая едва не свалилась вниз. Деревянная платформа закончилась, внизу потянулся заснеженный склон.

Но какой-то тревожный звоночек успел прозвонить в голове: знакомое лицо? – и Денис обернулся еще раз. Широкая спина в защитного цвета костюме, уверенно разрезая бурлящую толпу, удалялась прочь от турникета. Чего ж он не едет? Передумал? Странно…

Оглядываясь и размышляя, он не закрыл страховочный поручень, а когда протянул руку, то одна лыжа выскользнула и воткнулась в снег. Было еще невысоко – метра два, два с половиной, и медлить было нельзя. Бросил в сторону палки, чтобы не напороться на них при прыжке, швырнул туда же вторую лыжу, перевернулся, сполз с сиденья и, придерживаясь руками за поручни, повис. Сзади залаял мегафон – это оператор подъемника давал ему какие-то инструкции, а может, просто ругался. Денис отпустил руки и мягко спрыгнул. Утопая по колено в снегу, он собрал свои палки и лыжи, проковылял десяток метров обратно и взобрался на деревянный помост.

Народ, толпившийся у турникета, осуждающе смотрел на него, ибо он забирал у очередников еще одно место, а черноусый оператор, выскочив из своей кабины, продолжал орать в мегафон. Это был местный житель, балкарец Магомет, по вечерам он приходил в «Терскол» на танцы и пользовался успехом у туристок.

– Убери свое гавкало сперва, потом говори, – посоветовал ему Денис. Но его тоже не услышали.

Магомед поставил мегафон на мокрые поцарапанные доски, сложил руки на груди и наблюдал за Денисом.

– Ну лыжа упала, Магомед! Что мне было делать? – сказал он, подойдя поближе.

– А если б ты ногу сломал? Кто отвечать будет?! – Черноусый отвернулся и полез в свою кабинку. Но потом обернулся:

– Штраф тебе: пять человек пропускаешь!

– Прям-таки пять! А почему не десять? Что это за штрафы такие? – возмутился Денис.

Он пропустил молодую пару и сел на следующее свободное сиденье. На этот раз обошлось без приключений. Он опустил поручень, зажал ногами снаряжение, устроился поудобнее и закурил.

А потом вялый и пологий склон под ногами вдруг закончился, гудящий трос вынес кресло на открытое пространство над ущельем – дно терялось далеко внизу, размытое расстоянием и сухой снежной пылью. Дух захватило. Солнце, горы и тишина… Все-таки есть в красивой жизни свои приятные стороны, подумал Денис. Кабаки дурацкие, снегоходы там всякие, горные лыжи – это все ладно, леший с ними. Зато там есть красивые девушки, как Вера, и есть такие мгновения, как это…

И тут звоночек прозвонил второй раз. Денис понял, что на него смотрят. И смотрят не просто так, смотрят нехорошо!

В десятке метров левее тянулся встречный трос, который доставлял с вершины тех, кто не решился на спуск, а также тех, кто приехал просто полюбоваться красотами природы. Встречные сиденья были, по большей части, пусты, а смотрела на него приближающаяся девушка, одетая не «по-лыжному» и не «по-курортному»: серо и неброско, как одевается обслуга местных гостиниц. Да и лыж на ней никаких не было. Девушка сидела очень прямо, напряженно. Она смотрела на Дениса и почему-то держала перед собой на весу вытянутую левую руку, словно хотела показать ему что-то. Когда она приблизилась, Денис увидел торчащий вверх средний палец.

И он узнал ее. Суханова. Подрывница. Крашеная стерва, которая уже пыталась прикончить его в прачечной «Эстер-Люкс», которая проходит по делу об убийстве прокурора Степанцова и которая неведомо каким образом сбежала из СИЗО. Теперь она не была накрашена и вообще выглядела неважно: худое изможденное лицо, глубокие тени под глазами.

Но она торжествующе улыбалась.

Суша чмокнула свой средний палец, и изобразила что-то вроде шелобана, который отпускают проигравшемуся в «дурака». Или она послала ему воздушный поцелуй? Скорей всего… Главарь мафии обязательно целует приговоренного к смерти. Денис смотрел на другую ее руку, правую. В этой руке она держала пластиковую коробочку с тонкой погнутой антенной. Пульт от радиоуправляемой игрушки. Все сразу встало на свои места. И вспомнилось лицо мужика в хаки, который помогал ему усесться в кресло фуникулера. Это был ее напарник… Гулевич. Гуль. А это могло значить одно: они прицепили к сиденью взрывное устройство!

Сиденья сближались. Суша зубами стянула с правой руки перчатку.

– Зачем?! – отчаянно крикнул Денис. – Это прошлое! Тех людей уже нет в живых!

– Неважно, – сказала Суша. В горной тишине ее слова прозвучали громко, как мегафон Магомеда. – Мы всегда исполняем заказ. Всегда доводим дело до конца!

Тело обмякло. Лыжи и палки полетели вниз. Денис быстро глянул вслед. Метров тридцать, быстрая даже на вид ледяная речка, черные, как зубы старого вампира, валуны… Не прыгнуть…

Кресла разъехались, каждое в своем направлении. Денис, перекрутившись, смотрел назад, а Суша, так же изогнувшись на сто восемьдесят градусов, смотрела на него. Они сцепились взглядами, как влюбленные, переживающие предстоящую разлуку, которая хуже смерти… В таких случаях женщина должна заплакать.

И действительно, ее лицо исказилось, а губы дернулись, когда палец нажал на пластмассовый рычажок…

Где-то впереди раздался короткий и плотный хлопок. Секунду спустя со стороны склона донеслось мощное эхо, вместе с ним – крики, а потом воздух заплясал и заискрился от неведомо откуда взявшейся мельчайшей снежной пыли. Денис увидел, как впереди от троса оторвалось покореженное кресло и, нелепо вращая сломанной «лапой», полетело вниз. Кресло было пустым. То самое кресло, в которое он так неудачно сел в первый раз. Гулевич, видно, прицепил взрывчатку снизу, под сиденье… Крохотный зарядик, грамм пятьдесят. И этого вполне хватило бы. Если бы Дениса не разорвало на куски, то полет в пропасть поставил бы жирную точку в его жизни. Все рассчитано верно. Но вмешался Его Величество Случай…

Денис даже не думал обо всем этом: мысли за долю секунды пронеслись в голове, как спрессованное воспоминание о когда-то просмотренном фильме. Он ждал, вцепившись руками в подлокотники. Ждал, что трос не выдержит, оборвется. Подъемник протянул еще несколько метров и замер. Но трос держался. Там, впереди, продолжали кричать – возможно, кого-то поранило осколками. Денис вспомнил о молодой симпатичной паре, занявшей места перед ним.

«Ах ты сука…» – подумал он и повернулся к Суше.

Суша стояла с ногами в кресле, придерживаясь рукой за «лапу». Быстро глянула в его сторону, потом ловко подтянулась и схватилась за трос. Он увидел на ее руках грубые брезентовые рукавицы. Быстро перебирая руками, Суша стала скользить вниз, потом раскачалась и закинула на трос перекрещенные ноги.

«Уйдет», – понял Денис.

Край пропасти не так уж далеко: метров пятьдесят, – а эта сука, судя по всему, хорошо подготовлена, доберется, спустится по опоре и уйдет в лес. Потом выйдет на трассу, или к парковке, или в условленное место, где ждет ее напарник… Никому не придет в голову ее задерживать. За что? Подъемник стоит как вкопанный, никто ничего не знает, никто ничего не понимает…

С обезьяньей ловкостью подрывница скользила по тросу.

Пистолет, вспомнил Денис. Пистолет вместе с кобурой остался дома, в тайнике, – он не брал оружие на романтические свидания с Верой, и в путешествие тоже не взял. «Калашников», правда, с собой, да не тот. Если бы был его «однофамилец» АК…

Парень на следующем сиденье, оживленно жестикулируя, орал по мобильному: «Рвануло, точно говорю тебе!.. Взрыв! А? Чеченцы, кто ж еще!.. Все встало, вишу, как груша!..»

Мобильник. Правильно. Мобильник в наличии имеется. Денис достал телефон и набрал номер Веры:

– Ты где? Наверху?

– А где ж еще? Стою, тебя жду. Куда пропал? Чего-то все вообще встало…

– Слушай меня внимательно, не перебивай. Подойди к оператору, охраннику, спасателям – кому угодно. У них есть связь, пусть передадут: произошел взрыв. Необходимо срочно задержать девушку в серо-коричневой куртке, которая будет двигаться к автостоянке со стороны леса. Лет двадцать пять, светлые волосы до плеч, рост около ста восьмидесяти. Запомнила?

– Ну… в общем…

– И мужчину в защитном комбинезоне, без головного убора, примерно ее возраста и роста. Возможно, они будут вместе. Это террористы! Ты меня поняла?

– Да… А потом что мне делать?

– Спускайся вниз, как будет возможность. И жди меня внутри здания, в кафе. Больше никуда не ходи, слышишь?

– С тобой точно все в порядке?

– Да. Делай как я сказал.

Он выключил телефон.

Суша успела добраться до следующего пустого кресла. Не остановившись для передышки и больше уже не оглядываясь, она обогнула изогнутую стальную лапу и поползла дальше.

Денис смотрел ей вслед, внутри все кипело. Если бы у него было оружие, он бы застрелил эту суку, сшиб бы ее на дно ущелья, в ледяную воду, и зубы старого вурдалака разжевали бы жилистое и ядовитое девичье тело. Даже если бы он не попал, то, по крайней мере, выпустил бы пар и считал, что сделал все, что от него зависит. Сейчас же он не сделал ровным счетом ничего! Так не годится. Он следователь прокуратуры и офицер госбезопасности в одном лице, если он не задержит опасную террористку, то кто?

Он натянул лыжные перчатки, с сожалением посмотрел на новенький лыжный комбез, встал в раскачивающемся кресле, подтянулся на стальной лапе и вцепился в маслянистый металлический жгут.

…Минут через пять от перчаток остались лохмотья, высокотехнологичные лыжные брюки превратились в грязную рвань, а в икрах торчали металлические занозы. Парень в следующем кресле, который продолжал трезвонить знакомым по мобильнику, обнаружив над собой ползущего по тросу Дениса, едва не выронил телефон.

– Ты кто? Куда?! – заорал он и тут же продублировал в телефон:

– Тут вот один по тросу лезет, может как раз из этих… Да нет, вроде русский… А там, черт их разберет!

Денис, не реагируя, перемахнул через его «лапу» и пополз дальше. Суша перемещалась медленнее, но у нее была солидная фора и прочные перчатки.

Вдруг Денис почувствовал, как дернулся под руками трос. Он заторопился, засуетился и едва не сорвался, тогда трос дернулся второй раз, уже сильнее, – и вдруг энергично заструился вверх. А Сушу понесло вниз. Ожившая дорога разъединяла их бесповоротно. Он сделал все что мог. Руки устали, и Денис прицелился к ближайшему креслу. В нем сидел полный дядечка в синем «адидасе», он смотрел на Дениса с растерянным и туповатым видом и держал между колен лыжи, как копья, нацеленные в солнечное голубое небо. Поработав руками еще немного, Денис дополз до озадаченного лыжника, обхватил ногами «лапу» и спустился на его кресло.

– Ты куда?! Не видишь – занято!

– Спокойно, милиция! – почему-то сказал Денис. Наверное потому, что так понятнее.

– Так что, можно мне на голову садиться?! – возмущался дядечка. – Подожди свободного кресла и тогда прыгай!

– Заткнись, сука! – прикрикнул Денис. Это было последствие перенесенного стресса. Но дядечка такой язык понял, замолчал и даже подвинулся, так что Денис смог поставить одну ногу на сиденье, а вторую на поручень.

Держась за «лапу», он смотрел на уменьшающуюся серую фигурку. Она приближалась к краю ущелья, к решетчатой опоре с ведущей вниз лестницей. И к колесам, закусывающим трос, на котором она висела. Суше предстояло пройти испытание, которое в сказках часто держат добры молодцы и красны девицы.

«Опора, опора, спусти меня по лестничке, дай убежать от злых ворогов!»

«Спущу, спущу, красна-девица, только вначале ты от моих колесиков увернись…»

Ей бы, конечно, успеть запрыгнуть в пустое кресло до того, как трос втянется под черные, густо смазанные маслом колеса, только кресла-то как раз поблизости и нету… Нетути, красна-девица! Надо было в своем креслице сидеть, в уютной квартирке, да не людей взрывать, а борщи варить, котлеты жарить, да стройные ноги не на масляный канат, а на мужские плечи закидывать! А сейчас как ты справишься с испытанием?

«Должна справиться, сука! – думал Денис. – Чтоб ей провалиться… Такие всегда выкручиваются».

И она справилась. Почти… Раскачалась, захлестнула ногами канат за первой парой колес, осталось убрать руки, повиснуть вниз головой и ухватиться за плавно проплывающую мимо опору, а там уже и лестница спасительная – вот она, рукой подать… Но СИЗО силы из нее высосало, реакция не та стала, и мышцы стальные ослабли, надо было восстановить силушку-то вначале, тогда бы не опоздала…

А опоздала всего на какую-то долю секунды. Это и не считается за опоздание, кому хочешь доказать можно! Только не железным колесам. Пальцы правой руки въехали под первое колесо, и от них ничего не осталось, только рваные ошметки! И трос дальше пошел не только маслом смазанный, но и красным напитавшийся…

Суша пронзительно взвизгнула, инстинктивно отдернула уцелевшую руку, ноги разжались, и полетела красна-девица, брызгая красным во все стороны, беспорядочно махая руками и ногами, полетела вниз. Закричали сразу несколько женщин, на виду у которых она сорвалась, и ее крик потонул в общей разноголосице. Тело врезалось в голый край каменного склона, отлетело, перевернулось и рухнуло вниз, в холодную горную речку, на зубы старого вурдалака.

* * *

– Так ты не ранен?

Вера во все глаза смотрела на изодранного и перепачканного в черном масле Дениса, и чашка в ее руке постепенно наклонялась, проливая кофе на скатерть.

– Нет, – сказал Денис, взял ее чашку, одним глотком допил оставшийся кофе и сел за столик. – Со мной все в порядке. Устал немножко.

– А где твои лыжи?

– Там, – он махнул рукой в неопределенном направлении.

– А… что с твоими руками?!

Денис спрятал руки в карманы.

– Я ж тебе сказал: со мной все в порядке. Ты охранников нашла?

Она покачала головой.

– Они тогда уже убежали все по тревоге. Там взрыв какой-то был… Чеченцы, говорят.

Она продолжала удивленно изучать Дениса, сопоставляя вместе факт взрыва и факт изодранного на нет кеттлеровского комбинезона.

– Ясно, – сказал Денис. – И нашли кого-нибудь?

– Кого? Чеченцев? – рассеянно переспросила она. – Ну да, кажется, пятерых… Нет, слушай, я никак не пойму: тебя точно не ранили? У тебя такой вид, будто тебя все-таки немножко задело этой, как ее… Взрывной волной.

– Чуть-чуть, – сказал Денис.

– Поехали отсюда, – сказала Вера.

– Поехали, – согласился Денис. – Только закажи мне еще кофе. Я сейчас вернусь.

Прежде чем она успела что-либо спросить, Денис встал из-за стола и направился в вестибюль, где еще по пути сюда заприметил комнату с надписью «Охрана». В комнате сидел загорелый, коротко стриженный молодец с характерными для этих мест черными усами. Он сосредоточенно смолил ментоловую сигарету. И звали его или Магомед, или Хасан, или Али.

– Вторая отсюда дверь, – сказал он, быстро глянув на Дениса.

– А что там?

– Медпункт.

– Мне нужен ваш начальник. Я видел, как…

– Вижу, что видел, дорогой, – хмыкнул молодец. – Начальника нет. Все в Тырныауз только что уехали.

– Поймали кого-то?

– В газете прочитаешь, когда напечатают.

– Я сам даю информацию в газеты, – Денис полез во внутренний карман, достал удостоверение и, развернув, показал. – Я видел человека, который мог подложить взрывное устройство. Это мужчина моих примерно лет, одетый в защитного цвета комбинезон. Где-то час назад он крутился у турникета на подъемнике…

– Всех уже поймали, – сказал охранник. Увидев удостоверение, он еще больше помрачнел. – Два осетина, аварец, ингуш и женщина с ними. Кажется, русская. Их всех в Тырныауз повезли. Больше я ничего не знаю.

– Какая женщина? Женщина упала в пропасть и разбилась! Да и тот, в хаки, он русский!

Охранник пожал плечами.

– Этот человек очень опасен, – сказал Денис.

– Но я-то что сделаю? – спросил черноусый. – У меня даже оружия нет. Тут уже вся милиция на ушах стоит, из ФСБ приехали. Найдут.

Денис все понял и вышел из комнаты. Руки и ноги у него дрожали. И даже перспектива лечь с Верой в постель не завораживала. Отдых был испорчен, оставаться дальше никакого настроения не было.

Он вернулся к Вере.

«Какие проблемы? Мы ведь сами себе хозяева!» Они собрали вещи, завели «гольфик» и уехали.

* * *

Всю дорогу от остановки до прокуратуры Эмиль самозабвенно чесал языком, умолкнув лишь на секунду, чтобы церемонно раскланяться на входе со Степан Ванычем. У него была масса впечатлений. Он узнал восемнадцать матерных слов по-русски. Он пил водку с настоящим русским гопником по имени Миша. Он имел связь с приличной русской девушкой, она учится на педагога. Он стоял в получасовой очереди в пивную, а потом пил пиво с сырком, а потом водку, а потом напиток местного розлива «Абрикосовый букет». Тогда же он, кстати, и познакомился с гопником Мишей и выучил эти новые слова. Нет, девушку он имел в другой раз. Или в другие несколько разов? Или в другие разы? Как это будет правильно по-русски, Денис?

– Я не филолог, Эмиль, – сказал Денис. – Тебе надо посмотреть фильм «Осенний марафон».

Они подошли к его кабинету, и Денис отпер ключом дверь.

– О, какая хибара! – воскликнул Эмиль. – Это для ви-ай-персон! У нас в камере не ставят компьютер, и даже шторы не всегда повешают…

Денис посмотрел на него. Он не понял, шутит француз или говорит серьезно.

– Это не камера, – сказал Денис. – Это мой кабинет.

– А-а!.. – понял Эмиль. – Ну и как, покажи. Как ты делаешь свое дело? Как сидишь, как спрашиваешь? У тебя будет сегодня встреча? Во сколько времени?

Денис прошел к окну, отдернул шторы, заглянул в чайник, где на донышке плескалась вчерашняя вода с известковыми ошметками.

– Я уже говорил. На сегодня я никого не вызывал. У меня день интенсивной аналитической подготовки.

– О! Как это?

«Вот привязался, зануда», – подумал Денис.

– Я в уборную. – Прихватив с собой чайник, он направился к выходу. – Тебе не нужно?

– Нужно! Да, конечно!

Эмиль был похож на щенка гончей, готового с радостным лаем бежать хоть за зайцем, хоть за вороной, хоть за собственным хвостом. Посещение уборной российской прокуратуры он наверняка занесет в список своих экзотических приключений – наряду с гопником Мишей, девушкой и «Абрикосовым букетом».

Вся беда в том, что когда-то – неделю, а то и больше назад – Денис имел неосторожность пообещать ему эту экскурсию. Экзотический promenade по коридорам российского правосудия, опытный гид и бесплатный чай. Вот балда. Тогда он хотел, чтобы Эмиль оставил его в покое. Надеялся, забудет. Или уедет в свой Париж. Или утопится. А вот и нет! Сейчас – расплата.

– Ого!

Эмиль с наигранным усилием приподнимает толстый том – один из четырех – по делу Курлова.

– Вы пишете, как Дюма-отец!

На столе уже шипит и постреливает чайник. Денис сосредоточенно курит, пытаясь сообразить, как ему спасти для работы хотя бы часть сегодняшнего дня.

– Эй! В сейф только не лезь!

Эмиль, который успел распотрошить два тома, с веселым удивлением поднял голову.

– Я ведь только переворачиваю странички…

– Положи на место, – коротко приказал Денис.

Эмиль заулыбался еще шире, закрыл папки и сунул обратно в сейф. Из сейфа посыпались какие-то бумаги.

– Ух! А это что?

– Потом объясню.

Чистые бланки на все случаи жизни, в количестве трехсот с лишним штук – предмет гордости и достояние любого уважающего себя следователя – все это лежало сейчас на полу. Денис присел на корточки и принялся собирать бумаги. Эмиль бросился помогать.

– «Заклю…» Не понимаю. А-а… «Заключение баллистической экспертизы». А это… «Результат медицинского освидетельствования». Зачем тебе? И столько много?

– Надо.

Эмиль работал по своей методе: поднимал очередной бланк, внимательно изучал его, шевеля губами, качал головой и присоединял к своей жиденькой стопке.

– Плохая бумага. Плохой отпечаток. В нашем департаменте так не делают. Даже последний клерк умеет пользовать принтер. Так не нужен бланк. Ты возьмешь и печатаешь, что тебе нужно. Хоть в баллистик, хоть куда. Ты не умеешь принтер, Денис?

Денис собрал бумаги, взял из рук Эмиля его стопку и поставил все на место.

– Послушай, Эмиль…

В кабинет без стука ворвалась Таня Лопатко – взъерошенная, раскрасневшаяся, с неизменной сигаретой в пальцах.

– У тебя валокардина нет случайно? Да не мне, это для истерички одной, свидетельницы…

Она увидела Эмиля.

– А это что за Ален Делон у тебя, Денис?.. Здрасте. Эмиль, необычное имя. Очприятно. А меня – Татьяна. Так ты мне валокардину дашь в конце концов, слушай?

У Дениса не было валокордина. Зато Эмиль извлек из внутреннего кармана пиджака какой-то пузырек, вытряхнул из него капсулу и отдал Татьяне.

– Это не валокордин, но это много превосходит валокордин, это лекарство из новое поколение…

– Вы что, иностранец?

Татьяна взяла капсулу и смерила взглядом Эмиля. Даже ее взъерошенная челка как-то сразу упорядочилась. Денис глянул на свои часы.

– Он будет работать в полицейском департаменте в Париже. Приехал к нам перенимать опыт. Попросил провести меня по коридорам, показать что и как. Ты не возьмешь на себя роль гида, Танюша?

– Но у меня сейчас свидетель…

– Вот и отлично. Эмиль как раз хотел поприсутствовать на допросе.

– Ну раз он так хочет… – Татьяна плотоядно улыбнулась. – Ладно. Вы по-русски хоть все понимаете?

Эмиль озадаченно посмотрел на Дениса, продолжая что-то нашаривать рукой в кармане.

– Он все понимает, Танюша. Иди, Эмиль, не бойся. Таня – один из лучших следователей в прокуратуре, ее опыт ты переймешь с большим интересом и пользой для себя. А я тут пока наведу порядок и соберусь с мыслями. Давай, вперед.

Денис выпроводил их за дверь, снова включил чайник, насыпал в чашку кофе, и только сел за стол, когда в дверь постучали.

– Войдите.

В кабинет вошел человек, которого Денис ждал. Марин Георгий Георгиевич. В списке, который Денису отдал военком, Марин значился под номером девять.

– Здравствуйте. Я тут по повестке… Но я не совсем понимаю… Тут, наверное, какая-то ошибка.

Посетитель достал из кармана бумажную полоску повестки и прочел:

– Следователь Петровский. Это – вы?

– Да, – сказал Денис. – Никакой ошибки нет. Проходите, садитесь. Мы немножко побеседуем.

Марин сел и начал отвечать на вопросы. Да, он живет на Волгоградской, дом двадцать два. Пустырь на Реутовской? Да, знает. Это в двух кварталах от его дома. Драка? Это когда черных порезали? Слышал, конечно. Нет, сам он там не был. В тот вечер? Телевизор смотрел, а что еще делать. С женой и шурином. Ну… Жена и подтвердит. И шурин подтвердит. Больше никого не видел, кажись. Дочка уже спала давно. В какой сад? Девяносто первый. Да, за пустырем… Ну когда опаздываем, то через пустырь, конечно, срезаем. Нет, ничего такого не видел. Все как обычно. Ночью-то, наверное, ваши все убрали… Вещественные доказательства искали.

Денис, сохраняя скучное и даже несколько сонное выражение лица, внимательно приглядывался к посетителю. Невысокий крепыш, только-только начавший оплывать жирком от мирной и спокойной жизни. Глаза острые, говорит неспешно. Руки не прячет, сложил на груди. Размытый след от татуировки между большим и указательным пальцами правой руки. Наверное, «ВДВ». Рогачев и Аношко – в военкомовском списке они значились под номерами 2 и 11, – они свои татуировки не сводили, оставили как есть.

– А где работаете?

– В фирме, где еще. При химснабе бывшем… В охране. Нет, не начальник. Обычный сотрудник.

– Вот, взгляните.

Денис достал из ящика стола запаянный в прозрачный пакет штык-нож к винтовке М-30, – Виктор одолжил у одного коллекционера.

– Раньше когда-нибудь видели этот нож?

Марин протянул руку.

– Можно?

Взял пакет, повертел в руке.

– Это не наш. Американский, что ли?.. Это вы там, на пустыре, подобрали?..

Денис не ответил. Штык-нож был японского производства, выпуск 1937 года. На пустырях такие не валяются – хотя и раритетным его нельзя было назвать; но клеймо в виде четырех пересеченных колец, напоминающих цветок сакуры, хорошо известно любому знатоку оружия.

«Опять мимо», – подумал Денис. Номер девятый в военкомовском списке тоже можно вычеркивать. Как перед этим были вычеркнуты еще семь фамилий. Марин был неплохим десантником, после Афганистана он мог бы сделать себе приличную военную карьеру, если бы не уволился в запас… Но он не был тем человеком, которого искал Денис. Странно как: сидит перед тобой обычный законопослушный гражданин, семьянин и все такое, у которого ты под надуманным предлогом отнял часа полтора времени, – а тебя раздражает, что он такой хороший, что он не матерый убийца. Ох как раздражает. Денис предпочел бы убийцу. Очень по нему соскучился.

Он спрятал нож и задал еще несколько вопросов о службе в армии: где служил и когда, имел ли дело с холодным оружием (ну конечно имел, елки-палки, какой десантник не имел с ним дела!), после чего окончательно уверился в своей ошибке и распростился с гостем.

В списке остались еще три фамилии, но надеяться Денис перестал. Конечно, и этих он вызовет к себе в кабинет, придумав какой-нибудь повод, – узнает, что и эти трое тоже законопослушные граждане, и у них тоже есть детишки, ножи в руках они держать умеют, поскольку один из них десантник, а двое служили в разведке… Но не более того.

Хотя, с другой стороны – военком снабдил Дениса информацией о ветеранах спецподразделений, действовавших в афганской войне, которые были призваны из Тиходонска. Но призывали-то со всего Союза. Люди попадали туда из Москвы, Рязани, Тулы, Риги и тихого белорусского Гомеля. Это потом уже он мог оказаться в Тиходонске…

Но – опять двадцать пять! – это если считать, что убийца и в самом деле прошел афганское пекло. Доказательств-то нет.

Денис собрал пальцы в горсть и старательно помассировал точку над переносицей. Как все непросто. Он ищет черную кошку в темной комнате. Да еще не знает точно, есть ли она там.

Вошел Эмиль и тихо сел на стул, где только что сидел Марин. Без обычных своих «ой-ла-ла» и дурацких комментариев по поводу и без повода.

– Ну что?

Эмиль изобразил улыбку.

– Танюша просто очарование.

– Она не замужем, – сказал Денис.

– Я знаю.

Эмиль встал, перевернул стул задом наперед и сел, положив руки и голову на спинку. Денису показалось, что он впервые видит серьезное выражение на лице француза. Даже не серьезное, а окаменевшее какое-то.

– С тобой все в порядке?

– Я усталый, – пробормотал Эмиль в пол. – Я как скотина усталый…

– Может, Танька сморозила что-то не то? – забеспокоился Денис.

– Нет, порядок. Она не морозила ничего страшный. Она просто топчется на месте. Она топотун. Ваш закон не дает ей сделать что надо. Поэтому она грубит, когда говорит со свидетелем. Плохо. У нас бы ее рассчитали очень скоро.

Он изобразил пальцами, как Танька Лопатко улетает в неизвестность с реактивной скоростью.

– Ерунда, это… – начал Денис.

– Мне очень жаль, – прервал его Эмиль. – Я страшный усталый. Свари мне кофе, а?

Денис включил чайник, открыл банку «Нескафе», но тут Эмиль замахал руками:

– Инстант, нет! Только не растворный, не надо!

– У меня другого нет.

– Тогда садись, – сказал Эмиль. – Садись. Ладно, я без кофе. Я так. Я всего хочу сказать тебе одну вещь.

Он уткнулся лбом в спинку стула, словно спрятавшись за ней, потом поднял лицо и снова водрузил его на сложенные руки.

– Ты погибаешь здесь, Денис. Здесь не для тебя. Ты другой, не очень, как это сказать… Не очень советский. Это в хорошем смысле, ты понимаешь?

Денис сел. Вот еще новости.

– Я, конечно, могу ошибаться, ты прости. Но здесь все не так. Я видел, как у вас кладут асфальт на проспект. Это ремонт. Рабочие всем мешают, ямы большие. Машины сильно пострадали на подвеску. Кто хочет увернуться, тот бьет другую машину, получает аварию. Рабочие кладут асфальт в ямы, это они называют ремонт. Проходит неделя, а там уже новые ямы. Я спрашивал: почему не сделать сразу всю дорогу, как подобает? У нас на юге ездят по римским дорогам, им две тысячи лет, но там полтора метра в глубину разный слой, как сандвич, потому они не ломаются. А мне говорят: рабочим надо кушать каждый день и каждый год, они делают ремонт и получают деньги… И здесь, в прокуратуре, тоже, как на дороге. Закон придумали так, чтобы были ямы. Вы заделали яму, получили деньги. Неделя прошла – новая яма, у вас опять работа. Я ничего, если так говорю?

– Ты несешь полную чушь, – ободрил его Денис. Он налил кипятку в чашку с кофе, которая предназначалась Эмилю, и придвинул к себе.

– Хочется верить, – с расстановкой произнес Эмиль. – А вот я бы здесь начал пить водку. И этот «Абрикосовый букет». Или стал бы клошар, как Миша. Но только не полицейский. Ты молодец, Денис, что не стал такой.

Разговаривая, он крутил в руках свой мобильник. То ли играл в «Змейку», то ли принимал смс-сообщение. И, судя по лицу, оно его беспокоило.

– Ладно, Эмиль, – Денису хотелось поскорее закончить этот разговор. – На ровных французских дорогах тоже хватает ухабов. Иначе ваши стажеры не ездили бы перенимать опыт у зарубежных коллег, верно?

Эмиль Арно встал, прошел к сейфу, потом вернулся к окну, сунул руку под подоконник.

– Это вам делают проверки начальники? Или враги? Мафия?

На ладони французского стажера лежал микрофон-передатчик, с торчащей в сторону проволочной антенной. Он напоминал отвратительного грызуна – крысу или скорпиона.

– Что это? – ошарашенно спросил Денис.

– Это такой специальный прибор, через него можно слушать, что ты здесь говоришь, когда делаешь допрос…

– Да нет, это я понимаю…

Денис почесал в затылке.

Вот так штука! Те, кто пытался украсть диск, оставили «клопа»! И неизвестно, что они услышали…

– Да, это наша… внутренний контроль, слышал?

– О, конечно… Отдел внутренний расследований. Они это делают без судебного разрешения?

– Что ты! Конечно, с согласия прокурора и санкции суда.

– Это есть правильно. А что касается опыта… – Эмиль осторожно положил микрофон на стол. – Глупые люди есть везде. И у нас тоже. Хотя немножко меньше, чуть-чуть. Но я говорю про человека по имени Денис Петровский. Ты не глупый человек. И в тебе есть такое, как в наших старых героях из легенд о Провансе. Честный, благородный. И торчишь в такой…

Эмиль замолчал на секунду, подбирая слово из лексического словаря гопника Миши.

– В такой жопе. Не надо морщить лицо. Ты знаешь, про что я веду разговор. Я бы много, очень здорово много отдал, чтобы ты мог приехать ко мне во Францию и тоже сделать стажировку. Ты бы работал хорошо, один из лучших. Я очень хорошо это понял. Но у меня нет достаточной возможности для этих шагов. Очень, очень жаль…

Где-то в недрах этой симфонии Денису послышались странные нотки. Мелодия какая-то вырисовывалась, что ли. Но Эмиль уже умолк, снова водрузив уставшую голову на спинку стула.

– Ну и ладно, – сказал Денис. – К тому же я не знаю языка. А ловить ваших черных и арабов, так это уж вы лучше сами… – Он поднялся из-за стола. – Извини, Эмиль, мне тут нужно немного поработать в тишине. Если хочешь, я провожу тебя до остановки.

– Нет-нет, спасибо. – Эмиль тоже поднялся, и довольно резво. – Я не должен был отвлекать тебя так много. Пойду. Я задумался просто…

Он покрутил пальцами перед лицом.

– Я подумал про дядю Пьера, и все такое. Он довольно влиятельная фигура в городе. Я хотел себе представить, сможет ли он сделать так, чтобы ты поработал у нас немножко лет. И я представил, что, наверное, да. Может, стоит с ним поговорить про эту тему, не знаю. И Мадлен была бы очень рада.

Говоря, он сделал несколько шагов к двери, потом, вспомнив о Мадлен, остановился.

– О да! У нее ведь куча знакомых людей в Лионе, в Париже, муниципаль, криминель департмент… Да, как я раньше не соображал… И она была бы готова помочь тебе, она так много вспоминала молодого человека из российского города Тиходонск… Я так думаю.

Эмиль все еще топтался у двери, на его лице было крупными буквами написано живейшее и искреннее участие. Денис молчал. Это предложение? Приглашение? Не совсем понятно. Или проверка на реакцию? Вспомнилась сцена из старого фильма: парень стоит, прислонившись спиной к мишени для дартов, а его улыбающийся во весь рот дружок бросает дротики, стараясь попасть как можно ближе к голове. Игра называлась «неморгайка»… Погоди, погоди, подумал Денис. В этом что-то было. Не относящееся непосредственно к Эмилю. Другое. Летящие в мишень дротики. А еще был фильм «Метатель ножей» – там герой окутывал возлюбленную покрывалом и очерчивал контуры ее тела стальными клинками…

– Давай поговорим об этом позже. – Денис открыл дверь, куда Эмиль после паузы нехотя переместил свое худое туловище. – При следующей встрече. Оревуар?

Когда Эмиль ушел, Денис выждал несколько минут и тоже вышел на улицу. По дороге к телефонному автомату он успел все обдумать.

– Это я. Здравствуйте.

– Я узнал, – отозвался на том конце провода майор Мамонтов. – Говори.

– Не по телефону. Нужно встретиться.

– Хорошо. – После паузы: – Что-то случилось?

– Нет. Все в норме. Мне нужен организатор зрелищных мероприятий и управленческая помощь.

– Это что-то новое. А что Белов?

– Я разве Белову звоню?

– Гм… Ну да, извини. Когда хочешь встретиться?

– Чем раньше, тем лучше. Сегодня.

* * *

Молодого человека с длинным девичьими ресницами все звали Админ, он здесь кем-то вроде администратора и распорядителя.

– Что?! Почему не будут? Холодно? – орал он в трубку мобильного телефона. – Им, жабам, деньги платят! Какое еще может быть холодно?..

Он шмыгнул носом и сплюнул в стоящую рядом урну.

– Ну. Да… И что? Ну так налей им по пятьдесят, не телись. И пусть идут. Через пятнадцать минут начало. Все.

– Во жабы! – пожаловался он Денису. – Холодно им, б… Было не холодно, а перед самым началом стало холодно!

– Это кто? – поинтересовался Денис.

– Жабы, – пояснил Админ. – Танцевальная группа.

– А-а.

Здесь и в самом деле было нежарко. Чтобы не промахнуться со спонсорскими деньгами, пришлось арендовать нетопленый актовый зал в здании ДК Подшипникового завода, у черта на куличках. Отопление подключили четыре дня назад, но ощутимого результата пока не чувствовалось. Зато Мамонт почему-то решил, что для открытия соревнований просто необходимы красивые девки в купальниках и с перьями. Без них вроде как и праздник не праздник.

– Ладно, – Админ последний раз затянулся, отошел на несколько шагов и, развернувшись, ловко метнул окурок в урну. Попал.

– На счастье. Пошли.

В зале уже собралось около трехсот человек. Первые десять рядов из соображений безопасности были перегорожены красной лентой и пустовали; начиная с одиннадцатого народ сидел довольно плотно. И подходили еще. Двери не закрывались, через них шел хоть и жиденький, но непрерывный поток. Девяносто девять процентов – мужчины за сорок и зеленые пацаны. И с десяток ухоженных дам.

Над сценой, где стояли смонтированные мишени, висела во всю ширину сине-белая растяжка: «Тиходонск. Соревнования на призы клуба Железный Зуб, – украшенная по обеим сторонам эмблемой клуба. Клуб такой действительно существовал, и его руководство реально помогло Денису и Мамонту в поиске денег. Когда все посчитали, что ресурсы выработаны и, прикинув остаток после уплаты аренды, гонораров и счетов за оборудование, зарядили скромные призы по двести-, сто-, пятьдесят долларов (за первое-, второе-, третье места), президент „Железного Зуба“ вдруг откопал каких-то торгашей, которые выложили сразу шесть тысяч. В общем, очень даже ничего.

Админ ушел за кулисы вершить суд над танцовщицами, а может, выпить с ними водки за удачное начало и кончало проекта. Денис пожелал ему удачи. Итак, Мамонт пообещал помочь Денису в реализации его идеи, и он помог: нашел Админа, тот организовал соревнования и даже нашел спонсора, который заплатил ему гонорар за старания.

Денис увидел среди вновь прибывших Веру и Виктора, помахал им рукой.

– Холоднее, чем на улице! – возмутилась Вера.

– У меня есть термос с кофе, – сказал Денис. – Не пропадем.

– Не пропадем, – подтвердил Виктор, салютуя плоской фляжкой.

Денис заранее выбрал место, откуда хорошо было видно и сцену, и зрителей. Вера и Виктор о чем-то спрашивали его, он автоматически что-то отвечал. За пять минут до начала вышли и расселись по местам судьи. Потом вдруг и треском и искрами рванул прожектор у сцены. Сцена, а вместе с ней половина зала погрузились во мрак. Кто-то засвистел. Вера беспокойно заерзала на своем месте.

– Что случилось?

– Все нормально, – в один голос сказали Денис и Виктор.

Из-за кулис выбежал рабочий в оранжевой робе. Из динамиков раздались бодрые звуки марша, и тут же оборвались.

– Кто-то не на ту кнопку нажал, – Виктор отвинтил крышку фляжки.

– Сейчас все починят. Будешь?

Вера отпила глоток, протянула фляжку Денису, но тот не заметил. Денис сидел напряженный, вцепившись в ручки кресла. Он возлагал большие надежды на сегодняшний день, на эти соревнования. Может, слишком большие. Он долго искал убийцу Синицына и Рогова, он думал о нем так много, что давно уже нарисовал в голове его портрет; казалось, очутись они вместе в одной компании – и Денис сразу узнает его. Невысокий круглоголовый человек с коротким вздернутым носом. Широкие ладони, сильные пальцы, как у опытного хирурга. Шрам. Где-нибудь обязательно должен быть шрам – только не от аппендицита, конечно… Остается только оказаться с ним в одном пространстве. Денис узнает его. Он сделал все, чтобы найти его, а когда у него не получилось, он сделал все, чтобы этот человек пришел сюда сам. На первые в истории Тиходонска соревнования по технике владения холодным оружием…

Загорелся свет, и Денис зажмурился. Почти в ту же секунду снова грянул туш. На сцене появились стройные танцовщицы в купальниках, на каждой, словно клеймо, красовалась эмблема «Железного Зуба» – кинжал на фоне разинутой тигриной пасти. Девушки были румяны и улыбчивы, многие покрыты ровным искусственным загаром; замерзшими они не выглядели. Развернулись цепью и несколько минут вскидывали ножки, изображая что-то наподобие канкана, потом покружились по сцене и наконец выстроили коридор, по которому на середину сцены выходили по одному участники соревнований. Динамики голосом Админа выкрикивали их имена.

Денис смотрел на сцену.

Один, второй, третий, четвертый… Десятый.

Четыре бывших десантника – с двоими из них (Марин в их числе) Денис беседовал в прокуратуре. Два милиционера из ОМОНа и СОБРа. Бизнесмен с темным прошлым и двумя судимостями. Рабочий с моторного завода. Банковский служащий и студент ин-яза, оба – члены клуба «Железный Зуб».

В конце вышли три серьезных мужчины – судьи. Тон в динамиках сделался торжественным, что, впрочем, не изменило сурового выражения их лиц. Один представлял Ассоциацию ветеранов спецподразделений, второй – Организацию воинов-афганцев, третий был действующим тренером рукопашного боя Тиходонского УВД.

* * *

Сперва участники резали канаты. Над сценой на специально изготовленных перекладинах висели толстые и тугие удавы. Сытые и неподвижные. Соревнующиеся подходили к связке и наносили косой удар ножом. Больше всего очков набрал бизнесмен с темным прошлым по фамилии Малыгин. Он располосовал четыре каната.

Потом на перекладину подвесили свиную тушу.

Испытание называлось «Спасибо, сердце» – на точность удара в ближнем бою. Этот элемент ввели в программу по настоянию Дениса. Правда, ничего путного из затеи не вышло. Участники явно не были готовы к такому испытанию: брызгала кровь, туша болталась в воздухе, словно уворачиваясь от ударов, и в результате никто так и не сумел поразить нарисованное на пупыристой белой коже синее сердце. Студент весь изгваздался, сломал свой клинок о грудную кость и был снят с дистанции.

Организатор испытаний был сильно разочарован.

«Может, он обо всем догадался и спецом в поддавки играет?» – подумал Денис. Хотя какой тогда был смысл вообще выходить на сцену?

Вера с отвращением наблюдала за происходящим.

– Не понимаю, к чему все это… Не могли мишенями обойтись?

– Свинью потом на шашлык, – пояснил Виктор. – Бесплатное угощение. А у нас и к шашлыку кое-что имеется.

Что правда, то правда: Викторова фляжка во многом спасала положение.

Третьим номером были парные поединки с деревянными муляжами ножей. Десантники дрались здорово. И Малыгин не подкачал. На этом этапе отсеялись рабочий, банкир и один из милиционеров.

Потом метали ножи: по три броска с пяти и семи метров. На мишенях были нарисованы четыре круга: белых и черных – попеременно. Внутренний белый кружок – 20 очков, черный – 15, белый – 10, черный – 5 очков.

Бросали из прямой стойки, лицом к мишени, любым замахом – верхним или нижним. Марина дисквалифицировали после первой серии, когда он вообще не попал в мишень и его нож улетел к кулисам. Малыгин набрал сорок очков, милиционер и один из десантников – по тридцать, остальные не набрали и двадцати и выбыли из борьбы. Оставшаяся тройка сделала еще по одному подходу к мишеням. На этот раз милиционер вышел в лидеры с тридцатью очками, десантник с Малыгиным – по двадцать очков на брата. Судьи посовещались и предложили участникам снова подойти к мишеням – среднее арифметическое как бы. Десантник трижды поразил внутренний черный круг, зато Малыгин и милиционер как нарочно мазали во внешний черный, заработав все те же двадцать очков. Судьи опять принялись совещаться.

– Я больше не могу, – закапризничала Вера. – Они так до завтра будут бросаться, а я уже задубела сидеть на одном месте. Пошли куда-нибудь. Витя, сегодня ты за рулевого – Денис что-то совсем без реакций… И без настроения…

– Сейчас, погоди, – отмахнулся Денис.

В зале засвистели. Сосед справа от Дениса поднялся с места, громко сказал: «А-а-а», – и стал пробираться к выходу. За ним поднялись еще несколько человек.

– Ну Денис… – ныла Вера.

Один из судей вышел к участникам и стал им что-то втолковывать. Те слушали, слушали, потом Малыгин начал спорить, размахивая руками. Свист в зале усилился. Динамики разразились русской плясовой, на сцену снова выбежали девушки в купальниках и перьях. За колыхнувшимися кулисами мелькнул силуэт Админа. Силуэт размахивал руками и, наверное, что-то орал. Девушки стали танцевать, оттирая участников соревнования к краю сцены.

– Все, пошла самодеятельность, – махнул рукой Виктор. – И в самом деле…

Он посмотрел на Дениса.

– Ладно, – сказал Денис, поднимаясь.

Затея не удалась. Придется смириться с этим.

Они бочком продвинулись вдоль кресел и вышли к проходу между рядами. Двое мужчин на крайних местах выпивали из пластмассовых стаканчиков. Денис на секунду задержался, соображая, должен ли он перед уходом что-то сказать или что-то сделать. Нет, пожалуй, ничего он не должен. Если надо, ему позвонят.

Вера была в короткой, до талии, меховой курточке, поднимаясь по высоким ступенькам, она присобирала рукой край коротенькой юбки; ткань плотно обрисовывала ее зад и две косые линии белья. Шаг левой – обрельефливается правая часть, шаг правой – левая часть.

Денис шел следом, тупо разглядывая рисунок ткани на юбке. Что он еще пропустил? Детские и юношеские спортивные школы… Там разве есть секции по технике владения ножом? Детишки, сегодня мы с вами разучим колющий удар в область селезенки… Кажется, нет там таких секций. Подожди, а как это вообще может называться? Самбо – это самбо, все ясно, кунг-фу – это кунг-фу, кэмпо – это… А-а, есть же еще всякие русские школы единоборств, святогоры-крутогоры, добры молодцы и красны девицы… Казачки, кажись, тоже какую-то свою школу открыли, рубят лозу на скаку… А что, может и стоит заглянуть как-нибудь вечерком?

Вера с Виктором остановились. Денис тоже остановился. Давка у выхода? Нет, они развернулись и глядят назад, на сцену.

Там что-то происходит.

Плясовая смолкла. Девушки в купальниках убрались. И свист прекратился.

– Пустите мужика!

– Пусть метнет! Давай!

– Покажи им!

Это кричат в зале.

– Что там такое? – спросил Денис.

Виктор пожал плечами.

– Мужчина какой-то вышел к судьям, вон, с «дипломатом».

Высокий, худощавый, волосы с проседью, приличный костюм – Денис увидел его. Он стоит у сцены, и двое судей, присев на корточки, говорят с ним. Мужчина положил на сцену «дипломат», открыл, развернул к судьям. Судья достал оттуда нож, недоверчиво рассматривает.

– Да все нормально! – крикнули из зала. – Отсюда видно!

– Он что, тоже хочет бросать эти железки? – обеспокоенно спросила Вера.

Денис достал мобильник и набрал номер Админа.

– Я хочу, чтобы он попробовал, – сказал Денис. – Поговори с судьями, если надо – созвонись с кем из спонсоров. Сделай это, пожалуйста… Нет, я знаю, что ты сможешь. Непременно. Хорошо. Спасибо.

– Еще пять минут, ладно? – сказал он Вере и, не дожидаясь ответа, сел на ближайшее свободное место.

На сцену выскочил Админ, что-то проговорил на ухо главному судье и убежал. Ножи из «дипломата» – пять штук – перекочевали на стол судейской команды. Их рассмотрели, потрогали и вернули владельцу. Тот уже поднялся на сцену и снял пиджак. Публика зааплодировала.

– Одиннадцатый участник соревнований на призы клуба «Железный Зуб» – Иван Ларионов! – объявил через динамики Админ подсевшим голосом. – Он просит прощения за опоздание…

– Ура-а! – Двое выпивох на крайних местах чокнулись своими пластмассовыми стаканчиками.

Но следующие десять минут в зале стояла мертвая тишина. Ее нарушал только короткий стук, когда нож, пущенный рукой Ивана Ларионова, в очередной раз вонзался в мишень.

С пяти метров, с семи метров – в «яблоко». С разворотом на 180 градусов – снова «яблоко». Потом Ларионов попросил судей поставить 12-метровую отметку. Судьи вспотели от удивления, они даже забыли, что в таких случаях полагается хорошенько поспорить. Отсчитали, поставили. И с двенадцати метров – «яблоко».

Бизнесмен-уголовник Малыгин отлип от стены, где он столбом простоял это время, и раздраженно крикнул судьям:

– Пусть тогда канаты режет, как мы! И свинью колет!

Снова подвесили свиную тушу и канаты (у туши к этому моменту почему-то отсутствовал изрядный кусок филейной части). Ларионов под ободряющие аплодисменты шутя разрезал одним ударом шесть канатов. Потом он снял белую сорочку, аккуратно повесил на стул и остался в нательной майке. Он подошел к туше, обошел ее кругом, небрежно похлопал ее по окороку и вдруг молниеносным ударом вонзил нож по самую рукоятку, причем попал точно в синий кружок. На этот раз зааплодировала даже Вера.

– В этом определенно что-то есть. Сексуальное, – объявила она. – И не такой уж он и старый. И подстрижен хорошо. На Джеймса Бонда похож, с этим… с Шоном Коннери.

– Хочешь познакомиться? – спросил Денис. – Идем.

Судейская команда подошла к туше, осмотрела место поражения, осмотрела извлеченный нож – все в порядке. И здесь «яблочко».

И снова из-за кулис выскочили девки в купальниках. На этот раз – чтобы чествовать победителя.

* * *

Сразу после соревнований «железнозубые» затащили Ларионова к себе в клуб, где в подвале был наскоро оборудован банкетный зал. Денису с Виктором и Верой не без труда удалось отвоевать себе там место. Как и пророчествовал Виктор, свиная туша пошла на шашлык, а к нему подавали водку и шампанское со льда. Админ теперь исполнял обязанности тамады, объявляя здравицы в честь виновника торжества, а чуть позже, когда назрела необходимость растрясти поздний ужин, он стал диск-жокеем…

С Ларионовым перечокались все участники банкета без исключения. И Вера в том числе.

– Вы убийственно хороши, – галантно заметил он.

Вера пискнула от восторга.

Когда зазвучала музыка, Ларионов оказался рядом с их столиком и попросил разрешения пригласить Веру на танец. Денис с Виктором разрешили. Они станцевали раз, а потом другой и третий. И четвертый. Ларионов двигался очень хорошо. Даже слишком хорошо для нормального танцора. Он двигался, как хищная кошка.

– Какая кошка? – удивился подвыпивший Виктор. – Это Верка – кошка. Посмотри на нее внимательно… А он – кот. Камышовый кот.

Ладно, пусть будет кот. В туалете Денис поймал председателя клуба и спросил, фотографировал ли кто-нибудь соревнования. Председатель сказал, что фотографировали, у них есть свой фотограф, типа летописец клуба – он сидит за вторым столиком от двери, чернявый, в синем свитере, звать Гоша. Денис отыскал Гошу и спросил, можно ли ему будет получить фото победителя соревнований. Оказалось, что Денис уже хрен знает какой по счету человек, который обращается к Гоше с аналогичной просьбой. Но так и быть, сказал Гоша. Двести рублей, так и быть. Вот визитка с телефоном. Понимаешь, он недавно приобрел цифровик, дорогущий «Никон»… так, стало быть, в общем… Ну, сто пятьдесят, как исключительно хорошему человеку.

Когда пришла пора ехать домой, Ларионов естественным образом оказался в одном такси с Верой, а также с Денисом и Виктором. Победитель предложил заглянуть на минутку к нему, пропустить по рюмке коньяку перед сном. Денису стало ясно, что это он подбивает клинья к Вере, только она интересует его в их компании. В глубине души шевельнулась ревность, но горячий охотничий азарт вышедшей на след гончей легко пересилил это чувство, и он согласился.

Ларионов жил в центре, рядом с Ленинской администрацией. Новый хороший дом, без консьержки и охраны, но с запирающимся подъездом. Однокомнатная холостяцкая квартира. Чистая уютная кухня.

– Вы – полковник в отставке. Угадал? – спросил Виктор за рюмкой.

– У полковника три звездочки, полковник должен обитать в трехкомнатной квартире, – отшутился Ларионов.

– Значит, вы – майор.

– Думаете, в армии учат так бросать ножи?

– Где же вы тогда научились? – спросил Денис.

– Когда-то работал в охране на автостоянке, за городом. Времени свободного уйма. Бросал нож в пеньки. Так постепенно и научился.

Виктор неестественно громко рассмеялся.

– А сейчас вы тоже работаете в охране?

Ларионов посмотрел на Дениса сквозь рюмку «Ахтамара». Потом кивнул и выпил.

– Нет. Не работаю. Сейчас я только руковожу. У меня своя охранная компания. Отличная, скажу вам, компания…

Глава пятнадцатая

Судьба следователя Лопатко

– Ничего не трогаешь. Садишься где скажу, сидишь тихо. В носу не ковыряешь.

Молодой человек, присев на корточки, внимательно осмотрел мальчишку, поправил воротник рубашки, достал платок и вытер ему углы рта.

– Гамбургер лопал?

– Ну, – вяло согласился мальчишка.

– Салфеткой надо пользоваться, «ну».

– Там не было салфетки.

– Была.

– Не было.

– Ай-яй-яй, нехорошо обманывать взрослых, – пожурил подростка Степан Ваныч, наблюдавший со своего поста за этой беседой.

– Слышал? – спросил молодой человек.

– Да пошел он, – сказал подросток. – Зачем ты меня вообще сюда привел? Ты обещал на автошоу. А здесь ментовка.

– Если будешь так разговаривать, так и будет тебе «ментовка», – назидательно сказал Ваныч. – Ишь ты…

– Мне нужно зайти к одному знакомому. А потом мы пойдем на автошоу, – сказал молодой человек. – Но только если ты будешь себя хорошо вести. Усвоил?

– Е-мое, – мальчишка поднял глаза к потолку. – Не трогать. Сидеть. Не ковырять.

– Тогда пошли.

Перед Таней Лопатко лежал исчерканный лист, которому уже не суждено было стать началом обвинительного заключения. Как говорил старина Хемингуэй, главное – придумать первое гениальное предложение, а потом все пойдет как по маслу. Таня этого не знала, но с первым предложением у нее сегодня что-то не клеилось. Она нарисовала замысловатый орнамент в углу. Что-то похожее на арабскую вязь. Нарисовала сидящую человеческую фигурку с поднятыми руками. Над человечком – темное облачное небо. Попробовала нарисовать пистолет марки ПМ, но у нее ничего не получилось. Задумалась: а почему она не умеет рисовать пистолеты? Она знает «макарова» как свои пять пальцев, где что расположено, и как оно работает. А нарисовать не может. Почему? Наверное, ей надо было после школы поступать в физкультурный. Или на химфак в университет.

На самом деле ей просто очень не хотелось писать это обвинительное заключение. Но – надо, Федя, надо.

И в тот самый момент, когда Таня положила перед собой новый чистый лист и контуры того самого первого гениального предложения уже нарисовались в ее воображении, – в дверь постучали.

– К вам можно?

На пороге кабинета стоял смутно знакомый мужчина. За руку он держал какого-то мальчишку.

– Здравствуйте, Татьяна Леонардовна. Вы меня, может, не помните… Я – Виктор. Мы познакомились на вечеринке в «Дионе».

– Да, конечно.

Она вспомнила. «Дион», удачная сделка с цейлонским чаем. Его зовут Виктор, и он в тот вечер терся возле Денисовой подружки.

– А этот молодой человек? Ваш сын?

– Это Артем. Племянник.

– Пришел во всем сознаться, Артем? – Таня наклонилась вперед и улыбнулась, как улыбаются добрые тетушки-инспектрисы в сериалах про милицию.

– Чего? – Мальчишка хмуро посмотрел на Виктора.

– Мы собирались на автошоу: «Салон Две Тысячи», знаете? Думали взять с собой Дениса Петровского. А его не оказалось на месте, – объяснил Виктор. – Билет пропадает. Я вот и вспомнил о его симпатичной коллеге. Может, вырветесь на часик-другой?

Мальчик Артем с усилием высвободил свою руку из руки Виктора, решительно прошел через кабинет и плюхнулся в кресло напротив Тани Лопатко. Он с минуту пристально смотрел ей в лицо, потом взял карандаш со стола, повертел в пальцах, положил обратно и широко зевнул.

– Странно, – совершенно искренне призналась Таня, поглядывая то на Артема, то на Виктора. – Вот так, вдруг… Очень странно. Может, вы тоже присядете?

– Извините, если мы не вовремя… В самом деле, как снег на голову: бац, автошоу, – Виктор негромко рассмеялся. Смех у него был приятный и вполне естественный.

– Мы пойдем, пожалуй. Я и не подумал. Рабочий день, и все такое. А тут мы: бац…

– Ты второй раз говоришь «бац», дядя, – заметил Артем.

– Пошли, вставай, – сказал ему Виктор.

– Я решил во всем сознаться, – сказал Артем.

– Нет, нет, погодите, – сказала Таня. – Дайте сообразить…

– А у вас пистолет есть? – спросил Артем.

* * *

Едва бросив взгляд на это чудо автотехники, Таня поняла, что курбатовский «Пежо» здесь и рядом не стоял. Задние дверцы распахивались назад, как в генеральских лимузинах времен второй мировой войны. Усевшись на заднее место (рядом с водителем сел Артем, сказав, что он уже вчера забил), она увидела на спинке переднего сиденья телеэкран и сразу поняла, что постесняется спросить марку автомобиля.

– Я неделю салон не чистил, так что вы не пугайтесь, – сказал Виктор.

Таня с удивлением обнаружила, что они уже мчатся по Магистральному проспекту в четырех кварталах от прокуратуры.

– Вам удобно?

Она вздрогнула и пробормотала невпопад:

– Переживем…

– Что? – не понял Виктор.

Пока она раздумывала, что ответить, они уже приехали. Виктор, почти не снижая скорости, въехал на платную стоянку у Футбольного Манежа, где проходил автосалон, – шлагбаум едва успел подняться. В окне сторожевой будки Таня успела заметить подобострастно улыбающееся лицо охранника.

Когда они предъявили билеты и переступили порог Манежа, Артем тут же ринулся к вращающемуся подиуму, где стояла серебристая спортивная машина и вокруг танцевали полуголые красавицы, – и исчез в толпе. Виктор поинтересовался, с чего бы Таня хотела начать: с «немцев», «итальянцев», «американцев»? Или по чашке кофе с коньяком для начала?

– А Артем? Вы не боитесь, что он потеряется? – спросила Таня.

– У него есть телефон, – сказал Виктор. – Созвонимся.

Для начала они посетили стенд компании «Тексако», где подзаправились виски с содовой из широких стаканов и посмотрели, как девушки в ковбойских костюмах отбивают чечетку на деревянных досках.

– Вы говорили, помнится, что у вас «Вольво»? – поинтересовался между делом Виктор.

– Нет, у меня «Опель», – ответила Таня. О том, сколько лет этому «Опелю», она предпочла не говорить. Да ее об этом и не спрашивали.

– Тогда мы начнем с «немцев», – сказал Виктор. – Что будет естественно.

Они обошли стенды «Ауди», «Мерседес» и «Фольксваген», обращая внимание в первую очередь на модели желтого и красного цветов. Суровые парни в двубортных костюмах с бейджиками, которые следили за тем, чтобы никто не поцарапал зеркальный лак бортов или не испортил кожаную обивку салона, вдруг начинали улыбаться, когда с ними заговаривал Виктор. Они отщелкивали замки на дверцах и галантно предлагали Тане присесть на водительское сиденье, подержаться за руль и понажимать кнопочки, отвечали на любой ее нечаянный вопрос сложносочиненными и сложноподчиненными предложениями, а когда ей надоедало сидеть и спрашивать, они протягивали свои крепкие сухие ладони, чтобы помочь ей выйти из машины.

– Что-нибудь понравилось? – спросил Виктор.

– В общем… – Таня вспомнила свой старенький автомобильчик. – В общем, понравилось.

– На самом деле это хлам, – сказал Виктор, когда они сделали привал у стенда «Кастрол» и пили кислое калифорнийское вино. – Пошли, покажу кое-что.

Приземистая желтая машина не стояла, а скорее лежала, распластавшись, на круглом вращающемся подиуме. Подиум был огорожен ленточками, вокруг стояли целых четыре мордоворота в цивильной униформе, а внутри на водительском сиденье восседала длинноногая манекенщица, которая улыбалась в окошко всякий раз, когда приближался какой-нибудь увешанный аппаратурой фотограф из информагентства.

– Это «Ламборджини», – сказал Виктор, жестом подзывая к себе одного из мордоворотов. – Это, в принципе, машина. Не то чтобы совсем, но…

– Вы не могли бы попросить девушку освободить место? – сказал он охраннику. – Спасибо. И проследите, чтобы эта штука не вращалась. Подиум, я имею в виду… Таня, не хотите присесть? Да не бойтесь, она никуда не уедет, здесь чип-ключ… Ручку на себя. Не бойтесь, не отвалится. Вот так. Вам помочь?

– Не надо, – сказала Таня.

Она опустилась на низкое сиденье, охранник вопросительно посмотрел на нее и нажал кнопку на приборной доске, – дверца бесшумно встала на место, щелкнул замок. Таня испытала легкий приступ клаустрофобии, но в ту же секунду все прошло. Здесь пахло кожей и дорогим парфюмом.

Таня схватилась за руль. И ее посетило незнакомое до этой поры чувство. Синдром «племянника герцога», как сказал бы психолог. Она поняла, что это серебристая «Ламборджини» – ее машина. Немного капризная, местами неудобная – когда приходится забирать из гимназии старшего и младшего детей и бедные малыши теснятся вдвоем на правом спортивном ковшеобразном сиденье, – но такая привычная, и всегда эффектная, особенно когда делаешь покупки в гипермаркете и, увешанная пакетами, идешь к стоянке, нашаривая в сумочке этот самый чип-ключ… и она, Татьяна Леонардовна Лопатко, не мыслит себя вне этой машины, как безногий инвалид не мыслит себя вне инвалидной коляски.

– Нежнее возьмитесь за руль, – посоветовал Виктор.

Он сидел рядом, в том самом правом ковшеобразном кресле. Как он здесь очутился, Таня не заметила.

– Нравится?

– Да.

Она отпустила руль, а потом взяла его очень нежно. Как… Как…

– Пятьсот лошадей, – сказал Виктор. – Жмете на газ, и мир галопом несется вам навстречу.

Татьяна вдавила ногой педаль акселератора, та упруго поддалась. Это вам не старенький «Опель»… Колеса долю секунды пробуксовали на месте, окутавшись дымом, потом машина сорвалась с подиума, рассекла надвое толпу, снесла ворота аварийного выхода, выскочила на пешеходную дорожку, оттуда на проспект и, не отвлекаясь на светофоры, ревя, как обескрыленный истребитель-перехватчик, – понеслась вперед, на трассу…

В стекло постучали. Виктор, перегнувшись через нее, нажал кнопку на двери, и стекло уехало вниз. Снаружи стояла длинноногая девушка, держа поднос с двумя наполненными бокалами. Татьяна взяла бокалы, один передала Виктору. И закрыла стекло.

– Давайте выпьем, – предложил Виктор, – за вашу «Ламборджини». На которой вы будете каждый день ездить на работу.

– Скажете тоже, – хмыкнула Татьяна. – Какая же это должна быть работа, чтобы я на зарплату такую тачку себе отхватила?

– Нормальная работа. Ничего сверхъестественного. – Виктор выпил вино, нажал клавишу на панели, и снизу выплыл двойной подстаканник, куда он поставил пустой бокал.

– Новая «ламбо», с конвейера, стоит 180 тысяч долларов. А этой машине четыре года. Это уже половина заводской цены…

– Откуда вы все это знаете?

– От хороших людей, – улыбнулся Виктор. – Так вот, если я, – предположим, если! – попрошу их продать машину другому хорошему человеку, моему другу, – они отдадут ее за семьдесят тысяч. И комплект резины впридачу. И с рассрочкой на пять лет.

– Хватит, – отмахнулась Татьяна. Одно дело молча помечтать, другое дело вести пустопорожние разговоры с цифрами, выкладками и планами на пятилетку. Она это не любила.

– По мне что семьдесят, что миллион, все едино…

– Неправда. Вы просто предвзято относитесь к своей работе. У вас замечательная работа. Я вам завидую. Честно. Будь я на вашем месте, я за какую-то неделю заработал бы первоначальный взнос на эту красавицу.

Таня внимательно посмотрела на него, а потом от души рассмеялась.

– Нет-нет, я не имею в виду взятки и шантаж… – Он тоже засмеялся.

– Ничего противозаконного, даже аморального. Вот честное слово. Только работа. В правильном… – он перестал смеяться и поднял указательный палец, – в правильном направлении. Те несколько тысяч, что вы с Денисом наварили на сделке с чаем, это ведь сущий пустяк, – последнее слово он произнес страшным шепотом, наклонившись к ее уху, так что она почувствовала горячее дыхание.

Близость мужчины в замкнутом пространстве шикарного авто будоражила женскую составляющую следователя Тани Лопатко.

«Интересно, здесь можно заниматься сексом?» – вдруг подумала она. И сама же ответила: «Конечно, можно. Это можно делать где угодно. В „Жигулях“, „Москвиче“, и даже „Запорожце“. Не говоря уже о „Пежо“ и „Опеле“. Но в изысканной тесноте салона „Ламборджини“ секс будет особенно пикантным…» Она вдруг представила, что это произойдет прямо здесь и сейчас, и окружившая подиум толпа вместе с охранниками и модельными девицами будет рассматривать ее торчащие в окна ноги. Но у нее старый педикюр – это катастрофа!

Видение исчезло, возбуждение прошло. Она вынырнула из мира разнузданной фантазии в мир просто фантазии.

– Что?

– Я говорю – пустяк. Это ничто. По сравнению с деньгами, которые валяются под ногами, а нужно только наклониться и поднять, – это вообще…

Он замолчал, подыскивая нужное слово. Он так и не убрал губы от ее уха, а Таня почему-то и не была против. От него пахло вином, дорогой кожей и еще чем-то, чем пахнут мужчины, разъезжающие в дорогих авто. Праздником, наверное.

– Вы будете тратить такие суммы за один поход в магазин, – сказал он. – И сразу забывать. И это будет нормально…

– А кто вам это сказал? – спросила Таня. – Тратить, забывать. Откуда вам это известно?

Он пожал плечами.

– Ниоткуда. Это логично. Если только вы хотите. Многие не хотят. И не верят. Что, в принципе, одно и то же. – Виктор сделал паузу. – Вы хотите?

Он накрыл своей рукой ее руку, лежавшую на рычаге переключения передач. Это было похоже на сцену соблазнения из какого-то мыльного сериала. Но Тане почему-то было даже интересно.

– Как ваше настоящее имя?

– В смысле? – Ей показалось, что Виктор напрягся.

– В смысле, что вы искуситель. И звать вас Мефистофель. И у вас есть рога и хвост…

– Нет, нет, этого точно нет. Так хотите?

– Скажем, хочу. И что?

Она повернула к нему лицо. Губы Виктора, находившиеся до этого около ее уха, встретились теперь с ее губами. Поцелуй вышел торопливый и смазанный, как нерезкий кадр на фото, – все-таки спортивные кресла плохо приспособлены для таких целей.

– Если хотите, значит, обязательно сбудется, – весело сказал Виктор, выпрямляясь на своем сиденье.

* * *

– Вон, сидят, видишь? Целуются. Щупаются. Видел?

Мальчик Артем кивнул в сторону желтой «Ламборджини». Его дружок, который сбежал по случаю выставки с уроков и ошивался здесь с самого открытия, удивленно вытянул шею. Он видел, что в салоне кто-то шевелится, но тонированные стекла мешали разглядеть подробности.

– Ты что, серьезно?..

– Это мой онкель. Дядя, значит. А с ним милиционерша. А вокруг гориллы стоят. Охранники, значит. Они специально, чтоб никто не мешал.

– А почему милиционерша? – недоверчиво спросил дружок. – Они же старые все.

– Не знаю. Опять, наверное, в дерьмо какое влез, – Артем вздохнул. – Приходится со старухами щупаться.

– В смысле?

– Вот в том и смысле. Трахнет ее, а она ему в деле ластиком подчистит. Или бумажку какую потеряет спецом. Он и меня для этого из гимназии отпросил. Чтоб разжалобить.

– Кого?

Мальчик Артем покачал головой и собрал соломинкой остатки колы из стаканчика. Сегодня его дружок отличался особенно низким коэффициентом интеллектуального развития.

– Кого-кого, – передразнил он. – Милиционершу. Она старая дева. Без детей, значит. А тут он является с мальчиком: ути-пути. Типа детей любит. Ну и она, по идее, сразу на него запрыгивает.

– А-а, понятно. А чего он в машину-то с ней полез?

Артем смял пустой стаканчик и торжественно засунул дружку в нагрудный карман его куртки.

– Ладно. Пошли, покажу тебе настоящий полицейский мотоцикл. Если скажу, нам руль покрутить дадут. И еще колы принесут бесплатной. Мне тут все разрешают.

* * *

За одним из соседних столиков то и дело раздавался громкий девичий смех. В «Папе Джо», где последние несколько вечеров работает молодая нонконформистская группа «Коска», нужно очень и очень постараться, чтобы твой смех услышали соседи. Вера не обращала внимания, потому что ей нравились «вштырилы», а нравились они ей прежде всего потому, что у нее в жизни не было никаких особых забот. У Дениса заботы были. И «коски» ему совсем не нравились. Поэтому он в конце концов не выдержал и раздраженно обернулся.

Через столик от него сидела Антонина Алферова, рыжая крановщица, бывшая подружка Синицына – в каком-то жутко обуженном то ли скафандре, то ли комбинезоне, который, наверное, являлся последним писком моды унисекс. Едва Денис посмотрел в ее сторону, она тут же перехватила его взгляд и преувеличенно громко удивилась:

– О, Денис, как вас там по отчеству! Какая встреча!

Она была в хорошем подпитии. И она, видно, очень хотела, чтобы Денис непременно увидел ее в этом шикарном заведении, одетой в этот шикарный скафандр, с неким шикарным мужчиной за столиком.

– Привет, – сказал Денис и отвернулся, собираясь продолжить ужин.

Но Антонина уже встала и направилась к нему. Денису тоже пришлось встать и представить друг другу Веру и Антонину.

– Очень приятно.

– Очень приятно.

Потом ему пришлось познакомиться с шикарным мужчиной. Мужчиной, к величайшему удивлению Дениса, оказался Эмиль Арно, стажер Криминального департамента Французской Республики.

– Это Эмиль, он настоящий француз, прямо из Парижа! – тараторила Антонина. – Он – промышленный дизайнер, представляете? Он учился в Сорбонне! Вы знаете, Денис, что такое Сорбонна?

– Да, – сказал Денис. – Привет, Эмиль.

– О, Денис! – Эмиль пожал его руку. Выглядел он несколько растерянным. – Какой я радый, да! Очень и очень радый.

– Так вы знакомы? – разочарованно протянула Антонина. – А почему ты мне ничего не говорил?

Она обиженно и как-то чересчур фривольно ткнула Эмиля пальцем в живот.

– Я не знать твой широкий круг знакомств, Тоня, – с неожиданной сухостью парировал Эмиль.

Он повернулся к Денису:

– Так хотелось посидеть с тобой за бутылкой старого вина, дружище, поговорить про всякое! Но… Сейчас мы уходим, очень срочно, нас ждут, извини. Идем, Тоня.

– Куда? – удивилась Антонина. – Ты же обещал еще…

– Я все выполнять, что обещать. Идем.

Он суетливо отсчитал деньги, бросил на столик, схватил Антонину за руку и исчез.

– Она из деревни? – поинтересовалась Вера.

– Да. Как ты узнала?

– Правильно говорят: можно вытащить девушку из деревни, но нельзя вытащить деревню из девушки. Манера говорить, одеваться, прическа, макияж… А подцепила француза. Он что, в самом деле промышленный дизайнер?

– Наверное, – пожал плечами Денис.

– Бр-р-р. У него такое лицо, будто он ложку из сервиза стащил.

– Может, и в самом деле стащил, – рассеянно ответил Денис.

«Значит, промышленный, – думал он. – Значит, дизайнер. И вдобавок интересуется девушками с оборонных предприятий…» Ладно.

Вечером он позвонил из таксофона Мамонту:

– Понимаю, что обращаюсь не по адресу как бы. Извини. Посоветоваться надо. Мнение старшего товарища выслушать. Может, пригласишь как-нибудь на чашку чаю?

– Насчет? – спросил Мамонт как-то невнятно. Кажется, он ужинал.

– Надо еще раз проверить одного человека… Арно, стажер французский. Ты слыхал наверняка.

– Положим. А Белов твой что?

– Он проверял, все чисто выходит. Но у меня есть серьезные подозрения. Очень серьезные. Надо перепроверить.

– Ладно, заходи. Поговорим.

* * *

В прокуратуре скандал. Рахманов мечет молнии и ревет басом. Молодое поколение, видишь ли, племя младое, сынки мамкины, остолопы х…вы, засранцы…

Отличились Дерзон и Вышинец. Дерзон вел дело о нападении на сотрудника ГАИ, задержал стайку юнцов, устроил двоим из них перекрестный допрос. Нервы у юнцов не выдержали, они стали брызгать слюной, катить друг на друга бочки, и один в запале проговорился о каком-то «джипе с Бакинки». Дерзон насторожился. Поднажал, наобещал парню с три короба и очень скоро выяснил, что речь шла о машине замначальника городской пожарной охраны Богдановича, убитого на Бакинском шоссе. Группа вооруженных молодых людей отслеживала дорогие авто, передвигающиеся по трассе в темное время суток, останавливала, водителей обездвиживала, оглушив чем под руку попадется, машины сбывала через армянскую группировку. С пожарником они осрамились, поскольку у того в машине оказалось какое-то хитрое электронное устройство, которое выключило двигатель через пятьдесят метров, поскольку законный хозяин отсутствовал в салоне. Они вернулись за оглушенным пожарником, привели его в чувство и потребовали, чтобы он отключил устройство. Богданович это делать отказался и даже попробовал отобрать пистолет у одного из нападавших. В потасовке пистолет выстрелил, Богданович остался лежать на шоссе, а молодые люди скрылись… Все вышеизложенное было занесено в протокол и подшито к делу.

Вышинец, который в свое время вел дело Богдановича и направил в суд обвинительное заключение на совсем другого человека, был вызван на ковер к прокурору. Суд состоялся, осужденный получил двенадцать лет строгого режима и на данный момент отбывал свой второй месяц. Правда, он действительно угонял машины и доказали ему семь эпизодов, но на двенадцать лет это не тянуло. К тому же встал вопрос, что и признания в угонах были липовыми…

На вопрос Рахманова: «Как все это могло получиться?» Вышинец, затрепетав, ответил только: «Так ведь мне это… Курбатов сказал, как надо делать».

– А при чем тут Курбатов?! – взвился прокурор.

Курбатов был вроде как ни при чем. Но его Рахманов вызвал тоже. О чем они беседовали в прокурорском кабинете, Александр Петрович не распространялся. Кстати, и Дерзон побывал на ковре у главного, и тому, говорят, попало куда больше. Но Васька вышел из кабинета улыбающийся и цветущий, как майская роза, – а вот Курбатов не улыбался. На очередном утреннем совещании Рахманов сообщил, что в свете известных событий следователь Вышинец получает строгий выговор с занесением в личное дело, а старший следователь Курбатов получает устное замечание.

«Ну ладно, – думал Александр Петрович, выезжая на следующий день со своей стоянки и направляясь на работу, – а теперь давай трезво все рассудим и разберемся в конце концов, почему на душе у меня так пакостно».

Он до того глубоко и трезво задумался, что проскочил на полной скорости «спящего полицейского» и едва не сбил мальчика с собакой, переходящих улицу. Он резко затормозил, обсигналил побелевшего от страха мальчишку, но дальше уже ехал осторожнее.

«Это все из-за старика, из-за Рахманова, леший бы его побрал…»

Вышинец дурак, тут спору нет, и свинью он подложил изрядную. Обозлились все: и пожарники, и менты, и судья, и сам прокурор области Победенный. В облпрокуратуру Рахманов ходил за последнюю неделю четырежды, – как на эшафот. Курбатов не знал, что конкретно ему грозило, но разбушевавшийся божок требовал жертвы щедрой и кровавой… Вышинец, ясное дело, через месячишко окажется в какой-нибудь районной прокуратуре. Поделом. Но ведь Рахманов, сукин дед, с перепугу хотел и его, Курбатова, бросить в пасть облпрокурору: вот, мол, вам опекун и наставник того самого оболтуса – делайте что хотите.

Можно сказать, обошлось. Правда, это было связано с расходами: подарено коллекционное охотничье ружье и конверт в пятью тысячами американских рублей. Ладно, ладно. Однако…

Обидно. Устное замечание. Кому? Ему, Курбатову!! А он-то априори полагал, что у прокурора котелок варит, что прокурор знает, кого можно обижать, а кого нельзя.

Оказалось, не знает. Сегодня устное замечание, завтра выговор, а послезавтра, глядишь, и уголовное дело против важняка возбудит!

Ничего, узнает. Вот только…

На пешеходном светофоре Курбатов заметил знакомую фигуру. Петровский. В голове важняка еще только раскладывался пасьянс, некое смутное ощущение, – а он уже перестроился вправо, повернул и остановился прямо на «зебре» перед ожидающим зеленого света Денисом. Перегнувшись, распахнул дверь у пассажирского сиденья.

– Денис Александрович, прошу!

Петровский удивленно воззрился на него.

– Спасибо, мне здесь пара шагов…

– Ничего, – жестко сказал Курбатов. – А мы проедемся. Садись.

Петровский пожал плечами и сел в машину. Курбатов включил передачу, съехал с «зебры» и припарковался неподалеку.

– Давно хотел поговорить с тобой, а все недосуг. И сегодня наверняка тоже будет недосуг, и завтра. Вот и решил тебя снять прямо на улице. Спросить хотел… Ты как, не против?

– Спрашивайте, отвечу, – сказал Денис.

– Знаешь, как тебя зовет зам Победенного?

– Нет.

– Киллер прокурорский.

– Спасибо хоть не хрен моржовый, – сказал Петровский. – И что?

Курбатов все ждал, когда он выдаст чем-нибудь свое волнение, но Петровский оставался спокоен. Или он попросту не понял?

– А почему он тебя так зовет, знаешь?

– Нет, – сказал Петровский и посмотрел на часы. – У меня встреча в девять, Александр Петрович. Вы не могли бы покороче?

– Ладно, – усмехнулся Курбатов. Теперь он по-настоящему разозлился. – Могу и покороче. Мне известно, что ты убил Курлова. На пистолете твой отпечаток. Копия отпечатка у меня. И это еще не все…

Петровский даже глазом не моргнул. Слушал.

– И Степанцова тоже ты убил, – продолжал Курбатов. – Есть показания Сухановой и Гулевича. Взрывники, помнишь? У которых вы с Курловым забрали взрывное устройство. Они опознали тебя по фото.

– Ерунда, – без выражения бросил Петровский. – Мои обвиняемые вас хоть двадцать раз опознают. А эти двое перемолотили весь изолятор и скрылись, так что их показания не проверишь. Слабовато, Александр Петрович!

– А двое бомжей, которые могли тебя изобличить? Они убиты за городом, под Яблоневкой. И таким же ножом, что другие твои потерпевшие! Уж не ты ли их колешь?!

– Извините, это уже психиатрия. Что-нибудь еще?

– А тебе мало? Ах ты сука!.. Одного прокурорского работника тебе, значит, кажется мало? Хочешь всех нас, своих товарищей, замочить? Ты, двуличная гадина, оборотень!..

Курбатов мгновенно сменил свой обычный брезгливо-высокомерный вид на угрожающий, его густой и властный баритон, набирая крещендо, гремел как из сабвуфера. Он даже сделал движение – намек на движение – будто собирается схватить Петровского за отвороты куртки.

Но вместо того чтобы покрыться пятнами и забормотать нечленораздельные оправдания, Петровский снова посмотрел на часы.

– То что вы говорите, Александр Петрович, – бред сивой кобылы в сентябрьскую ночь. Если бы дела обстояли именно так, я бы уже сидел в СИЗО и давал показания. Но раз я сижу не там, а здесь, в вашей машине, значит, вы попросту шантажируете меня с какой-то целью. Могу я узнать, с какой именно?

Курбатов лихорадочно соображал: что-то не стыкуется, он не должен себя так вести. Петровский не настолько туп, чтобы не понимать, насколько реальна опасность. В чем же дело?.. Но обратного пути нет, слово сказано, сдаваться нельзя.

– Ну почему сразу шантаж, Денис?

Он больше не кричал. Его голос был голосом человека, уставшего объяснять всем и каждому, что поступки людей мотивируются не только соображениями подлости и корысти. Голос грубоватый, но вполне отеческий.

– Я не шантажирую тебя, дуралей… Пойми, ты ведь тоже один из нас. Мы должны держаться друг за друга, чтоб не пропасть, как в песне поется… И я к тебе всегда относился с большим уважением. Доверял тебе. Я просто хочу знать: почему?

Петровский смотрел на него, будто ждал продолжения. Потом сказал:

– Ладно. А знаете, как о вас говорят в прокуратуре? Курбатов – это человек, который ничего не говорит и не делает просто так. Ему всегда бывает что-то нужно. Так что вам все-таки нужно?.. Говорите, не стесняйтесь.

Курбатов молчал.

– Хотите, чтобы я добился для вас каких-то благ через высоких покровителей в ФСБ? Или наоборот – хотите натравить меня и Контору на кого-то неугодного вам? Или… может, вам просто нужны деньги?

На какой-то миг Курбатов в самом деле потерял самообладание. Правая ладонь, сжимавшая до этого рулевое колесо, вдруг метнулась в сторону Петровского. Тот с неожиданной ловкостью и силой перехватил руку и вывернул кисть назад, применив болевой прием. Курбатов невольно приподнял тело, выгнулся дугой, заскрипев зубами от боли.

Петровский отпустил его.

– Выходи, – прошипел важняк. – И беги, если тебе есть куда бежать. Все равно твоя жизнь на этом закончена. Сгниешь на нарах, щенок. Пошел вон. Убирайся!..

– Разве вы меня не подвезете на работу? – удивился Петровский. – Вы же обещали.

– Я тебя…

– Вот что, – прервал его Денис. – Скажу вам начистоту. Я не боюсь вас. Сказать почему? Мне хорошо известно, при каких обстоятельствах вы покинули городскую прокуратуру Воронежа. И я знаю, как вас называли там.

Он выдержал паузу.

– «Пылесос». На деле Федорина вас схватили за руку помеченные деньги и все такое… Вы уже стояли одной ногой в тюрьме, но наверху решили не размешивать дерьмо – вони не оберешься… Все спустили на тормозах: вас уволили, вы на год исчезли, а вынырнули уже в Тиходонске. Так? Причем личное дело оказалось чистым, то ли вы листы выдернули, то ли документы подменили. В любом случае уголовная статья у вас на носу висит. А может и две.

Курбатов достал платок и заторможенным движением вытер слюну с подбородка. Его не покидало ощущение нереальности происходящего. Солнце всходило на западе, Дон впадал в Ледовитый океан, а этот щенок Петровский учил его, Курбатова, жизни. Всю жизнь он сдаивал компру на других и умело ее использовал. Сейчас этот сопляк собрал убийственный материал на него самого и использует виртуозно: с небрежной лихостью… Да, мир перевернулся!

– Вы прекрасно знаете, кто за мной стоит, Александр Петрович. И если вы попытаетесь нагадить мне, посадить меня, если вы даже убьете меня, а труп разложите на атомы и развеете по ветру – вы в тот же день не только вылетите из прокуратуры города Тиходонска, но и…

Денис брал собеседника на понт. На самом деле он не был уверен в том, что Контора поднимется за него горой. Ведь Контора – это конкретные люди. Кто вступится за него? Белов? Ну напишет докладную начальству, Заишный накарябает резолюцию. Дальше что? Разве только Мамонт… На него действительно можно надеяться…

Но Курбатов относился к людям старой закалки. Они по инерции верят во всемогущество и беспощадность Конторы. И знают, что с ней лучше не ссориться.

– Хватит, – глухим голосом сказал Курбатов. – Я умею проигрывать. А ты умеешь выигрывать. Поэтому не говори больше ничего.

Он завел машину и включил передачу, поморщившись от боли в кисти. Через две минуты темно-синий «Пежо» остановился у прокуратуры.

– Кстати, отпечаток на пистолете все-таки не мой, – сказал на прощание Денис. – Можете ознакомиться с материалами дела. Тут вы что-то напутали, Александр Петрович. Или недостарались. Всего хорошего.

«Я тебе еще припомню эти слова», – мрачно подумал важняк. Но вслух ничего не сказал. Он отогнал машину на стоянку и вышел, с силой хлопнув дверцей. Правая рука продолжала болеть. Странно, теперь даже выволочка, которую ему устроил Рахманов, не казалась такой уж обидной.

На крыльце он столкнулся с Таней Лопатко. Та была необычайно приветлива и разговорчива, что по утрам случалось с ней крайне редко, – спросила даже, хорошо ли он себя чувствует.

– А что, я как-то не так выгляжу? – раздраженно буркнул Курбатов.

– Нет, – сказала Лопатко. – Как обычно. Только…

– Слушай, – неожиданно для самого себя произнес Курбатов. – Давай встретимся. Вечером. Сегодня. Былое и думы, шампанское, музыка, а? Мы тогда расстались как-то непонятно, а потом… В общем, я замотался, ты замоталась, никак склеиться не можем, как чашка разбитая, ну? Давай?

Но Таня Лопатко, похоже, даже не слышала, о чем он говорит. Она смотрела мимо, и взгляд ее был сфокусирован на объекте, находящемся где-то за левым плечом Курбатова. Тот оглянулся и увидел молодого человека, который спешным шагом направлялся к ним.

– Фу-ух! Чуть не забыл, – сказал молодой человек, оказавшись рядом с Таней. – Твои ключи и телефон. Ты забыла у меня в машине…

Он передал ей вещи и, видно, намеревался поцеловать, но заметил Курбатова и отступил на шаг.

– В общем, до вечера. Я заеду за тобой.

– Я буду ждать, – сказала Таня. – Кстати, познакомься, это Курбатов, следователь по особо важным делам. Александр Петрович – Виктор…

– Можно просто Витя, – молодой человек с чувством пожал руку важняку. – Я преклоняюсь перед людьми вашей профессии. А следователь по особо важным делам… не представляю, это, наверное, как небожитель? Удачи вам!

Курбатов проводил Витю взглядом и увидел, как тот сел в просторный «Кадиллак», помахав на прощание рукой, и умчался в сторону проспекта.

– Где он такую тачку отхватил, а? – ядовито спросил Курбатов.

Но Таня уже ушла.

Зайдя к себе он первым же делом позвонил в ЭКО[3], Варашкову.

– Слушай, Семен Константинович, какой там был отпечаток на тэтэшнике из Первомайского?

– Ну ты даешь, Александр Петрович! Что я тебе, столько мусора в голове держу? Сейчас возьму журнал учета экспертиз, мы недавно Петровскому акт оформляли…

Какое-то время Варашков шелестел бумагами.

– Слушаешь? Вот: три отпечатка: два на затворе, один на торцевой части рукоятки. Два петлевых и дуговой. Принадлежат неустановленному лицу.

– Подожди, подожди… Как так?! Вы мне справку давали – один завитковый отпечаток на затворе! И он совпадал с тем, который я вам приносил!

– Ну и что? И тот совпадал с отпечатком неустановленного лица, и эти…

– Семен Константинович! – Курбатов перешел на официальный тон. – Тогда был один отпечаток. И он принадлежал неустановленному лицу, которое я установил. А теперь отпечатков три. И принадлежат они тому неустановленному лицу, которое никто и никогда не установит! Как так получилось?

Варашков замолчал. Дело пахло неприятностями. А они любому руководителю не нужны. Поэтому, по правилам новейшего времени, надо не выяснять подробности своих недочетов, а любым путем защищать честь мундира.

– Не знаю, что у кого получилось, – наконец сказал он. – Мы сделали официальную экспертизу и передали следователю, который ведет дело и который эту экспертизу назначил. Все официально, есть запись в журнале, копия заключения подшита в экпертное дело. У следователя Петровского к нам претензий нет. А вы приходили неофициально, постановления не выносили, по устному запросу вам выдали справку. Это предварительный документ, он не обладает процессуальной силой. К тому же это дело не в вашем производстве. Почему же у вас есть к нам претензии?

– Да брось, Семен, какие претензии, – отработал назад важняк. Просто спросил. А своим задницы надери, они сегодня одно перепутали, завтра другое перепутают. Небось Демин Петровскому экспертизу делал?

– Точно, Демин, – подтвердил Варашков уже не таким колючим тоном. – А что случилось-то?

– Да так, ничего особенного. Будь здоров.

Повесив трубку, Курбатов долго сидел, глядя в одну точку.

Этот сопляк не прост, совсем не прост! И ухватить его за задницу будет очень сложно…

Через несколько дней следователь Петровский приостановил уголовное дело по факту убийства Курлова. Прокурор с таким решением согласился, и даже опытный следователь Курбатов ничего не возразил.

* * *

– Честно говоря, когда мы заехали к вам после банкета, я ожидал, что попаду в настоящий музей, – сказал Денис, оглядевшись. – И все никак не мог понять, чего здесь не хватает.

– Стеллажи? Нет, не люблю держать оружие на виду. Стекло, любопытные взгляды… Многим коллекционерам это нравится. Но я считаю, незачем искушать людей… Да и не коллекционер я, если по большому счету. Позвольте ваше пальто.

Ларионов помог Денису раздеться и пригласил его в свою комнату. Водитель Саша, который привез сюда Дениса, временно переквалифицировался в стюарда и принес поднос с чаем и сушками. Денис по привычке пробежал глазами корешки книг на книжной полке – Чехов, Достоевский, Тургенев, история, философия… особняком стояло несколько научно-фантастических романов. Между стеклами стояло фото, сделанное во время соревнований на призы «Железного Зуба» – Ларионов, какой-то тучный мужчина из руководства клуба и… Вера. Вот тебе раз! Денис тогда даже не заметил, когда они успели сфотографироваться вместе.

– Хороший был вечер, – сказал Денис, кивнув на фото.

– Ничего, вполне. Как, кстати, поживает ваша спутница… Вера, если не ошибаюсь?

Денис ощутил острый укол ревности.

– Она хотела приехать, но ее срочно вызвали в редакцию. Ставят материал в номер, надо вычитать.

– Она журналистка? – удивился Ларионов. – И о чем она пишет?

– О красивой жизни в основном, – сказал Денис.

Он бросил еще один взгляд на фото и сел. Гоша, кажется, звали этого фотографа. Руки ему оборвать, Гоше этому. Снимок, который Денис купил у него за сто пятьдесят рублей, чтобы отдать в Контору для проверки, оказался нерезким, а лицо Ларионова было синим, как у вурдалака… И все-таки проверка показала, что имя и фамилия у Ларионова настоящие, он подполковник в отставке, в восемьдесят втором – восемьдесят третьем годах участвовал в афганской кампании и был командиром разведвзвода десантно-штурмового батальона ВДВ, дислоцировавшегося под Кабулом. Того же батальона, в котором служил и офицер-бизнесмен Боря, назначавший Денису аудиенцию в Адлере.

– А вы? Чем вы занимаетесь? – прервал размышления Дениса Ларионов. – Пишете, рисуете? Если не секрет, конечно…

– Я тоже журналист, – соврал Денис. – Криминал, происшествия – в общем, все поджаристое, с корочкой.

– Так, значит, интерес к моей особе – это профессиональный интерес?

– Не совсем. Холодное оружие – мое хобби. Но если вы не будете против, я, конечно, мог бы написать небольшой очерк. Или предложить вам постоянную рубрику.

– Нет уж, увольте. – Ларионов улыбнулся. – Я и в соревнованиях этих не собирался участвовать. Не люблю сборищ. Просто обидно стало. Эти ребята, ну точно команда обвальщиков с мясокомбината… Да и три тысячи не лишними оказались. Я как раз присмотрел себе неплохой клинок, а тут такая оказия… Вот, полюбуйтесь.

В углу стоял высокий резной комод с множеством узких ящичков. В таких нельзя хранить вещи – только что-нибудь плоское: бумагу, письменные принадлежности, галстуки, авторучки… Но когда Ларионов потянул на себя верхний ящик, Денис уже знал, что сейчас увидит. Внутри оказалось нечто вроде большого пенала, где в ячейках лежали разнообразные по размеру, форме, отделке кинжалы. Ларионов достал один из них и передал Денису.

Денис снял ножны и полюбовался блеском узорчатой стали.

– Хивинец? – полувопросительно, полуутвердительно произнес он.

– Почему вы так решили? – удивился Ларионов.

– Золотая с серебром накладка, орнамент в виде цветка яблони… – Денис попытался придать голосу уверенности. – Хивинские мастера, как известно, только яблоню и чеканили.

– Кто вам это сказал?.. – Ларионов удивился еще больше и, похоже, даже обиделся немного. – А иранские, а турецкие оружейники, по-вашему, что же – не имели права использовать этот орнамент? Или у них под запретом были золото и серебро?

Денис пожал плечами и вернул кинжал. Ларионов бережно принял его и положил на место.

– Это так называемый кинжал афридиев, – сказал он уже мягче. – Афганская работа, «под старину».

– А можно посмотреть другие клинки? – спросил Денис.

– Да. Только выпейте сперва чай, пока он совсем не остыл.

Ладно. Денис выпил бы этот чай, будь он даже отравленный, – он очень хотел увидеть коллекцию Ларионова. За чаем они опять говорили о Вере, о журналистике и еще о чем-то. А потом Ларионов пригласил его к своему комоду.

– В следующем ящике у меня национальные ножи…

И первое, что Денис увидел в следующем ящике, – это пуштунский «клыч». Именно такой, каким он его себе и представлял. Грубая рукоятка из черного дерева, длинный узкий клинок с волнообразными зубчиками, тусклая, со зловещим отблеском сталь. Сработан в каком-то горном селе безвестным кустарем-умельцем, смотрится устрашающе.

– Что-то заинтересовало? – спросил Ларионов.

– Вот, любопытная работа, – Денис ткнул пальцем в первый из попавшихся клинков. – Изгиб странный, нехарактерный… Вот этот.

– О! А это, кстати, и есть настоящий хивинский нож, о котором мы только что говорили! – воскликнул Ларионов. – Отличная сталь. Хотите взглянуть поближе?

* * *

Водитель Саша ждал внизу. Он стоял у подъезда рядом с урной и, наблюдая за лепящими снежную бабу детьми, курил и сплевывал под ноги.

– Я вас отвезу, куда вам надо, – сказал он, заметив спустившегося Дениса. – Только скажите, куда именно.

Денис назвал адрес Веры.

– О'кей. Садитесь.

Они проехали два светофора, повернули направо, и тут Сашину «Волгу» остановил милиционер в синей, с надписью: «ГИБДД», – куртке. Привычно достав документы, водитель выскочил ему навстречу. Через минуту он вернулся.

– Правый поворотник не работает. У вас есть пара минут?

– А что? – спросил Денис.

– Предохранитель поменяю… Я, знаете ли, люблю порядок. Чтобы все, как положено.

Саша полез в бардачок, достал спичечный коробок с предохранителями. Потом вынул из кармана черный складной нож, ловко встряхнул в руке, так что черный широкий клинок открылся и зафиксировался с тихим, но четким щелчком. Форма ножа показалась знакомой.

– «Калашников»? – спросил Денис.

Водителя вопрос не удивил.

– Нет, сейчас много похожих. Удивительное дело: старикан такой автомат изобрел и на родине ни хрена за это не получил, а продал немцам фамилию, наверное, не за малые денежки… А мы ведь с ними воевали, нехорошо как-то…

Чувствовалось, что он в теме.

С предохранителями было не все в порядке, и Саша, ловко орудуя черным ножом, из двух сделал один.

– Хотя «калаш» чем хорош, – одновременно продолжал он затронутую тему. – Безотказностью! В песок его, в грязь, а он молотит, как ни в чем не бывало! Потому что допуски в трущихся деталях большие. А за счет этого точность стрельбы низкая. На шестьсот метров – хрен в человека попадешь! А из М-16 пожалуйста…

Закончив переделку, он поддел ножом крышку блока предохранителей, выщелкнул черным клинком сгоревший, клинком же прочистил контакты, вставил новый, закрыл крышку и пристукнул ее черной рукоятью. Денис невольно любовался его точными движениями. Нож казался продолжением пальцев: он работал и как нож, и как отвертка, и как пассатижи, и как молоток.

– Его давно с производства снимать пора, уже сколько новых моделей наделали, да никто производство перестраивать не хочет. Потому АК и стоит на вооружении более полста лет! А сейчас любая техника за пять-семь лет устаревает…

Да, Саша был более чем в теме!

Закончив работу, он машинально перебросил нож из одной руки в другую, потом обратно, и тот ложился клинком то в сторону локтя, то наружу, как дрессированная зверушка. Потом нож сам сложился и скользнул в карман хозяину. Это напомнило манипуляции героев ковбойских фильмов, которые виртуозно вертят револьвер перед тем, как бросить его в кобуру.

– А вы тоже, наверное, умеете так же ловко метать ножи, как и ваш босс? – спросил Денис.

– Не так, конечно… Но кое-что умею по мелочам. А вы?

– Я? Нет, откуда, я не умею ничего такого…

– Тогда учитесь, раз не умеете.

Саша одарил его белозубой улыбкой, включил двигатель, и они поехали дальше.

* * *

Вечеринку организовала то ли Таня Лопатко, то ли Виктор на квартире Лопатко. Денису это было без разницы. Главное – рядом Вера, да и есть хотелось, аж желудок сводило.

– Ну скоро вы там? – крикнул он и погладил тугую Верину коленку. Они целовались с такой страстью, что от ее помады ничего не осталось.

– Уже идем, – раздалось из жарко натопленной кухни.

Сперва появилась Таня Лопатко с неизменной сигаретой в зубах, окутанная облаком табачного дыма.

– Центральное блюдо этого вечера: «Обморок имама», – объявила она. – Турецкая кухня. Коэффициент сложности – восемь с половиной по пятибалльной шкале Кефирсона-Стряпухера. Попросим на сцену автора… Дружнее, товарищи.

Денис и Вера вяло зааплодировали, и из коридора выплыл Виктор с кастрюлькой в руках. На нем был Танин фартук и сымпровизированный из белого полотенца поварской колпак.

– Вопрос к автору, – подал голос Денис. – Отчего упал в обморок имам?

– Оттого что к этому блюду подают настоящую русскую водку, – ответил Виктор. – А это, как вы знаете, запрещено законами шариата.

Он поставил кастрюльку на стол и снова исчез, а, когда вернулся, в руке у него была запотевшая бутылка «Столичной».

– Ф-фу, наконец-то можно начинать, – вздохнула Таня. – Все, садимся. Я чуть гастрит не заработала, пока ждала. Ты ж в регламент не влез, повар, – сказала она Виктору. Тот успел снять фартук и колпак и теперь расставлял на столе толстые разноцветные свечи. – Смотри, уже половина одиннадцатого. Кто из честных работяг в такое время пьет и закусывает?

– Честные работяги в это время уже под столом лежат, – усмехнулся Виктор. – А мы, как белые люди… Вот, даже при свечах.

Он зажег свечи и выключил верхний свет.

– Красиво, – сказала Вера.

– Главное, чтоб вкусно, – с оттенком беспокойства сказала Таня.

– Вовка Супрун, вот был у него такой период в жизни, – сказал Виктор, – в офисе своем он работал только при свечах и шторы задергивал. А в унитазе круглые сутки вода шумела. Чтобы прослушку замутить. Это он так киллеров боялся.

– А почему боялся? – спросила Вера.

– Думал, у него слишком много денег… Итак, кто самый смелый?

Он стоял над открытой кастрюлькой, вооружившись ложкой и лопаткой.

– Я, конечно.

Таня протянула ему свою тарелку. Денис разлил водку.

– Предлагаю без громких тостов, – сказал он, поднимая свою рюмку. – Чтобы были мы здоровы и счастливы. Ну и за повара нашего, конечно.

Они выпили и закусили, и женщины тут же стали на все лады расхваливать Викторову стряпню, они повторяли на все лады «м-м!..» и «о-о!..», так что до третьего тоста, который, как известно, за любовь, они говорили только о турецкой кухне, потом только о мексиканской кухне, потом о кухне аборигенов Австралии, потом о странном обряде инициации в племенах экваториальной Африки (надо же, додумались делать обрезание женщинам!), потом о культуре секса у народов Крайнего Севера, потом о щедрой природе Восточной Сибири, и о русских красавицах, и что такое есть красота в общем смысле и в частности, и почему, например, те же турки пищат от наших вологодских девушек, а вот Пьер Ришар, поди ж ты! – женился на турчанке… Таким образом разговор, совершив кругосветное путешествие, вернулся на малоазийский берег Черного моря, где имам, если верить авторам сегодняшнего рецепта, упал в обморок.

– Хочу в Турцию, – сказала Вера. – Здесь так холодно, бр-р-р!..

– И я хочу, – сказала Таня.

– Сейчас надо ехать в Новую Зеландию, – сказал Виктор. – Там как раз лето. В Веллингтоне плюс двадцать девять. Самый сезон для ловли акулы-молот. Кто-нибудь пробовал? Акулу, в смысле. Это что-то с чем-то, это…

– Старейшина племени упал в обморок, – предположил Денис.

– Прямо на берегу стоят разделочные доски, а чуть дальше – кемпинги, – войдя во вкус, продолжал Виктор, – чтобы можно было сразу зажарить и съесть, и музыку послушать, и отдохнуть, все чисто и аккуратно. Ты ее кладешь, родимую, на доску, раз-два – требуху в море, а в барбекюшнице уже угли подоспели, и друзья там, наверху, пиво открывают, орут: уснул там, что ли?..

– Слушай, ты что, был там? – с подозрением спросила Таня. – Акул ловил, что ли?

– Естественно.

– И каких?

– Вот таких, – он раздвинул руки широко в стороны. – И скатов. И осьминогов. Я их ловил, жарил и ел.

– То-то я смотрю, ты какой-то не такой…

– На аборигена похож?

– Скорее на этих, которые в пробковых шлемах.

– А как там с выпивкой, в Новой Зеландии? – спросила Вера. – Я слышала, сухой закон или типа того…

– А также полусухой, крепленый, игристый красный и так далее. Ерунда. Ирландские пабы в каждом квартале. Виски по три рубля, музыка, дым коромыслом. Не-ет, там обычно не напиваются так мрачно, как здесь – нажраться и подраться. Там поют, танцуют, с девушками знакомятся, все очень мило и в рамках закона.

– В рамках закона это в самом деле очень мило, – одобрила Таня Лопатко. – И непривычно. Хочу в Новую Зеландию.

– Так поехали, не вопрос, – Витя обходил гостей с кастрюлькой, подкладывая добавку. – Франкфурт, Сингапур, там пересадка… А ты почему не ешь, Вера? Ну-ка давай, закусывай активнее, а то хвалить вы все мастерицы, а как тарелку очистить, так кишка тонка. Денис, что-то ты давно нам не подливал…

– Так ты что, серьезно? – допытывалась Таня. – Точно поедем?

– Полетим, – сказал Виктор. – А почему бы и нет? Документы у всех, надеюсь, в порядке? Вот и прекрасно. Никто не против?

– Я хочу, – сказала Вера, бросив взгляд на Дениса. – Очень-очень. Садишься здесь утром в такси, снег скрипит, мороз, а вечером уже там – жара и море.

– Там океан, – поправил Виктор. – Попрошу не путать, две а-абсолютно разные вещи. Океан и море. Помню, приехали дайверы из Штатов понырять, нырнули семеро, а вынырнули…

– Погоди. Я хочу все-таки определиться, – не успокаивалась Таня. – С какого числа мне отпуск-то брать?

– Недели две на оформление да на сборы… Ну и посчитай. Кстати, предупреждаю: сало с собой брать нельзя – оштрафуют так, что мама родная.

– А виза? – спросила Вера. – Это будет сложно?

Виктор состроил гримасу и покачал головой: не стоит париться.

– А билет?

– Ну, тысячи полторы на нос. Хотя Паша отдыхал там прошлым летом, хвалился, что нашел хитрый маршрут: сто пятьдесят как минимум сэкономить можно.

– Так бы сразу и сказал, – поникла Таня. – Такие деньги…

– Не такие уж это и деньги. Найдем.

Виктор подмигнул ей.

– А мы? – Вера посмотрела на Виктора, потом на Дениса.

– И вы найдете, думаю. Конечно, найдете.

– Перестаньте, – сказал Денис. Он молчал почти все это время, пока шло горячее обсуждение поездки, и сейчас его голос, голос извне, голос как бы постороннего, вызвал у всех чувство неловкости.

Все замолчали. Таня Лопатко уткнулась в тарелку, Виктор с увлечением принялся собирать натеки со свечей, Вера вертела в руках свою рюмку, потом пригубила и поставила на стол.

Тут в прихожей зазвонил звонок, Таня даже подскочила от неожиданности.

– Кто это может быть?

Виктор пожал плечами. Таня пошла открывать. В прихожую с криками ввалились какие-то то ли скоморохи, то ли ряженые, у одного в руках была охапка свежих роз, которые он тут же вручил опешившей Татьяне, у другого – большая картонная коробка, которую поставили на пол. Скоморохи хором пропели песню про валенки, потом поздравили всех с наступающей Масленицей и убрались, прикрыв за собой дверь.

– Что это такое было? – не поняла Таня.

– А ты открой коробку, посмотри.

Таня втащила коробку в гостиную, открыла ее – там оказался музыкальный центр и несколько коробок с дисками.

– Это что, мне? – недоверчиво спросила Татьяна.

– Ну а кому… – Виктор пожал плечами.

– Это ты все это организовал?

– А что тут особенного? Давай музыку послушаем, что ли…

Они включили музыку и танцевали при свечах. Таня Лопатко, которой никто никогда не дарил подарки, была счастлива. Она обнимала Виктора, терлась об него щекой и улыбалась во весь рот. Таня даже похорошела и сейчас не была похожа на следователя – заезженную рабочую лошадку Тиходонской прокуратуры. Денис подумал, что не такая уж она меломанка, чтобы ее преобразил этот хренов центр, просто приятно было, что о ней кто-то заботится, вот и все. Разве это плохо, когда о тебе кто-то заботится? Нет. Ну а в чем тогда дело?

– Я думаю, ты слишком напряжен, – пропела тихо Вера, стараясь попадать словами в ритм песни. – В этом все и дело. Расслабься.

– Мне просто это не нравится. Разговоры о деньгах, о поездках.

– Все нормально. Все люди так и живут. Находят деньги, одалживают у друзей, потом отдыхают на полную катушку. И мы поедем. Через две недели. Правда, Денис?

Она прижалась к нему теснее, нашла губами вырез рубашки на его груди и тихонько прикусила кожу.

– Ну а потом? – спросил Денис.

– А что потом… Об этом не надо думать. Виктор одолжит тебе любую сумму, какую ты попросишь. В разумных пределах, конечно. Отдашь через год, через два. Через три. Он же не будет ставить тебя на счетчик. А за это время тебе, может, снова подвернется что-нибудь вроде этой сделки с чаем. Или другое.

– Что же получается: вместо того чтобы искать преступников, я буду искать, кому впарить конфискатный товар? – Денис зло усмехнулся. – Нет уж, спасибо.

– Но ведь все люди так…

– Я уже слышал.

– Ладно, ладно…

Она обхватила его руками, словно боялась, что он уйдет. Некоторое время они молча танцевали под звуки трубы Луиса Примы, потом Вера принялась тихонько щекотать языком его шею. Обычно она щекотала его так во время любовных игр, когда они лежали голые в постели и когда они катались по постели, взбаламучивая белье и сбрасывая на пол подушки, и сейчас Денису это помогло расслабиться. Он приподнял ее голову и поцеловал в губы. Они раскрылись навстречу, и горячий язык принялся искать язык Дениса. И очень быстро нашел его.

Они прижимались друг к другу все теснее, руки Дениса шарили по стройному женскому телу: прошлись по узкой спине, спустились на тонкую талию, обхватили бедра, погладили ягодицы, безуспешно пытаясь нащупать косые полоски белья.

– Я сегодня без трусов, – тихо прошептала она и прижалась теснее.

Дениса будто разрядом тока пробило – с ног до головы.

– А зачем? – вкрадчиво спросил он, увлекая в танце свою спутницу в коридор.

– Просто так…

– Ах просто так!

Тяжело дыша, он втянул Веру в ванную и запер задвижку. Сквозь маленькое окошко под потолком проникал свет из прихожей, фанерная дверь пропускала музыку и запахи из кухни.

– Ой, да ты что? Они же не пьяные… Вдруг стучаться начнут… Неудобно…

– Да ладно…

Денис приподнял девушку и посадил на стиральную машину. Она тут же обхватила его ногами. «Похоже, у нее это отработано», – мелькнуло на задворках сознания – там, где вытесненная шквалом эмоций, ютилась рациональная часть его бытия. Ну мелькнуло и мелькнуло: в такие моменты к логике и разуму обычно не прислушиваются, для философии выбирают другое время…

Горячие ладони Дениса скользнули по гладкой лайкре, обтягивающей внутренние поверхности девичьих бедер, добравшись туда, где они соединяются и где было еще горячее, принялись исступленно гладить, добавляя своего жара… Вера закрыла глаза и, постанывая, запрокинула голову. Он придвинул ее вплотную, так что нижняя часть живота прижалась к жаркой промежности. Словно договорившись, они принялись одновременно тереться друг об друга, как будто то, к чему шло дело, уже началось. Денисов младший брат рвался наружу, как будто хотел прорвать ткань штанов, словно девственную плеву проткнуть паутинку колготок и ворваться в уютную горячую норку…

Денис вынул «калашников», щелкнул клинком, по черному краю пробежал тусклый свет, бликуя на бритвенной заточке. Ножевая сталь привыкла открывать человеческое тело, но у этого клинка была другая судьба – второй раз он шел по совсем иному пути. На этот раз Денис сам справился с колготками: когда он осторожно прикоснулся лезвием к натянутой ткани, она лопнула, открыв доступ к тому огненному и влажному, что изображал судмедэксперт, ромбовидно соединяя ладони.

Труба золотисто вытягивала верхнюю октаву, звонко смеялась Таня Лопатко, что-то неразборчиво рассказывал Виктор. Вжикнула «молния» ширинки. Младший брат чуял цель и рвался наружу, как готовая к старту ракета.

– Отдай им этот диск. И у нас будут деньги.

Руки еще двигались по инерции, а уши вслушивались в ее голос, разум воспринимал слова, которые медленно проникали в сознание, в рациональную его часть. Секунда, две. Потом труба умолкла, все звуки пропали, пол под ногами исчез. Денис качнулся и остановился.

– Какой диск?!

Конечно, он ослышался или ошибся. Речь идет о чем-то ином. По-другому просто быть не может! Как не может Джоди заговорить человеческим голосом.

Из полумрака на него смотрели ее огромные блестящие глаза.

– Ты знаешь, какой.

Это все равно что прямой в голову. Джоди не просто заговорила. Она задала вопрос, который мог задать только шпион.

Денис остолбенел. Младший брат опал и съежился, так же как эмоциональная часть сознания. Теперь рацио взяло верх.

Ты знаешь, какой. Нет, погодите. Этого не может быть. Откуда ей известно? Она что… Нет, должно быть какое-то разумное объяснение, не то чудовищное, которое приходит в голову.

– Не смотри на меня так, Денис, милый. Это всего лишь кусок пластмассы, – шептала она. – Мы получим за него огромные деньги. Огромные. Мы много лет не будем ни в чем нуждаться, мы поедем и полетим, куда захотим, будем покупать вещи, которые нам нравятся, мы купим себе целый пляж с белым песком и будем с утра до вечера валяться на солнце и любить друг друга…

Она все еще сжимала его ногами, руками вцепилась в плечи и вытянула губы для поцелуя.

Денис отшатнулся.

«На нарах мы будем валяться, или еще хуже – в сырой земле!»

В красивом теле Веры сидел инопланетный монстр, который может сожрать и его самого, и Таню с Виктором, и всех остальных людей…

В мудром психологическом кинофильме эта мизансцена была бы решена так: хлесткий удар наотмашь, пощечина, она падает, закрыв лицо, он произносит одно-единственное слово типа «мразь» или «стерва» и уходит. Звучит тревожная музыка.

Но в жизни сыграть ее таким образом не выходило. Какая там пощечина! Он был парализован. Завывания трубы и смех Лопатко доносились как сквозь толстый слой ваты.

«Оркестр гремит басами, Трубач выдувает медь…»

Мир мгновенно изменился. Денис впервые за все время подумал, что он ее по-настоящему любил. Но подумал отстраненно, без боли. Равнодушно. Так смотрят пассажиры скорого поезда на жителей захудалой деревушки у железной дороги. А те, в свою очередь, так же безразлично смотрят на пассажиров. Это разные миры, им никогда не пересечься.

– Ну, что же ты? – Она притянула его к себе. – Давай, я хочу тебя!

– Что-то мне плохо, – выдавил он. – Пойду блевать…

Пошатываясь, он вошел в комнату, коротко кивнул повисшей на Викторе Тане Лопатко и сделал ей знак глазами в сторону кухни.

– Идем покурим, – сказал он в пространство. Голос скрипел, воздух с трудом проходил сквозь связки.

Не успел он выкурить сигарету и до половины, Таня появилась на кухне. Розовая, красивая, с блестящими глазами.

– Чего ты такой странный сегодня?.. Дай прикурить, – она ткнула кончик сигареты в пламя зажигалки и выпустила короткую струю дыма Денису в лицо.

– Так чего ты мне подмигивал, а? Я Витьку, бедного, бросила посреди песни, он мне таких историй нарассказывал… А?

– Идем на лестничную площадку, – сказал Денис. – Разговор есть.

– Какой еще…

– Закройся. Идем.

Он взял ее за руку и выволок на площадку, они поднялись на один лестничный марш и встали у окна. Денис говорил шепотом, а Танька, слушая его, сперва только молча пыхтела сигаретой, потом принялась хихикать.

– Ты что, Петровский?.. Ой… Мама!.. Ты сбрендил совсем, что ли? Вера – шпио-о-он?!.. Иностранная разведка? Поставила тебе микрофон? – Она перегнулась надвое, присела на корточки.

– Ой уписаюсь, Денис… Я тебе… Ой не могу. Ты… Я тебе банку помидоров маринованных сейчас открою, слушай… Ой! Это лучшее средство от всех шпионов, от маленьких зеленых слоников и от белых лошадок…

Денис присел перед ней, взял ее за плечи и встряхнул.

– Я тебе серьезно говорю, Таня. Прекрати истерику. Это не шутки. Вера знает об одной секретной вещи, о которой никто на свете знать не должен. Она – не тот человек, за которого себя выдает…

– Она – мужчина?! – Танька развеселилась еще больше.

Денис несильно ударил ее по щеке.

– Мы можем потом не выйти отсюда. Пошла серьезная игра. Виктор, я думаю, с ней заодно, у них наверняка есть оружие. Поэтому нам нужно уходить прямо сейчас.

– А при чем тут Виктор?

Таня больше не смеялась. Она пристально смотрела на Дениса, положив голову на ладони.

– Он же с ней с самого начала, Вера меня с ним познакомила. Они вместе…

– Застегни ширинку.

– Что? Ах да… Извини…

– Ты – алкоголик, Петровский, – произнесла Таня, делая ударение на каждом слоге. – Ты очень болен. До меня доходили раньше какие-то грязные слухи, но я даже не представляла, насколько все серьезно.

Она поднялась с корточек, поправила юбку.

– У тебя крыша поехала. Тебе нельзя пить ни грамма.

Она подобрала свой окурок, который упал на пол, когда Денис ее ударил, повертела в руках, раздумывая, что с ним делать, потом с силой бросила снова на пол.

– Ведь нормальный вечер был, а? Все коту под хвост. Вот так всегда…

Она стала медленно спускаться вниз, у самой двери остановилась.

– Может, вызвать кого-нибудь, чтобы приехали за тобой? Я имею в виду маму, например, или друзей?.. У тебя есть друзья, Петровский?

Не дождавшись ответа, она махнула рукой и вошла в квартиру.

Денис докурил сигарету и тоже спустился, тихо вошел в темную прихожую, взял свои вещи. Из гостиной доносилась музыка. Таня, обхватив Виктора за плечи, снова повисла на нем, Веры видно не было – возможно, сидела за столом, а может, ждала его в ванной. Или звонила по телефону… Всего два слова: «Он отказался…»

«Если она настоящая шпионка, они не выпустят меня, – подумал Денис. – Или она не шпионка? Или он в самом деле – параноик? Как же, как же… Дурак – это еще возможно, потому что даже на секунду не задумывался, откуда у этой девушки такой интерес с моей скромной персоне. Любовь с первого взгляда, ага. Идиот».

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. На площадке набросил куртку и шарф, подошел к окну, посмотрел вниз. Подъездная дорога была забита припаркованными автомобилями, – поди-ка разберись, дожидаются там его или нет. Денис поднялся наверх – пятый этаж, и еще одним маршем выше, где свет зажженной спички выхватил из темноты обитую жестью дверь чердака. Он погасил спичку, прислушался. Тихо.

Когда-то Мамонт учил его открывать замки, во всяком случае простые. Этот замок был простым, отжать собачку удалось за минуту. Переход по чердаку в противоположное крыло дома – еще минуты три. Там дверь тоже была закрыта на замок, – но уже снаружи. Пришлось немного приналечь плечом. Петли, к счастью, были хлипкими, и большого шума и гама не получилось. Через десять минут после того, как он покинул квартиру Тани Лопатко, Денис вышел из первого подъезда, прошел по узкой дорожке вдоль стены, обогнув дом, пересек палисадник и вышел на освещенную фонарями дорожку. Здесь его, по крайней мере, никто не дожидался.

Когда впереди показалась остановка, Денис увидел отходящий автобус – последний, наверное, и побежал к нему, отчаянно махая рукой. Водитель заметил его и притормозил. Передняя дверь с лязгом открылась.

– Спасибо, – сказал Денис, вскакивая на подножку. – А какой это маршрут?

– Девятнадцатый, – пробурчал водитель.

Денис сел на застывшее сиденье. Автобус тронулся. Девятнадцатый. Черт с ним, все равно! Ехать ему некуда. Если следовать закону шпионских кинотриллеров, то сейчас он должен сделать один звонок, только один, чтобы завертелась громоздкая и мощная государственная машина. В воздух взмывают не знающие керосинового лимита вертолеты, с радостью выпрыгивают из постелей сонные оперативники, мчит в машинах неукротимый спецназ, наглухо перекрывается государственная граница… Короче: «Внимание, всем постам!»

Каким постам, уважаемый товарищ режиссер? Кто может командовать «всеми постами»? Уж конечно не рядовой опер или следователь, и даже не руководитель розыскной операции. Пока их поднимешь, эти посты… Это когда разбойное нападение, грабеж или убийство. А когда ничего нет? Ни трупа, ни потерпевшего, ни заявления, ни желания работать? Когда есть только одно слово, истолкованное как шпионаж? Ясно, куда пошлют идиота, таким образом это самое слово истолковавшего!

Но завтра Холмс потрясет свою беспечную Контору!

А сегодня? Куда ему деваться? Дома ночевать нельзя, если он и идиот, то не до такой же степени! Значит, придется ехать… Скажем, к Валерии. Ну да… Так она и разбежалась навстречу! К тому же этот адрес тоже засвечен… Разве что на работу. Там ему никто засаду устроить не догадается…

* * *

Спать на сдвинутых стульях, мягко говоря, не очень удобно. Поэтому уже в семь часов Денис был на ногах. Кое-как привел себя в порядок: умылся холодной водой в туалете, поскребся старым станком, выпил кофе с печеньем. Одежда была в пыли и паутине. Он вспомнил, как пробирался через темный чердак и выбивал двери… Н-да-а… Тлетворное воздействие алкоголя… Теперь насмешек не оберешься! Да Танька и обозлилась: он там что-то такое про ее Витечку сказал…

Но как бы там ни было, пусть он переборщил и перебдел, пусть выставился клоуном, но про говорящую Джоди он не придумал! Вера сказала про то, чего она знать никак не могла. И этот факт перевешивал все допущенные им глупости и огрехи!

В восемь хлопнула входная дверь: на вахту заступил Ваныч. Заглянул, спросил: «Ты что, ночью сигнализацию снимал?» Неодобрительно покачал головой и молча ушел. Потом протопал к себе помощник прокурора Боревич, почти сразу следом пришел Шур, потом Курбатов. Прокуратура оживала.

Ровно в девять Денис сел на телефон и попробовал дозвониться до Белова. Минут сорок было занято, а потом никто не поднял трубку. Ладно, отложим, придется заняться текущими делами.

Денис связался с ГАИ и пробил номер машины Ларионова, на которой его вчера подвозили, – она была зарегистрирована в прошлом году на Самойлова Александра Гавриловича. Запросил данные на Самойлова в архивах ФСБ и в картотеке уголовного розыска. Заново изучил заключения судебно-медицинской экспертизы трупов Синицына и Рогова. Сравнил размеры и форму раневых каналов с очертаниями пуштунского «клыча», увиденного накануне у Ларионова. Похоже. Но штука в том, что ему нужен не такой нож, а тот самый нож!

Потом решил заглянуть к Лопатко, как-то загладить впечатление, что он испортил вчерашний вечер. Но кабинет был заперт. Домашний телефон тоже не отвечал. Может она прямо из дома отправилась в СИЗО? Или на экспертизу…

В обед Таня так и не появилась. Денис всерьез обеспокоился. Несколько раз набрал квартирный номер – длинные гудки. Пошел в приемную. Каждый оперативный работник должен докладывать о своем местонахождении. Спросил у секретаря: «Отзванивалась ли Лопатко?»

Маргарита покачала головой: «Нет, наверное заболела, она ведь очень дисциплинированная…»

Заболеешь после пьянки! Скорей всего, они с Виктором валяются в постели, отключив все штепсели. Возможно, поехали куда-нибудь… В ОВИР, к примеру, оформлять Тане визу. Или сидят в кафе, Виктор травит ей байки про Новую Зеландию…

«Нет, – сказал себе Денис. – Не травит. Игра закончена, никаких баек. Не видать Тане Новой Зеландии…

Денис позвонил начальнику угрозыска Суровцу.

– Здравствуйте, это Петровский. Что-то Татьяна Леонардовна Лопатко на работу не вышла. Да и телефон не отвечает. Адрес знаете? Да, пошлите кого-нибудь – опера или участкового…

– А что, есть какие-то основания… – настороженно спросил Суровец. Не каждый день пропадают следователи прокуратуры. Если что – это целое ЧП!

– Да нет. Она мне должна акт экспертизы отдать, срок горит, надо дело сдавать.

– Ну хорошо, проверим, – сомнение в голосе Суровца не исчезло.

– Спасибо. И сразу перезвоните мне.

Он набрал в чайник свежей воды и поставил кипятиться. Открыл окно, собрал с карниза снег, слепил снежок и запустил им в сидящего на тополе грача.

Раздался телефонный звонок. Он резко сорвал трубку.

– Алло!

– Ну почему ты опять не позвонил мне? Я же всю ночь не спала, все глаза проглядела!..

Это была мама.

– Извини, я потом объясню, мне сейчас должны звонить. Все, пока.

Он положил трубку. Вода закипела. Денис разболтал себе в чашке растворимый кофе, придвинул папку с делом Синицына и сел читать.

Суровец позвонил через полтора часа лично. Не перепоручил оперу или участковому. И это было плохим знаком.

– Короче, ситуация такая, – сухо сказал он. – Мой опер дверь отжал, зашел в квартиру, а там… Короче, выезжайте, это ваша подследственность…

В переводе на обычный язык это означало, что в квартире Лопатко совершено убийство. Но сейчас следователь не хотел понимать профессионального языка.

– Что там? – спросил он, перестав дышать. Сердце билось где-то под горлом. Но голос он удержал спокойным.

– Что, что – труп, вот что! – раздраженно сказал Суровец.

– Один?

– Что?

– Сколько трупов?

– Ты что, Петровский? Тебе одного мало?! Я тебе говорю, Таню Лопатко убили!!

Деревянной рукой Денис положил трубку на рычаг.

Глава шестнадцатая

Шпионская сеть

Стук в дверь.

Это Вася Дерзон. Он только что с улицы, на его отороченной мехом бейсболке блестит подтаявшая снежная проседь. Лицо темное, растерянное, в руке мокнет давно потухший окурок.

– Ну что?

– Вот, только приехали, – сказал Вася.

– Приехали, – понял Денис. – Ну и?

– Рахманов это… тоже был. Зовет к себе в кабинет. Прямо сейчас. Общее собрание типа.

Предполагалось, что Денис тут же встанет из-за стола и проследует на общее, типа, собрание. Но Денис не вставал. Вася потоптался на месте, громко шмыгнул носом, потом вытер под носом рукавом и внимательно рассмотрел рукав.

– Да все наши, считай, были там, – сказал он. И уточнил: – Дома у нее.

– Хорошо, я сейчас приду.

Денис встал и вышел из-за стола, но вместо того, чтобы направиться к двери, подошел к чайнику, поднял его и поболтал, проверяя, есть ли там вода.

– Я сейчас иду, Вася, – повторил Денис. Он налил в чашку холодной воды, насыпал три ложки кофе и выпил, не размешивая. Мокрый кофейный порошок он разжевал и съел. Вася продолжал топтаться у двери. – Так что там было?

– Ножевое, – Дерзон снова шмыгнул носом. – В сердце, через ключицу. Бумажник в сумочке, деньги на месте, сережки там, кольца… Ничего не взяли.

– Да, конечно, – проговорил Денис.

– Чего?

– Ты иди, – сказал Денис. – Я через минуту.

– Так Рахманов сказал…

– Я сказал: иди.

– Ладно.

Дерзон шмыгнул на прощание носом и ушел. Денис вернулся к столу, достал из ящика покрытый на удивление ровным и бесстрастным – будто не он писал – почерком лист и прочел еще раз. Добавил несколько фраз в конце. Прочел вместе с добавленными фразами. Поставил число и подпись. Вверху вывел печатными буквами: РАПОРТ. Сложил лист вчетверо и спрятал в нагрудный карман. Затем поднялся из-за стола, продолжая мысленно процеживать текст то глазами Белова, то глазами Заишного, сделал несколько шагов к двери, остановился. От текста, который он только что составил, зависело очень многое. Они прочтут его, и – что? Вздохнут с сожалением? Тоже подумают, что он параноик?

«…из чего могу заключить, что в г. Тиходонске активно работает разветвленная шпионская сеть, смыкающаяся как с чиновниками областного ранга, так и с криминальными структурами…»

Он подумал, что переписывать все-таки ничего не станет. Как это они говорили в детском саду: «Первое слово дороже второго»? Так тому и быть.

* * *

В кабинете у прокурора собрался весь личный состав. Но это не было похоже на обычную оперативку. Маргарита тихо плакала, все остальные стояли со скорбными лицами, у Дерзона и Вышинца блестели глаза.

– Случилось… Вы знаете. Случилось черное дело. Вчера Татьяна Леонардовна была здесь, с нами. Работала. Смеялась. Переживала за свое дело. Переживала так, как она одна это умеет… Умела.

Рахманов прокашлялся, достал носовой платок и приложил к рту.

– Сегодня ее нет с нами…

Медленно, будто пересчитывая, он окинул взглядом работников прокуратуры, собравшихся в его кабинете. Все стояли, сгрудившись у дальнего от прокурора торца Т-образного стола. Прокурор тоже встал, тяжело опираясь на столешницу.

– Подонок, который это сделал, знал, что поднимает руку на представителя Закона. Видел, что поднимает руку на женщину. Одинокую и беззащитную. На нашего товарища… У нее не было сокровищ, не было дорогих безделушек, валюты в чемоданах. Ничего такого. У нее были только профессиональная честь и совесть. Честь и совесть. Это у нее хотели отнять…

Прокурор вышел из-за стола, шаркая по-стариковски ногами, подошел к несгораемому сейфу, открыл его и достал оттуда бутылку коньяку.

– Хотели отнять и не отняли. Не вышло… Александр Петрович, – он показал Курбатову на поднос с графином и стаканами, стоявший на столе. Курбатов стал расставлять стаканы. – Не отняли, подонки. И наш святой долг сейчас – найти их, гадов, и раздавить, как клопов!

Он разлил коньяк по стаканам. Секретарша, стоявшая позади всех в углу, вдруг громко разрыдалась и выбежала из кабинета. Рахманов поднял свой стакан.

– Помянем Татьяну Леонардовну, товарищи.

Все выпили и молча постояли. Коля Вышинец с грохотом поставил свой стакан на стол и сдавленным голосом произнес:

– Гады. Порву-у… Суки…

Он покачнулся, задев Дениса плечом, и отошел к стене, продолжая бормотать себе под нос какие-то угрозы. Похоже, что он сегодня уже пил.

– Теперь к делу, – сказал прокурор и сел. – Александр Петрович, вы, как самый опытный следователь, берете дело на себя. Что у нас есть?

Курбатов коротко доложил результаты предварительного осмотра и допроса соседей. Следы вечеринки в квартире, четыре столовых прибора на неубранном столе, отпечатков – море разливанное. Соседи видели то ли одного, то ли двоих молодых людей – и девушку, симпатичную, модно одетую. Музыка играла, но песни не орали, не дрались, все было чинно и спокойно… Уголовный розыск отрабатывает все квартиры. Словом, идет работа.

Потом неожиданно слово взял Вышинец. Он вышел к столу, постоял, уставившись на пустые стаканы и придерживая виски кончиками пальцев, словно там что-то грозило отвалиться. Потом произнес:

– У меня есть пара слов, товарищи. Я хочу сказать о Тане Лопатко. Она была опытный следователь… Я ее знал. Как никто здесь ее не знал…

Курбатов поднял бровь, Денис повернул голову.

– И я должен сказать, – Вышинец зажмурился, как от сильной головной боли. – Вы не понимали ее. Никто. А мы с Таней близки…

– Здесь не панихида, – резко прервал его зампрокурора Панин. – Иди проспись сперва.

– А вы мне рот не затыкайте, – медленно проговорил Вышинец. – Я уже не мальчик, к вашему…

– Заткнись, – рявкнул Курбатов.

Вышинец растерянно заморгал, лицо его скривилось. Вася Дерзон подошел к нему, что-то сказал негромко и, положив руку ему на плечо, увел прочь от стола.

– Ладно, хватит, – сказал Рахманов. Он занял свое привычное место во главе стола. – Доблесть не в разговорах, а в делах. Давайте за работу.

Денис ближе других стоял к дверям и вышел первый. Маргарита за своим столом пудрилась, перед ней лежала груда перемазанных тушью салфеток.

– Ну как, нормально? – Она повернула к Денису заштукатуренное лицо. – Ничего не видно?

– Ничего.

В коридоре он закурил и остановился рядом с урной. Из прокурорских дверей выходили один за другим – Шур, Панин, Дерзон, Климчук, Лапин, жалкий и мокрый Коленька Вышинец… Здесь чего-то или кого-то не хватало.

«Во всей прокуратуре был один-единственный нормальный человек, – подумал Денис. – Его вчера убили».

Курбатов еще некоторое время что-то обсуждал с Рахмановым и вышел гораздо позже остальных.

– Вас можно на пару слов, Александр Петрович? – Денис потушил сигарету в урне и подошел к важняку.

Тот посмотрел острым взглядом и молча направился к себе в кабинет. Денис пошел за ним.

– Я был у Тани вчера, – сказал он, когда они расположились по обе стороны широкого следственного стола: Курбатов в своем кожаном кресле с высокой спинкой, Денис – на стуле для посетителей. Или подследственных.

Курбатов отвернулся и зачем-то посмотрел в окно.

– Один столовый прибор, выходит, твой.

– Мой, – подтвердил Денис.

Курбатов привстал, продолжая что-то высматривать. Денис бы не удивился, если бы он сейчас достал леечку и принялся поливать кактусы, расставленные в горшках на подоконнике. Но тот лишь взял заботливо вычищенную пепельницу, задвинутую за горшки, и поставил перед собой на стол. Потом подвинул ближе к Денису.

– Ну, Петровский, – сказал он с какой-то даже веселостью в голосе. – Где какая срань случится, там обязательно твои пальчики, а?

Денис промолчал. Курбатов устроился в кресле поудобнее, высоко закинув ногу на ногу, достал сигарету и закурил, выпустив в потолок плотный конус сизого дыма.

– Хорошо. А остальные приборы – чьи?

– Об этом я и пришел рассказать, – сказал Денис.

Курбатов с улыбочкой разглядывал его, явно наслаждаясь моментом.

– Ну тогда рассказывай, Петровский, рассказывай!..

* * *

Рапорт возымел неожиданно мощное действие. Уже к вечеру следующего дня Белов вызвал Дениса на явочную квартиру, где выдал ему спецпропуск на завод «Прибор», открывающий свободный доступ к засекреченным материалам, и от лица замначальника областного управления ФСБ товарища Заишного выразил надежду на скорое и благополучное течение расследования.

– На этот момент ты – наша головная боль номер один, и управление все сделает, чтобы снова почувствовать себя здоровым организмом, – инструктировал Белов, сидя верхом на обшарпанном стуле и бросая косые взгляд на экран беспрерывно звонящего мобильного телефона. Вызовы Белов отклонял.

– Но продлится это недолго, и других болячек хватает, которые вот-вот вылезут. Так что пользуйся, пока дают. Обеспечим тебе архивы, охрану, машину, живую силу, ну и каналы связи – в любое время суток и без очереди. Как ветерану соцтруда и ВОВ. Вопросы есть?

– Мне нужна информация о первых лицах завода. Директор, замы, начальники лабораторий и цехов, старшие научные сотрудники… Все, что у вас имеется.

Белов достал из портфеля и положил перед ним папку с бумагами. Денису подумалось, что папка могла быть и потолще.

– Скажу сразу – интересного мало, – прокомментировал Белов. – Кадровый фильтр при устройстве на «Прибор» мощный. Так что искать будешь не здесь, а – там. На месте.

Денис просмотрел папку – это были ксерокопии из личных дел и досье, по три-четыре листика формата А4 на каждого начальника. Родился там-то, учился там-то, трудовую деятельность начал там-то, зарекомендовал себя как грамотный специалист… и так далее. В самом деле – ничего интересного. Правда, Денис наткнулся на знакомую фамилию – Пименов Николай Васильевич, начальник отдела кадров. Как Денис и предполагал, старый зануда был полковником КГБ в отставке, третью звезду на погоны он получил перед самым увольнением в запас. Так что теперь они вроде как коллеги.

– Ну и самое главное: «Прибор» работает на оборонку, что для тебя не секрет. По сути это производственная база нескольких закрытых учреждений типа НИИ экспериментальной физики и филиала Российского института электронно-оптических систем. Назвать тебе все, что они там внедряют и экспериментируют, я не смогу, поскольку и сам не знаю.

Но судя по содержимому диска, который был у Синицына, утечка произошла из отдела конверсионных проектов. В рамках конверсии отдел занимался разработкой установки для очистки воды от нефтяной пленки, установками для резки металлов, какими-то оптическими приборами, только все это была «крыша». А основное занятие – создание боевой лазерной установки. Похоже, каких-то успехов они добились… Так что копай сразу там и не распыляйся. Отдел существует двенадцать лет, и все это время его возглавляет один и тот же человек – Лохманенко Игорь Борисович. Талантливейший, говорят, человек… Если не врут, конечно.

* * *

В 6.45 утра к подъезду подкатила «Лада»-«десятка», и тут же в кармане у Дениса зазвонил мобильный.

– Это Миша. Мы внизу.

– Хорошо, спускаюсь, – сказал Денис.

Он отставил в сторону тарелку с недоеденным омлетом, отпил кофе из чашки и быстро оделся.

– А они кто такие? – спросила мама. Она обеспокоенно наблюдала за «десяткой» из окна кухни, приоткрыв штору.

– Мои секьюрити, – бросил Денис, выскакивая за дверь. – Ну, я побежал. Пока.

Миша сидел за рулем, Дима рядом с ним. У обоих макушки упираются в крышу салона, плечи подпирают дверцы, и от обоих за версту несет лосьоном «Адидас». Это его «ангелы-хранители», они с ним с утра и до вечера. Возможно, есть и ночные «ангелы», что сидят в каком-нибудь неприметном «жигуленке», припаркованном у соседнего дома, покуривают сигарету за сигаретой да поглядывают по сторонам. Но это Дениса мало интересовало.

Диму и Мишу он оставил у проходной, а в фойе административного корпуса его ожидала другая парочка – Виктор и Роман, два оперработника Тиходонского управления ФСБ. Именно они курировали «Прибор». Краткий визит к Пименову: быстрый взгляд старого гэбэшника на спецпропуска, звонок по телефону куда-то наверх, рукопожатия и не очень искренние пожелания успешной работы. Затем Виктор и Роман отправились нанести визит вежливости к гендиректору Добровольскому, где их, без сомнения, уже ждали, а Денис свернул по коридору направо, а потом еще направо и на один лестничный пролет вниз – там, в полуподвальном помещении, за дверью с кодовым замком, находился участок электронных конструкций, одно из подразделений конверсионного отдела. Инженеры расслабленно попивали кофе и обсуждали последние новости, готовясь начать рабочий день; начальник отдела Карпухин Денис узнал его по фото в копии личного дела, – усевшись на заваленный бумагами стол, подкручивал отверткой винтик на дужке очков. Сюда бдительный кадровик Пименов позвонить еще не успел.

– Вы ко мне? – поднял глаза Карпухин. – А по какому, собственно…

В кабинке с Карпухиным Денис провел около часа. Когда он поднялся наверх, Виктор и Роман уже ожидали его в фойе.

– Порядок, – сказал Денис. – Как у вас?

– Лохманенко на месте. Ждет, – сказал Роман.

– Нет, к нему мы пока что не пойдем. Пройдемся сперва по «низам».

– А как же…

– Ничего. Подождет. Мы к нему в последнюю очередь придем. Когда созреет.

То что Денис задумал, не было каким-то ясным планом, – скорее импровизация. После беседы с Карпухиным у него остался неприятный осадок. Чем-то гнилым попахивало в удельном княжестве товарища Лохманенко. Карпухин очень боялся своего босса и сперва наотрез отказался говорить со следователем. Но когда Денис «наехал» на него в лучших традициях старшего товарища Александра Петровича Курбатова: «Каждый баран висит за свою ногу», «Лучше стучать, чем перестукиваться», ну и так далее, – начальник участка, понизив голос, вывалил перед ним целый ворох грязного белья: монтажники спирт для пайки особо ответственных блоков выпивают, а контакты протирают ацетоном, блоки на вибростенде испытывают четыре часа вместо положенных двенадцати, военпред трахает начальницу ОТК, какая тут объективность при госприемке?

– А куда же начальник отдела смотрит? – довольно искренне возмутился следователь Петровский.

– А ему есть куда смотреть! Без очереди получил квартиру в заводском доме, а прежнюю, трехкомнатную, не сдал! Кутит в кабаках с проститутками, несколько раз напивался в кабинете, говорят даже, с каким-то грузчиком живет…

«Обычное дело, – подумал Денис, не сразу осознав последнюю фразу. – Во времена вседозволенности все начальники чудят как хотят. Еще и похлеще бывает… Хотя…»

– Как с грузчиком живет? Где живет?

– Как с женщиной в смысле. Где, не знаю, – с добросовестной точностью ответил Карпухин. И тут же добавил:

– Все это, естественно, между нами. И без протокола!

Верить ему на слово Денис не собирался. Но решил собрать обширную информацию: когда копаешь глубоко, обязательно что-то раскопаешь.

– Хорошо, конечно. А вот теперь расскажите по существу: как у вас хранится секретная документация. Какие меры препятствуют ее копированию? Ксерокс на участке имеется?

Этот день и следующий ушли на то, чтобы встретиться и поговорить с работниками секторов конверсионного отдела. Сектор «К» занимался высокоточными оптическими приборами еще для советской оборонки, которые свелись к секретным разработкам боевого оптического квантового генератора, лазерного оружия то бишь. Очень скоро Денис понял, что информация, содержащаяся на Синицынском диске, касается проекта «Рапира», который успешно прошел полевые испытания и вот-вот должен поступить на вооружение российской армии. Но, как намекнули ему, это уже вчерашний день, и на «Приборе» вовсю идет работа над куда более мощным и перспективным проектом под кодовым названием «Копье», который, по словам начальника сектора Рыжкова, имеет стратегическое значение, так как «посадит Штаты на жопу».

Информация технического характера, которую сдаивал Петровский и оперативники, тесно переплеталась с информацией личной. Средняя зарплата в отделе была немаленькая – около восьми тысяч, а у начальника с премиями выходило все четырнадцать, но на шикарную жизнь в наше время на эти деньги не разгонишься. А вот Лохманенко якобы разгонялся. Техник-лаборант Пискунов, обслуживающий установку высокого напряжения, однажды пригласил новую девушку в «Бригантину» и накормил ужином на шестьсот рублей, чем поразил избранницу и добился если не руки и сердца – такая задача им и не ставилась, – то того, чего обычно подобным способом добиваются. Сумма затрат вознесла его в собственных глазах, в глазах девушки и должна была прославить среди товарищей по труду, но злой случай все перепортил.

Потому что Пискунов увидел, как из отдельного кабинета выходил Лохманенко в компании какого-то мужчины и двух холеных девиц с повадками валютных проституток. А разговорившись с официантом, любознательный пролетарий узнал, что компания отужинала на двадцать две тысячи, да еще тысячу оставила «на чай». Поэтому триумфальная история Пискунова многократно пересказывалась с использованием приема контрастного сравнения: «А эти гады почти тыщу баксов прожрали, да небось на блядей столько же потратили!» – и вызывала возмущенное негодование и классовую ненависть рабочего сословия.

Еще любопытный эпизод – тот самый работяга-грузчик. Был Лохманенко гомосексуалистом или не был (а все, с кем беседовал сам Денис, а также Виктор и Роман, даже не сомневались в том, что был, – и это несмотря на слухи о гулянках с девицами), но какая-то связь с неким пролетарием, работающим на опытном производстве, у него имелась. Половая или какая другая… Имелась до недавнего времени. А почему прервалась? Потому что пролетария убили. Прирезали по пьянке в общежитии.

Стоп. Вот с этого момента до Дениса стало доходить. Где работал? Где-то в цеху. Не в литейке, это точно, и не в гальванике. Тринадцатый механический? Может и там. Где-то на «Приборе», это точно. Фамилия, имя? Да кто его знает… Лохманенко точно знает, его и спросите. Денис показывал карточку Синицына: этот? Люди пожимали плечами. Оказалось, что в обществе предполагаемого полового партнера Лохманенко почти никто не видел; кто-то от кого-то что-то слышал – вот и пошло-поехало. Денис показал фото Пискунову.

– Да, – сказал пострадавший от социального неравенства Пискунов, – с этим человеком Игорь Борисович гулял тогда в «Бригантине».

– Ну, это все лирика, для знакомства, – Денис похлопал его по плечу. – А теперь расскажите, как вы получаете чертежи, да покажите, где храните рабочую тетрадь, прошита ли она, пронумерована как положено?

Все беседы и Денис и оперативники заканчивали вопросом о том, как хранятся грифованные документы, соблюдается ли порядок их выдачи, обновлены ли допуски сотрудников в свете последнего приказа. Поэтому очень скоро по заводу прошел слушок, что прокуратура и ФСБ в очередной раз проверяют режим секретности. То есть то, что на оборонных предприятиях проверяется регулярно. Рутина.

Однако проверка по секторам мало что дает, поскольку участки и лаборатории работают над узкими специальными задачами, по которым невозможно представить всю картину целиком. А кто же тогда эту картину может представить? Естественно, начальник отдела.

* * *

Лохманенко оказался невысоким лысоватым мужчиной крепкого телосложения, с крупным, изрытым оспинами лицом, похожим на картофелину. Оно и выражало ровно столько мыслей и эмоций, сколько может выражать картофелина.

На нем был отличный костюм, хотя галстук висел на шее не завязанный, словно Лохманенко только собирался его повязать перед приходом гостей, но почему-то забыл. Крохотный кабинет был обшит светлым дубом, а напротив рабочего стола стоял всего один стул. Зато на кронштейне висела видеодвойка «Филипс». Когда следователь вошел, Игорь Борисович слегка приподнял голову и, не тратя времени на приветствие, резким голосом сказал:

– Сколько времени вам нужно? В десять у меня совещание.

– У меня тоже совещание, – сказал Денис. – И тоже в десять. Постараемся управиться.

Лохманенко стянул с шеи галстук и, сложив его в несколько раз, положил перед собой на стол.

– Я не понимаю, зачем вы вообще ко мне пришли. По-моему, вы уже допросили весь завод и прекрасно обходились без моего участия. Что вы здесь вынюхиваете?

– Нас интересуют разработки боевого лазера, которыми занимается ваш отдел. Насчет вынюхивания – вопрос не ко мне.

– Ну занимается, – сказал Лохманенко, отвернувшись к окну. – Занимается. Хотя…

Он помолчал.

– Вы молоды и невежественны, и я не знаю, что и как вам говорить. Прочесть вам краткий курс квантовой физики? Но я не лектор, черт побери, не преподаватель, и я не Жванецкий, чтобы сыпать на вас глаголами!.. И почему я вообще должен это делать? На каком основании вы здесь все выню… расследуете?

– Можно включить телевизор? – спросил Денис, доставая кассету из маминой видеотеки.

Лохманенко пожал плечами, но насторожился. На бугристой картофелине наконец-то проявились эмоции. Напряженное ожидание и страх.

Экран зажегся. Шла передача «Тайные силы». Анатолий Тиунов рассказывал о Тиходонском феномене:

– Штурман Зименко заметил яркое световое пятно в направлении север-север-запад. Пятно приближалось к нам с очень высокой скоростью. В первые секунды была мысль о столкновении…

Картофелина отразила явное облегчение.

– Так вот из-за чего весь сыр-бор!

Начальник отдела незаметно перевел дух и быстро завязал галстук. Очень точно и умело, без всякого зеркала.

– У нас по этому поводу проводилось служебное расследование, виновные еще тогда получили строгие выговоры. Это вчерашний день. Просто сегодня старая история попала на экран. Результат всеобщего разгильдяйства и безнаказанности. Надеюсь, в этом я не виноват?

– И все же меня интересует соблюдение режима секретности, – сказал Денис. – Кто допущен к проблеме? Конкретно.

– Ладно. Лохманенко отвернулся от окна и сильно хлопнул ладонью по столу. – Хорошо. Конкретно – участок Сысоева работает над системами наведения и удержания луча, Карпухин работает над высокоточными локаторами, Ревзин – над информационным комплексом, Слива и Рыжков – над собственно рубиновым и газовым лазерами. Моя группа главного конструктора координирует их работу и объединяет результаты воедино. Всего допущенных сто двадцать человек. Полностью проблему представляют восемнадцать. Вместе со мной.

– На какой стадии находятся ваши разработки?

– На самой высшей точке, – чуть не по слогами произнес Лохманенко. – Комплекс «Рапира» проходит испытания на армейских полигонах. Что еще?

– Успешно проходит?

– Очень успешно. Дальше.

– Зря так волнуетесь, Игорь Борисович, – сказал Денис. – Вы так только себя задерживаете… И меня, кстати, тоже.

– Я задерживаю? – ядовито осведомился Лохманенко. – Нисколько. Можете быть свободны, молодой человек…

– Какой радиус действия установки? – перебил его Денис.

Лохманенко, набычившись, сложил руки на груди.

– Три – пять километров.

– Кто-нибудь из посторонних людей проявлял интерес к этим разработкам?

– Да. Главным образом – вы.

– Кто-нибудь еще?

– Нет.

– У кого может находиться вся документация по «Терре-6»?

Картофелина осталась бесстрастной.

– Только в секретной части. У Елены Ивановны Гонтарь. Это очень аккуратный и дисциплинированный человек. Лохманенко замолчал, но удержаться в избранном им же формате строгой сдержанности не смог. – А откуда вы знаете это название?

Денис поднял указательный палец.

– Вот в этом и вопрос! У вас много знакомых?

– Нет. Круг устойчивый и достаточно ограниченный.

– Посторонние люди пытались с вами познакомиться? Может, были какие-нибудь случайные знакомства – ресторан, девушки?

– Не пью. По ресторанам ходить времени нет – работа, знаете ли. И у меня, в конце концов, семья.

– Какие-нибудь подозрительные звонки по телефону?

– Нет. Нет и нет, черт побери! В США и Англии с конца шестидесятых работают над боевыми лазерами, и, насколько я знаю, они ушли далеко вперед по сравнению с нами! На кой им ляд, простите, наша «Рапира»? Бороться с насекомыми? Абсурд.

Лохманенко выразительно посмотрел на часы и поднялся из-за стола. Часы выглядели скромно, но поднатаскавшийся Денис распознал в них швейцарский дизайн.

– В общем так, молодой человек. Подытожим. Мои проекты интереса для иностранных разведок не представляют – это мы выяснили. Случайных знакомств я не завожу. По телефону со шпионами не общаюсь. На этом позвольте откланяться…

– Но у вас есть и другие разработки, – напомнил Денис. – Кроме «Рапиры».

– То есть? – озадаченно уставился на него Лохманенко. – Вы имеете в виду экологический комплекс «Пленка»? Это абсолютно мирное изобретение.

– Я имею в виду боевую установку «Копье». Ваш последний проект. Радиус действия – 100–150 километров. Или это тоже вчерашний день?

– Откуда вам известно про «Копье»?

– И это вопрос! – повторил следователь.

Лохманенко сел и снова набычился.

– Впрочем, догадываюсь. Ревзин или Карпухин… Ладно. Дело в том, что «Копье» – это лишь прототип, болванка, полевых испытаний еще не было, так что и говорить здесь абсолютно не о чем. В Оклахоме, в квантовом центре Планка, есть куда более смелые проекты – например пятисоткилометровый всепогодный луч, на который не влияет облачность… Но это тоже модель, которая, скорее всего, никогда не станет реальной боевой машиной. Таких проектов в мире – тысячи. Читайте научную периодику, молодой человек!.. Кстати, и основные принципы, по которым создавались и «Рапира», и «Копье», описаны там не один десяток раз, со всякими подробностями… Почитайте, почитайте.

Лохманенко встал, подошел к крохотному зеркалу, проверил узел галстука, подтянул его. Виктор и Роман ждали за дверью с наручниками, но он об этом не догадывался. А Денис должен был определить, есть ли основания задерживать Лохманенко или нет? Но пока не мог этого сделать.

– Вы были знакомы с Синицыным? – спросил Денис.

– Синицын? Кто он такой?

– Грузчик из механического цеха.

– Какой-то грузчик… – пробормотал Лохманенко своему отражению в зеркале. – Зачем мне грузчик?

– И это вопрос!

– Вы меня извините, молодой человек…

Лохманенко слегка улыбнулся.

– Есть такая поговорка: один дурак может задать столько вопросов, что на них и сто умных не ответят.

– Согласен, – кивнул Денис. – Значит, не знакомы?

Лохманенко повернулся к нему.

– По вашему голосу, молодой человек, я чувствую, что здесь скрывается какая-то каверза. Грузчик Синицын, двенадцатый механический… – Он нахмурил лоб. – Да, мне приходится часто бывать на производстве, контролировать… Не без того… Синицын, Синицын…

Лохманенко почмокал губами.

– Нет, не знаю…

– А я не говорил, что он работает в двенадцатом цеху, – вскинулся Денис. – Я сказал, что он из механического цеха.

– Бросьте! – досадливо отмахнулся от него Игорь Борисович. – Бросьте эти ваши дешевые трюки! Как вам не стыдно? На заводе один-единственный механический цех, и его порядковый номер – двенадцать. И что тут такого?

– Сколько времени на ваших часах? – неожиданно спросил Денис.

Лохманенко оттянул манжету. Денис напряг зрение. Точно, «Луи Монэ». Обманчивая скромность говорит об ограниченности серии и высокой цене.

– Девять пятьдесят пять, мне пора.

– Вы довольны их ходом? – спросил Денис. – Я своими не очень… Больше понтов, чем точности!

Он тоже показал запястье, на котором мерно тикал «Константин Вашерон».

На неровной картофелине отчетливо отразился интерес. Более пристальный взгляд – и его сменила гримаса возмущения.

– Вы носите чужие ча…

Фраза была резко оборвана, но слово уже вылетело.

– Значит, вы все же были знакомы!

– С кем?

Денис протянул руку с фотографией.

– А-а, так это тот самый забавный мужичонка!.. – воскликнул Игорь Борисович. – Что же вы мне сразу не показали фото… Его фамилия Синицын? Что же, хорошо…

Он наконец довел узел до абсолюта, поправил воротник и одернул пиджак.

– Семь классов образования, полное невежество, девственное, я бы сказал… Но очень пытливый ум. Он однажды остановил меня в цеху, спросил что-то смешное, кажется, про опыт Майкельсона-Пиза по измерению углового диаметра небесных тел… Ну я ответил, мы пообщались немного…

Лохманенко полувопросительно посмотрел на Дениса.

– Вы были хорошо знакомы, Игорь Борисович. И встречались не раз. И ходили в ресторан. Вы же сразу узнали его часы. И, разумеется, прекрасно знали фамилию Синицына. Зачем вы уходите от ответа?

На столе у Лохманенко зазвонил телефон.

– Сейчас буду. Хорошо, – пробурчал в трубку Игорь Борисович и бросил ее на рычаг.

– А Рогова Дэ Дэ вы знали? – подчиняясь интуиции, спросил Денис. Часовой клуб, говорите…

– Дмитрия Дмитриевича я, безусловно, знал. Это человек моего уровня и моего круга.

– В каком ресторане вы с ним были?

– Ни в каком. Меня ждут, я должен идти, – сказал Лохманенко, направляясь к двери. – Надеюсь, вы меня не будете задерживать.

Фраза прозвучала двусмысленно, с учетом ожидающих за дверью наручников.

Лохманенко темнил. Его следовало опустить в ИВС, покрутить как следует и расколоть, как говорится, до самой жопы. Если бы он не был главным конструктором, доктором технических наук и лауреатом Государственной премии, Денис так бы и сделал. Но для крупной рыбины сеть умозрительных доказательств была тонковатой.

– Не буду, – ответил он и вышел.

Роман и Виктор смотрели выжидающе. Денис покачал головой. Следом вышел Лохманенко и с силой захлопнул за собой дверь.

– Хочу вам сказать кое-что на прощание, молодой человек… Я сижу на этом месте не для того, чтобы помнить в лицо всех грузчиков и отвечать на вопросы, связанные с ними. Я отвечаю на другие вопросы. Куда более серьезные… Будьте здоровы.

Главный конструктор сунул руки в карманы брюк и, наклонившись вперед, словно разглядывая что-то под ногами, быстро пошел по коридору.

– Кажется, мы ему не понравились, – сказал Роман.

Лохманенко остановился в конце коридора у лифта, поджидая, когда подъедет кабина. В их сторону он не смотрел.

– Взаимно, – сказал Денис.

* * *

– Девяносто пять идет, не меньше, – сказал капитан Миронов, обращаясь к своему напарнику сержанту Володько. – Серебристый, видишь?

– Вижу, – сказал сержант Володько.

– Спор? Ящик пива.

Сержант присмотрелся. Это была хорошая точка, «золотая высота» у Т-образного перекрестка, откуда простреливались все три улицы на несколько километров в каждую сторону. «Крайслер-себринг» двигался в самом начале улицы Освобождения, он только что повернул, почти не сбрасывая скорость, и, судя по звуку, водитель снова вдавил педаль газа в пол.

– Сто десять, – позволил себе не согласиться сержант.

– Стреляй.

– Так ведь все равно – погрешность, товарищ капитан…

– По фигу погрешность. Стреляй.

Сержант уже держал в руке «пистолет» радарного устройства, наблюдая за танцующими на мониторе цифрами. Тридцать пять… тридцать… восемнадцать… двести сорок… двести девяносто… Нахмурившись, он постучал указательным пальцем по кожуху «пистолета».

– Ну?

Капитан уже вышел на проезжую часть, нетерпеливо постукивая жезлом по колену.

– Не понял, – сказал сержант. – Галиматья какая-то.

Теперь цифры вообще исчезли и на их месте запульсировали непонятные значки, похожие на расчлененных человечков.

– Здесь ничего не разобрать, товарищ капитан!..

– Ну, Володько… – покачал головой Миронов. – С тебя ящик в таком разе.

Он энергично помахал жезлом и показал на обочину, призывая «Крайслер» остановиться. Взвизгнули тормоза. Машина, клюнув передком, прижалась к обочине и остановилась в каком-нибудь метре от Миронова. На асфальте остались отчетливые темные полосы. Стекло на водительской стороне бесшумно уплыло вниз. Капитан обошел машину и, наклонившись к окну, убийственно вежливым тоном произнес:

– Капитан Миронов. Добрый вечер. Ваши документы, пожалуйста…

В этот момент из-за поворота с ревом вылетела «Лада»-«десятка» с тонированными стеклами. Ее чуть не развернуло поперек дороги, но она сумела выровняться и, набирая обороты, устремилась вперед.

– Сержант! – рявкнул Миронов, повернувшись к напарнику.

Тот понял и подал знак «десятке» остановиться. Но «Лада» лишь слегка притормозила, проезжая мимо размахивающего жезлом Володько, мигнула дальним светом и умчалась.

Миронов выругался и тут же связался с центральным постом, сообщив номера и приметы нарушителя.

– Это называется «прощайте, права, навеки», – произнес он, отключая рацию. – Вот так. Ну а с вами что приключилось, что вы так спешили, гражданин…

Капитан заглянул в права.

– …Гражданин Лохманенко?

– Не ваше дело, – раздался с водительского сиденья неприятный визгливый голос. – Я запишу ваш личный номер, капитан, и завтра же утром, если мне сейчас же не вернут документы, вы отправитесь инспектировать проселки в Тмутараканском уезде!

– Так. Ясно, – спокойно произнес Миронов. – Выйдите, пожалуйста, из машины.

– Что?! Считайте, вы уже на проселке!

– Давайте, давайте, гражданин Лохманенко… Вам еще придется пройти тест в наркологическом диспансере. Это долгая и скучная песня, поверьте мне. А в случае неповиновения – также тест на лояльность органам правоохраны в камере предварительного заключения.

Внутри раздалась ругань, дверца открылась, и из «Крайслера» вышел раскрасневшийся то ли от возмущения, то ли от алкоголя водитель.

– Откройте багажник, – бросил Миронов. – Сержант!

Володько стал исследовать содержимое багажника. Миронов заглянул в салон, увидел симпатичную девушку на пассажирском сиденье, многозначительно хмыкнул. В этот момент загорелась лампочка на его рации.

– Четвертый на связи, – сказал капитан. – Что там у вас?

– Доложи обстановку, четвертый, – ответила рация голосом полковника Рябушкина. Голос был глухой и недовольный.

Капитан Миронов удивленно вскинул голову и доложил:

– Нахожусь на улице Освобождения, работаю с задержанным за превышение скорости «Крайслером-себринг» номер шесть-три…

– Хорошо, – перебил его полковник. – Теперь отойди на пять метров от машины.

– А лучше на пятьсот, – ядовито добавил Лохманенко, слышавший переговоры.

Капитан отошел в сторону.

– Отошел? Теперь слушай. Верни документы водителю и отпусти его на все четыре стороны. Машина в разработке. «Лада», которую ты хотел задержать – из Конторы, они пасли этот «Крайслер». Мне только что звонили из областного управления, обещали, что тебе глаз на жопу натянут, если еще раз перед ними махнешь своей палочкой. Так что номера – и эти, и те что на «Ладе» – на лбу себе напиши, чтобы не забыть. Понял?

– Понял, – побелевшими губами произнес капитан Миронов.

– Тогда выполняй. Конец связи.

* * *

Сначала это было маленькое пятно почти правильной округлой формы.

Родители в гостиной смотрели телевизор, а мальчик играл в космическую стратегию «Пираты Южной Галактики». Отец купил ему этот диск только вчера, но мальчик успел пройти уровни новичка и профессионала и теперь сражался на черных полях вселенной в роли эксперта высшей категории. У него была цепкая память и живое воображение – что встречается в одной голове крайне редко. Иногда он вспоминал про пятно и переводил взгляд на потолок.

Пятно постепенно увеличивалось. И это было правильно.

Потому что на самом деле потолок был не потолком, а Главным Монитором звездолета, а пятно на потолке было не пятном, а загадочным материком далекой загадочной планеты. А каждому астронавту известно, что при приближении к планете материки увеличиваются в размерах и меняют очертания.

Вот и пятно уже было не круглым, а скорее похожим на собачью голову с густой растрепанной шерстью.

Мальчик подумал, что назовет планету Рекс.

Потом он снова на какое-то время ушел с головой в компьютерную игру, пока родители не позвали его ужинать.

– Я открыл новую планету, – сообщил он за ужином. – Называется Рекс.

– Жизнь там есть? – поинтересовался отец.

– Пока не знаю. Трудно разглядеть. Надо подлететь поближе.

– Ищи воду. Если есть вода, значит, есть жизнь.

Отец всегда давал дельные советы.

Когда мальчик вернулся в свою комнату, пятно выросло вдвое, и теперь к голове собаки добавилось мохнатое и довольно безобразное туловище.

Он играл на компьютере до тех пор, пока из родительской спальни не раздался голос матери:

– Пора спать!

– Ага! Сейчас! – ответил мальчик, не отрываясь от экрана компьютера.

Чуть позже он выключил верхний свет и бросил под дверь полотенце, чтобы родители не увидели мерцающий свет монитора. Он играл до часу ночи, пока глаза не начали слипаться. Потом выключил компьютер и лег спать. Пятно на потолке находилось как раз над его головой, оно стало огромным.

«Экипаж, приготовиться, – передал мальчик по внутренней связи. – Через минуту входим в верхние слои атмосферы».

Это уже была не собака, это был огромный космический осьминог. Он бормотал на своем космическом языке: «Даб, даб, даб…» Мальчик свесил голову и увидел лужу рядом с кроватью. Капли размеренно падали с одного из щупалец осьминога на пол.

«Где вода, там жизнь», – удовлетворенно подумал мальчик, а потом уснул.

* * *

– Да-а, – со значением протянул слесарь, разглядывая стекающие по стене потоки воды. Он глянул под ноги и отошел в сторону, на более сухое и безопасное место. Пол в углу и детская кровать, которую только что передвинули в центр комнаты, покрыты кусками мокрой штукатурки и тряпками, которыми хозяйка квартиры надеялась собрать воду. Тряпки закончились, и теперь хозяева собирались пустить в ход старые газеты. Но это были напрасные старания – воды слишком много, она успела залить соседей снизу на четвертом и третьем этажах, а когда аварийная бригада покидала диспетчерскую, умолкнувший было телефон снова стал трезвонить: возможно, это были соседи со второго.

Вернулся запыхавшийся сантехник, он бегал на пятый этаж, откуда протекала вода.

– Никто не открывает.

– Может, спят? – предположил слесарь.

– Да ну, восьмой час уже…

– Значит, напились до отключки.

– Там кто-то должен быть, – тихим осипшим голосом произнес мальчик. Его только что переодели в сухую пижаму, высушили голову феном и напоили отваром валерьянки. – Раз есть вода, значит, кто-то там живет. Только он не хочет идти на контакт.

Слесарь посмотрел на него.

– Логично, – сказал он. – Значит, будем ломать дверь.

Перфоратор легко вошел в сердечник замка, осыпав пол металлической стружкой. Слесарь просунул в отверстие отвертку и выдвинул из пазов ригеля.

– Доброе утро! Подъем! – крикнул он, открывая дверь и входя в квартиру. Через порог на лестничную площадку выплеснулась вода. Слесарь невольно приподнялся на цыпочки, чтобы не замочить ботинки, но тут же вспомнил, что они и без того мокрые насквозь.

В прихожей был потоп. Потемневшая от воды ковровая дорожка собралась гармошкой, над ней плавал мусор и одинокая женская туфелька на высоком каблуке.

– Есть кто-нибудь дома? – снова крикнул слесарь.

Никто не отозвался.

– Во, смотри, – сантехник поднял с пола пластмассовую мыльницу, в которой лежал золотой кулон на цепочке.

– Ага, – отрывисто сказал слесарь и направился в ванную.

В ванной горел свет. Вода струей била из крана, ударяясь в колено женщины, которая лежала на дне ванны под розовой поверхностью, подобно огромной пластмассовой кукле. Кожа была неестественно белой и сморщенной, а глаза и рот женщины были открыты. Она была мертва.

– Мама родная… – пробормотал сантехник и тут же согнулся пополам, стравив завтрак себе на ноги.

Слесарь закрутил краны, вытер мокрые руки о комбинезон и достал из кармана телефон.

– Раз вода, говоришь, значит, кто-то живет… – произнес он, обращаясь неизвестно к кому. – Нет, брат! Значит, кто-то не живет…

Он набрал на трубке короткую комбинацию цифр и через секунду сказал уже другим тоном:

– Алло, это милиция? Тут женщина в ванне мертвая. Записывайте адрес…

* * *

– Кто прописан по адресу? – спросил Курбатов.

– Седых Вера Алексеевна, семьдесят девятого года рождения, – сказал дежурный.

Курбатов раскрыл записную книжку, торопливо перелистал ее и ткнул пальцем в одну из недавно заполненных страниц. Вера Седых… Есть.

– Я выезжаю.

Судмедэксперт и криминалист уже работали, когда он прибыл на место. Пол был застелен мокрыми изорванными газетами. Труп лежал в ванне, откуда успели спустить воду. Окоченевшие руки были приподняты над туловищем и разведены в стороны.

– Колотая рана у основания шеи, – сказал судмед, показывая красную дырочку над левой ключицей… – У кого-то из наших был труп с таким ранением…

– А у тебя? – Курбатов обернулся к Савицкому.

– Пока ничего. – Криминалист задумчиво пожевал мундштук беломора. – Воды было по лодыжку. В ванной бардак, как и везде. И ничего интересного.

– А газеты кто на пол набросал?

Савицкий пожал плечами.

– Сантехники, видно…

– И вправду бардак, – прорычал Курбатов.

Он позвал лейтенанта и велел ему привести жильцов из соседних квартир на площадке, а также с верхнего и нижнего этажей. А заодно разузнать, с кем из соседей погибшая была в приятельских отношениях. Пока лейтенант бегал, Курбатов обошел квартиру.

Было ясно, что он опоздал. Еще двенадцать часов назад Вера Седых была жива. Та самая Вера Седых, с которой Таня Лопатко провела последние часы своей жизни. Она пропала сразу после смерти Лопатко – телефон молчал, на работе она не появлялась, и Курбатов был на сто процентов уверен, что Вера пустилась в бега. Это ему было даже на руку, поскольку бегство косвенно указывало на ее виновность, а так как бегунья она была неопытная, нервная, то сама должна была засветиться, и Курбатов рассчитывал взять ее тепленькую не позднее, чем через неделю… Да он просто не сомневался, что именно так оно и будет!

Курбатов разозлился. Теперь ни Веры, ни косвенной виновности, ни задушевных бесед в камере СИЗО.

– Я помогала ей иногда по хозяйству, – протараторила женщина в спортивном костюме, соседка из квартиры напротив. – Борщик сварю, картошечки почищу, в квартире уберусь. У нас были прекрасные отношения, просто замечательные, вы ничего такого не подумайте…

– Вчера, вспомните, – перебил ее Курбатов. – Кто-нибудь приходил к ней?

– Ну-у… – Женщина состроила задумчивую гримаску. – Не знаю. Вообще-то у нее были кавалеры, но без этого… Без бандитизма. Все солидные такие, с положением…

– Кто именно? Имена, фамилии? Приметы?

– Ой, трудно сказать…

– Я часто видел двоих, – подал голос высокий лысоватый мужчина.

Он прокашлялся.

– Меня зовут Антон Григорьевич, мы живем как раз под Верой, в двенадцатой квартире. Это у нас потолок рухнул ночью…

– Кого вы видели?

– Один пожилой. Лет под пятьдесят. Невысокий. Лицо такое невыразительное. Ну…

Антон Григорьевич потер ладонью заросший утренней щетиной подбородок и усмехнулся.

– Кирпича просит. Нос крупный, лоб невысокий, глубокие залысины. Одевается хорошо. И машина хорошая.

– Что за машина?

– Ну, такая… – Он покрутил рукой в воздухе. – Спортивная. Серебристая. Американец, кажется. Запер меня однажды – поставил машину так, что мне утром было не выехать. А тут сына надо в школу отвезти и самому на работу не опоздать. Пришлось сигналить, пока он не вышел и не отогнал ее в сторону. Еще недовольный такой был…

– Госномера записали?

Антон Григорьевич пожал плечами.

– Так ведь… Нет. Если бы не досигналился до него, тогда, возможно…

– Я помню номера, – вдруг показалась рядом мальчишеская голова. – И марку помню. Это «Крайслер-себринг», «купе», двигатель три литра, рядный, четырехцилиндровый, автоматическая коробка передач, разгон до сотни за восемь и три секунды. Вы записываете?..

– Ты почему еще не в школе? – нахмурился Антон Григорьевич. – Что за дела, Степан?

– Погодите, – сказал Курбатов. – Со школой мы как-нибудь утрясем. Так какие были номера у машины, мальчик?

– Эс шестьсот тридцать пять, эр ха двадцать один, – отчеканил мальчик. – Он все время бросает машину как попало. И у него задний бампер треснул, а он его скотчем замотал. И стекла с электроподогревом, и левое зеркало с электроподогревом, а резина низкопрофильная, семнадцатка…

– Погоди, – остановил его Курбатов. – Ты просто настоящий сыщик. Так, может, ты знаешь, как зовут этого человека? Ну, который водит эту машину?

– Нет, – с гордостью сообщил Степан. – Мне люди неинтересны. Я интересуюсь механизмами. И путешествиями. Вы играли в «Пиратов Южной Галактики»?

– Не играл. Но ты молодец. Теперь ты можешь идти в школу, – Курбатов потерял интерес к мальчику и повернулся к его отцу.

– Я так понял, что владелец «Крайслера» оставался у Веры Седых на ночь?

– Да, конечно.

– И как часто?

– Раз в неделю, два… Примерно так. Но в последнее время я его не видел. Зато где-то на прошлой неделе мы с ней встретились в лифте. Она была с другим парнем. Этот гораздо моложе.

– И как он выглядел?

– Обычный парень, лет за двадцать пять. Высокий, худощавый. Шатен. Зеленоватая куртка, кажется… Хотя не буду утверждать, что именно зеленоватая. Ничего такого, в общем, запоминающегося.

Курбатов заполнял бланк повестки. Он кивнул, не поднимая головы, затем отложил ручку и протянул повестку Антону Григорьевичу.

– Я вас жду завтра у себя. Адрес здесь записан. Время проставите сами, когда вам будет удобнее. Только предупредите меня где-то за час до встречи. Завтра мы поговорим обо всем этом подробнее. Все, спасибо.

Он поднялся, тщательно разгладил брюки и отправился в ванную.

– Какие новости, Савицкий?.. Ну ты и накурил здесь! – Он помахал перед лицом ладонью, разгоняя дым. – Хоть бы уж сигареты покупал приличные, что ли… Нашел что-нибудь?

Труп уже увезли, а вместе с ним уехал и судмедэксперт. Савицкий сидел на корточках, внимательно разглядывая эмаль на краях ванны и дымя беломором.

– Картинка в общем и целом такая. – Он глубоко затянулся, глянул на окурок и, поплевав на него, бросил в бумажный кулек. – Убийца сидел в квартире, не знаю как долго. На лоджии сухо, и там следы от мужских ботинок. У нее там пылища, давно не убирали, видно, а он принес на ботинках снег, который растаял и превратился в грязь. В общем, следы отчетливые. И довольно свежие. Много следов. Когда она пришла домой, он, по всей видимости, был уже здесь.

– Дружок? Любовник?

– А чего бы он тогда прятался? – резонно заметил Савицкий. – Он бы с ней прямо в ванной и сидел, развлекал бы ее. А так… Дверь в ванную он ножичком отпер. На косяке и на двери следы остались – вон, обрати внимание. Прикинь заодно, какого он росточку был.

Курбатов прикинул. Убийца просунул нож в щель между косяком и дверью и выломал щеколду. Судя по толщине, это явно был не столовый нож, а росту в убийце было…

Курбатов встал перед дверью, примериваясь, как бы он ломал ее. Убийца был выше его почти на целую голову.

– Потом он зашел, – продолжал Савицкий. – Быстро, она даже не успела вскочить. И одним ударом…

* * *

Виктор постучался и вошел. Курбатов мельком взглянул на него и кивнул, продолжая что-то писать. На столе перед ним лежал портативный магнитофон.

– Садитесь, не стойте, – буркнул он. – Я сейчас.

– У вас можно курить?

Важняк взял из пепельницы окурок с наросшим столбиком пепла, стряхнул пепел и глубоко затянулся.

– Нельзя, – сказал он.

Виктор сел, поставил локти на колени и сплел пальцы в замок. Через минуту он откинулся на спинку стула, перекрестил ноги и сунул руки в карманы пальто. Потом поднялся и начал осматривать ряды серо-зеленых папок на полке, а когда осмотрел, то стал изучать молодой побег традесканции, свисающий из закрепленного на металлическом каркасе горшка.

– Сядьте, – сказал Курбатов, не поднимая головы.

– Я здесь уже десять минут сижу, – сказал Виктор.

Курбатов вдруг посмотрел перед собой – не на Виктора, а именно перед собой, то есть в оштукатуренную желтую стену, – и пошевелил губами, словно вспоминая какое-то стихотворение. Потом сказал: «Ага» и снова принялся писать.

Виктор сел на место.

– Вы будете сидеть гораздо дольше, Виктор… как там вас по батюшке, не помню, – пробормотал важняк.

Виктор дернул плечами и изобразил на лице усмешку. Он собирался что-то ответить, но так и не ответил. Через несколько мгновений его усмешка осыпалась в то скучно-тревожное выражение, с которым он явился в кабинет Курбатова.

– А ведь я вас помню, – сказал он позже. – Мы встречались тогда у входа в прокуратуру, и Татьяна была…

– Была, – подтвердил Курбатов.

Он энергично воткнул догоревший окурок в пепельницу, словно прикончил кого-то, собрал бумаги в стопку, обстучал ее с двух сторон и положил перед собой.

– Вы преклоняетесь перед людьми нашей профессии, – сказал Курбатов. – Я отлично помню. А следователи по особо важным делам для вас вообще… Типа ноги готовы целовать. Я правильно цитирую? Вы готовы целовать мне ноги?

Лицо Виктора застыло.

– Нет.

– Ну и ладно. Тогда к делу. Должен предупредить вас, что разговор предстоит важный и нелегкий. И я собираюсь записать его вот на эту машинку. – Курбатов постучал пальцем по панели магнитофона. – Возражений нет?

Виктор издал горлом неопределенный звук и снова сцепил ладони.

– Вот и хорошо. – Курбатов включил запись. – Первым делом хочу спросить: вам известно, почему я вызвал вас сегодня?

– Ну… По убийству Татьяны Лопатко, – сказал Виктор. – Я приходил и соседи рассказали…

– Говорите громче, пожалуйста. По убийству – это ладно. А почему только Лопатко?

Виктор пожал плечами.

– Вам известно что-либо о том, где находится Вера Алексеевна Седых?

– С ней что-то случилось? – встрепенулся Виктор.

– Повторяю вопрос: вам известно что-либо…

– Нет. То есть… Дома, наверное. Где ей еще быть?

– Ясно. В каких отношениях вы находитесь с Верой Алексеевной?

– Мы друзья. Не больше и не меньше.

– Когда и где познакомились?

– Лет семь назад… Послушайте, при чем тут Вера? Вы ее в чем-то подозреваете? Но это же полная…

– Отвечайте на вопрос.

– Она проходила преддипломную практику в газете Министерства ресурсов. Я тогда работал там, в финансовом отделе. Помог ей сделать неплохой материал, его даже «Вечерка» перепечатывала. Так и познакомились… И подружились.

– Вы звонили ей в последнее время?

– Нет.

– Почему? Ведь вы друзья.

Виктор усталым жестом собрал лицо в ладони и шумно выдохнул.

– Не до того было, сами понимаете. Эта история с Татьяной… Мне не хотелось никого видеть.

– Логично, – одобрил Курбатов. – А Вера Алексеевна вам звонила?

– Нет.

– Ей тоже не хотелось никого видеть?

– Не знаю. Наверное… – Виктор вдруг подался вперед, ухватившись за край столешницы. – Объясните же мне в конце концов толком: с Верой что-то случилось? Она в больнице? Вы задержали ее? Почему вы вызвали меня именно сегодня?

Курбатов закурил новую сигарету и, сведя руки за затылком, с наслаждением потянулся. Прищурив глаза, он некоторое время спокойно наблюдал за Виктором, а потом нажал на клавишу и поставил магнитофон на паузу.

– Хорошо, я отвечу на ваш вопрос, – сказал он. – Сегодня утром Вера Алексеевна была найдена в своей квартире. Ее убили.

Виктор в одно мгновение побелел как полотно.

– Веру-у?.. – шепотом протянул он. – У-убили? Ее убили?!

Он приподнялся, вперившись в следователя округлившимися глазами, громко сглотнул и тяжело опустился на стул.

– Но ваша жизнь еще продолжается, – сказал важняк. – Ваша, подчеркиваю. И в ваших интересах говорить со мной откровенно.

– О чем нам говорить? – глухо проговорил Виктор.

– О вас. О Татьяне. О Вере. О случайностях и закономерностях. О чем угодно. – Курбатов внимательно изучил ногти на своей левой руке. – Вы допускаете, что убийство Татьяны и Веры – это вещи одного порядка? И что следующим, если убийца останется на свободе, будете вы?

– Я? – спросил Виктор, уставившись в пол.

– В общем, так. Я снимаю магнитофон с паузы, а вы рассказываете о событиях того вечера, когда была убита Татьяна Лопатко. Внятно и по порядку. Готовы?

Щелкнула клавиша магнитофона. Виктор сделал было останавливающий жест рукой, но тут же безвольно уронил ее на колено.

– В тот вечер с нами был ваш коллега. Денис Петровский, – сказал он. – Это вас не смущает?

– Нисколько, – ответил Курбатов.

– Хорошо. Мы собрались тогда вчетвером, две пары – я и Татьяна, Денис и Вера. Поужинали, выпили…

– Стоп. С Татьяной Леонардовной у вас были близкие отношения?

– Да.

Курбатов кивнул. Его нижняя челюсть упрямо выдвинулась вперед.

– Дальше. Выпили – и?..

– Танцевали. Шутили. Говорили о том, где хорошо провести отпуск. Турция, Новая Зеландия… Я прихвастнул немного. А Денис напрягся – у него проблемы с финансами, я понимаю… Ну а Вера привыкла жить на широкую ногу… Но никаких ссор, никаких выяснений отношений не было. Потом мы танцевали… Виктор на некоторое время замолчал, массируя пальцами переносицу. – А потом Денис вдруг ушел. Ни с кем не простился. Странно так… Это не похоже на него. И Татьяна занервничала…

– В чем это выражалось?

– Мы танцевали почти в полной темноте. Ну и… Мы целовались. А потом, когда Денис ушел, она не захотела больше целоваться. И не разговаривала почти. А Вера сидела какое-то время, смотрела на нас, потом вышла. Я уже понял тогда, что вечер не удался. Выключил музыку, включил свет. Таня стала убирать со стола, я ей помогал. Молча. Потом вернулась Вера, уже одетая. Сказала, что ей нужно срочно ехать. Попросила меня проводить ее до стоянки такси. Я оделся и пошел с ней. Такси на стоянке не оказалось. Я попробовал затормозить частника, но никто не останавливался. Где-то час прошел, прежде чем удалось найти машину… Ну а потом я увидел, что свет у Татьяны уже не горит, и тоже решил ехать домой. Мы сели с Верой в такси, сначала подвезли ее, а потом я поехал к себе.

– Один?

– Один, конечно.

– Вот как! – Курбатов усмехнулся. – Я что-то не пойму: вы находились в близких отношениях именно с Татьяной Леонардовной – верно? Вы выпили, у вас есть возможность провести вместе ночь. К тому же Татьяна чем-то расстроена. И вы, вместо того чтобы успокоить ее, – вы садитесь в такси и уезжаете вместе с Верой… Вы сами-то хоть верите в эту чушь?

– Да нет, вы не поняли. Татьяна такой человек… Она не любит, когда стоят над душой. И когда ей плохо, она предпочитает остаться одна. Она никогда не заплачет, если ее кто-то видит… Я просто не хотел надоедать ей. Она выключила свет, дав мне понять, что не хочет никого видеть. Понимаете?

– Я знаю Татьяну побольше вашего, – выговорил Курбатов, не скрывая злости. – Она такой же человек, как все. И я не вижу в вашем поступке ни логики, ни правдоподобия. Это дает мне основания не верить вашему рассказу.

– Но почему?! Я сказал вам правду!

– К сожалению, вы не поняли ничего. – Курбатов выключил магнитофон. – Что ж, продолжайте уверять меня, клясться, божиться, как вам угодно. Но сотрудничать с правосудием вы не хотите, несмотря на прямую, казалось бы, выгоду для себя. Спрашиваю: почему? Отвечаю: вы стремитесь что-то скрыть. А раз вы скрываете, значит, на вас есть какая-то вина. А моя работа как раз и состоит в том, чтобы делать тайное явным и искать виновных. Этим я и займусь. И сообщу вам о результатах. Но…

– Я ни в чем не виноват! – охрипшим голосом выкрикнул Виктор.

– Но пока я работаю, вы посидите под стражей. Подумаете. Сопоставите. Сделаете выводы.

– Я не понимаю, что вы хотите от меня услышать! Что я убил Татьяну? Зачем? Где здесь логика, о которой вы мне твердили?

– Логика? Ревность – вот вам и вся логика. А еще – желание скрыть компрометирующие вас факты. Причин может быть множество. Кто-нибудь подтвердит, что вы в ночь убийства были дома?

– Таксист… Наверное.

Курбатов засмеялся.

– Вы провели ночь с таксистом?

– Нет. Но я…

– Ладно. Все. Не будем терять время. – Курбатов перестал смеяться и встал. – Впрочем, что касается лично вас, то свободного времени у вас теперь будет навалом.

* * *

Спустя двадцать минут Курбатов постучался в кабинет начальника ИВС – изолятора временного содержания, куда должны были определить Виктора.

– Какие трудности? – поинтересовался начальник.

– Человечек мой присядет у вас ненадолго, – сказал Курбатов. – Вот-вот подвезут. Это по делу Лопатко.

Начальник кивнул.

– Надо бы «человечка» к нему определить. Чтобы было с кем словом перемолвиться.

– Не вопрос, – сказал начальник.

Он позвонил куда-то по внутреннему, буркнул:

– Что там у нас по баянам? Свободен кто-нибудь?

Выслушав, он молча положил трубку.

– Зимухин и Турбан остались, – сообщил он. – Ты как?

– Турбана давай. Я с ним работал. Изощренный, как инквизитор. И вот еще что…

Курбатов задумчиво прикусил ноготь на большом пальце.

– Нужно прослушку поставить в камеру. Для страховки. Постоянная запись в автоматическом режиме. Устроишь?

Начальник улыбнулся и показал кулак с отогнутыми мизинцем и большим пальцем: только наливай!

Это была шутка. На серьезный лад, но только шутка.

* * *

Прошлым утром Вера назначила ему последнее свидание – в секционном зале бюро судмедэкспертизы. Он пришел с цветами, как положено. Курбатов, увидев цветы, высоко поднял брови. Вера лежала на голом цинковом столе, со слегка раздвинутыми ногами. Он часто видел ее в этой позе, но сейчас это мог видеть кто угодно, и в этом была одна из многочисленных противоестественностей смерти. На пальцах ног – потускневший маникюр, зато на руках ногти аккуратно подстрижены квадратиками, и краска держится хорошо. Лицо спокойное, глаза закрыты, волосы собраны в пучок на макушке и перетянуты дешевой резинкой, чтобы не мешали патологоанатому.

– Пришли сравнить? – повернулся к нему Рачков. – Да, орудие точно такое!

Он зашивал разрез на ее груди; когда он продевал через кожу длинную кривую иглу, рукав халата задевал ее левый сосок. Тот инопланетно-шпионский монстр, что находился в ее теле, покинул его через эту дыру, оставив ставшую ненужной пустую оболочку. Денис положил цветы на край стола и вышел. Рачков удивленно посмотрел на цветы, потом перевел недоуменный взгляд в спину следователя Петровского.

Весь оставшийся день и ночь он провел дома, даже из комнаты не выходил. Смотрел в окно, смотрел в стену, поставил перед собой бутылку «Дона-батюшки» и смотрел на нее. Потом убрал водку в стол. На несколько минут в поле зрения появилось белое как мел лицо матери. Она только охнула и трижды перекрестилась – это как-то не очень вязалось с Кастанедой и пришельцами. Но у Дениса не получилось додумать эту мысль до конца. Есть не хотелось, спать не хотелось. Ничего не хотелось. Все процессы в организме замерли, как у медведя во время спячки. И даже мозг работал только в режиме просмотра. Одни картинки.

Они с Верой встречаются в «Монархе», она вертит в руках часики за сто тысяч долларов. Потом они в «Зефире». Драка. А вот она стоит в проеме кухонной двери, одетая во что-то донельзя прозрачное. Красивое кино, ничего не скажешь… И тут появляются большие титры, как в старых довоенных фильмах: «А за некоторое время до этого…»

Незнакомая квартира, приглушенный свет, Вера сидит, выпрямив спину, за журнальным столиком, на ее лице незнакомое Денису строгое и хищное выражение. Какой-то мужчина в черном плаще меряет шагами комнату, с его уст срываются тяжелые и веские слова: «Ты должна, ты должна, должна подцепить его. Как угодно. Где угодно. Влюбить. Увлечь. Закабалить. Чтобы он бегал за тобой, как собачонка. И когда он принесет тебе этот диск в зубах – ты отдашь его мне. И до конца жизни после этого ты можешь не делать ничего. Только танцевать и веселиться… А если ты поймешь, что ничего не получается, и он не отдает диск, ты сообщишь нам…» И вот действие возвращается в ее квартиру, где Вера стоит перед Денисом в чем-то прозрачном, и Денис видит, как это прозрачное слетает с нее на пол, ему становится горячо, и в голове мутится. Он хочет спросить ее, почему она даже не поинтересовалась у мужчины в черном: а что будет потом с Денисом? Но он не может спросить, язык не повинуется ему. Он подходит к ней, берет ее на руки и несет в темную спальню. И кино продолжается своим чередом…

Когда пришел рассвет, Денис набрал в ванну горячей воды и около часу отмокал там, пока не собрал и не склеил себя по маленьким кусочкам. Потом сварил крепчайший кофе. Большую чашку, из которой обычно пьют бульон. Белов предупреждал, что железо надо ковать пока горячо. И Белов прав.

На запах кофе из спальни вышла мать в новом халате. По ее лицу было видно, что эту ночь она тоже не спала.

– Так что у тебя там случилось? – спросила она, машинально погладив дверцу огромного голубого холодильника. С морозильной камерой и окошком выдачи льда. О таком она мечтала всю жизнь.

– Ничего, – ответил Денис, выглядывая в окно.

– По-моему, у тебя все время что-то случается… То выигрыш, то проигрыш, то покушение, то новая девушка… А ответ всегда один – ничего!

Она свалила все в одну кучу.

– Потому что я жалею твою психику.

К подъезду подъехала «Лада»-«десятка». Рабочий день начался. Железо надо ковать.

…В обед он, оставив Виктора и Романа на «Приборе», заехал в прокуратуру – забрать записи, оставленные там позавчера. В коридоре столкнулся с каким-то верзилой, голову которого украшали глубокие залысины. Степан Ваныч, похоже, отлучился в уборную.

– Вы к кому?

– Меня вызывал Александр Петрович Курбатов. Вот повестка, – мужчина достал бумажник, откуда выпал сложенный вчетверо листок.

– Последний кабинет направо, – показал ему направление Денис.

– Да я только что у него был, спасибо… – улыбнулся мужчина.

Он поднял повестку, сунул обратно в бумажник и некоторое время потоптался на месте, будто хотел сказать что-то еще. Денис не стал задерживаться и отправился к себе в кабинет. Он нашел бумаги сразу и, сунув их в папку, сел за стол, включил чайник и закурил. Надо было спешить, чтобы не убежал заведующий химлабораторией, с которым он договорился о встрече, но Денис настолько вымотался за это утро, что не мог заставить себя подняться. Вот сейчас, говорил он себе, докурю… еще две затяжки… и пойду.

Когда он потушил окурок и встал, в дверях обнаружился Курбатов.

– Здоров, герой-любовник, – сказал он.

– До свиданья, – вежливо ответил Денис. – Я спешу.

– Погоди. У меня только что свидетель был по Вере Седых. Ее сосед. Высоченный такой – ты видел его. И он тебя видел.

– И что? – Денис посмотрел на часы.

– Он запомнил тебя. Ты несколько раз ночевал у нее. И вообще был частый и желанный гость.

– И что дальше?

– Красивая девушка, двухкомнатная квартира. Я понимаю… – Курбатов сунул руки в карманы брюк и несколько раз перекатился с пятки на носок. – Откуда у нее все это: квартира, машина, деньги на красивую жизнь?

Денис молчал.

– Как мужик мужика я тебя очень хорошо понимаю. Да… – повторил он. – Но девушка мертва. А тебя опознал свидетель, вот какая штука. Есть показания. Дата и подпись. И папка с надписью «Дело такое-то». А на каждый вопрос в этом деле должен быть ответ. И здесь ты меня тоже хорошо понимаешь, как и я тебя. Вот такие пельмени, Денис Александрович.

Оба помолчали. Курбатов продолжал стоять, загораживая дверной проем, и с улыбочкой следил за лицом Дениса.

– И в связи с этим у меня есть два вопроса, – продолжил важняк. – На первый ты ответишь мне письменно. На второй можешь устно.

– Я знаю, какой твой первый вопрос. – Под кожей на скулах Дениса прокатились желваки. – Я был на «Приборе». С восьми утра до восьми вечера. И это могут подтвердить полсотни человек, с которыми я там общался. С восьми вечера до восьми утра я нахожусь дома…

– …И это может подтвердить твоя мама, – закончил Курбатов. – Только, понимаешь, мама – это такой свидетель, что…

– Не только мама. Есть еще Контора. Я под круглосуточной охраной.

Курбатов перестал улыбаться. Он достал руки из карманов. В правой руке он держал зажигалку.

– А второй вопрос? – спросил Денис.

Важняк пощелкал зажигалкой. На кончике фитиля появился синеватый конус пламени. Курбатов полюбовался на пламя, закрыл крышку и спрятал зажигалку в карман.

– Есть на свете разные следователи, Петровский. Одни бьют рекорды по количеству расследованных дел. Они разгадывают загадки, восстанавливают справедливость. Работают. А есть другие следователи… Они тоже бьют рекорды. По количеству дел, в которых они участвуют. Как подозреваемые и как потерпевшие.

Курбатов приблизился вплотную к Денису и посмотрел ему в глаза.

– Это про тебя, Петровский. Я просто хочу узнать, как тебе удается наступить в каждую коровью лепешку, которая валяется на дороге. Нормальные люди их обходят стороной, а ты – нет. Это талант? Злой рок? Или это глупость? Объясни мне.

– Нормальные люди обходят, а потом забывают, куда они шли и зачем, – ответил Денис. – Если вы будете и дальше загораживать передо мной дверь, Александр Петрович, то вы тоже окажетесь потерпевшим. И тогда сможете задать эти вопросы себе самому. И сами на них ответите. Это очень удобно.

Курбатов рассмеялся и, сделав необходимую паузу, отошел в сторону.

– Пожалуйста, пожалуйста… Я и в самом деле не наступаю в дерьмо. Обхожу. Чисто инстинктивно.

Денис, ничего не ответив, прошел мимо него и вышел в коридор.

– Кстати, Петровский, чуть не забыл! – крикнул ему вслед Курбатов. – Этот мой свидетель, сосед Седых, он говорил, что ты был не единственным, кто ночевал у Веры Алексеевны!

Денис замедлил шаг.

– Был второй, был, точно тебе говорю! Старый осклизлый тип. Так что вы окучивали девушку на пару, прости уж за такое сравнение… Мы пробили номера его машины по картотеке. И, ты будешь долго смеяться, но он работал как раз на твоем горячо любимом «Приборе»!..

Когда Денис обернулся, Курбатов едва узнал коллегу – его лицо было искажено болью и яростью.

– Кто он?! Фамилия?!!

* * *

– Вы с гостинцами, Александр Петрович? – почтительно спросил белобрысый лейтенант – дежурный по ИВС, и кивнул на пакет в руках пришедшего. Звякая ключами, он отпер дверь кабинета.

– Не для тебя, – холодно ответил Курбатов. – Давай, веди. И еще один стакан принеси. Только чистый – для меня!

Важняк поставил на стол полиэтиленовый пакет, достал бутылку водки, развернул бумажный сверток, в котором находились бутерброды с розовой ветчиной.

Кабинет для приема агентуры находился в полуподвале, за туалетом, чтобы «человечка», «стукача», «барабана», «баяна», «дятла», «наседку», «подсадку», «утку» – называют их по-разному, – можно было провести незаметно. Вроде как в туалет. Потому что если агента расколят, то обязательно сломают хребет, а то и вообще задавят или утопят в параше.

Курбатов передвинул бутылку, красивей разложил на мятой бумаге свежие бутерброды, оглядел получившийся натюрморт и удовлетворенно потер ладони. В условиях несвободы все имеет другую цену: и чистое белье, и пачка сигарет, и кусок колбасы, и глоток чифира. А приготовленное им угощение равносильно шикарному столу, накрытому в элитном ресторане «Париж». Здесь и гастрономическое изобилие, и изысканная выпивка, и демонстрация щедрости, и выражение уважения. Все это сделано, чтобы поощрить тайного сотрудника и еще больше расположить его к себе.

Именно такими несложными приемами, а девяносто процентов оперативной работы – это сплошная простота и даже примитивщина – хороший опер или следователь устанавливает контакты с нужными ему людьми и добивается их расположения. А средний опер, тем более следак, о расположении подследственных не задумывается, он прет напролом, как по закону положено: про смягчающие обстоятельства рассказывает, на совесть давит, и результаты у него совсем другие. А плохому следователю вообще все пофигу: спросил, ответ выслушал, записал, дал расписаться – и пошел по своим делам. Ну и результаты, понятно, фиговые.

Только все они работают: и хорошие, и средние, и плохие. Все они нужны начальству. Чтобы можно было грамотно свои партии разыгрывать. Нужно дело развалить – отдадим плохому, нужно с блеском в суд направить – поставим хорошего, а если ничего не нужно – пусть середнячки ковыряются… Их всегда было много, середнячков-то, а в последнее время все больше плохишей-пофигистов…

Послышались шаги, важняк оторвался от своих дум, принял торжественный вид и сел за стол. Дверь открылась. На пороге появился крепкий мужик с лицом продувной бестии и быстрыми наглыми глазами. Круглая голова была обрита, но уже немного обросла редкими волосами с сединой и проплешинами. На первый взгляд он производил впечатление блатной шелупени, со второго взгляда опытный человек понимал, что так оно и есть. Всю жизнь он воровал и хулиганил, потом районный опер вербанул его на компре, что инструкциями правильными запрещается: они предписывают обращаться к возвышенным чувствам и идейному стержню босоты, а потому стопроцентно нарушаются, ибо ни чувств высоких, ни идей у этой публики нет, а за отсутствие вербовок начальство дерет жопу.

Так вот, после вербовки внешне ничего не изменилось: он продолжал делать то, чем занимался предыдущие годы и к чему привык: пьянки на притонах, спонтанные драки, кражи, задержания, аресты, суды, этапы, камеры… Только теперь у него появилась вторая, тайная жизнь, в которой он давал информацию уголовному розыску на воле или оперчастям тюрем, СИЗО и колоний: «дул», «стучал», «баянил», «барабанил» – короче, отрабатывал свою расписку и те льготы, которые за нее получал. И аппетитный натюрморт в специальном кабинете Тиходонского ИВС являлся одной из таких льгот.

Курбатов посмотрел через стол на Турбана. Тот при виде еды и выпивки слегка поменялся в лице, но тут же взял себя в руки.

– Мне нельзя, – хрипло проговорил Турбан. – Унюхают – конец.

Важняка такое заявление насторожило. То есть формально все правильно, только не в данном случае.

– Ты чего, Турбан? Первый раз, что ли? С тобой кто сидит? Полный лох! Что он, тебя нюхать будет? Да ему и любой лапши навешать можно!

– «Полный лох»! – повторил агент и криво усмехнулся. – Нет уж, спасибо. Лучше я перетерплю. Целей буду.

– Да ты что? Ты же как у Христа за пазухой! Поешь, небось давно хорошей хавки не видел.

– Э-э, старая песня, – хрипло проговорил Турбан. – Слыхал. Только голова мне важней, чем брюхо.

– Пока она есть, – заметил Курбатов. Он плеснул в стакан водки и выпил. Посмотрел на бутерброды, снял с одного ломтик ветчины и положил в рот.

Турбан отвернулся.

– А только сдуть мне все равно нечего, гражданин начальник. Это не мой случай.

«Случай» он произнес с ударением на последнем слоге.

– Ну как же это не твой? Очень даже твой, – рассудительно сказал Курбатов. – Ты взялся за работу, тебя никто не неволил. Твоя работа обеспечивает тебе особое положение в камере, льготы, удобства, ты даже можешь позволить себе покапризничать – вот как сейчас, например. Видишь, я даже напряг начальство, чтобы угодить тебе, организовал пикник, можно сказать. А через полчасика сюда приведут симпатичную смуглянку из женского блока… Но это, конечно, если ты расскажешь мне, о чем говорил с тобой твой сокамерник.

Курбатов вздохнул и налил водку в оба стакана.

– Иного, как говорится, не дано.

– А я ни о чем с ним и не говорил. – Турбан продолжал смотреть в стену. – Он мне не понравился.

– Чем же? – удивился Курбатов. – Такой интеллигентный молодой человек…

– Ничем. Не понравился, и все. Я ему сказал, чтоб не подходил ко мне. И чтоб пасть закрыл и прекратил выть. И чтоб… – Турбан запнулся. – И все.

– Ладно. Не понравился. Но ведь ты знаешь, зачем тебя перевели к нему.

– Меня обманули. Но я не контуженый, нет, я ж сразу все просек…

– То есть?

– А вот то и есть, – прохрипел Турбан. – Я с ворами баяню. С блатными. Если надо – пожалуйста, здесь все просто. Братва, она и есть братва… Я их психику насквозь вижу, я знаю, чего ждать от них, чего с ними можно и чего нельзя. И чего мне бояться. А вы мне баклана подсунули, который сидит жопой на атомной бомбе и ерзает на ней, и хнычет, что ему неудобно. И хотите, чтоб я присел рядом и поговорил с ним по душам. Не-а… Я-то не баклан, меня не разведешь на бульоне.

– Какая бомба, Турбан? – удивился следователь. – Прижмурили девчонку, обычная уголовка. А ты испугался!.. Стареешь, что ли? Или тебя опетушили так, что ты бабой сделался?

– Ладно, ладно, парафиньте[4], у вас на это власть имеется, – закивал головой Турбан. – Сперва водочкой угощаете, потом форшмачите, а после кошмарить начнете[5]. Давайте. Я баяном десять лет работаю, навидался всякого. Только с этим человеком я баянить все равно не стану. Здесь мое слово твердое.

Курбатов неуловимо быстрым движением перегнулся через стол, схватил Турбана за отвороты куртки и, притянув его к себе, шлепнул подбородком о столешницу. Стакан с водкой опрокинулся и покатился по столу.

– Почему, Турбан? – прошипел он ему в лицо. – Почему?

Раздался звон стекла – стакан упал на пол.

– Там международная мафия… – ответил Турбан сдавленным голосом. – Там по-серьезному все… Сгинешь, и днем с огнем потом не найдут… Не мой калибр.

Курбатов от души рассмеялся и отпустил его.

– Ну и дурак же ты. – Он нажал кнопку вызова, и тут же появился давешний лейтенант. – Ты будешь жить долго, Турбан, но очень-очень трудно. Убирайся вон.

Когда лейтенант с заключенным удалились, он налил себе еще водки, выпил и закусил. На губах его продолжала блуждать улыбка. Спустя пять минут вернулся лейтенант.

– Какой-то он странный сегодня. Будто его мешком по башке трахнули…

– Вот что, – сказал ему Курбатов. – Теперь принеси мне результаты прослушки. Все что успели записать. – Он осмотрел стол. – И убирай все это. Можете выпить со сменой.

Он дождался, когда лейтенант уберет со стола, достал из портфеля свой портативный магнитофон, стопку бумаги, ручку и разложил все это перед собой.

* * *

Голос Виктора:

– Не знаю. Не знаю. Ничего не понимаю. Нет.

Щелчок. Пауза.

Неразборчивый звук, похоже на кашель.

Пауза.

Записывающее устройство автоматически включает запись, когда в зоне прослушки раздается звук достаточной силы. Когда звук пропадает, запись выключается. В данном случае операторы должны были настроить систему на низкий порог шума, поскольку разговор в камере скорее всего будет негромким, вплоть до шепота. Но это оказалось невозможным: в хозяйственном блоке проводился ремонт, и шум перфоратора мог вызвать нежелательное срабатывание системы. Потому некоторые реплики остались за кадром.

Голос Виктора:

– Да никто. Я сам, как последний идиот…

Пауза.

Голос Турбана:

– А что повесить-то хотят?

Голос Виктора:

– Убийство… Соучастие… Не знаю! Не знаю!

Пауза.

Голос Виктора:

– Это просто невероятно! Чудовищно! Я ведь ни сном ни духом! Если бы он нашел того таксиста, который подвозил нас, все было бы по-другому! Но он не хочет! Ему не нужен таксист!..

Голос Турбана:

– У каждого из нас есть свой таксист. Это правильно. Только никому он не нужен.

Пауза. Щелчок. Пауза. Шум неизвестного происхождения.

Голос Виктора:

– …неосторожное движение, понимаешь? Страшные люди. Не видел их, не знаю, как зовут… Но от этого только страшнее. Есть кино, «Люди-кошки», не это голливудское, что сейчас показывают, а старое, еще черно-белое, где-то в сорок четвертом году снимали. Не смотрел?..

Пауза.

– …бедный и неизвестный. У него денег было на все про все тысяч двадцать. Это очень мало. Среднее кино тогда обходилось в двести, триста тысяч, полмиллиона, а тут всего двадцать. И он не мог заказать муляжи этих чудовищ, кошек-оборотней, это слишком дорого для него. И он поступил просто. Фильм ужасов, а ни одного монстра в кадре нет. Все за кадром. В лучшем случае – тень покажут. Но – страшно. Сейчас если сравнить его с каким-нибудь современным блокбастером… Актеры знаменитейшие, компьютерные спецэффекты, ящеры механические, акулы, Годзиллы всякие… Никакого сравнения! Только там по-настоящему страшно. А в этих, новых, по сто миллионов долларов, – смешно. Понимаешь?.. Мне совсем не смешно. Я даже тень не вижу. Только всполохи огня. Ток воздуха. Мертвые люди. «Десять негритят»… Читал? Смотрел?.. Не важно. Хотя нет… Одну тень я все-таки видел.

Шум. Пауза.

– …потому что уходим, говорит. Не надо спрашивать. Я говорю: а Танька? Я не хотел оставлять ее одну. Вернешься позже, я обещаю – это она так сказала. Я оделся и пошел. Когда мы выходили из подъезда, рядом припарковалась машина. Было поздно, и я подумал: вот, еще кому-то не спится, надо же. Оттуда вышел человек и направился в подъезд. Вера вдруг схватила меня за руку и сказала, что это бывший муж Татьяны, забулдыга и отморозок, и что мне не следует возвращаться туда. И нам надо быстрее уходить отсюда. Но я же видел его лицо, это мог быть продавец в оружейном магазине, или тренер по дзюдо, или наемный убийца – но никак не забулдыга. Тогда я впервые почуял что-то. Я испугался. До того испугался, что запомнил номера этой машины. Я их помню, как дату собственного рождения. И к Таньке я не вернулся. Отвез Веру, а сам потом – домой…

Голос Турбана, неразборчиво:

– …сказал?

Голос Виктора:

– Боялся. А сейчас еще больше боюсь. Если бы обычный домушник был – я бы и не сомневался. Они бы приехали, арестовали его, и все дела. Но здесь так не будет. Нет. И этот мужик, что у Танькиного подъезда тогда пришвартовался, он точно так же пришвартуется у моего. Только вопрос времени…

Голос Турбана:

– А кроме милиции тебя что, защитить больше некому?

Голос Виктора:

– Раньше было кому. Сейчас – нет. Раньше я в обладминистрацию заходил как к себе домой, дверь ногой открывал, у меня все подвязано было алой шелковой лентой… А?.. Человек хороший, ясное дело. Рогов Дмитрий Дмитриевич – слыхал? А потом его вдруг убили, на даче… Ну, ясно, откуда тебе здесь, в застенке, что-то слышать… Когда я с ним сошелся, мой бизнес как по маслу пошел. Я только за голову хватался – деньги, деньги, деньжищи! Все эти налеты налоговые, проверки – все как винтом отрезало. Клиенты косяками – тучные, сытые, сало одно. Заказы… Мать моя!..

Пауза.

– …первого. А потом все покатилось. Сперва он, потом Танька, потом Вера. Угадай слово, называется: на «кир» начинается, на «дык» заканчивается. И что в результате?

Глава семнадцатая

В поисках паука

– На этот раз вопрос у меня будет только один, – сказал Курбатов. – И больше никаких вопросов.

Он помолчал. Виктор, отделенный от него широким – не дотянешься – столом, смотрел в стену потухшим взглядом. Когда он понял, что Курбатов смотрит на него и продолжает молчать, он осторожно скосил взгляд в сторону следователя, снова уткнулся в стену, опять скосил. Губы задергались, разлепились, и Виктор неуверенно произнес:

– Какой вопрос?

– А вопрос очень хороший! – бодро подхватил Курбатов. – В самую точку вопрос!

Виктор боялся. Он пытался напустить на себя обиженную важность – еще бы, ночь в камере провел, сидит ни за что, – но попытка не удалась. Он дергался, двигал лицом и пытался усесться поудобнее, но удобнее никак не получалось.

– Возможно, вы и сами задавали его себе этой ночью, – продолжал тянуть Курбатов, наслаждаясь его растерянностью. – Этот самый вопрос. А может, и не задавали. Но, как человек неглупый, должны были задать. Ведь вы неглупый человек. Или я ошибаюсь?

– Какой вопрос? – повторил Виктор почти неслышно. – Я не понимаю…

– Вот! – Курбатов воткнул указательный палец в пространство. – Правильно! Не понимаете! В этом-то весь и смысл!

Он, весьма довольный собой, достал из кармана нераспечатанную пачку сигарет, снял прозрачную ленточку и пленку с крышки, надорвал ногтем акцизную марку, открыл крышку и вытянул двумя пальцами квадратик фольги. Полюбовался стройными рядами фильтров, выбрал крайний. Достал сигарету. Размял. Закурил. Глубоко затянулся и выпустил густейший и ароматнейший клуб дыма. А потом уже задал вопрос.

– Вы уверены, что те люди, которых вы так боитесь, не достанут вас за этими толстыми стенами?

Виктор застыл. По всему видно, что этот вопрос он себе еще не успел задать. За толстыми стенами камеры он чувствовал себя глубоко обиженным, но недоступным для всяких вредных воздействий извне. А что, разве может быть иначе?

– Может, – просто сказал Курбатов. – Очень может. Вчера с семи вечера до полуночи в это заведение поступило два свежих человека. Сегодня еще трое. У меня есть случайная информация по одному из задержанных – случайная, повторяю, поскольку начальство ИВС не обязано предоставлять мне ее. И этого человека я не опасаюсь. И вам его опасаться не следует. Но что касается остальных, то здесь я ничего не могу гарантировать.

– Они что, пришли специально, чтобы убить меня? – выдавил с жалкой улыбкой Виктор.

– Объясняю. Когда вы попали сюда, они еще были на воле. На воле, – со значением повторил Курбатов. – А вы были задержаны, как подозреваемый. Вы беседовали со следователем. Вы были под давлением. Вы много говорили. И вы наверняка много знаете…

– Но я ничего не говорил!

– Правильно! – хохотнул Курбатов. – Только об этом никому не известно. Ни одной душе. Известно только то, что вы со мной говорили. И полетели, как говорится, малявы… Проверено неоднократно: любая новость из СИЗО или ИВС достигает воли за два часа с небольшим. С воли сюда распоряжения попадают еще быстрее. А кроме распоряжений сюда попадают еще их исполнители. Понимаете, что я хочу сказать?

Виктор с запоздалой реакцией вытер слюну, стекавшую по подбородку. Он понимал.

– Я хотел бы защитить вас. Вы для меня – ценный свидетель. Конечно, вы храните гордое молчание, пытаясь причинить как можно меньше беспокойства убийцам вашей девушки, убийцам вашего друга и, в будущем, – убийцам вас самого… Кстати, как это сказать грамотно, по-русски, не знаете?

Курбатов повторил медленно, смакуя:

– Убийцам вас самого… Как-то неуклюже… Хм. Ну да ладно. В общем, я хотел бы оградить вас от возможных неприятностей. Но данное заведение – не моя территория. Увы, увы.

«Скоропортящийся продукт», – с презрением подумал он про Виктора, раздавленного, обратившегося в мягкую дрожащую субстанцию. Последняя судорога воли и душевных сил – произнесенные полушепотом слова:

– Вы специально пугаете меня. Вам это не удастся.

На что Курбатов ответил:

– Дело ваше. Пусть так. Пусть я вас пугаю. Хорошо. Поскольку для меня главное – ваша осторожность. Лучше страх, чем беспечность, я так рассуждаю. Но и бояться нужно с умом. Просто запомните несколько простых правил: никаких лишних разговоров с сокамерниками, никаких подношений в виде еды, курева и питья, никаких резких движений и поступков. Уголовники не любят болтунов, и, если в камере возникнет заварушка, вас никто не защитит. Надеюсь, вы не успели рассказать там историю своей жизни?

Курбатов посмотрел на Виктора, прекрасно зная, о чем тот сейчас думает.

– Будем считать, что не успели. Далее. Баланду, которую там подают, советую не есть. От кухни до камеры путь неблизкий, и ваша тарелка пройдет через множество рук, которым ничего не стоит бросить туда какой-нибудь дряни, от которой вы либо умрете, либо станете умственным калекой, неспособным давать показания. Поэтому договоритесь, чтобы вам передавали еду с воли – детские консервы в пластиковых баночках, их охрана не вскрывает, и сырные палочки, запаянные в пленку… Если увидите, что пленка вскрыта – не притрагивайтесь к этой еде. Так. Что еще… Особенно осторожны будьте ночью. Днем к вам подобраться сложнее, нападающим придется действовать грубо: заточка, шило, удавка… И рисковать при этом собственной головой, чего им, конечно же, не хочется. А ночью они могут просто повесить вас и обставить так, будто вы сами это сделали. Потому для вас важно научиться не спать ночью, а недостаток сна восполнять в минуты дневного отдыха. Наука, согласен, непростая, но в вашей ситуации крайне полезная. Вы научитесь, я уверен.

Курбатов ободряюще улыбнулся. На Виктора было больно смотреть.

– Я не сумею, – бормотал он, ритмично раскачиваясь на стуле. – Я не смогу. Это невозможно.

– Привыкнете. – Курбатов поднялся. – Желаю вам удачи.

Он успел сделать два шага по направлению к двери, когда услышал:

– А если я расскажу вам? Вы сумеете его быстро поймать?

– Кого именно? – неторопливо обернулся Курбатов.

– Я видел его. И машину. И даже запомнил номера. В тот самый вечер… Когда Татьяна.

Виктор не договорил. Его горло сжал спазм – то ли от жалости к себе, то ли от страха перед бездной, которая открывалась перед ним, то ли от облегчения, настигшего его, словно приступ очистительной рвоты.

* * *

Не прошло и часу, а переодетый в штатское капитан Селеденко, весь взмыленный, уже мчался на служебном «жигуле» по адресу, продиктованному ему Курбатовым, чтобы срочно – именно срочно! – установить наблюдение за Ларионовым Иваном Андреевичем, 1961-го года рождения, владельцем белой «Волги» за номером таким-то. Было без четверти четыре, и, если бы кое-кому не приспичило, капитан потихоньку закончил бы свой рабочий день и отправился домой на куриные котлеты с картошечкой и солеными груздями. Но этому не суждено было сбыться. Когда Селеденко выходил из машины, в кармане завибрировал мобильник: участковый сообщил, что свет в квартире Ларионова горит, сантехник из ЖЭСа только что звонил по домофону ему в квартиру и разговаривал с ним, и объект, таким образом, находится на месте. С чем, собственно, и можно нас всех поздравить. Капитан, не заезжая во двор, вышел напротив магазина, добрался до места, засек белую «Волгу», стоявшую в конце двора, затем встретился в условленном месте с участковым и отдал ему повестку. Участковый отправился к Ларионову и вскоре вернулся.

– И как отреагировал? – спросил Селеденко.

– Нормально, – сказал участковый. – Спросил, какого рожна.

– Он один?

– Да. Я проверил. Чисто. Могу идти?

– Можешь, – разрешил Селеденко. – Но не надолго.

– В семь, как условились.

– И ни минутой позже.

Капитан обошел двор из конца в конец, слепил снежок и попробовал сбить старое сорочье гнездо с березы. Попасть попал, но гнездо выдержало. Из парадного, где проживал Ларионов, вышла девчонка в модной курточке, села в «Ситроен» и укатила. «А лейтеха в уборную заглядывал? – подумал вдруг Селеденко. – А вдруг она там сидела?»

На всякий пожарный он позвонил Курбатову и сообщил номера «Ситроена». Еще раз обошел двор. Потом нырнул в подъезд дома напротив, поднялся на второй этаж и присел на корточки у окна.

Свет в квартире Ларионова продолжал гореть.

Прошла оживленная компания. Прошла тетушка с авоськой.

Ларионовская «Волга» была покрыта свежей снежной корочкой. Снег шел утром. Вчера снега не было. Сегодня он никуда не ездил – точно. И мог не ездить вчера. А мог и ездить. Еще две машины во дворе стояли под такой же коркой… И что?

Сверху спускалась пожилая пара. Поравнявшись с капитаном, старички притормозили и молча изучили его лицо.

– Товарища жду, другана, – буркнул Селеденко.

Ушли. У Селеденко затекли ноги. Он вышел из подъезда, слепил еще снежок и снова попытался сбить гнездо. Удалось. Гнездо сорвалось с ветки, но повисло чуть ниже, зацепившись за другую ветку.

Свет горел. Ларионов не торопился делать ноги. Позвонил Курбатов: «Ситроен» принадлежит соседке Ларионова со второго этажа. Ясно.

«А может, он никуда и не собирается бежать, – с раздражением подумал Селеденко. – Может, он вообще ни при чем. Только время зря теряю…»

В начале седьмого он слепил третий снежок, и на этот раз гнездо бесформенной грудой рухнуло на снег. Селеденко подошел, поковырял его ногой: а вдруг там золотые часики на тысячу долларов – сороки ведь падки на всякие блестящие вещицы?

Часиков не было.

* * *

– Ну-у, молодой человек, как вас там… Это мое личное дело, коль на то пошло! – сказал Лохманенко, одновременно воинственно и как-то даже доверительно.

Воинственно – потому что на часах уже двадцать минут четвертого, а на заводе пашут с семи до пятнадцати, и всем пора по квартирам, а доверительно – потому что он гордился собой, этот хорек, гордился: с такой-то рожей и с такими-то повадками имел молодую и красивую любовницу, девчонку что надо. Девчонку убили – это он знал, но все равно гордился. Девчонка была также любовницей следователя, с которым он сейчас беседует, – а вот этого Лохманенко знать не мог, иначе вел бы себя поскромнее. Хотя кто его знает…

– Сейчас парткомов нет, в личную жизнь лезть не принято, а по профессиональной линии ко мне претензий нет…

Лохманенко переобулся, заменив туфли на меховые полусапоги. На следователя Петровского он не обращал внимания, как будто его здесь и не было.

– Давайте прощаться, мне некогда…

– Куда же вы торопитесь, Игорь Борисович? – спросил Денис. Он сидел напротив рабочего стола Лохманенко, разложив перед собой бумаги, деловито покусывал ручку и, в отличие от своего собеседника, никуда не торопился. Потому что в прокуратуре официально работали до восемнадцати, а фактически – круглосуточно.

– Домой, молодой человек! – выкрикнул Игорь Борисович, доставая из шкафа пальто верблюжьей шерсти. – Укреплять семью…

– А вот, к примеру, вчера, – произнес Денис, поворачиваясь к нему вместе со стулом. – Вчера вы тоже очень спешили. Вы даже препирались с моим коллегой Романом. Тоже домой?

Лохманенко надел пальто.

– Конечно, – сказал он. – Куда же еще. Прошу.

Он сделал рукой приглашающий жест в сторону дверного проема.

– Домой, – повторил за ним Денис. Он достал из стопки бумаг одну и прочел:

– Ресторан «Толедо» – с шестнадцати тридцати до девятнадцати ноль-ноль. Столик на двоих, ужинали со студенткой мединститута Лесниковой Еленой Степановной.

Он посмотрел на Лохманенко. Тот застыл в своей приглашающей позе, превратившись в скульптуру, которую можно было поставить в холле ресторана «Толедо», чтобы накидывать на вытянутую руку пальто, зонтики и шляпы.

– С двадцати до двадцати трех – казино «Эмир». С двадцати трех тридцати до часу ночи с небольшим – ночной клуб «Цепи». Вы просто решили добираться дальней дорогой, Игорь Борисович.

– Вы следите за мной, – Лохманенко брезгливо поморщился. От Дениса, правда, не ускользнул настороженный огонек в его глазах. К тому же он опустил руку и, по всей видимости, уже не так торопился. – Это гнусно, молодой человек. Да, черт подери, я люблю вкусно поесть, люблю делать это в соответствующей обстановке, заметьте, а не в кухне, как прислуга! Разве это преступление? Разве повод шпионить за мной… Это уму непостижимо. Для чего тогда открывают рестораны, казино, ночные клубы? Чтобы отделять зерна от плевел? Приманка для паршивых овец?

– Вот интересно, – сказал Денис, будто не расслышал его монолога. – «Толедо», «Эмир», «Цепи» – это ваш маршрут с Еленой Степановной. Но когда Вера Седых была еще жива, и вы активно общались, маршрут был другой. Например, она не любила испанскую кухню – чеснок и все такое, какое уж тут может быть «Толедо»? Когда был жив Синицын – третий маршрут. С ним вы встречались в «Тихом Доне». А когда был жив Рогов, вы с ним обедали в «Кристалле». Хотя Рогов и Синицын предпочитали проводить деловые обеды в «Белом Замке».

– Синицын? – Лохманенко нахмурился. – Это который?

– Тот самый. Которого убили в общежитии. И Рогов тот самый. Его убили на даче в «Вираже». Не помните?

Лохманенко молчал. Думал.

– В ресторанах много всякого сброду, – буркнул он наконец.

– Сброд сбродом, но вы любите ужинать в соответствующей обстановке, в отдельном кабинете. И потому не сядете за столик с незнакомыми забулдыгами.

– Ну да, – вспомнил Лохманенко. – С Роговым мы сидели. Чисто по-товарищески. После приема у мэра заезжали туда компанией… И еще как-то. Возможно – повторяю, возможно, – ко мне за столик подсаживался человек по фамилии Синицын. Но я же не стану спрашивать фамилию у каждого? Это вы можете спрашивать фамилии и писать потом рапорты. Нормальные люди так не поступают.

– С каждым из них вы встречались в определенных местах. Так, чтобы их пути не пересекались. Тут прямо какая-то конспирация!

Лохманенко фыркнул:

– Вы нагромождаете поистине кафкианский бред, молодой человек!

– Но самое интересное то, что люди, с которыми вы имеете честь ужинать за одним столиком, обычно погибают, – сказал Денис. – Не попадают под машину, не умирают от сердечного приступа. Именно погибают. От удара специфического ножа. Это, по-вашему, – тоже бред?

– Это – прямое оскорбление, – после паузы уточнил Игорь Борисович. – Клевета. И вы за это ответите.

Его голос окреп и преисполнился праведного гнева.

– Не забывайте, что я главный конструктор, орденоносец, лауреат. А на днях я провожу важное мероприятие, и вы не подойдете ко мне на пушечный выстрел! Вам ясно? На пушечный выстрел!

* * *

У здания прокуратуры стоял милицейский «уазик» с зарешеченными окнами. Сержант на водительском сиденье читал «Комсомолку». Когда Денис поравнялся с машиной, он поднял на него сонные глаза. «Кого-то привезли из СИЗО», – механически отметил про себя Денис. Ваныч на своем посту прихлебывал черный, как смола, чай.

– Редкая птица! – вместо приветствия буркнул он.

Что правда, то правда. В прокуратуре Денис бывал теперь нечасто. Порой он даже ловил себя на том, что скучает по своему прокуренному кабинету, по знакомым, хоть и не всегда симпатичным лицам, – ну вот по Ванычу хотя бы… Странно, а? И тем не менее. Здесь все было проще. Скучновато, подловато. Но проще. Ответственности меньше. Так школьником он вспоминал свою детсадовскую группу. Так студентом вспоминал школьный класс. У него сейчас другие, очень непростые заботы. Он хотел этого, и он получил это. Областное управление ФСБ нависает над ним, как мрачный каменный утес, давит массой, вопрошает через оттопыренную губу: когда же? Когда на столе у Заишного будут явки и списки агентов неизвестно какой разведки? Когда у Лохманенко проснется совесть и приведет его на поводке с повинной? Когда будут неопровержимые доказательства того, что утечка секретной информации предотвращена? Когда?.. Когда?..

Денис не знал. Он был уверен, что диск, обнаруженный у покойного Синицына, содержит информацию, которой в полном объеме мог располагать только один человек – Лохманенко Игорь Борисович. Только он мог собрать воедино все документы по ПЛУ «Терра-6». Все остальные сотрудники «Прибора», включая высшее начальство, владели только разрозненными частями проекта. Есть показания, по крайней мере, трех человек, которые видели Лохманенко и Синицына вместе. Но этого мало. Как они вступили в сговор? Кто может подтвердить факт сговора – именно сговора, а не беседы на отвлеченные темы? И для какой цели этот гипотетический сговор был осуществлен? Ответы: никак, никто, не известно. Уверенность и догадки – для суда это одно и то же. Нужны доказательства – а это совсем другое…

Правда, Курбатов оговорился, что у Веры был любовник, работавший на «Приборе», – это могла оказаться та самая отмычка, которую ищет Денис. Но ни фамилии, ни должности Курбатов не назвал. И не назовет, можно не сомневаться. Можно было бы попробовать пройти тот путь, который прошел Курбатов, и на котором обнаружился тот самый любовник, но времени у Дениса оставалось все меньше и меньше. Его помощники из Конторы уже не носятся по «Прибору», как раньше, от звонка до звонка. Позавчера они, сославшись на дела, свернулись в два. Вчера не доработали и до обеденного перерыва. Дела, дела… Завтра Виктор с Романом могут вообще не прийти. Послезавтра ему могут передать через Белова: либо в течение двенадцати часов вы представляете доказательства существования шпионской сети, либо мы считаем вашу тревогу ложной. Вполне возможно. Это будет значить, что он не использовал верный шанс и навсегда вернется в этот свой опостылевший прокуренный кабинет, где будет любоваться на хорошо знакомые, хоть и не всегда симпатичные лица. Такие как, например…

Курбатов собственной персоной.

– Ты на месте, – выдохнул важняк. – Слава Богу. А я уже и не надеялся…

Он вошел, не стучась, и сразу упал в кресло напротив Дениса. От его обычной стерильной франтоватости не осталось и следа. Он был растерян. Помятое, словно с перепою, лицо, расстегнутый ворот рубашки, потухшая сигарета в дрожащих пальцах, и… Невероятно, но факт: от Курбатова несло потом. Натуральным мужским потом, как от каменщика в августовский полдень.

– Да, здравствуй, конечно, – вспомнил он. – Извини. Я тебя искал. Там у меня подозреваемый сидит, ты его знаешь, этот сукин сын, как его…

Тут он обнаружил, что сигарета потухла, и полез было в карман за зажигалкой, но рука его так и осталась в кармане.

– Виктор. Я думал, все на мази, все складывалось просто тютелька в тютельку, такая красивая комбинация. И я был уверен, как не знаю кто… А он – на тебе! – говорит: не тот. Представляешь? Федот, да не тот, и хоть ты кол ему на голове теши. Я не знаю, то ли брешет, гад, то ли правду говорит… В общем, либо я его сейчас везу обратно в камеру и начинаю чесать в затылке и строить все с нуля, либо… Я просто не знаю, что.

Все это время Денис рассматривал пятна на столешнице. Когда Курбатов умолк, он негромко спросил:

– О ком вы говорите?

– Да Виктор. Танькин дружок. С которым ты сидел у нее в тот вечер.

Курбатов выжидающе смотрел на него.

– Кого он должен был узнать? – спросил Денис.

– Человека, который зашел в ее подъезд, когда вы все ушли. Я опознание устроил. Короче…

Курбатов осекся. До него вдруг дошло, что объяснить суть своей просьбы он может, только ознакомив Дениса с ходом следствия. Этого ему не хотелось. Но и рубить под корень красивую комбинацию было жалко. Курбатов нахмурился, достал зажигалку, задумчиво пощелкал ею.

– Ладно, – наконец сказал он. – Хорошо.

Он позвонил по мобильному и сказал в трубку:

– Мне нужно еще пять минут. Пусть подождут. И подозреваемые, и понятые. Все.

Отключив связь, Курбатов встал.

– У меня совсем мало времени, Денис. Если бы дело не касалось Таньки Лопатко, я бы плюнул на тебя и как-нибудь выкрутился. Но это Танька. Наш товарищ. И это дело я не могу скинуть «как-нибудь». Я должен найти того гада, который ее убил. Поэтому предлагаю забыть на время все наши раздоры и недоразумения. Ты мне должен помочь.

Денис почему-то не сомневался, что сейчас Курбатов говорит искренне. Лунные затмения случаются два раза в год, комета Галлея пролетает раз в семьдесят семь лет, а хотя бы раз в жизни Курбатов может быть искренним.

– Я спросил у вас на днях фамилию любовника Веры, – напомнил Денис. – Это было не праздное любопытство. В ответ я услышал, что сведения, интересующие меня, не подлежат…

– Теперь подлежат, – перебил его Курбатов. – Я отдам его тебе вместе с его вонючими потрохами. Но сейчас нет времени. Ты готов помочь мне? Да или нет?

Помедлив, хотя выбирать ему на самом деле не приходилось, Денис ответил:

– Хорошо.

Вкратце Курбатов изложил ход следствия, включая встречу Виктора с неизвестным у подъезда Лопатко накануне убийства, его показания по поводу номеров машины, а также эпизоды последних дней. Ларионов, который являлся главным подозреваемым в убийстве Татьяны, вопреки ожиданиям Курбатова, не стал пускаться в бега, рано утром его задержали и, как положено, провели обыск в квартире.

– У него коллекция ножей всяких-разных, – возбужденно говорил Курбатов. На сдержанного важняка это не было похоже. – Десятка три, или четыре, дорогие, дешевые, но редкие…

– Я знаю, – кивнул Денис.

– Да что ты знаешь! – Курбатов махнул рукой. – У него даже какой-то редкий штырь оказался, которым Таню убили…

– «Которым» или «таким»?

– Что? А-а-а… Да в том-то все и дело! – Курбатов махнул рукой еще раз. – Все в цвет складывалось: номер машины, орудие преступления, и их общий хозяин! А потом все посыпалось… Экспресс-анализ показал: молекул крови на этом штыре нет! А они в металл проникают и месяц держатся, как ни отмывай! Вот тебе первый облом! Мужик все отрицает, возмущается, алиби какие-то выдвигает… Я его на опознание выставляю, с двумя «подставными» – одному сорок лет, другому пятьдесят два, по облику схожи. А твой Виктор его не опознает! Говорит, что тот был гораздо моложе и фигура другая…

Денис хотел сказать, что ничего странного во всем этом нет, потому что хвататься за поверхностную улику и делать из нее основную нельзя. Но это было бы слишком банально, поэтому он промолчал.

– Я думаю, он просто боится! Хотя я его в спецблок перевел, под усиленную охрану, но, видно, все равно очкует! Или перестраховывается.

– Раз на клинке крови нет, очевидец не опознает, то что остается? – сдержанно спросил Денис. – Номер машины? Да?

Он подводил коллегу к определенному ответу, но тот не отвлекался, и сбить его было невозможно, как невозможно оттащить бойцового пса, вцепившегося в глотку сопернику.

– Ерунда! Главное – опознание, а его подопрем номером! Да и кровь на клинке подработаем! На двух подпорках в суде выедем!

Денис покрутил головой. В этом весь Курбатов.

– Ну а от меня что требуется?

– Ты должен поговорить с Виктором! – выпалил разгоряченный важняк. – Ведь вы вроде как дружили… Во всяком случае были в одной компании. Ты знаешь, когда он врет, а когда говорит правду. Расколи его! Он хитрит, этот слизняк, но тебе врать не станет, ведь ты там был вместе с ним!

Петровский вздохнул.

– Значит, говорит, что тот был гораздо моложе?

– Ну да. Раньше вообще не указывал возраст, говорил, что было слишком темно. А теперь, видишь ли, вдруг вспомнил! – Курбатов сжал маленькую ладошку в крепкий кулак и саданул по столу, будто гвоздь вбил. Большой гвоздь – лет на пятнадцать.

– А какие еще приметы он указывал раньше?

– Ну, высокий, атлетического сложения. Короткая стрижка. Темная куртка или пальто…

– Ясно…

И вдруг в мозгу Дениса будто молния сверкнула! Курбатов привязывал все к убийству – и машину, и ее хозяина, и принадлежащий ему «клыч». А это было ошибкой. Потому что вначале надо привязать подозреваемого к машине!

Денис сразу вспомнил водителя Ларионова, как бишь его?.. Самойлов. Знаток оружия, черный нож так и летал в ловких руках… «Кое-что умею по мелочам…» Конечно, умеет! Наверняка и сам бывал в «горячих точках», и в специфических кругах ветеранов локальных войн обретается много лет. И наверняка имеет собственный пуштунский клыч!

– Я думаю, что Виктор говорит правду, – сказал Денис. – Ларионов здесь ни при чем.

– Как это понимать? – опешил Курбатов.

– Отпускайте понятых. Завтра, если хорошо сработаем, в вашем кабинете будет сидеть новый подозреваемый. Куда более интересный… Я потом объясню.

Курбатов сузил глаза. Он был недоволен.

– Что значит потом?

– Когда вы мне назовете фамилию любовника Веры.

– Нет, – медленно проговорил Курбатов. – Я попросил тебя помочь – это так. Попросил помочь в святом, как считаю, для нас деле. Но больше торговаться я не стану.

– Это не торговля. Любовник Веры мне нужен не для сведения личных счетов. Это касается дела, которое я сейчас веду по линии Конторы. И оно тесно связано с убийством Тани. Думаю, здесь наши интересы переплетены в один крепкий узел.

Курбатов ничего не сказал и вышел из кабинета. Вскоре Денис увидел через окно, как разворачивается и отъезжает зарешеченный «уазик».

Уверенность надо превратить в доказательства!

Он поставил кипятиться чайник, включил компьютер и полез в сейф. Открыл секретное отделение. Если обшарить его, даже при свете фонаря, то ничего не найдешь. А если поднять руку и провести по «потолку» – то найдешь нечто плоское, прикрепленное к некрашеной стали скотчем. Точно так же его прятал покойный Синицын, вернее тот, кто выдавал себя за Синицына.

Заперев сейф, Денис вставил диск в узкую щель. Дисковод загудел, сухо щелкнул монитор, на экране появилась знакомая заставка. Инструкцию об управлении лазерной установкой составлял лично Лохманенко. Она не размножалась и не передавалась в секретную часть «Прибора». Если она есть на диске, значит, круг возможных источников сужается до конкретного человека. И это уже доказательство. Пусть одно, и косвенное, но доказательство.

Денис выбрал меню «Текст / Основные принципы управления» и стал листать страницы, многие из которых успел заучить наизусть. Руководство, без сомнения, составлял сам Лохманенко. И, надо отдать ему должное, составил толково. Филологически текст был безупречен, на твердую пятерку. Чертежи, рисунки и схемы появлялись именно там, где были необходимы. Денис буквально чувствовал в руках короткий штурвал системы наведения, два ряда спрятанных под предохранителями кнопок – под средними и безымянными пальцами… Если цель перемещается достаточно быстро, средний палец правой руки отщелкивает предохранительный колпачок над кнопкой включения автоматического наведения и легонько надавливает ее в течение трех секунд. На обзорном стекле, куда проецируются показания приборов, зажигается желтый огонек: теперь система сама ведет цель. Затем на месте желтого огонька вспыхивает красный: цель захвачена и находится в пределах досягаемости. Остается только откинуть колпачок на торце правого «рога» штурвала и нажать кнопку активации боевого лазера. Короткий, в сотую долю секунды, и мощный, как солнечный протуберанец, импульс вырывается из недр установки, уничтожая все на своем пути… И все. Погрешность минимальная, меньше трети процента, так что, когда большой палец будет снят с кнопки, от цели наверняка останется либо горстка серого пепла, либо куча искореженного металла. Проще, чем убить компьютерного монстра в игрушке «Doom». Но это в теории. Проверить лазер на практике Денису, скорее всего, не удастся никогда.

И это вызывало в нем не то чтобы досаду, а прямо-таки детскую обиду. Он двадцать четыре часа в сутки делает все возможное, чтобы не дать этому чудо-оружию попасть в чужие руки и обернуться против своих соотечественников, он даже во сне продолжает бродить по коридорам «Прибора», разговаривать с сотрудниками в белых халатах, убеждать, стращать, вытягивать слово за словом, он следит за приземистой фигурой, увенчанной головой, похожей на гнилую картофелину, он бежит за ней и догоняет, пытаясь вырвать из цепких лап короткий, обтянутый черной кожей штурвал… Но если он и увидит боевой лазер в действии, то только по телевизору, да и то лет через пять-десять, когда он будет полностью рассекречен. И где справедливость, спрашивается?

Но обижаться – себе дороже. Денис вышел в общее меню и выбрал команду «Технология / Материалы». Лохманенко, отвечая на вопрос об этом диске, оговорился, что он был заказан специально для Министерства обороны и никаких особо секретных сведений не содержит. Окончательный ответ по этому поводу дадут эксперты, но сейчас Денис и сам видел, что Лохманенко хитрит – иначе зачем было занимать двести сорок килобайт описанием технологического процесса изготовления какой-то крохотной линзы для системы удержания луча? Неужели генералам из Минобороны это интересно? Да уж вряд ли.

– Не помешал?..

Денис поспешно закрыл файл.

Снова Курбатов. Не дожидаясь ответа, он прошел к Денису и выключил выкипевший электрочайник, в котором уже трещал и постреливал раскаленный асбест.

– Техника безопасности, – сказал он без тени улыбки и сел.

Денис выключил монитор.

– Его фамилия Лохманенко, – без долгих предисловий сказал Курбатов. – Игорь Борисович. Начальник отдела конверсионных проектов. Его машину часто видели припаркованной на ночь у ее подъезда, а его самого видели выходящим из ее квартиры. Встречались, судя по всему, два-три раза в неделю. Это все, что я знаю. Я бы мог рассказать тебе о нем и более подробно, но для моего дела Лохманенко не представляет большого интереса, поскольку два с небольшим месяца назад они прекратили отношения. Видимо, в связи с появлением у нее нового партнера. То есть тебя.

Денис и сам не знал, удивился он он или нет. Он просто рассмеялся. На «Приборе» работает три с половиной тысячи человек, из них две с половиной тысячи – мужчины, среди которых Лохманенко самый отталкивающий тип. Безусловный чемпион по отталкиванию. Он даже не рассматривался Денисом в качестве кандидатуры на пост любовника, это было бы до неправдоподобия смешно… Водевильный сюжет начала прошлого века. Отсмеявшись, Денис замолчал. Валерия в объятиях Курлова. Вера в объятиях Лохманенко. Это что – преследующий его злой рок? Или в этом есть какая-то унижающая его логика?.. Или это просто правда жизни?

И тут его осенило. Диск. Вот то общее, цементирующее, что есть между Верой, Лохманенко, Синицыным… И им самим. Братство диска. Это то, что нужно было Синицыну от Лохманенко, это то, что нужно было Лохманенко от Веры, это то, что нужно было Вере от него, Дениса. И все становится на свои места. Но в этом хреновом Братстве есть еще как минимум два «брата»: водитель Самойлов, который убирает неугодных, и неизвестный Мистер Икс, из-за которого и заварилась вся эта каша с диском. Основной заказчик.

Курбатов с любопытством смотрел на Дениса, потом взял пустой чайник, вышел в туалет, вернулся с полным чайником и включил его в розетку.

– Итак? – сказал он.

– У нас с вами гораздо больше общего, чем я предполагал раньше, – сказал Денис. – И чем вы предполагаете сейчас. С этой минуты, хотим мы или не хотим, нам предстоит работать вместе. Как одной команде… Вы знали, что Ларионов практически не водит машину сам, а пользуется услугами личного водителя?

– Нет, – буркнул Курбатов.

– Самойлов Александр Гаврилович. Высокий. Атлетичный. И гораздо моложе Ларионова. Понимаете?

Курбатов полез за новой сигаретой. Он понял.

* * *

– Журналист, говорите? – усмехнулся Ларионов, рассматривая удостоверение Дениса. – Любите поджаристое, с корочкой?.. Что ж, хорошая «корочка».

Он вернул удостоверение и хотел было по привычке закинуть ногу на ногу, но помешали передние сиденья.

– У вас в «Волге» просторнее, – сказал Денис.

– Пожалуй, – раздраженно согласился Ларионов. – Так что же дальше? Мы долго будем здесь сидеть?

– Сейчас придет мой коллега, и мы вас отвезем. Скажите, пожалуйста, вы видели у кого-нибудь еще такой же клыч, как у вас?

Ларионов пожал плечами.

– Это достаточно редкая вещь. Но у меня их было два. И один я подарил Саше Самойлову, он тоже большой любитель оружия.

У Дениса закипело под ложечкой, но вида он не подал.

– Кстати, где ваш Саша? Почему он не привез вас сюда на вашей просторной «Волге»?

– У него мать заболела, – сказал Ларионов, соскребая пальцем корочку льда с внутренней поверхности окна. – В деревне. Я его отпустил на недельку.

Наконец из прокуратуры вышел Курбатов, уселся на водительское сиденье и завел двигатель. Пробормотав: «Ну и холодина!..» он подул на озябшие пальцы, включил передачу и выехал со стоянки.

– И о чем вы договорились? – спросил он.

– Самойлов в деревне, у матери, – сказал Денис. – Если Иван Андреевич ничего не напутал.

– А что за деревня? – спросил Курбатов.

– Борисов Гай, – сказал Ларионов. – Тридцать пять километров по Московскому шоссе. Улица Красная, дом шесть.

– Думаешь, не врет Иван Андреевич? – Курбатов повернул голову к Денису.

– Странно, конечно, – сказал Денис. – Самойлов убивает следователя прокуратуры, а потом вдруг у него заболевает мать в Борисовом Гае. И Самойлов исчезает.

– В самом деле странно, – согласился Курбатов. – Что-то здесь не так. Я думаю, может, мы с тобой погорячились, решив подвезти Ивана Андреевича домой? Может, ему нужно вовсе не домой? Может, ему нужно в СИЗО?

– Только не надо ломать передо мной комедию, – сказал Ларионов. – Остановите машину, я доберусь сам…

– Ломать не строить, – съязвил Курбатов. – А самому вам теперь не положено. Знаете, почему я задержался? Подписывал у прокурора согласие на ваш арест. Бумага лежит у меня в кармане, осталось в суд заехать и печать поставить. Если вы добровольно не согласитесь помочь следствию.

– Хорошо. – Лицо Ларионова дернулось. Он выпрямился на сиденье. – Тогда везите в тюрьму.

Курбатов пожал плечами, чуть притормозил и заложил крутой вираж, переехав разделительную линию.

– Отвезти вас в СИЗО не проблема, – сказал Денис. – Проблема в том, чтобы вам потом оттуда выйти.

– Представьте ситуацию, – подал голос Курбатов. – Мы не находим Самойлова. В деревне его, конечно, нет. И нигде нет. На всем белом свете. И все, что мы имеем – это ваша машина с вашими номерами, вы сами да показания единственного свидетеля. И тогда мы из вас выжмем все, что можно.

– У меня алиби, – мрачно напомнил Ларионов.

– Да хоть сто алиби. Никто не собирается вешать на вас чужое убийство. Но соучастие посредством обеспечения транспортом – пожалуйста…

– И предоставление следствию намеренно ложной информации, – добавил Денис.

– Я сказал все, что мне было известно, – проговорил Ларионов. – Больше ничем помочь не могу. Если хотите меня арестовать – валяйте. Только сперва предъявите ордер. И везите, куда хотите…

– А мы уже приехали, – сказал Курбатов, останавливая машину у обочины. – Это, если не ошибаюсь, гастроном, где вы отовариваетесь. – Про-дук-ты, – по слогам прочитал он вывеску. – Красивое название. Вы даже не представляете, как оно прекрасно звучит. И как замечательно покупать продукты в магазине. Какие захотите и в любое время. Но сто метров до дома вам придется пройти пешком.

Ларионов удивленно глянул в окно.

– То есть вы… – неуверенно проговорил он.

– Идите, – сказал Денис. – Никто вас пока задерживать не станет. Будем надеяться, что вы нас не обманули.

– И не забудьте поблагодарить за то, что подвезли, – добавил Курбатов.

Сверкнув глазами, Ларионов вышел из машины.

– Обошлись без благодарностей, – хмыкнул Курбатов.

Он достал из кармана затрезвонивший мобильник.

– Ну что?.. Ага. Я так и знал. Ладно, бригада прослушки сейчас на перехвате, думаю, в ближайшие полчаса что-то прояснится. До связи.

– Это Бусыгин с собровцами. Дома у Самойлова никого нет, – сказал он Денису. – Мусорное ведро пусто, холодильник отключен. Ушел тихо, спокойно. И надолго. Может, спугнул кто? Или – почуял?..

– Не знаю, – ответил Денис. – Перестраховывается. Он же знает, что Виктор его видел у подъезда…

– Ага, вот и они. – Курбатов показал на старенькие зеленые «Жигули», медленно двигающиеся по встречной полосе. – Сейчас узнаем последние новости.

Они вышли из машины. Курбатов махнул рукой, «Жигули» остановились. На заднем сиденье сидел тучный пожилой мужчина в штатском, на коленях его лежал раскрытый ноутбук, рядом – какое-то устройство, внешне напоминающее наладонный компьютер, из ушей свисали черные макаронины проводов. Спереди – водитель в зимнем кепи. Это и была «бригада прослушки». Когда дверца открылась, толстый приложил палец к губам и кивком указал Денису, чтобы садился рядом, – только тихо.

Курбатов уселся с водителем. Повернувшись к толстому, он постучал себя по ушам. Толстый достал откуда-то еще две ушные капсулы, одну протянул Курбатову, другую – Денису. Они были соединены довольно коротким проводом и, чтобы воткнуть свою капсулу в ухо, Денису пришлось наклониться ближе к переднему сиденью.

– …лет тридцати. Обычный придурок офисный. Осмотрел нас всех, говорит: нет, никого не узнаю. Следак копытом бить начал: смотри внимательнее, не отвлекайся! И чуть не в меня ему пальцем тычет. А тот знай свое: никого не знаю. Потом посадили меня в машину, давай про тебя спрашивать. Что ты, да где ты… Убийство какое-то… Слушай, что вообще за кипеж ты там поднял?

Это был голос Ларионова, удивительно четкий и близкий, не искаженный помехами. Ему ответил другой голос:

– Никакого кипежу, Андреевич. Все пучком. Что-то напутали в своей ментовской картотеке, вот и уссыкаются. Вы ж меня знаете…

– А почему этот придурок говорит, что видел в четверг ночью мою машину у своего подъезда? Ты ведь тогда гонял ее к Стасу, ремни менял, а? Или я чего-то не понимаю?

– Да все правильно. Машина ваша стояла у Стаса в гараже, сто пудов. Если хотите, я со Стасом поговорю… Он нормальный мужик вроде, не дурак… Но всякое бывает. Может, дал по пьяне кому-то покататься… Я потолкую с ним, Андреевич, чесслово. А вы не парьтесь особо…

Денис скосил глаза на «наладонник». Маленький, чуть побольше игральной карты экран был разбит на квадраты и напоминал монитор навигационной системы автомобиля с электронной картой. Правда, что именно на этой карте было изображено, Денис не успел понять. Толстый, который тоже не отрываясь смотрел на экран, постоянно подкручивал пальцем шарик трек-бола, и изображение прыгало и смещалось.

– Я уж как-нибудь сам решу, париться мне или не париться, – сухо ответил Ларионов. – Как там мать?

– Ничего, спасибо.

– Кстати, я сказал следователю, что ты гостишь у нее. Извини, но лишних неприятностей мне не нужно.

– Все правильно, Андреевич. Не извиняйтесь. Приедут, потолкуем, и все недоразумения сразу утрясутся. Кстати, она зовет меня, так что…

– Ладно. Только без глупостей.

– Не беспокойтесь.

Толстый щелкнул какой-то клавишей и резким движением выдернул капсулу из уха.

– Угол Газетного и Тельмана, – сказал он неожиданно тонким писклявым голосом. – Плюс-минус квартал, точнее не скажу. Сергей, карту!

Водитель достал из-под козырька сложенную в несколько раз карту города и, как-то так ловко махнул ею, что она, сразу развернувшись, легла ему на колени.

– Вот! – пропищал толстый. Он привстал, протиснул между передними сиденьями бревноподобную руку с карандашом и очертил небольшой кружок на карте. – Дома восемьдесят второй, восемьдесят четвертый, восемьдесят шестой по Газетному, и сто семьдесят седьмой, сто семьдесят девятый и сто восемьдесят первый по Тельмана. По-моему, там весь угол развалили – стройка.

– Тем лучше.

Курбатов уже связался с Бусыгиным и диктовал координаты, повторяя за толстым.

– Сперва все кафешки, магазины и автостоянки, какие есть в квадрате! Копию фото тебе передали?.. Действуй. Я пока свяжусь с ГУВД, они прозвонят, нет ли там квартиры у кого из родственников. Давай.

– Вот тебе и деревня Борисов Гай… – сказал Денис.

– Какая еще деревня? – хохотнул толстый. – Парень за две автобусные остановки отсюда! Во как надо пудрить мозги начальству!

* * *

Самойлов сидел в семьдесят девятом доме, в квартире бывшей жены. Когда к ним позвонила соседка с просьбой одолжить немного постного масла, дверь открыла жена. Она только успела увидеть белое соседкино лицо, и тут же рот ей закрыла ладонь в жесткой перчатке, а с лестничных маршей в квартиру хлынули автоматчики. Самойлов курил на балконе, выходящем на улицу Тельмана. Он наверняка что-то почуял, потому что успел перебраться на балкон нижнего этажа, – там предусмотрительный Бусыгин оставил автоматчика. Если бы не трижды вложенный ему в уши приказ Бусыгина работать бесшумно, автоматчик снял бы Самойлова одной короткой очередью, благо слух о том, что объект замешан в убийстве работника органов, уже циркулировал среди собровцев. Но приказ есть приказ.

Самойлов передвигался с обезьяньей ловкостью. Автоматчик увидел мелькнувшие в проеме рамы ноги в тренировочных брюках, а в следующую секунду раздался звон разбитого стекла, и Самойлов – целый, без единого пореза, – уже стоял, оглядываясь, на балконе. Автоматчик успел втиснуться в угол между стеной и телевизором и оставался невидимым для пришельца. Тот легко вышиб двойную дверь, ведущую из балкона в комнату. Внутренняя створка, удержавшаяся лишнюю секунду на нижней петле, прочертила в воздухе дугу и упала на автоматчика. Тот невольно дернулся. Самойлов среагировал молниеносно – даже спинной мозг собровца не успел дать нужную команду, как автомат оказался в руках Самойлова, а его кулак врезался бойцу в подбородок. Тело собровца обмякло и сползло на усеянный осколками пол. Но из прихожей уже орал подоспевший Бусыгин:

– На пол, сука! Стреляю! – Он держал пистолет двумя руками и каждому было ясно: сейчас грянет выстрел.

Самойлов уронил автомат, пружинисто повернулся обратно к балкону… Но тут тяжелый ботинок с сокрушительной силой врезался ему между лопаток. Клацнули зубы. Спина Самойлова выгнулась, он взмахнул руками и рухнул на пол. Бусыгин в азарте, для верности, припечатал его несколько раз прикладом – за родину-мать, за органы, за сержанта, валяющегося на разбитом стекле…

Потом его обыскали. Под брюками, на лодыжке, нашли два метательных ножа в чехле. Между лопатками висел необычный, с зубчатым клинком нож – пуштунский «клыч». Даже без экспресс-анализа можно было определить, что клинок недавно пил человеческую кровь.

– Опытный, сука! – со смесью ненависти и уважения сказал Бусыгин.

В себя Самойлов пришел уже в СИЗО.

– Тошнота, головокружение? – спросил его мужчина в накинутом поверх свитера халате. Он несколько секунд близоруко вглядывался в лицо задержанного, потом распрямился и встал. – Броня крепка, жить будет…

Он негромко прокашлялся и вышел из камеры. С Самойловым остались двое – холеный тип в пиджачной паре, лет сорока с лишним, и другой, помоложе и попроще. Второго Самойлов где-то видел раньше, но не мог вспомнить, где именно. Страшно болела голова, язык распух и занимал, казалось, все пространство между верхним и нижним небом.

– Говорить можешь? – спросил холеный.

Самойлов прикрыл глаза.

– Ничего, жить захочешь – научишься. Над тобой, Самойлов, вороны хороводы водят. А когда переведут в общую камеру, они от тебя по кусочку отщипывать начнут. Так что думай. Или молча помрешь иудой, или будешь говорить.

Назавтра эти двое явились снова. Самойлов наконец вспомнил второго – журналиста, который приезжал как-то к его шефу, ножами интересовался. Теперь этот интерес стал для него более понятен и прозрачен, что ли. Он решил, что органы пасли его весь последний месяц, а то и больше… и, когда ему объявили, в чем он обвиняется, Самойлов «лопнул», «пошел в сознанку», «раскололся до самой жопы», – можно выбрать наиболее понравившийся термин для обозначения того состояния, в котором он находился.

В срочную он служил в Чечне, в разведбате, где первый раз на законном основании пролил кровь другого человека. В отличие от большинства сослуживцев процедура не вызвала у него ни приступа рвоты, ни угрызений совести, ни отсутствия аппетита. Замкомвзвода «контрабас»[6] Коля Змейкин, по прозвищу Змей, заметив стойкость новобранца, взял его под свою опеку и привил вкус к убийству.

Змею было далеко за сорок. Среднего роста, худощавый, Коля не отличался физической силой, но почему-то все в подразделении его боялись. Все свободное время он метал ножи, штыки, топоры и саперные лопатки, кромсал манекены, если была возможность – стрелял, причем не просто так, а с вывертами: с бедра, из-под руки, из-под колена, из-под мышки назад, с плеча назад через зеркало.

– Ты имей в виду, – втолковывал он подопечному, поигрывая штыком от старого АК. – Человек только тогда силу имеет, когда другого человека завалить может. Но таких немного находится. У всех очко жим-жим делает, кишка тонка оказывается. Этому учиться надо. Мы в Афгане специально тренировали салабонов, да били их смертным боем, коль отказывались: если они убивать не будут, то «духи» нас поубивают! И здесь так же: не стрельнешь первым, тебе в мозги засадят!

Логика старшего товарища казалась молодому бойцу обоснованной и убедительной. Змей научил его смертельным ножевым ударам: через ключицу и в подмышку; научил бросать нож.

– Белое оружие любить надо, – говорил он, любовно поглаживая клинок своего штыка. – Какое «белое»? Да холодное-то. Им валить человека сложней, чем из «горячего». Тут все сам делаешь: рукой, силой, нервами…

Молодой Самойлов старательно осваивал новую для себя науку и оказался хорошим учеником. На той стороне было немало любителей отрезать головы русским солдатам под видеозапись. Этим хвалились, кассеты подбрасывали товарищам казненных… Тогда удары через ключицу и подмышку были отработаны на десятке захваченных боевиков. После этого зверства прекратились.

– Видишь, понимают! – сказал Змей. – А другого языка не понимают.

Отслужив срочную, Самойлов завербовался по контракту. А демобилизовался уже профессиональным убийцей. Без сертификата международного образца, но отмеченный черной гербовой печатью смертоносного таланта. Он прибился к кругам ветеранов «горячих точек», но разговоры и обсуждение давно минувших дел его не устраивали, поэтому большой активности в новой среде он не проявлял. Устроился в охранное агентство Ларионова: сперва рядовым охранником, потом дослужился до уровня личного телохранителя. С шефом сложились хорошие отношения: было много точек соприкосновения интересов – он хорошо знал оружие и неплохо владел ножом. Ларионов ему полностью доверял, что было немаловажно. А глубоко спрятанные навыки и пристрастие к крови Самойлов спрятал еще глубже.

Несколько лет назад неожиданно объявился Змей. Он подсел на наркотики и здорово сдал, но предложил использовать специфическую подготовку для хорошего заработка, познакомил с каким-то парнем, похожим на суслика, и на вид вполне добродушным.

– Это… короче, называй его Ежик. Можешь ему доверять. Полностью. Ты мое слово знаешь!

Самойлов знал, поэтому вопросов у него не было. Он кивнул.

– А это… Ежик, дядя Сэм. Можешь ему полностью доверять.

– Нет вопросов! – бодро сказал Ежик.

– Дело такое, – продолжил Змей. – Сейчас много всяких гадов развелось, которые людям жить мешают. Деньги вымогают, за глотку берут, чужих жен трахают, долги не отдают, да мало ли что там еще… Закона сейчас никто не боится. Короче, нарываются на пику, да не каждый-то пику засадить может. Потому ищут людей, которые на это способны, и готовы им щедро заплатить. Понял, к чему я речь веду?

– Понял, не дурак…

– Ну и что решаешь?

Самойлов согласился, и жизнь бывшего разведчика оживилась, заиграв любимыми красками. Его официальная работа приносила неплохой, но главное – стабильный доход, который позволял не суетиться, а спокойно ждать заказа.

Конспирация соблюдалась полная.

В театральном парке, в здании полуразрушенного, а когда-то очень популярного Зеленого театра, есть пивбар «Атаман». Пиво там самое свежее, цены не самые низкие, барменши молодые и нестрашные, и Самойлов иногда заходил туда пропустить бокал-другой. На Магистральном проспекте открыт элитный пивбар «Холстен». Здесь семь сортов пива, и картошечка, и рыбчик, и шемайка… Сюда тоже заглядывал дядя Сэм. И еще были места, где неплохо отдохнуть за бокалом пива или чашечкой кофе. И во все Самойлов изредка забредал.

Сперва Ежик звонил ему на «трубу» и назначал время и место. В условленный день и час подходил какой-нибудь мальчик, старичок-пенсионер или бомж и передавал конверт. В конверте фото, имя заказанного и адрес. Бумаги уничтожаются, курьер получает полтинник за услуги и, довольный, отправляется восвояси. Если, конечно, ему не придет в голову вскрывать конверты, как пришло двум бомжарам…

Для выполнения заказа дяде Сэму требуется не больше недели – если, конечно, объект находится в пределах области. О выполнении работы Ежик узнавал по своим каналам, звонил и называл определенное место и время – это могла быть камера хранения на вокзале, либо урна на окраине парка, либо почтовый ящик в подъезде. Туда Ежик кладет пакет с гонораром, дядя Сэм приходит и забирает. Вот и вся схема.

За пять лет выполнил девять заказов. Из них за последний месяц четыре – вот поперло, так поперло. Вначале одинокий пролетарий, без квартиры и денег. В общежитии обретался. Странный заказ. Убрать, обыскать, забрать компьютерный диск.

Дядя Сэм надел рабочий комбинезон, пришел с парой бутылок в общежитие, выпили с Синицыным помаленьку. Странный пролетарий: лексика нерабочая, и манеры. Но это не имело значения. Заказ он выполнил, но диск не нашел. Обычно спокойный Ежик был очень недоволен.

Вскоре Ежик позвонил опять. Заказ на сей раз оказался серьезнее – госчиновник Дмитрий Рогов, видная шишка в городской иерархии. Дядя Сэм следил за ним четыре дня, сканером перехватил звонок: тот договаривался с девушкой о встрече на даче. Приехал к «Виражу», перемахнул через забор, завел разговор, улучил момент и засадил нож в ключицу. При всем величии и значительности Рогова, он умер мгновенно, так же, как пролетарий Синицын. Потом сел в его наглухо затонированный «Хаммер», вернулся в город и бросил машину на заправке.

А с женщинами было по-другому, в пожарном порядке! Звонок, адреса, фамилии: Лопатко Татьяна Леонардовна, Седова Вера Алексеевна… И исполнение в ту же ночь и на следующий день.

– Еще что? – спросил молодой следователь.

– Все.

– А бомжи?

Дядя Сэм поморщился.

– Это не заказ. Чего их считать… Не лезли бы куда не надо, так бы и ковырялись в помойках…

– Еще что? – настойчиво спросил Денис. Он и сам не знал, откуда взялась такая настойчивость.

– Да ничего реального… Ежик мне еще один заказ кинул. Мужик молодой. Но тут уже стрем пошел, не до заказа было…

– Рассказывай все, не ломайся! – приказал холеный напарник молодого. – Когда, где, какой мужик?

– Да одновременно с бабами. Я после той, первой, его у дома поджидал. И ночью, и утром. Только он не вышел. Тогда я вторую исполнил. А потом спрятался: не война ведь, по три человека в сутки валить…

– Как мужика звали? Адрес какой? Что ты кота за яйца тянешь!

Самойлов на миг задумался.

– Петровский Денис. Максима Горького, двести четырнадцать, квартира пятнадцать.

Старший следователь Курбатов ошарашенно замолчал. У следователя Петровского выступил пот на лбу. Он выпал в осадок.

Так вот как это было! Вера сделала звонок, наверняка короткий, без рассуждений. Что-то типа: «Он отказался. Кажется, все рассказал Татьяне Лопатко. Мы сейчас у нее. Адрес…» Одним звонком она поставила под прицел сразу две жизни. Только судьба заменила жизнь Дениса на ее собственную…

Денис откинулся на спинку стула, как боксер, пропустивший удар и находящийся в нокдауне. Но Курбатов оправился и продолжал допрос.

– А как ты вошел в комнату к Синицыну? Как проник на дачу Рогова?

– Так меня Ежик научил! Я сказал, что меня этот прислал… Игорь Борисович!

– Кто?! – вскинулся Денис.

– Игорь Борисович.

Молодой следователь и его старший коллега многозначительно переглянулись.

– А кто вам звонил? Вы уверены, что во всех этих случаях разговаривали с одним и тем же человеком? – спросил молодой следователь. – С этим Ежиком? Может быть, и Игорь Борисович с вами говорил?

– Точно один. Голос-то я помню, – сказал Самойлов. – И сейчас бы узнал. К тому же он букву «эр» плохо выговаривал, как-то мягко слишком… Ну и фразы строил не совсем обычно.

– То есть?

– Первое слово в предложении повторял несколько раз. Типа «У меня есть к вам дело… Дело есть, понимаете?» По такому принципу…

– А какие-нибудь варианты на случай экстренной связи проигрывались? – вступил холеный. – На тот случай, если у вас что-то сорвалось и вам нужно дать об этом знать клиенту?

Самойлов помолчал, что-то соображая.

– В общем, да, – сказал он после паузы. – Есть условный сигнал.

– Какой?

Самойлов отвернулся и не отвечал.

– Сюда смотри! – холеный оскалил зубы. – Смотри и отвечай!

– А смысл? – сказал Самойлов. – Вышка мне не светит – мораторий. Меньше двадцати лет не дадут. Дадут больше – мне по фигу, все равно не доживу… Так чего ради мне клиента подставлять? Он человек серьезный, достанет где хочешь…

– А я тебя уже достал! Ты у меня вот где! – Холеный сунул под нос задержанному кулак. – Я тебя так держать буду, что дерьмо наружу полезет!

Он смотрел бешеными желтыми глазами, как дикий зверь, готовый растерзать свою добычу.

– Ты знаешь, кто такая Татьяна Лопатко?

– Да какая мне разница…

– Есть разница, гад. Есть!

Курбатов скрипнул зубами и отошел к двери.

– Татьяна Леонардовна была следователем прокуратуры. Наш друг и коллега, – сказал Денис.

Самойлов беззвучно выругался.

– Ну, значит, я попал… Двадцать лет точно не вытяну.

– Ты и полгода не вытянешь, – сказал Денис.

– Раз в пресс-хату посадите к молоткам, тогда конечно, – усмехнулся разбитыми губами Самойлов.

– Нет. Насчет моратория ты правильно сказал. Только учти – мораторий не распространяется на государственных преступников и изменников.

– Вы меня еще к педофилам запишите…

– Молчать! – заорал Курбатов. – Дебил! Солдатня неотесанная! Ты знаешь хоть, на кого работал?! На бандюка? На вора в законе? На нефтекачку?.. Хрен-с-два! Ты на ЦРУ работал, сучий сын! Родину продавал по три тыщи! Если даже от вышки отвертишься, тебя в камере порвут, как иуду!.. Какие там полгода! Ты и до суда не досидишь!

Самойлов перевел озадаченный взгляд на молодого следователя.

– Врете ведь, – сказал он неуверенно.

Денис покачал головой.

– ЦРУ нашим «Прибором» заинтересовалось. «Военка», ракетные комплексы. И ты им сильно помог, Александр Гаврилович.

– Брехня, – не соглашался Самойлов. – Это вы за бабу вашу отыграться хотите…

– Дурак ты. Когда ознакомишься с материалами дела, поймешь, что к чему. Но будет поздно. Лучше решай сейчас. Помогаешь нам взять своего клиента-агента и садишься «чистый». Или… Ни вам ни нам, называется.

Денис многозначительно развел руками.

Глава восемнадцатая

Сыворотка правды

Ровно в одиннадцать пришли Мотылины, прописанные в одном договоре как «Покупатель», а в другом – как «Продавец». Они были ключевой фигурой предстоящей сделки. На щеке Мотылина-мужа красовался свежий порез от бритвы.

– Добрый день! – радостно приветствовал их сухощавый агент. – Минута в минуту!

Агента звали Вадим Журбинский. Он мягко картавил и был похож на безобидного зверька, скорее всего травоядного. Его быстрые глазки ощупали лица клиентов, заприметили пластырь на щеке Мотылина. «Волнуется», – подумал Журбинский почти с сочувствием.

Мотылин-муж усадил Мотылину-жену на стул у стены, а сам воткнул в рот сигарету и направился к двери – перекурить. Агент Журбинский взглядом остановил его и дал понять, что что-то не так. Мотылин сперва очень удивился, почти оскорбился, но затем обнаружил, что держит сигарету фильтром наружу. Он беззвучно выругался, потом так же беззвучно поблагодарил Журбинского, переставил сигарету и едва не выбежал из кабинета.

В десять минут двенадцатого пришел Колтух, значащийся в документах как «Продавец». Журбинский приветствовал его с той же сердечностью. Тут же явились и Резневы, они же «Покупатели». Агент Журбинский улыбался не переставая, а его сухие длинные пальцы нажимали на кнопки, вращали колесики и отпирали секретные замки офисного сейфа, где хранился пакет документов, которым суждено было увенчать одну из самых многоходовых и нудных сделок в истории агентства недвижимости «Мой дом».

– Ждем еще кого-нибудь? – счастливо осведомился Журбинский. – Ждем?.. Адвокаты, доверенные лица?.. Нет. Чудесно. Пройдемте в кабинет директора.

В следующие четверть часа, если все сойдет гладко, из одних рук в другие и в третьи должно перейти девяносто семь с половиной тысяч долларов, десять процентов из которых останутся в агентстве. Агент Журбинский вел эту тему долгих два месяца, пережил нервный срыв, поменял подругу, неоднократно был на волосок от скандального увольнения, – но сегодня должен наступить конец его мытарствам. Все агентство, насчитывающее сорок пять сотрудников, с интересом и ревностью следило за ходом дела. Все-таки больше с ревностью, чем с интересом, поскольку Журбинского не любили. За холодность, отстраненность. За отсутствие безобидных и таких понятных каждому русскому человеку слабостей, как любовь к выпивке, бабам и приключениям. Единственным человеком, который искренне желал агенту Журбинскому удачного завершения сделки, был директор агентства Иван Николаич. Журбинского он тоже недолюбливал, как и другие, но ему до зарезу нужен был результат.

В четверть двенадцатого все разместились в директорском кабинете, поскольку собственного кабинета у Журбинского не было. Иван Николаич, кивнув клиентам, прихватил папочку и мобильник и скромно удалился.

– Итак… – торжественно произнес агент Журбинский, открывая скоросшиватель. Здесь был приколот лист с памяткой, которая перед началом сделки обычно зачитывалась вслух.

Он оглянулся на тихий щелчок, с которым закрылась дверь за директором, и сделал несколько шагов назад, чтобы запереть дверь на ключ – на время сделки кабинет должен превратиться в непроницаемый батискаф, таков неписаный закон агентства. Но едва он коснулся ключа, как снаружи послышался женский голос:

– Журбинский! К телефону! Срочно!

Лицо агента на мгновение утратило травоядное выражение. Ведь всем сорока пяти сотрудникам отлично известно, что он сейчас занят и ни на какие звонки отвечать не будет, если бы даже звонила сама королева английская.

– Меня нет! – сказал агент Журбинский, приоткрыв дверь.

Клиенты молча смотрели ему в спину.

Даже сама королева английская…

– Это звонит знакомый вашей матери, дядя Коля! Вы же сами просили, чтобы…

– Да, я помню! – рявкнул агент Журбинский.

Его мама умерла очень давно, и среди ее знакомых никогда не значилось ни одного субъекта под легкомысленным прозвищем «дядя Коля». Журбинский оглянулся на всех этих Мотылиных, Резневых и Колтуха, которые с тупой обеспокоенностью разглядывали его фигуру, и крикнул в дверь:

– Сейчас подойду!

Улыбнувшись, он добавил:

– Буквально четыре секунды.

Последняя фраза предназначалась клиентам. После этого агент Журбинский исчез.

Супруги Мотылины, чьи сумочку и кейс распирали тридцать девять тысяч пятьсот долларов наличными, и супруги Резневы, в чьих карманах и бумажниках цвели болотной зеленью еще пятьдесят восемь тысяч, а также Колтух, у которого с собой были только сто пятьдесят российских рублей мелкими купюрами, – никто из них никогда больше в жизни не увидел агента Журбинского. Сотрудница агентства, которая пригласила Журбинского к телефону, видела, как он прошел к столу, где в обеденный перерыв обычно пили кофе, взял лежащую у аппарата трубку, поднес ее к уху, сказал: «Слушаю» – и почти сразу бросил ее на рычаг. После этого он надел пальто и бегом выбежал на улицу.

Иван Николаич, наблюдавший эту сцену из-за стеклянной перегородки, где он устроился со своей папочкой и мобильником, вышел и обеспокоенным голосом спросил:

– Что это все значит? Куда он пошел?

– Не знаю, – ответила сотрудница.

– Кто звонил?

– Какой-то дядя Коля.

Лицо директора постепенно окрасилось в цвет сливы, а его голос понизился до страшного предынфарктного шепота.

– Какой еще дядя?.. У него же клиенты! Девяносто восемь «кусков» сидит в кабинете! А документы! А справки!!

– Он всех, кажется, предупреждал… А вас нет?.. – Сотрудница была явно озадачена. – Еще когда Журбинский только пришел сюда работать, в первый же день, кажется… Ну да, точно. Он сказал, что ему может позвонить какой-то дядя Коля, знакомый его мамы. И что если он позвонит, то ему – Журбинскому то есть – надо обязательно об этом сказать. Если даже он будет лежать при смерти. Неужели он вас не предупреждал, Иван Николаич?

Директор коротко и смачно выругался, из чего можно было понять, что его агент Журбинский ни о чем таком предупредить не успел.

* * *

Самойлов положил трубку, аккуратно утопив пластмассовые рычаги в корпус телефонного аппарата. Прокурор Рахманов смотрел на его руку, представляя, как с такой же спокойной и мастеровитой обстоятельностью этот человек утапливал лезвие ножа в Синицына, Рогова, Лопатко, Седову и двух бомжей, фамилий которых он не помнил. Только тут – щелк, разговор окончен. А там – хрясь, окончена жизнь. Пять жизней. Это только то, что известно. А гуманное государство отменяет смертную казнь…

– Ну что? – встрепенулся прокурор. – Он хоть ответил что-нибудь?

– Нет, – сказал Самойлов.

– Так… Не понял, – Рахманов беспокойно оглянулся на Курбатова, потом снова впился взглядом в Самойлова.

– Он и не должен был ничего отвечать, – спокойно ответил Самойлов. – Только моя реплика. Или вообще без реплики. Звонил дядя Коля – и все. И клиент бежит в условленное место.

Рахманов снова оглянулся на важняка. Тот коротко кивнул. Они втроем сидели в прокурорском кабинете, расчерченном яркими солнечными параллелограммами и трапециями. За дверью неподвижно застыли пятнистые, как пантеры, кряжистые фигуры с автоматами. Под окном вдумчиво покуривал «Винстон» их пятнистый клон, а за несколько автобусных остановок отсюда два черных «Форд-транзита» с гудящими под капотами вентиляторами застыли в конце узкой улочки, обозначенном знаком «Тупик», и еще одна группа пятнистых под предводительством трех людей в штатском тихой рысью перемещалась в направлении безымянного пустыря.

Черный брикет коротковолновой рации, лежавший под рукой Курбатова, внезапно и бурно ожил.

– Второй на связи! – прохрипела рация голосом подполковника Суровца. – Группа на месте.

– Клиент направляется к вам, – сообщил Курбатов. – Минут пять – семь.

Рахманов встал из-за стола и прошелся к окну и обратно, покосился на Самойлова. «Как все странно», – думалось ему. Очень, очень странно. Такое же чувство, наверное, испытывали палеонтологи, впервые откопавшие череп динозавра. Мифический дракон, Змей Горыныч, герой сказок и былин… И вот тебе раз – надо мириться с объективным фактом его существования. Придумывать ему длинное латинское имя, классифицировать, вносить в списки и реестры, переписывать всю историю эволюции. Ох, тяжелая работа!..

Не должно существовать никакого такого Самойлова, наемного убийцы, исполнителя воли заокеанских агентов, героя глупых бабушкиных сказок. Любой здравомыслящий работник правоохранительных органов скажет вам, что не бывает никаких агентов, никаких киллеров и хилеров, никаких транснациональных заговоров! Чушь собачья. Есть бытовуха. И еще – бытовуха, сдобренная пьянью. И – бытовуха, возведенная в квадрат. И все. Все! А Петровский начал разводить романтику, бондиану, «юлиансеменовщину»… Доставучий хлопец… Но ведь – достал. Череп дракона. Зубы, клыки. Закопченные пламенем челюсти. Вот оно все – перед ним, перед Рахмановым. И он, Рахманов, будет не он, если не подведет под эти ожившие сказки научную основу, не перепишет наново теорию эволюции, сохранив при этом обычное выражение лица…

О существовании зарубежной агентуры в общем-то было известно давно, но игра велась тонкая, резких движений не терпящая, потому иногда приходилось сдерживать пыл некоторых молодых работников, ищущих подвигов и громких дел…

Вот так, пожалуй. Чуть подредактировать, и в качестве основного тезиса… Вполне.

Брикет рации издал приглушенный хрип.

– А вот и выпуск последних новостей, – холодновато произнес Курбатов, щелкая тумблером на панели.

* * *

По пустырю неторопливо брела парочка. Девчонка в короткой песцовой шубке, парень в черной балахонистой куртке. Увидев их, Мамонт издал тихий неопределенный звук.

– Что? – спросил Денис.

Мамонт покрутил головой: ничего. Парень высокий, ладный, под метр девяносто. Курносый. У девчонки смуглая кожа и большие синие глаза. Красивая. Мамонт даже не чувствовал, а точно знал, что все это уже было с ним, он точно так же сидел в засаде, ожидая спешащего к тайнику агента, а вместо агента явились парень с девчонкой. Только тогда была не зима, а поздняя весна, граница лета, и у девчонки за плечами был рюкзачок, а парень был поплотнее, поквадратнее…

Мамонт воткнул подбородок в ворот свитера, где прятался микрофон, тихо сказал:

– Всем приготовиться.

Подполковник Суровец, сидевший за десять метров в обоссанной телефонной будке с выбитыми стеклами, повернул к нему голову. На лице – удивление, недоверие. Он считает, что симпатичная девчонка и курносый парень не могут быть агентами. Он ошибается.

Мамонт отвернулся от него и смотрел на пустырь. Парочка брела не спеша, рука парня, как ковш экскаватора, загребла девчонку, притянула, вдавила в балахонистую куртку. Девчонка смеется.

Они в пяти метрах от бетонного колодца и идут точно на него.

Денис видел, как глаза Мамонта превратились в две узкие щелки, стали недобрыми, холодными. Он хотел его спросить, одно только слово… Но не решился. Никакой стрельбы не будет, ясно как день. Если, конечно, этот пацан не…

Они подошли к колодцу и парень легко, как пушинку, поднял ее на бетонное кольцо. Вскрикнув, она изогнулась, расставила руки, как девочка на шаре у Пикассо.

Мамонт чуть приподнялся.

Парень сделал вид, будто хочет столкнуть ее вниз, в черную дыру за ее спиной. Боднул головой в живот и тут же обхватил руками за колени. Девчонка, пища, колотила его ладошками по стриженой макушке.

– Даю отсчет, – проурчал Мамонт. – Пять… четыре… три…

Денис прикрыл глаза. Он втайне надеялся, что придет какой-нибудь мерзкий тип. Лохманенко. Или нечто ему подобное. Лицом в бетон, дуло в загривок: замри, гад! А эти двое… Не укладывалось в голове. Это совсем не то.

– Два…

Когда Денис открыл глаза, фигура девчонки сделала молниеносный пируэт, как делают танцовщицы рок-н-ролла на разных международных конкурсах… даже показалось, что кто-то не выдержал, выстрелил в нее из тяжелого спецназовского пистолета и переломил пополам хрупкое тело… Нет. Просто парень, козыряя своей силой и сноровкой, взвалил девчонку себе на плечо и, добродушно ухмыляясь в ответ на сыплющуюся из-за спины ругань, пошел прочь от колодца. Быстрым уверенным шагом.

– Так он взял или нет? – услышал Денис в наушниках свирепый шепот Суровца. – Взял?! Ну?

Мамонт, помедлив секунду, сказал в воротник:

– Нет. Ошибка. Отбой.

Не дойдя до телефонной будки десяток шагов, парень спустил подругу на землю. Она обиделась, отвернулась и пошла в другую сторону. В сторону от будки, в сторону от залегших среди строительного мусора и бетонных блоков автоматчиков, к последнему дому на улице, выкрашенному в декадентский ярко-бордовый цвет. Умная девочка. Парень поплелся за ней. Это хорошо. Все расслабились.

Прежде чем скрыться из поля зрения, молодые люди немного замедлили шаг. Денис это заметил, но вывода не сделал. Мамонт – сделал.

– Кто-то идет. Внимание.

Навстречу парочке из-за угла декадентского дома вырулил тип. Невысокого росточка, в дурацком кепи, он суетливым шагом прошел мимо и, только отдалившись метров на десять, быстро оглянулся.

– Сядь и не дергайся! – сдавленно прорычал Мамонт, бешено косясь на Дениса. – Убью!

Денису казалось, что он только чуть приподнял голову.

– Убери, сказал, башку, мать твою…

Денис пригнулся. Его вдруг стало колотить, и в горле, где-то очень глубоко, закопошился сухой комок, в любую секунду готовый прорваться кашлем. Денис ясно почуял дичь. Он готов был стать в стойку, как гончая, наклониться курсивом, поджать лапу и вытянуть в струнку хвост. Это он! Это он! А потом бежать. Догонять. Валить. Рвать. Все что угодно, – но только не сидеть, скорчившись, за провонявшейся аммиаком бетонной плитой…

Походка человека изменилась, расслабилась. Он остановился. Огляделся. Вернулся к бордовому дому. Якобы посмотреть на номер, спрятанный за голыми ветвями сирени. На самом деле – проверить, ушли ли те двое. Ушли. Человек вернулся. Огляделся, как может оглядеться вполне нормальный российский гражданин, заплутавший в частном секторе. Ищу, понимаете, сто четырнадцатый дом по Станиславского… Не подскажете? Так ведь, дорогой, вы только что прошли мимо молодых людей, с виду – явно местных, чего же не поинтересовались у них?.. Бывает, бывает.

Наконец он увидел какой-то ориентир и бодро зашагал в сторону от колодца. Даже не глянул на него. Пропал с глаз. Вот гад.

– Спокойно, спокойно, нас здесь нет, не шевелимся, – бормотал Мамонт в воротник.

Денис осторожно сглотнул, боясь потревожить сухой комок в горле. Поднес на всякий случай кулак ко рту. И тут где-то сбоку синяя молния резанула по глазам, а Мамонт произнес вполне отчетливо:

– Берем!

И поднялся на ноги. И побежал. Автоматчики с задержкой на десятую долю секунды выскочили из-за укрытия, тихим галопом устремились к колодцу.

– Стоять на месте! Не двигаться! Эф-Эс-Бэ!

Денис сперва ничего не понял. Не увидел. Он обнаружил себя бегущим рядом с Мамонтом, бегущим широко, так что сухожилия звенят. Слева быстрыми сериями продолжали вспыхивать молнии – это работал фотограф, на ходу, по-ковбойски. И только потом Денис увидел кепи, валяющееся на грязном снегу у бетонного кольца. И человека, присевшего на корточки за колодцем (откуда, мать-перемать?! ведь он только что был в другом месте!), и медленно падающего сперва на пятую точку, а потом на спину, и необычным финтом, как при обратной перемотке кинопленки, переворачивающегося через голову… И вскакивающего на ноги. В лице у него ни кровинки, брови наехали на глаза, кулаки сжаты. Поди ж ты… Он дернул головой в одну, в другую сторону, оценил обстановку – и остался на месте.

– На снег! Стреляю! – рявкнул Мамонт.

Человек покорно улегся, раскинув руки и ноги. Подоспели автоматчики, и под наблюдением пяти стволов Мамонт уселся ему на спину, приподнял голову за волосы и заставил разжать рот, затем сунул туда пальцы в толстых кожаных перчатках. Задержанный закашлялся, выгнулся под Мамонтом, издал протяжный звук и выплюнул на снег какой-то грязно-серый комок.

– А ты говоришь… – удовлетворенно пропыхтел Мамонт.

В руке у него оказался целлофановый пакет, он швырнул его одному из автоматчиков, скомандовал: «Аккуратно. Все до крошки». И пока автоматчик собирал исторгнутый задержанным предмет в целлофан, он продолжил обыск. Оружия там не оказалось, но осторожный Мамонт все-таки изъял ручку и карандаш, после чего защелкнул на запястьях наручники и сильным движением поднял человека на ноги.

– Думал, здесь все идиоты, да?! – заорал Мамонт прямо ему в лицо. – Выкуси, сука!

Задержанный отвернулся и посмотрел на Дениса, который, встав на колени у подножия бетонного колодца, ковырял мерзлую землю перочинным ножом. После вскрытия тайника агент не успел уничтожить следы, и искомое было найдено быстро. Тайник представлял собой вкопанную в земле жестяную коробку из-под чая, верхняя часть которой совпадала с уровнем грунта. Плотно прилегающая крышка, сверху – квадратная дощечка, немного гравия и снега для маскировки. Тайник был пуст. Денис поднялся с колен.

– Ничего, – сказал Мамонт.

– Дядя он шустрый, а вот записку даже прожевать не успел. Так что все пучком. И «пальчики» с крышки снимем. Снимем обязательно. Нафигнулся ты, мил человек! – обернулся он к задержанному. В голосе Мамонта теперь слышалось чуть ли не дружеское расположение. – Тут тебе не Карибы, холодно! В перчатках работать надо!

– Каждый работает как умеет, – ровным бесстрастным голосом отозвался тот. Букву «р» он выговаривал чересчур мягко, словно боялся поранить о нее язык.

Денис только сейчас разглядел его маленькое курносое лицо, слишком маленькое даже для этого сухого невысокого тела. Ни досады, ни страха, ни раздражения не было в нем. Чистый лист. Пустая страница.

– Что правда, то правда, – охотно согласился Мамонт. – Каждый работает в меру своих… А только ты свое отработал, пора на заслуженный отдых.

Автоматчики повели задержанного в подъехавший «Форд-транзит». Еще несколько минут назад «ментовские» и «конторские» были одной командой, а теперь люди Суровца кучковались в стороне, курили, ревниво наблюдая, как люди Мамонта грузятся вместе с преступником в машину. «Ментовские» уедут на втором «Форде». Подполковник Суровец вышагивал метрах в двадцати с рацией в руках, отчитывался перед начальством и громко выяснял, какого рожна добытую дичь грузят в машину Конторы, а не в его, Суровца, транспорт.

Ветер гнал над Тиходонском низкие тучи, и редкие, одинокие, как разведчики большой снежной орды, пикировали на землю снежинки. Денис заметил, что испачкал куртку, доставая сигареты и зажигалку из кармана – вся левая нижняя сторона в пятнах грязи. Он посмотрел на свои руки, и тут же представил, как будет ворчать мать. Присел на корточки, вытер руки снегом, потом носовым платком.

– Так ты с нами едешь или как? – крикнул ему из фургона Мамонт.

Суровец и его люди повернулись на крик, посмотрели сперва на Мамонта, потом на Дениса. Из переулка, неуклюже раскачиваясь на разбитой дороге, выполз второй «Форд».

– С вами! – ответил Денис, выплюнул окурок и заспешил к машине.

* * *

– Так дела не делаются, – с мягким упреком заметил Рахманов. – Это не Киргизия, и не остров Тимбукту… И не Гаити.

Чем-то очень не нравился прокурору остров Гаити. Он подумал, подышал в трубку и еще раз добавил, более решительно: «Не Гаити».

– Я все понимаю, – сказал Константин Мамонтов, поскольку спорить с очевидным было бессмысленно: они действительно находились не на Гаити. – Но городская прокуратура не занимается агентами иностранных разведок.

– А кто сказал, что Журбинский – шпион? – удивился Рахманов. – Вернее, кто это доказал? Пока что он подозревается в организации трех убийств. А это дело находится в ведении прокуратуры.

Мамонтов на несколько секунд отнял трубку от уха, выразительно посмотрел на сидящего перед ним Дениса и выругался одними губами.

– И он будет сидеть в вашем СИЗО в общей камере? – непочтительно рявкнул Мамонтов. – Откуда буквально недавно сбежали двое подозреваемых?

– Товарищ майор, – прокурор сделал жирное ударение на звании Мамонтова. – Тут уж как получится. До сих пор этого барашка пасли мы, прокурорские. И будет логично, если плов из него варить будем тоже мы.

– А я почему-то был уверен, что вы вегетарианец, Евгений Николаевич, – сказал Мамонтов. – Впрочем, ладно…

– Что вы имеете в виду? – насторожился прокурор.

– Скажем так: я имею в виду отсутствие интереса к этому делу. Извините за прямоту. Петровский копал его на свой страх и риск, получая от вас только устные выговоры. И лишь когда был убит ваш сотрудник, когда к делу подключилось ФСБ, у вас вдруг проснулся аппетит. Вот это я и имею в виду.

Рахманов ответил не сразу.

– У вас искаженное представление, – сказал он тоном вкрадчивым и неприятным. – Впрочем, что я перед вами рассыпаюсь… Я лучше поговорю с Заишным…

– Это правильно, – рубанул Мамонтов. – Пусть наши начальники договариваются. А пока они договариваются, задержанный побудет у нас.

Он отключился и посмотрел на Дениса.

– Теперь он тебя еще крепче любить будет, – хмыкнул Мамонт. – Вот зануда…

– Ладно, – махнул рукой Денис. – Ты ему все верно сказал. А мне уже как-то все равно, я для них давно отрезанный ломоть. Курбатов едет?

– Курбатов? – переспросил Мамонт. Он встал и прошел к низкому столику, где стояли чайник и чашки.

– Это кто такой? А-а… Да. Вспомнил. Не знаю. Еще кофе выпьешь? Могу отправить кого-нибудь за ветчиной или там… Ты голоден вообще?

– Нет, – сказал Денис.

Мамонт посмотрел на часы. Час назад Журбинский после предварительного допроса, не давшего никаких результатов, был водворен в одиночку внутреннего изолятора ФСБ. Все руководство областного управления закрылось в кабинете Заишного. До сих пор никто наверняка не знал, кто же был задержан: рядовой агент, резидент или случайная сявка, отправленная изъять закладку за бутылку плодово-ягодного винища.

По версии самого Журбинского, он был как раз последним. Случайный прохожий с невнятной внешностью якобы предложил ему за вознаграждение вскрыть тайник и принести записку. Вообще-то Журбинский меньше всего походил на любителя случайных вознаграждений и легкомысленных сделок: типичный представитель прослойки менеджеров младшего звена, ухоженный и опрятный, изъясняется на вполне литературном русском. И вдруг – срывается с работы, никого не предупредив, летит черт-те куда, вскрывает тайник… Это как понимать?

«Ну да, – спокойно заявляет Журбинский, – у меня бывает такое состояние, когда я не совсем контролирую свои действия. Может, я не совсем здоров психически. Обследуйте, лечите, я согласен. А за что меня арестовывать?»

С учетом презумпции невиновности, вполне приемлемое объяснение, ничуть не хуже других. Но пять минут назад отзвонилась выехавшая на обыск опергруппа: в надежном тайнике под полом скромный риелтор хранил пистолет с глушителем. «Беретта», девять миллиметров. С высокой степенью вероятности можно было предположить, что именно из него застрелен Сергей Волков – сосед следователя Петровского и не состоявшийся муж Людмилы Борщевской. Так что ответ на последний вопрос Журбинского уже готов.

Вот такие дела. Мамонт предложил не размазывать кашу и применить «сыворотку правды». Время работает на Журбинского, а им дорога каждая минута. Чем скорее они узнают, кто оказался в их руках, тем будет яснее, что делать дальше. Заишный был против сыворотки. Законом это запрещено, к тому же Россия входит в число стран-подписантов всех гуманных конвенций и протоколов и поклялась не делать заключенным плохо, а делать только хорошо. На практике же сыворотка применяется, но только в самых исключительных случаях, когда на карте стоят тысячи жизней и безопасность страны. И если с Журбинским получится прокол, Заишному в кресле скорее всего не усидеть. С другой стороны, если они и в самом деле поймали важную птицу, то тогда… М-м. В общем, ситуация складывалась интересная. Но найденный пистолет с глушителем перевесил чашу весов.

* * *

– Что это такое?

– Обычный раствор глюкозы. Ничего страшного. Это подкрепит ваши силы и поможет вам сосредоточиться.

– Я и так сосредоточен. Зачем мне ваш раствор?

– Вы слишком взволнованы, у вас скачет давление. А обследование, которое нам необходимо провести, требует известной точности.

– Обследование? Какое еще обследование? Зачем?

– Вы же сами сказали, что у вас бывают случаи амнезии, вы не всегда контролируете сознание. И если это так, если вы больны, то вы должны находиться в специальном изоляторе под постоянным надзором врача. И дознание в отношении вас должно быть прекращено. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Я не хочу. Не хочу!

– Не хотите – что? Не хотите обследоваться или не хотите, чтобы дознание прекратили?

– Я не хочу, чтобы мне кололи эту дрянь! Уберите! Это противозаконно!

– Ну-у, молодой человек!.. Если бы мы хотели вас отравить или одурманить чем-нибудь, мы бы сделали это так, что вы и не заметили бы ничего. А это ведь обычная глюкоза. Детишкам в садике дают такие большие сладкие таблетки. Вам тоже ведь давали, помните? А это не таблетка, это небольшой укол. Дети боятся уколов, а взрослые молодые люди не боятся… Ну ладно. Посмотрите: вот пустая ампула. А вот упаковка. Читаете по-латыни? Вот, эти буквы. Видите? Смотрите сюда. Ну?

Боли не было. Только прикосновение. Укол мгновенный, безболезненный. Врач, или как там его, хорошо знал свое дело. Когда Журбинский заметил торчащий из предплечья шприц, было уже поздно.

– Обычная глюкоза, – повторил врач, доставая иглу. – Ватка. Держите, не уроните.

– Это пентотал натрия, – сказал агент Журбинский. – У вас будут неприятности.

– Пентотал натрия? – удивился врач. – А что это такое?

– «Сыворотка правды», вот что! – Журбинский на миг сжал челюсти. – Это противозаконно!

– «Сыворотка правды»? – еще больше удивился врач. – И вы верите тому, что пишет желтая пресса? Вот уж не думал… Вы же интеллигентный человек, Вадим Викентьевич.

«Я не Викентьевич. И не Вадим. И я не…» Журбинский знал, чего ждать, и потому без труда поймал фразу за хвост. Фраза была похожа на шашлычок с нанизанными на блестящий шампур словами. Хвост у нее был длинный и пестрый, как у золотого фазана. Фазан – птица неповоротливая, глупая. Совсем недурно для первого раза. Главное, вовремя снять с огня, чтобы не пригорело…

– Вот и ладненько, – произнес врач и улыбнулся ему.

Он упаковал в металлический кейс свои склянки и приборы, причем вскрытую ампулу и упаковку, которые только что показывал Журбинскому, положил туда же. Потом измерил ему давление, пробормотал: «Куда ни шло», – и удалился, уступив место за столом другому врачу.

– Ваше имя? Возраст? Место рождения? Национальность? Образование? Семейное положение? Профессия?

Агент Журбинский отвечал легко. Почти не задумываясь. Он ловил яйца в корзину, как в старой компьютерной игре. Он стрелял ожиревших глупых фазанов. Он знал, что желает знать каждый охотник.

Выговориться – значит снять ответственность. Снять ответственность – значит спрятаться. Спрятаться – испугаться. Испугаться – отвлечься. Не отвлекайся, говорил Джошуа Войнич. Это основа. Создай из абстракции образ. И контролируй его. Пусть это будут тыквенные семечки, или семь гномов, или рота легионеров. Держи их в поле зрения, думай о них. Не пытайся стать сильнее и умнее самого себя, говорил Джошуа. Потому что пентотал или мескалин, а тем паче ЛСД быстро убедят тебя, что ты и сильнее, и умнее, что ты контролируешь все, вплоть до роста туманностей и галактик. А это уже плохо. Это отвлечет от главного.

– Чувствительны ли вы к воздействию алкоголя? Как часто употребляете? Пьете ли во время просмотра телепередач? Курите ли табак? Пытались когда-нибудь бросить? Сколько можете продержаться без сигарет?

Агент Журбинский может продержаться без сигареты всю жизнь, и следующую жизнь тоже. Он никогда не пьянеет, а если приходится пить в интересах дела, у него никогда не болит наутро голова.

– В интересах какого дела?

Квадратные метры, общая площадь и жилая, кирпичные и панельные дома, разведенные муж с женой, пропавшие без вести родственники… Недвижимость, одним словом. Строительный бум. Растущий как на дрожжах капитал.

– Как давно вы занимаетесь этим бизнесом?

А вот этот молодой человек явно не врач, хоть он и в халате. Журбинский помнил его – он участвовал в задержании, он нашел жестяную коробку… Пустую коробку, надо заметить.

«Двадцать шесть лет», – хотел сказать агент Журбинский. Но фазан был слишком глуп и неповоротлив, и он никуда не улетел. Строительный бум начался только в девяносто третьем, и даже старая гвардия агентов имеет пятнадцатилетнюю выслугу. Его хотели поймать на слове «бизнес». Глупое неповоротливое слово. Бизнес, говорил Джошуа. Это твой бизнес. Нет, он говорил «business». Базнес. Дело. Делать дело. Скручивать головы фазанам.

В нижнем течении реки Пенобскот, где небольшой городок с невыговариваемым индейским названием, – это там. Широкие изумрудные поля. Идешь и не видишь своих ног. Ноги укрыты травой. Бегущий впереди спаниель похож на рыбу, плывущую по мелководью. Вспугнутая им птица взмывает вверх, и по траве расходятся волны. Золотые перья, как чешуя рыбы, описанной в русской литературной сказке. Золотая рыба. Рыбка. Выстрел. Опять волны. Рыжая спина спаниеля режет густую траву.

Три недели, проведенные там, среди полей, были для агента Журбинского каникулами после тяжелой, выматывающей работы в Белграде. В Белград вернуться он уже не мог, там его ресурс был исчерпан до дна. Хотя и с немалой пользой. Но агент Журбинский мог пригодиться в другом месте. Для другого дела. Это бизнес, сказал Джошуа Войнич. Что может приносить пользу, должно приносить пользу. Базнес. Только он выразился мягче, корректней.

Он вставал в девять утра под щебет птиц. Пил кофе на тенистой террасе. Ни о чем не думал. Смотрел на небо. Стрелял золотых фазанов вместе с Джошуа. Битую птицу поджаривали на костре «по-русски». Русские не жарят мясо на решетке, они нанизывают его на палочки. Палочки называются «шампур», блюдо называется «шашлык». В это время кто-то в Лэнгли переписывал наново его жизнь. Сочинял еще одну жизнь. Когда сочинение было закончено, его каникулы тоже закончились.

Он был в России много раз, там остались родственники по линии отца. Россия на географической карте – это бегущий на запад лохматый медведь. Там, где у медведя должно находиться горло, расположен город Тиходонск. Тяжелая, пищевая промышленность, судоремонтные предприятия… Но главное: два военных завода и научно-исследовательский институт, каждые девять из десяти проектов которого работают на Министерство обороны. Хорошее место. Жизненно важная точка на лохматом медвежьем теле. Тоска зеленая. Резидент, который работал здесь с января восемьдесят девятого года, он… В общем, он больше здесь не работает. Тогда агенту Журбинскому сообщили только это.

Четыре года спустя он узнал, что резидент стал запойным алкоголиком. Лечился. Не долечился. Его, скорее всего, ликвидировали. Агентура практически развалилась. Один из осколков – давно завербованный агент под псевдонимом Дипломат – ответственный чиновник областной администрации Рогов. Никакого толку от него не было, и новый резидент тоже вначале не стал его трогать. Так что, в общем и целом Журбинскому предстояло все начинать с нуля.

Он вживался в быт, обрастал знакомствами. Женился. Родил ребенка. Развелся. Под Рождество получал открытки от дяди Николая из Самары, контрольный сигнал: «Вы еще живы?» Отвечал, что жив-здоров, чего и вам желаю.

Летом позапрошлого года случился очередной скандал, когда русская система слежения вывела из строя приборы на американском «шаттле». Затем по Первому каналу показали фильм из разряда «два мира – два образа жизни», где была упомянута новая программа Пентагона «Меч в камне». Невидимый луч. Молниеносное реагирование. Тотальный контроль с околоземной орбиты.

А потом приехал с визитом «дядя Коля». Он погостил у Журбинского буквально полдня и уехал, оставив несколько пожеланий. Аналитический сектор русского отдела по косвенным признакам пришел к выводу, что в Тиходонске разрабатывают боевой лазер, причем очень большой мощности. Поэтому главным пожеланием стала техническая документация русской программы «Копье». Здесь-то и пригодился Дипломат. У него были хорошие связи и широкие возможности, он вышел на генерального конструктора «Прибора» и стал вываживать его, как опытный спиннингист водит макрель, дожидаясь того момента, когда она потеряет силы и можно будет подвести сачок…

Лучше бы это был другой человек. И другой завод, и другой город. И другая страна. Но дано было то, что дано. При близком рассмотрении Рогов оказался настоящей дрянью. И как человек, и как агент. Он отказался знакомить генерального с Журбинским, он называл разные суммы вознаграждения и менялись они только в сторону увеличения.

Для верности агент Журбинский подвел к генеральному красивую девушку, – к этому моменту он уже развернул в Тиходонске приличную сеть: со специалистами по «мокрым делам», гениями коммуникативности, доступными красавицами, не говоря о всякой шелупени, способной устроить драку в кафе «Зефир» или следить за нужным человеком. Генеральный клюнул на красавицу, заглотнул вторую наживку, и теперь сидел на двух крючках сразу!

Но тут вмешались эти проклятые лягушатники! Французы уже путались под ногами старшего брата несколько лет назад, когда и те и другие пытались добыть сверхсекретный титановый сплав. И вот опять! Французский нелегал, залегендировавшийся под обычного грузчика, принял активное участие в игре. Генеральный конструктор уже дал согласие работать на Джошуа Войновича, получил все мыслимые и немыслимые гарантии и авансовый перевод на 300 тысяч долларов в швейцарский банк. Кстати, и на имя Рогова была произведена проплата – 200 тысяч. И тут французский говнюк под самым их носом забрал информацию себе! Причем, скорей всего, это стало следствием двойной игры Рогова Дэ Дэ, который думал, что можно дважды получить деньги за одно и то же… Возможно, в его чиновничьей практике это было самым обычным делом, но не в разведывательной работе…

Организация, которую представлял Журбинский, старалась не создавать прецедентов для успешной конкуренции. Француза пришлось отправить в бесконечное путешествие по владениям индийского бога Маниту, где ему предстояло разводить фазанов, которых так изумительно умел готовить Джошуа Войнич. Но диск найти не удалось. То есть удалось – но не сразу. И не совсем тот диск. Вопреки правилам, пришлось снова использовать Дипломата. Который… Который…

Опять трава. Фазаньи головы.

«Что-то не то», – подумал агент Журбинский.

На дворе трава, на траве… Кто-то лежит на траве. Это старая русская скороговорка.

Дрова. На траве лежат дрова. Он напился до состояния дров, говорят русские. Чиновник по фамилии Рогов любил выпить. Но напиваться не умел. Он был ненадежен. Он был как дрова. Очень гнилые дрова. И он второй раз тоже оказался дрянью. Но это потом. Сначала он помог Журбинскому вычислить, где находится диск. Диск находился в таком месте, откуда изъять его очень сложно. В прокуратуре. Попытка выкрасть диск была сделана, но потерпела неудачу. К тому же выяснилось, что диск подменили. Это тоже выяснил Рогов.

– Какие интересы он преследовал, помогая вам? – настойчиво прозвучал голос. – Деньги? Продвижение по служебной лестнице?

Деньги, конечно. И немалые, даже для госчиновника областного ранга. Правда, ему хотелось еще больше. Еще и еще. Сказка о рыбаке и золотой рыбке. Результата не было, аппетиты росли, появились какие-то намеки на связи в верхах тиходонской контрразведки… Это походило на вымогательство и шантаж. Такие прецеденты и вовсе недопустимы, поэтому Рогов замер навсегда в своем любимом кресле на богато обставленной даче. На привольные зеленые просторы Маниту вход ему был закрыт: ведь там охотился француз…

На траве дрова. Теперь Журбинскому оставалось лишь самому выходить на генерального конструктора. И тот тоже оказался дрянью. Просто поразительно, насколько похожими оказались эти двое… Как похожи все дураки, подлецы и предатели…

– Вы встречались с ним лично? – снова настаивал голос.

Журбинский поднял голову и открыл глаза.

Ведь он только на мгновение прикрыл их, пытаясь сосредоточиться перед допросом, и вот – диспозиция решительным образом поменялась. Молодой человек, – тот самый, который не врач, хоть и в белом халате, – теперь не сидел за столом, а стоял у окна и курил. И халата на нем уже не было. Перед Журбинским сидел другой, более матерый, более злой. На столе между ними лежал допотопный диктофон. В пластмассовом окошке Журбинский увидел вращающиеся втулки аудиокассеты.

– Вы встречались лично?.. – повторил голос. Голос принадлежал, без сомнения, матерому.

– С кем? – спросил Журбинский.

– С Лохманенко Игорем Борисовичем.

– Кто такой Лохманенко?

В поле зрения появился врач. Настоящий врач, который делал инъекцию. Он склонился над матерым и что-то прошептал ему на ухо. Матерый посмотрел на Журбинского и кивнул. На лице его появилось выражение досады и брезгливости.

– Хорошо, – сказал он, вставая из за стола. – Раз сегодня нельзя, продолжим завтра.

Голос прозвучал тихо и невыразительно, словно говоривший находился в другом конце комнаты. Журбинский приложил ладони к ушам и вдруг почувствовал острую головную боль.

– Я не знаю никакого Лохманенко.

Никто не прореагировал. Матерый заправлял выехавшую из-за пояса сорочку и слегка пританцовывал, как человек, долго просидевший на одном месте. Врач продолжал что-то втолковывать ему.

– Я никого не знаю! – повторил Журбинский, повысив голос.

Он ведь ничего не сказал им, он просто сидел и думал, он готовился к прессингу. Откуда они знают про Лохманенко?

– Я никого!..

Но двое проворных молодых людей, неизвестно откуда взявшихся, уже выводили его из комнаты. Вернее, выволакивали. Потому что ног Журбинский не чувствовал – они затекли, окаменели. В коридоре он бросил взгляд на узкое окошко под потолком. За окошком было темно, ночь. Но Журбинский точно помнил, что на допрос его привели около шести вечера. И он окончательно понял, что… как это говорится у русских? Да, его только что клюнул в задницу жареный фазан.

* * *

Никаких вертолетов, никакой вереницы милицейских «Опелей» с мигалками, никакой музыки и никакого шума – ничего такого не будет. Они едут в обычном зеленом «уазике» с прогнившим радиатором. Моросит мелкий дождь, застывающий на асфальте прозрачной глазурью. Третий ряд, педаль газа в пол, движок ревет и покашливает, сигнал раздраженно фафакает всем задницам с мигающим левым поворотом: дорогу, дорогу! Ни проблесковых огней, ни синей полоски по борту. Водитель, Курбатов, Денис и два озадаченных опера – Борис и Максим, – которых по распоряжению прокурора они забрали с автобусной остановки на проспекте Маркса.

– Куда едем? – спросил Борис.

Он то и дело трогает левую бровь со свежим шрамом, откуда еще торчат нитки. Вместо ответа Денис сунул ему под нос фото с подписанными на полоске бумаги данными.

Дома Лохманенко не было и быть не должно – девять тридцать утра, будний день. По дороге Курбатов несколько раз набирал его домашний телефон, в ответ раздавались длинные гудки. Звонить на работу не стали – боялись вспугнуть, если что.

На пересечении с улицей Освобождения проскочили на красный, едва разминувшись с мчавшейся наперерез «бээмвухой». Перед поездкой с водителем персонально беседовал Рахманов, наставлял о государственной важности задания. После этого у водителя сделались стеклянные глаза, он словно нажрался волшебных грибов и прет напролом.

Кольцевая развязка, за ней до самого горизонта – корпуса «Прибора». Монотонный ритм плоских параллепипедов нарушают высотки административного корпуса и КБ. За зданием конструкторского бюро водитель развернулся, едва не опрокинув машину, и остановился у обочины. Прежде чем выскочить наружу, Курбатов обложил его матом.

Они пытались идти быстрым ровным шагом, но какое-то по-собачьи глупое волнение клокотало внутри, сбивая ритм сердца и заставляя бежать. Оперов оставили внизу – одного в фойе, другого у лифтовой. Курбатов и Денис поднялись на этаж. Встретившийся им по дороге сотрудник – кажется, кто-то из лаборатории Карпухина, – остановился и проводил их взглядом.

«Лохманенко И. Б., начальник отдела конверсионных проектов». «Остаешься здесь», – жестом показал Курбатов. Он выдохнул и толкнул дверь. Язычок замка клацнул с холостым звуком. Дверь была заперта.

– Вы Игоря Борисовича ищете?

Курбатов и Денис обернулись на голос. Карпухинский лаборант стоял на прежнем месте.

– Он уехал на полигон, еще вчера вечером. Штатные испытания. А вам, собственно…

– Какой полигон? – рявкнул Курбатов. – Где?

* * *

Печка работает вполсилы, ветровое стекло похоже на леденец, и каждые десять километров приходится останавливать машину и сдирать наледь скребком.

Звонил Рахманов. Орал так, что заглушал рев двигателя и печки. Он не мог понять, как получилось, что главный подозреваемый беспрепятственно укатил из города, и почему Денис узнал об этом только сейчас. И кто сказал, что он на полигоне в Кротово? А может, он уже в Штатах?

Денис мог не прижимать мобильник к уху – слышно было и так. Он бросил телефон на бардачок и молчал.

Кротово – это четыреста километров от города. Сто двадцать километров по двухполоске федерального значения, остальные триста восемьдесят – одна полоса и проселки. Трасса как каток. Доехав до сужения дороги, они насчитали больше десятка аварий – серьезных и помельче. Под станицей Лихой лежала перевернутая фура, перегородив всю дорогу. Пришлось съезжать с обочины и переть по снежной колее, проложенной идущими впереди машинами. Когда снова выехали на дорогу, Денис взял телефон, услышал «ту-ту-ту» и спрятал его в карман.

Дворники беспомощно скребут по льду. Водитель ругается в пространство, его никто не слушает.

– А что этот Лохманенко на полигоне-то делает? – спросил Максим. – Он что, военный спец?

– Да, – сказал Денис. – Это оборонка.

– А что они там выпускают?

– Херню всякую, – встрял Курбатов. – Не нашего ума дело.

– Чего же мы за ним гоняемся? Тещу замочил в сарае?

Борис оскалил рот. Денис с Курбатовым переглянулись.

– Да, – сказал Курбатов тоном, который сразу погасил улыбку опера.

Максим замолчал. Говорить было, по большому счету, не о чем. Делов-то – взять слизняка, который и оружия-то, наверное, в руках не держал!.. Но все с самого начала складывается как-то не так. Повторный допрос Журбинского, длившийся с двух ночи до восьми утра, положительных результатов не дал. Журбинский то плакал, то впадал в забытье. В половине девятого Рахманов вызвал к себе Дениса и Курбатова и поставил задачу: арестовать Лохманенко, как подозреваемого по делу об убийстве Синицына, Рогова, Седых и Лопатко. Шпионские страсти пока оставим за рамками, пусть этим занимается Контора, а вот трупы – это уже по нашей части. Так что вперед, ребята, живенько!

Но грозная тень шпионажа нависала над прокурором и щекотала ему задницу. Потому что даже в разгул демократии, когда можно безнаказанно злоупотреблять служебным положением, воровать и брать взятки, родичаться с бандитами и гулять на свадьбах у преступных авторитетов, соприкасаться со шпионажем все равно очень опасно. Тут вмиг выкинут из кресла, как обосравшегося щенка, сдерут погоны, а то и упекут в Нижний Тагил. И теперь Рахманов хотел отгородиться от страшной тени. Причем простейшим путем: заполучив Лохманенко. Чтобы спасти свою шкуру, свое кресло и по возможности извлечь выгоду из создавшейся ситуации. Кто сказал, что он тормозил дело? Вздор! Давайте смотреть в лицо фактам: кто задержал главного злодея, иуду и предателя, кто проявил бдительность? Он, Рахманов Евгений Николаевич. Пока Контора, главный специалист по государственной безопасности, чесалась да сморкалась, кто подсуетился и прихлопнул гниду, не дал уйти от возмездия? Опять-таки Рахманов. А вы говорите…

Для того чтобы обеспечить группу захвата с транспортом и автоматчиками, пришлось бы потратить энное количество времени и сил – в четырнадцать часов с какойто инспекцией прилетают министр обороны и верхушка Генерального штаба, все человеческие и технические ресурсы силовых структур города брошены на обслуживание визита и обеспечение безопасности. Но у Рахманова не было ни минуты лишней. Он должен опередить Контору и потому обойдется тем, что есть под рукой. В самом-то деле – ведь не бандформирование разоружать!..

Из теплого и сухого кабинета, конечно, видней, но Денис подчинился. Сел в разбитый «уазик» с полоумным шофером и Курбатовым. Он вел дело Синицына с самого начала, ему и заканчивать его. Уже скоро, совсем немного осталось. Он посмотрел на часы. Потом на обледеневшее окно. Далеко на северо-востоке, как раз там, куда была нацелена лупатая морда «УАЗа», в сером небе засветилась голубая прогалина.

* * *

– Это Литвинов. Градобойщики отстрелялись. Минут через сорок увидим солнышко, – сказал полковник, кладя трубку на рычаг переносной станции связи.

– А если не увидим, то твой Литвинов увидит небо с овчинку, – пробормотал Лохманенко в чашку с горячим чаем.

Полковник прекрасно услышал его, но виду не подал, только пожал плечами. Литвинов, возглавлявший батальон военной метеослужбы, – мужик грамотный, любую погоду сделает, разве только луну с неба не достанет… Но чтобы такая дрянь в небе висела, как сегодня, такого за последние лет пятьдесят, наверное, еще не случалось. И на тебе – как раз в такой день!.. Тут даже Литвинов мог сесть в галошу.

Полковник раздвинул жалюзи и выглянул наружу. Территория в полсотни квадратных километров – гигантская проплешина посреди низкорослого лиственного леса – была усеяна людьми и машинами. Там спешно завершали монтаж наземных целей: списанной боевой техники и деревянных макетов, грубо имитирующих натовские образцы тяжелых самоходных орудий; там группа военных электронщиков в щегольских комбинезонах суетились возле систем наведения, локаторов и двух лазерных пушек; безымянные солдатики, похожие отсюда на грязно-зеленых мурашей, сколачивали из досок и щитов крытые трибуны для высоких гостей; дымились трубы походных кухонь, в недрах которых помимо обычной перловой каши с тушенкой разваривались куски отборной дичи.

В пятнадцать ноль-ноль сюда пожалует на вертолете вся верхушка Вооруженных Сил России с министром обороны во главе – ради них и затевается это грозное лазерное шоу. Вот только само небо, кажется, решительно против этой затеи…

Полковник задрал голову вверх.

Вот оно, голубое пятно, зияющее прямо над полигоном, серпообразная прореха в плотном облачном покрове. «Надежда – наш компас земной, а удача…» Кажется, она немного расширилась за последние минуты. Или это только кажется? Полковник подумал, что выражение «небо с овчинку» было придумано каким-нибудь шаманом, разгонявшим тучи, заклинателем ветров, которому племя поставило условие: либо ты обеспечиваешь нам погоду, либо мы сажаем тебя на кол. Судя по смысловому оттенку выражения, шаман вряд ли добился успеха.

В дверь вагончика постучали.

– Разрешите доложить, товарищ полковник. В непосредственной близости от локаторной установки обнаружен лось. Из леса вышел, гад. Там до антенны метров сто каких… Как бы чего не наворотил.

Капитан, коренастый татарчонок, прокашлялся, явно смущенный своим докладом.

– Вы предлагаете мне пойти и прогнать его? – нахмурился полковник. – Или помочь вам выломать подходящую хворостину?

– Никак нет. То есть мы и хворостиной пробовали, и взрывпакет под носом у него взорвали – он только больше расходится. Гон, что ли, начался у них, или как это называется… Разрешите открыть огонь на поражение, товарищ полковник. Он же нам только…

– Не разрешаю, – перебил его полковник. – Да вы в своем уме, капитан? Здесь кругом техники понатыкано на сто миллионов долларов, какой, к лешему, огонь? И кто вам разрешил применить взрывпакеты? Вы у меня за это еще ответите, я вас еще…

– Семьдесят шесть миллионов двести пятьдесят тысяч семьсот долларов… Если уж быть совсем точным, – встрял Лохманенко. – Но все равно в случае промаха вашим потомкам, капитан, до двенадцатого колена придется работать на Министерство обороны.

Полковник оглянулся на его приземистую фигуру, облаченную в теплый комбинезон, и невольно позавидовал. Пожалуй, Игорь Борисович был единственным в этом снующем по полигону человеческом муравейнике, кто сохранял полное спокойствие. Он сидел у электрической печки, пил горячий крепкий чай и читал вчерашние «Известия». Время от времени в вагончике верещал зуммер рации, из трубки раздавались вопросы, на которые он давал лаконичные ответы. Среди массы военных в разных должностях и званиях, включая направляющегося в Тиходонск министра обороны, неприметный штатский был мозгом всего этого большого организма, именно он координировал действия различных групп и делал монтируемый комплекс единым целым. Он один был способен на это. И потому, несмотря на свою невзрачность и кажущееся безразличие к происходящему, именно он был здесь главным.

Полковник снова вперил в капитана грозный взгляд.

– Надеюсь, все понятно? Можете идти.

– Секунду, – сказал Лохманенко, отставляя чашку в сторону. – Я вот подумал: а почему бы и нет?

– То есть? – не понял полковник.

– Какой-нибудь сержант вполне может промахнуться. И капитан может промахнуться. Даже вы, полковник, можете дать маху, сорвать испытания и сесть под трибунал. Зато я не промахнусь.

– Вы что, Игорь Борисович? – Брови полковника взлетели под козырек фуражки. – Зачем – вы? Это же…

– Не царское дело, согласен. – Лохманенко поднялся, сгреб со стола пачку сигарет, положил в карман и застегнул «молнию». – Но охотились же цари, в конце концов. Вот и я поохочусь.

– Так что, дать вам автомат?

Главный конструктор усмехнулся.

– Автомата мне маловато. Мне надо другое оружие, помасштабней. Кстати, проверю заодно, что там намудрили наши спецы… Соедините-ка меня с первой группой.

Полковник озадаченно замер на месте.

– И не стойте, как колосс родосский. Шевелитесь. А вы можете быть свободны.

Последние слова были обращены к капитану.

– Только не дайте уйти лосю, отрежьте его от леса.

Полковник тем временем успел соединиться с первой группой, занимавшейся отладкой системы наведения, и протянул трубку Лохманенко.

– Я буду через минуту, – сказал Лохманенко в трубку, по-граждански просто, игнорируя позывные. – Чтобы все было готово. Запускаемся.

* * *

– А что-нибудь еще на него есть? Кроме того, что наплел вам Журбинский под сывороткой?

Заишный вполглаза смотрел на Мамонта, вполглаза – на телевизор, где шла программа региональных теленовостей. Он и так прекрасно знал обо всем, что касается Лохманенко, он держал в руках этот ломоть скользкой дряни и знал, что, сожми его посильнее, – он либо расколется в ладони, либо выскользнет и шмякнется с громким звуком и брызгами.

– Так… По мелочи кое-что, – сказал Мамонт.

– И думаешь, он увидит твои насупленные брови и сразу сознается?

– Возможно.

– А если не сознается?

– Сознается, – сказал Мамонт.

– Только что ты сказал: возможно.

– Да.

– И как это понимать?

– Я сказал: возможно. Позитивный посыл. Отрицательный посыл звучал бы как «невозможно».

Сейчас Мамонт мог позволить себе вольный тон. Потому что отступать Заишному было некуда: допрос Журбинского с применением запрещенного пентотала натрия напрочь отрезал все обратные пути. Теперь только вперед, до победного конца, и ордер на арест Лохманенко логически вытекал отсюда. Заишный это понимал и просто лишний раз напоминал об условиях игры, где в случае неудачи крайним оказывается непосредственный исполнитель, а в случае удачи поздравления принимает руководитель. Без обид, старик, сам понимаешь…

Мамонт тоже все понимал. Это не новая мудрость: «У победы много отцов, а поражение всегда сирота!»

– Я прошу тебя еще раз все продумать. Взвесить. Как это называется… Прокачать ситуацию.

Заишный помассировал мясистый подбородок.

– Кстати, о Петровском… Удивительное дело: он гонит всякую заумь, будто фантастических книжек начитался, – кажется, полная ерунда, в жизни так не бывает… А потом – бац! И в точку! Как это у него получается?

Мамонт дипломатично пожал плечами. Не говорить же о близорукости руководства и отсутствии у него оперативного воображения!

– Так вот, кстати, о Петровском… Ты знаешь, где он сейчас?

– В прокуратуре, наверное. Думаю, тоже беседует с своим начальством насчет Лохманенко…

– Хрена с перцем он беседует, – раздраженно прервал его Заишный. – Звонило мне его начальство. Он получил санкцию на арест и выехал на полигон в Кротово!

– Сам?!

– Ну их несколько человек, но это ничего не значит. Считай, что сам.

– Это неправильно, – с тревогой сказал Мамонт.

– Вот именно. Поэтому дуй в Кротово и окажи ему всяческое содействие!

– Есть, – четко ответил Мамонт, хотя обычно устава не придерживался.

* * *

Собственно, через минуту и началось то, что несколько позже некоторые тиходонские и центральные СМИ, в зависимости от уровня профессионализма и степени своей информированности, назовут «инцидентом во время боевых учений», «неудавшейся попыткой теракта», «ликвидацией схрона боевиков», «испытанием секретной электромагнитной бомбы», «вынужденной посадкой и аварией НЛО», и даже «гневом древних скифских богов».

Что касается непосредственно события как такового, то все произошло настолько быстро, что многие из его свидетелей и участников так ничего и не поняли, а задавать лишние вопросы – не в их привычках. Солдаты и младшие офицеры, по доведенной до них официальной легенде, занимались подготовкой для учебных стрельб в честь прибытия инспекции Министерства обороны; к моменту начала испытаний они должны были удалиться с полигона. Короткая цепь событий, развернувшаяся на их глазах, вырванная из контекста, не казалась чем-то из ряда вон выходящим – в конце концов солдат на то и солдат, чтобы любому событию найти самое простое объяснение.

* * *

Обзорное стекло установки помутнело от мокрой дряни, висящей в воздухе. Отсюда до окраины полигона, где едва можно различить темный силуэт лося и разбегающихся от него в стороны солдат – чуть больше полукилометра. Но при такой видимости пытаться навести орудие вручную бесполезно. Электронная система слежения – товьсь! Зум – на полную! Вспыхнул небольшой экран на приборной доске, и в тесной кабине, куда втиснулись Лохмнаненко с полковником, стало как-то уютнее.

Но на экране все казалось еще более мутным, чем в обзорном стекле. Лохманенко щелкал тумблерами настройки системы наведения, пытаясь добиться четкой картинки. Полковник, наблюдавший за экраном, вдруг понял, насколько капризна и непостоянна сила, которой они сейчас пытаются управлять. Пасмурный день, низкая облачность, осадки – и вот луч безнадежно рассеивается, и грозный сверхсовременный лазер оказывается бесполезней обычной берданки… Лохманенко, как оказалось, думал о том же самом, но несколько в другом контексте.

– Так как его фамилия, говорите? – произнес Игорь Борисович, не отрываясь от экрана. – Литвинов?.. Любую погоду, говорите, может?.. Боюсь, запомнит он сегодняшний день, Литвинов ваш…

И вдруг полковник увидел пурпурно-зеленый силуэт сохатого на фоне черных деревьев, черного снега и черного же неба. Автоматика сработала – включился инфракрасный режим. Лохманенко недовольно покачал головой: если уж среди бела дня срабатывает инфра, значит, дело швах, значит, день и в самом деле не такой уж и белый. В воздухе висит водяная пыль, миллиарды и миллиарды капель, которые способны выхолостить и укоротить луч.

Зажглась желтая лампочка в левом углу экрана: система наведения «зацепила» цель и теперь вела ее сама, без помощи человека.

– Ну что, по шашлычку, полковник?

Лохманенко продолжал смотреть в экран, но недовольная гримаса с его лица исчезла. Он улыбался и возбужденно постукивал клавишами системы управления, похожий на мальчишку, который увлеченно играет в компьютерную игру.

– М-м… Пожалуй, – прокашлявшись, сказал полковник.

Затем он вышел из кабины, спустился по ступенькам на хрупко потрескивающую под ногами землю и расчехлил свой бинокль. Цейсовская оптика всегда казалась ему более надежным и эффективным средством наблюдения, чем все эти цифровые «зумы». Он видел цель. Лось двигался между деревьями тяжелыми рваными скачками, словно стреноженный. Уходил в лес. На его задней правой ляжке висели лохмотья свалявшейся шерсти, окрашенной в грязно-черный цвет.

«Подранок, – понял полковник. – Потому и чудит, и выкобенивается, приключений ищет… Почуял, зараза, чем пахнет? Вали отсюда, вали скорее, хрен сохатый…»

Над самой головой жужжали электромоторы, приводившие в движение башню установки, которая держала, не выпускала цель.

Вали, вали…

Сохатый, будто услышав мысли полковника, прибавил шагу, судорожными движениями подталкивая себя в глубь леса, где заросли густой лещины, где даже цейсовская оптика его не возьмет.

– Товарищ полковник!..

Он на секунду оторвался от бинокля, чтобы увидеть растерянное лицо все того же капитана-татарина и рявкнуть: «Отставить!» – но, когда глаза вернулись к биноклю, лось исчез. Остался лишь некий полупрозрачный туман, мгновение еще сохранявший знакомые очертания, который затем осел на снег и кусты безобразным черным пятном. И все. Будто и не было ничего. Электромоторы перестали гудеть. Щелкнула дверь кабины, наружу вышел Лохманенко. Он улыбался.

– Работает, а?! Ну мощ-щ-а!

Полковник убрал бинокль, растерянно моргнул. На Лохманенко смотреть почему-то не хотелось. Ему почудился запах пригоревшего мяса. Он торопливо полез в карман за сигаретой, но тут же вспомнил, что бросил курить еще на первом курсе академии.

– Товарищ полковник, разрешите доложить! – вновь напомнил о себе капитан. – На КПП задержана машина с пятью пассажирами. У двоих удостоверения следователей городской прокуратуры, они утверждают, что прибыли для задержания преступника…

Полковник посмотрел на него.

– Курить есть? – спросил он.

– Так точно.

Доставая из протянутой пачки отсыревшую «Астру», полковник услышал голос Лохманенко – отчего-то охрипший и севший на целую октаву:

– А фамилии их запомнил?

– Курбатов и… Петренко, кажется, – ответил капитан.

– Какие еще преступники, мать их за ногу? – нахмурился полковник. – Никого не пускать. Гони их взашей. Журналисты, скорее всего, папарацци вшивые…

Наверху хлопнула дверца кабины.

* * *

– Так дайте мне главного! – орал Рахманов в телефонную трубку. – Самого главного! Кто у вас там главный?.. Кто?!

Лицо его вдруг вытянулось и покраснело.

– Кто-о? – переспросил он уже тише. – Так какого… Погодите, погодите. Давайте по порядку. И никого, значит, над ним нет?.. А-а, вот оно как. Ага. Ага. Но… А… М-м…

Но теперь уже кричали на том конце провода. А накричавшись, бросили трубку. Рахманов некоторое время сидел, тупо разглядывая пол, потом заметил секретаршу Маргариту, с испуганно-вопросительным видом выглядывавшую из-за двери, раздраженно махнул ей рукой: убирайся!

Он встал из-за стола, прошелся взад-вперед, посмотрел в окно. Рот его широко открывался и губы шевелились, словно он продолжал спор со своим собеседником. В кармане его пиджака затренькал мобильник. Рахманов достал телефон и некоторое время смотрел, словно раздумывая, отвечать на звонок или нет. Потом нажал на кнопку соединения.

– Да, Александр Петрович. Звонил. Известия плохие. На время испытаний на полигоне всем верховодит Лохманенко. Рядовые и генералы – все у него в подчинении… Что слышал, Александр Петрович. Не зуди. Да. Сам он подчиняется только замминистра обороны. Напрямую. И если он вас не пропустит на территорию полигона, то вас не пропустит никто. Нет, связаться с замминистра не могу… По кочану! – заорал снова Рахманов. – Потому что он сейчас в самолете! И летит сюда вместе с министром!.. Да!.. Что? Какая к едрене маме, подмога?! Ты с ума сошел? Разворачивайтесь и п…те домой! Все!

Рахманов швырнул мобильник в кресло и остался стоять у окна.

* * *

Два автоматчика в потемневших от влаги плащ-палатках стояли неподвижно, как изваяния, разглядывая «уазик» через сетку запертых ворот. А может, и не разглядывали, а просто спали стоя и видели сны или замерзли вусмерть. Но между полами их плащей выглядывали дула «калашниковых», и будить их в любом случае не стоило.

Водитель, широко зевнув, спросил:

– Так мы долго еще стоять будем?

Ему никто не ответил. В кабине ритмично попискивали ноты тонового набора: Денис пытался дозвониться до Белова, до Мамонта, звонил в приемную к Заишному – безрезультатно. «Сеть недоступна… Сеть недоступна», – твердил автомат-оператор. После разговора с Рахмановым связь пропала, будто ее выключили. Курбатов с раздражением наблюдал за его манипуляциями.

– Все, хватит! – наконец сказал он. – Ничего не будет. Поехали.

– Без Лохманенко мы никуда не поедем, – ответил Денис, продолжая давить кнопки.

– Это не тебе решать. Я говорю: поехали. Все. Заводись! – рявкнул он на водителя. – Чего стоишь!

Тот, вздрогнув от неожиданности, повернул ключ зажигания.

– У нас ордер на арест, – сказал Денис. – Его фамилия в бланке, на бланке подпись и печать. Нам плевать, кому он подчиняется, и кому не подчиняется. Этот документ главнее любого замминистра, министра и президента. Они должны нас пропустить.

– Да ты что – дурачок совсем?! – крикнул Курбатов, теряя последнее терпение. – Ворота заперты – видишь? Автоматчики со стволами! Думаешь, они будут слушать твои лекции? Им по фигу все бумажки! Им приказано: стрелять! И они будут стрелять! Ты…

– Эй! Ё-моё! Смотри, мужики! – вдруг перебил его Борис, показывая в сторону полигона. – Что за ерунда?

Упираясь вершиной в низкое беспросветное небо, над полигоном стояла ядовитая зелено-голубая радуга, какой не бывает в обычной, нормальной, доброй природе. Ни желтого, ни оранжевого, ни красного, ни одного теплого цвета, словно на небе пролили синильную кислоту, или зажглась невесть откуда взявшаяся неоновая реклама, или случилось еще что-нибудь… Что-нибудь дурацкое и нехорошее.

– Дискотека у них, что ли?.. – пробормотал Максим.

«Дьявольская дискотека», – подумал Денис.

На западной окраине полигона мелькнула короткая вспышка, и радуга исчезла.

– Нас на эту дискотеку не приглашали, – сказал Курбатов. – Разворачиваемся и поехали.

– Мы упустим Лохманенко, – сказал Денис. – Раз и навсегда.

– Будет наш, никуда не денется.

– Спустят дело на тормозах. Под непосредственным кураторством замминистра обороны работал агент иностранной разведки. Все министерство в дерьме. Думаешь, они допустят это?

Водитель попытался развернуться на узком проселке и чуть не съехал по обледеневшей насыпи в кювет.

– Это уже не наша забота, – сказал Курбатов. – Мы свое дело сделали.

– А Таня?

– Что Таня?! – вскипел Курбатов. – Что ты мне предлагаешь? Положить из «макарова» этих солдатиков? В память, так сказать, о боевой подруге! Или самому лезть под пули?

– Они не станут стрелять, – сказал Денис.

– Прикладом в ухо – больше тебе и не понадобится…

Перед самыми воротами дорога расширялась, образуя небольшую площадку, и водитель проехал немного вперед, чтобы развернуться здесь. Этот маневр вывел автоматчиков из оцепенения: один из них двинулся им навстречу, что-то крича и махая рукой.

– Да нужен ты мне сто лет, – пробормотал водитель. – Мне б только развернуться…

– Ладно, – сказал Денис, открывая дверь со своей стороны. – Там посмотрим. Я остаюсь здесь.

И он спрыгнул на дорогу.

– Сдурел, что ли? – крикнул Курбатов.

«Уазик» резко затормозил. Дверь, через которую выскочил Денис, с громким лязгом захлопнулась. Денис обернулся, собираясь что-то ответить. Он успел увидеть покрасневшее от гнева и растерянности лицо Курбатова за стеклом, его аккуратный пробор и выбритые до синевы щеки.

«Ведь всю ночь на допросе сидели – когда успел побриться-то?»

Он едва успел отойти на десяток шагов, как вдруг небо над головой вспыхнуло и перевернулось. Денис почувствовал чудовищной силы удар, пощечину, которая расплющила его и размазала по воздуху.

* * *

Первое, что он увидел, придя в себя: пылающий как факел «УАЗ», точнее его половину, потому что вся передняя часть: капот, колеса, лобовое стекло, передние двери и половина крыши – «исчезли» – то ли отлетела в сторону, то ли испарилась. Противоестественный обрубок был перевернут кверху развороченным брюхом и придавил чье-то скорченное, обугленное тело. Все это плыло и дрожало в мареве раскаленного воздуха. Денис закашлялся и отполз на несколько метров. Его вырвало. Некоторое время он лежал неподвижно: ел снег, растирал им лицо и постепенно приходил в себя.

Кажется, цел: руки-ноги работают, правда, ладони все в кровавых пузырях. На голове вместо волос – ломкий короткий ежик.

Он сел, припершись спиной к заграждению. Встал. И только сейчас заметил, что полы куртки горят. Сбросил куртку и затоптал огонь ногами.

Что это было?

Денис знал. Луч, без сомнения, метил в машину, но еще до того, как попасть в нее, успел натворить дел. Черный косой след проходил через край заграждения и ворота – обугленные куски железа цвета окалины были выгнуты и буквально разодраны на части; сейчас они валялись метрах в десяти отсюда. Рядом лежал труп одного из постовых. Вернее, не труп, а только его часть – ноги и нижняя часть туловища, голые и обуглившиеся. Где находится все остальное, и куда подевался второй постовой, Денис не знал.

Шатаясь, как пьяный, он обошел горящий «УАЗ», но подойти к нему близко не было возможности.

– Эй! – хрипло выкрикнул он.

Только рев и треск огня. Денис вернулся к куртке, достал из внутреннего кармана бумажник с документами и сунул в карман брюк. Проверил кобуру под свитером – пистолет на месте. И побрел в сторону полигона.

Он услышал, как завыла и тут же заткнулась невидимая отсюда сирена. Потом появились два зеленых армейских джипа – они мчались по направлению к воротам, подпрыгивая на кочках, как мячики, суетливые и обезумевшие. На Дениса никто не обратил внимания.

Потом проехала пожарная цистерна и грузовик с солдатами. Все смотрели на пылающий впереди огонь, многие привстали, рискуя вывалиться из кузова.

Потом снова включилась сирена.

* * *

– Игорь Борисович!

Отбив костяшки пальцев, полковник достал своего «стечкина» и ударил в дверь тяжелой рукояткой.

– Что происходит, Игорь Борисович? Откройте немедленно!

У подножия лестницы возник командир отделения связи:

– Товарищ полковник, разрешите…

– Все остаются на местах и занимаются своим делом! – обернувшись, перебил его полковник. – Паникеров и кликуш отдам под трибунал! Кто распорядился включить сирену? В-в-вашу мать! Выключить немедля! Всё! Еще вопросы есть?

Тут он услышал, как с тихим гулом выходят из пазов ригеля. Дверь открылась, из кабины вышел бледный как мел Лохманенко. Полковник отступил на шаг.

– У вас сработала пушка, – сказал он. – У западных ворот пожар. Горит машина. Это че-пе, Игорь Борисович… Что произошло, черт побери?

– Вы сами только что сказали, – без выражения произнес Лохманенко. – Произошло че-пе. Позвольте мне пройти.

Он спустился по лесенке вниз и, отряхнув снег с последней ступеньки, сел.

– Вы понимаете, что натворили? Там есть жертвы. Вы будете…

– Я только хотел попробовать одну из учебных целей в секторе «Б-1». – сказал Лохманенко, устало потирая пальцами виски. – Есть вопросы по монтажу систем наведения… Много вопросов…

Он оглянулся на полковника.

– И этот Литвинов ваш… Где погода, полковник? Где обещанное солнышко?.. Нехорошо.

Полковник смотрел на него сверху вниз, продолжая сжимать в руке «стечкина».

– В секторе «Б-1» нет учебных целей, Игорь Борисович.

Лохманенко опять обернулся, но ничего не ответил. В районе командного пункта наблюдалось суматошное броуновское движение. Один за другим оттуда отъехали два джипа и помчались в сторону западных ворот.

– Мне нужна машина, полковник, – сказал Лохманенко глухим, отстраненным голосом. – Желательно с полным баком. Распорядитесь, пожалуйста.

– Вы никуда не уедете, Игорь Борисович.

– Да? – удивился Лохманенко.

Ему было трудно поворачивать голову, упакованную в высокий воротник комбинезона, но он все-таки обернулся еще раз. Чтобы молча полюбоваться на угрюмое лицо полковника.

– А мне кажется, что я все-таки уеду, – сказал он. Потом показал на тяжелый грузовик, который разворачивался на площадке перед КП. – Сяду во-он в тот шикарный авто. Устроюсь поудобнее. Закурю сигарету и буду поплевывать в открытое окошко… И уеду. А вы меня не остановите, полковник.

– Вы явно недооцениваете мои полномочия, – отозвался полковник. – И переоцениваете свои.

– Но вам придется это еще доказать.

Лохманенко встал и, не оглядываясь, пошел прочь.

– Стойте!

Тот будто не услышал. Он повернул голову в сторону приближающегося грузовика и постепенно ускорял шаг. Поднял руку и махнул водителю.

– Я буду стрелять! – крикнул полковник.

Лохманенко посмотрел на него, как на идиота, и пошел наперерез грузовику, неуклюже махая руками. Грузовик повернул, чтобы объехать неожиданное препятствие, но Лохманенко бросился прямо под колеса. Взвизгнули тормоза, машину чуть повело в сторону, и она остановилась. Из раскрытой дверцы высунулось растерянное лицо солдата.

– Страх забыл, мудило? – властно окрикнул его Лохманенко. – Не видишь, кто идет? А ну пошел вон!..

Не давая водителю опомниться, он схватил его за ворот куртки и резко рванул на себя. Солдат кулем вывалился из кабины.

– Ах ты сука! – прорычал полковник, спрыгнул со ступенек и бросился к машине.

Лохманенко успел занять место в кабине и захлопнуть дверцу. С металлическим кряхтеньем включилась передача, машина тронулась. Лохманенко увидел в правом зеркале развевающиеся полы полковничьей шинели и нажал на газ. Грузовик взревел, как раненый слон, но продолжал катиться все так же неспешно. Полковник вскочил на подножку справа, рванул на себя дверцу. Блокиратор дверцы был утоплен, и полковник выбил стекло рукояткой пистолета.

– Останови машину!

Лохманенко схватился за непривычно высокий рычаг переключения передач, включил вторую скорость. Машина дернулась, едва не стряхнув полковника с подножки, и поехала быстрее. Впереди начинался сектор «А», ближайший к пушке сектор с наземными мишенями, где предполагалось отрабатывать тактику ближнего боя.

Полковник вытянул вверх головку блокиратора, переместился на левый край подножки и распахнул дверцу. Лохманенко, стиснув зубы, навалился грудью на огромное рулевое колесо.

– Жми тормоз, гад!!

В ответ Лохманенко резко вывернул руль влево. Машина покачнулась, наехав колесом на колдобину. Ноги полковника, уже готового вскочить в кабину, соскользнули с подножки, но он удержался, ухватившись за поручень на приборной панели. Грузовик с натужным ревом описал неровную дугу, проехал вперед, влепился правым бортом в старый оржавленный БМП, с нарисованным на борту белым кругом, и протерся вдоль него, обдирая с кузова краску. В металлическом скрежете потонул слабый крик. Грузовик остановился. Лохманенко повернул голову. Правая дверца – вернее то, что от нее осталось, – и часть сиденья были забрызганы кровью. На полу валялся «стечкин». В кабине стоял острый аммиачный запах. Лохманенко глянул вниз, под ноги, и понял, что обмочился. Он выматерился.

Снаружи раздавались звуки, которые могли оказаться чьими-то стонами, могли оказаться галлюцинациями, могли оказаться вообще чем угодно, поскольку солдаты уже наверняка подняты по тревоге и спешат к месту происшествия.

Лохманенко наклонился, поднял пистолет с теплой еще рукояткой и сунул его в карман комбинезона.

Когда он начал сдавать грузовик назад, то услышал, как что-то тяжелое упало на снег.

* * *

Войсковые подразделения, обслуживающие секретный полигон, походили на створожившееся молоко: солдаты и сержанты кучковались небольшими группами, курили, негромко переговаривались, слонялись без дела по территории. Офицеров не было видно. На Дениса поглядывали, но без особого интереса. Только один сержант, в сдвинутой на затылок шапке, явно старослужащий, – он долго провожал взглядом бредущего по снегу Дениса, потом крикнул:

– Чего надо?

Денис отвернулся и ничего не ответил. Какое-то время он ждал, что тот догонит его и нападет со спины. Сержант был крепкий, хотя и невысокий, и Денис решил, что вполне сможет перекинуть его через себя и оглушить рукояткой пистолета. Но сержант не стал его догонять.

Офицеры обнаружились около вагончика, украшенного листом фанеры с надписью «Командный пункт». Здесь стояла санитарная машина, а вокруг нее толпилось человек десять в погонах. Денис приблизился к ним. Было на удивление тихо, словно офицеры собрались здесь, чтобы понаблюдать за партией в шахматы.

Из санитарной машины осторожно, сантиметр за сантиметром, выкатывали носилки. На носилках лежало тело в окровавленной, изодранной одежде, левая нога была вывернута под немыслимым углом, словно ее приставили второпях, вместо лица – кусок мяса.

– Он жив? – спросил Денис у ближайшей к нему спины.

Спина обернулась. Капитан с широкоскулым монголоидным лицом смерил Дениса взглядом и буркнул:

– А ты кто такой?

Денис молча протянул ему удостоверение прокуратуры. Капитан долго изучал удостоверение, затем вернул его владельцу.

– Этим делом займется военная прокуратура. Вам здесь нечего делать.

Он отыскал глазами и окликнул одного из старших офицеров:

– Товарищ майор!

– Я ищу Лохманенко Игоря Борисовича, – сказал Денис. – Это он?

Он показал на изуродованное тело на носилках.

– Нет, – бросил капитан, жестом приглашая к себе майора. – Лохманенко уехал.

– Куда?

К ним вперевалку приблизился майор в черном комбинезоне непривычного вида и покроя, на голове вместо ушанки – плотная вязаная шапочка.

– Посторонние, товарищ майор, – словно извиняясь, проговорил капитан.

Майор, даже не взглянув на него, уставился на Дениса, протягивающего ему удостоверение. Лицо его постепенно наливалось кровью. Он схватил удостоверение, швырнул его в снег и толкнул Дениса в плечо.

– Пошел на х… отсюда! Вон!..

От него несло спиртом. Кто-то из офицеров крикнул:

– Эй, потише там!

Следователь отступил на шаг и наклонился, чтобы поднять удостоверение. Майор попытался опрокинуть его ударом ноги, но Денис увернулся.

– Уе…вай отсюда, пока живой! – прохрипел майор.

Денис взял удостоверение и пошел прочь. Вскоре его догнал капитан.

– Погодите, я провожу вас, – сказал он. – С вами все в порядке?.. Да постойте же!

Денис остановился. Голова кружилась, перед глазами плыли красные круги. Он набрал в ладонь снег и вытер им лицо.

– Это вашу машину подбили у западных ворот? – спросил капитан.

– Да, – сказал Денис. – Мою. Я приехал за Лохманенко. Он может быть опасен. У меня ордер на его арест. Он…

Денис вдруг вспомнил, что ордер остался у Курбатова. Ордера нет, сгорел. Но это уже не имело большого значения.

– Куда он уехал? – спросил Денис.

Капитан пожал плечами.

– Это неважно. За ним послали грузовик.

– Он сбежал?

– Да.

– Давно?

Капитан огляделся по сторонам, словно ища сбежавшего.

– Нет. Недавно. Давайте-ка я вас все-таки провожу…

– Куда? – спросил Денис. Его шатало. – Моя машина и мои коллеги – они там, у ваших западных ворот. Все, что от них осталось. А мне нужен Лохманенко. Если можете, проводите меня к нему.

– Не могу. – Капитан покачал головой. – Пойдемте отсюда.

Только сейчас Денис заметил, что они стоят в нескольких метрах от сооружения, очертания которого ему знакомы. Стационарный комплекс управления с круглой башней наверху, похожей на купол обсерватории в миниатюре. Он видел его на том злополучном диске. Он видел его и знает, как им управлять. Он знает, как им управлять, и все это время он жалел, что никогда не сможет им управлять. А сейчас… Два, три, нет – пять метров отдаляют его от комплекса. Каких-то пять метров.

«Это же просто, – подумал он. – Просто, как сочетание клавиш control+shift».

– Так в каком направлении уехал Лохманенко? – спросил он. – Я представляю Тиходонскую городскую прокуратуру и Управление ФСБ по Тиходонскому краю. Лохманенко – государственный преступник и убийца. У вас могут быть большие неприятности за его укрывательство.

– Вон туда! – Капитан перестал колебаться. Слова «ФСБ», «государственный преступник» и «укрывательство» образовывали цепочку, которая пробуждала рефлексы на генетическом уровне.

Смуглое монголоидное лицо не могло побледнеть, но оно посерело. Капитан уже жалел, что влез в разговоры с этим штатским. Как бы не оказаться крайним… Но это следователь, а Лохманенко действительно на глазах у всех раздавил полковника Снегового как муху!

Противоположные чувства разрывали капитана, и он нашел выход:

– Товарищ следователь, постойте здесь минуту, я доложу дежурному. Только не отходите, пожалуйста!

Несколько раз оглянувшись, он побежал обратно, к скоплению людей в форме. Интересно, кому он будет докладывать? Не пьяному ли майору?

Денис быстро прошел к металлической лестнице, ведущей к двери комплекса. Капитан был уже далеко. Денис поднялся по лестнице и потянул в сторону ручку двери.

– Стой, не двигайся!

Внизу какой-то сержант торопливо сдергивал с плеча автомат. Он просто проходил мимо. Так всегда бывает. Шел мимо, шел, смотрел по сторонам, и тут… Бац. Не то время и не то место, товарищ хороший. Зайдите завтра после обеда.

– Руки! – крикнул сержант. – Руки убери!

Дуло автомата смотрело на Дениса. Большой палец правой руки передвинул рычажок предохранителя. Глаза по пять копеек. Денис понял: выстрелит.

Он поднял левую руку.

– Поднимай правую! И – за голову! – скомандовал сержант.

Голос высокий, ломкий, дрожит. Пацан еще. Вот такие дела. Надо отпустить ручку двери, заложить руки за голову, спуститься к сержанту и сказать: «Это недоразумение. Я следователь прокуратуры, у меня ордер на арест государственного преступника». И все, конечно, устаканится. Или надо отпустить ручку двери и дотянуться до пистолета, который в кобуре на поясе…

– Что тут происходит?

Вот их уже двое. Появился майор – тот самый, в черном комбинезоне. Он в тупом недоумении перевел взгляд с сержанта на Дениса, а потом до него дошло.

– Да ёксель-моксель твою…

Рука майора потянулась к кобуре.

Денис резко повернул ручку двери и дернул ее на себя. Он прекрасно понимал, что если дверь окажется запертой, то он труп. Дважды труп. Но дверь поддалась. Когда Денис, метнувшись вперед, спрятался за нее, он услышал, как противно цокнул свинец о сталь. Это называется: гусь прошел лапками по могиле. Все. Теперь можно не бояться.

Он зашел в кабину и закрыл за собой дверь. Повернул ручку и тугой Г-образный блокиратор. Снаружи гремели шаги по лестнице. Гремели голоса. Раздался еще один выстрел. Металлическая рубка отозвалась на него слабым эхом. Пусть стреляют. Судя по всему, этот комплекс может вскрыть только другая такая же лазерная пушка. Либо прямое попадание авиационной бомбы. Во всяком случае, будем надеяться…

Денис огляделся.

Из обзорного стекла пробивался жидкий свет, который лишь немного растворял пульсирующий полумрак. Пульсировала крохотная зеленая лампочка на стене. Рассмотрев ее поближе, Денис обнаружил, что она располагается на ручке какого-то тумблера. Этого тумблера в руководстве не было, он точно помнил.

Почти все пространство занимал полукруглый, врезанный в стену стол с экраном посередине. Перед ним угадывались очертания кресла. Денис осторожно опустился в него.

Бац! Бац! Бац! Бац! Стены рубки резонировали на выстрелы, издавая унылый, долго не затихающий звук.

Денис щелкнул зажигалкой. В черном квадрате мертвого экрана он увидел свое отражение: неправдоподобно вытянутое лицо с темными провалами на месте глаз. Он оглядел пульт. Тумблеры, кнопки, рычажки. Все это выглядело совсем не так, как должно было выглядеть. Может, Синицын специально подсунул своим клиентам какое-то фальшивое руководство? Может, он был перевербован нашей разведкой и вел двойную игру?.. Денис зябко поежился: в рубке стоял зверский холод. И тут до него дошло, что главная проблема заключалась даже не в этом.

Комплекс был обесточен. Вот в чем проблема. Он был мертв. Денис наугад щелкнул одним тумблером, потом другим. Никакой реакции. Либо его обесточили давно, сразу после того, как Лохманенко расстрелял прокурорский джип, либо сейчас подсуетился майор, перерезав какой-то кабель. Вот тебе, бабка, и Юрьев день.

Да, но…

Денис посмотрел на зеленую лампочку, мигающую на пристенном тумблере. Она ведь почему-то светится? Светится. Он приподнялся и, дотянувшись до тумблера, перекинул рычажок вверх. Сперва он услышал, как застрекотали электрические цепи в недрах пульта и басовито загудел невидимый трансформатор.

А потом рубку залило ярким светом.

…Да, пульт отличался от того, что был изображен на диске. Здесь не было штурвала, и управление системой наведения оказалось вынесенным в отдельный блок, где перемещение пушки осуществлялось четырьмя обычными клавишами. Вперед-назад и влево-вправо. Управление комплексом «Копье», в отличие от «Рапиры», больше походило на обычный компьютер: устройство ввода, то бишь клавишная доска, монитор, и – собственно «мозги» комплекса. Но общее между ними тоже было. Денис нашел спрятанные под пластиковыми предохранителями кнопки включения автоматического наведения и активации луча.

По экрану пробежала вереница данных. Загрузка закончена.

Денис с бьющимся сердцем ждал, что выскочит запрос пароля. Но вместо него появилась надпись: «Система активирован» – почему-то без буквы «а» на конце.

Он сразу откинул колпачок над кнопкой автоматического наведения и включил его – пытаться навести пушку вручную при такой видимости было бессмысленно. На экране появилось разбитое на условные секторы изображение карты полигона.

Теперь осталось только найти цель.

* * *

Чертыхнувшись, он остановил машину и включил ручной тормоз. Дворники со скрипом елозили по ветровому стеклу, но толку от них было мало: над землей висела липкая пелена, в которую беспомощно упирался свет фар военного грузовика. Видимость почти нулевая.

Лохманенко вылез из кабины. В десятке метров впереди начинался лес. Не такой, как хвойные леса средней полосы России, а густая, подобная джунглям, поросль высоких кустарников. В северо-восточной части сектора «С» ее прорезала дорога, ведущая к военному аэродрому. По всем расчетам выходило, что он должен был выехать как раз на нее. Но никакой дороги впереди не было. Сплошная стена леса.

Он оглянулся. Похожие отсюда на рыжих светлячков, по полигону рыскали фары машин. Его искали. Шли по следу. Его время шло на минуты.

Лохманенко поднялся в кабину и стал разворачивать машину. Ничего, дорога где-то здесь. Никуда она не денется. Он поедет вдоль кромки леса и выйдет на нее. Главное, добраться до аэродрома, там его документы произведут впечатление, и он наверняка получит вертолет. Главное, выбраться отсюда, затаиться в придорожном мотеле, небольшой деревушке, на частной квартире, и подать условный сигнал тревоги. Его друзья помогут, они вывезут его из России, такие случаи уже были… Надо только сейчас уйти, оторваться от погони. Глупо, как глупо…

Но что случилось, то и случилось. Терять ему нечего. В этом его преимущество.

* * *

Кабину вдруг затрясло. Лохманенко решил, что чтото случилось с двигателем. Включил пониженную передачу. Но двигатель оказался ни при чем. Это был ветер.

Ледяной шквал, словно лезвие ножа, вспорол брюхо бесконечной тучи, протянувшейся от горизонта до горизонта, и прошел на бреющем над полигоном, разгоняя снежно-водяную пыль, разгибая тарелки радиолокаторов и опрокидывая навзничь зазевавшихся солдат. Крохотная голубая прореха, совсем было затянувшаяся, вдруг стремительно разошлась. Открылось чистое небо. Солнце брызнуло сверху, как ослепительная золотая молния.

Лохманенко с вытянувшимся лицом застыл на водительском сиденье, бросив руль и не замечая, как машина заехала в подлесок и беспомощно буксует.

«Как же его?.. – зачем-то пытался он вспомнить фамилию командира метеобатальона. – Литвиненко? Литвинов?»

Вот оно, солнышко долгожданное…

Шквал растрепал обледеневшие верхушки деревьев, подняв вихрь льдинок, и ушел дальше, в сторону аэродрома. А в противоположной стороне над полигоном поднялась пурпурно-ядовитая радуга.

Все стало видно как на ладони.

Невидимый луч шарил по полигону, оставляя за собой полупрозрачный след из вскипающей и мгновенно испаряющейся земли и снега. Он описал замысловатую s-образную линию, едва не задев преследовавший Лохманенко грузовик; словно испугавшись, отскочил в сторону и превратил в пар клочок леса.

На какое-то время Игорь Борисович напрочь забыл, где он находится и куда он так спешил. Он словно впервые увидел творение рук своих и разума своего, – увидел так, как должны видеть его те, против кого оно направлено. Оно было невыразимо прекрасным – как сход лавины для альпиниста, поднимающегося в гору, как цунами для рыбака, выходящего в море.

Но лавине не нужен альпинист, цунами нет никакого дела до рыбака. А вот луч… Лохманенко понимал, что луч ищет именно его.

Он включил заднюю передачу, чтобы выехать из подлеска. Грузовик дернулся и качнулся, а потом снова вхолостую завизжали покрышки. Ладно, тогда чуть вперед… и снова назад… И вдруг стало тихо. Двигатель заглох. Машина села в яму, вырытую собственными колесами.

Игорь Борисович выскочил из кабины, и первое, что он услышал в наступившей тишине, – пронзительный свист и клекот, с которым освобождалась огромная энергия луча, идущего по его следу.

Он побежал. Солнце било в глаза, и Лохманенко зажмурился. Выставив локти вперед, он стал ломиться через упругие, колкие ветви деревьев. Скорее всего, еще есть шанс. Только скорее… И вдруг прямо перед ним взвился вверх упругий фонтан обжигающего пара, опрокинул его. Держась руками за обваренное лицо, Лохманенко кое-как поднялся и побежал снова. Лес перед ним уже горел, потрескивали и стреляли сучья, но он не видел и не слышал ничего и бежал в самую гущу огня.

Потом с грохотом рванул бензобак в оставленном им грузовике. Комбинезон, облитый горящим бензином, вспыхнул. Открыв рот в беззвучном крике, Лохманенко наткнулся на торчащий из земли обломок ствола, перевернулся и…

Наверное, он упал бы, если бы в этот момент луч не подхватил его и не превратил в бесформенное облако из воды и мертвой ткани.

Облако повисело мгновение в воздухе и растаяло.

* * *

Сперва отказала система наведения – сам собой выключился разом весь блок. Потом погас монитор – тоже сам собой. Погас свет в рубке. Денис напрасно стучал по клавишам, никакого толку. Постепенно до него дошло, что система просто выкачала весь ресурс энергии. А может, просто отключили электропитание.

И у Дениса закончился энергетический ресурс. Болели обожженные руки, противно саднила кожа на голове, совершенно не было сил. Хотелось отключиться. Он закурил сигарету и замер в кресле.

Снаружи слышались шаги на лестнице и голоса. В дверь уже не стучали и не стреляли. Денис знал, что он докурит сигарету до самого фильтра, встанет и откроет дверь. Другого выхода отсюда нет. Когда ему потом доведется вот так спокойно вдохнуть горьковатый дым табака, поразмышлять о себе, о вечности, о роли судьбы в жизни рядового сотрудника горпрокуратуры? Или ФСБ? Или уголовного преступника? Этого Денис не знал. То есть не знал ничего: ни когда доведется всласть покурить, ни кем он в данный момент является.

Он даже не знал наверняка, удалось ли ему в конце концов то, ради чего он рисковал. Но он надеялся, что удалось.

Система автонаведения видела цель, и не одну. Много целей. Полигон полон людьми и техникой. Машина готова уничтожить любого из них по отдельности и всех разом, только прикажи. Но кто из них иуда и предатель, а кто – обычный человек? Этого ни одно электронное устройство определить не может. Не высветит его силуэт на мониторе, не напишет в диалоговом окошке: враг.

В секторе «С», куда, по словам капитана, бежал Лохманенко, находились три тяжелые машины. Две машины двигались параллельным курсом на расстоянии десятка метров друг от друга; одна находилась по курсу их движения, примерно в километре. Выбирай, дорогой товарищ.

Денис выбрал.

Он взглянул на окурок, затушил его о край пульта и поднялся. В этот момент в дверь снова постучали. Но уже не сапогом и не прикладом автомата. Просто постучали. Попросились войти. И знакомый голос с той стороны двери произнес:

– Денис, открой. Это я. Все нормально.

Денис откинул блокиратор, толкнул дверь. Освещенный ярким полуденным солнцем, словно пришелец из другого, лучшего мира, на площадке перед дверью стоял Мамонт собственной персоной. Он улыбался во весь рот.

– Все нормально, Денис, – повторил он. – Все нормально.

Обстановка начинала проясняться.

Эпилог

На небе теперь ни облачка: налетел ветер с востока, температура падала с каждой минутой. Когда все было закончено и Денис наконец добрался до машины, его руки посинели от холода, а ноздри слипались при каждом вдохе.

Он сел в машину, снял одолженный Мамонтом бушлат и бросил на заднее сиденье.

– Ничего они тебе не сделают, – сказал Мамонт. – Правомерные действия: необходимая оборона, задержание преступника. Ну, с элементами превышения… Только победителей не судят!

Он сидел за рулем, грел двигатель и слушал радио.

– Твоими бы устами, – сказал Денис. Он ни в чем не был уверен.

– Слыхал новость? В районе поселка «Кротово» взорвался грузовик с боеприпасами, во! – Мамонт повернул к нему улыбающееся лицо. – Только что по радио передали.

– Мне теперь до лампы. Сделал что мог, как говорили в старину. Кто сумеет, пусть сделает лучше меня. Не помнишь, как это по-латыни будет?

– Заишный за тебя вступится, – сказал Мамонт. – И всю свою тяжелую артиллерию подключит. Ему другого выхода нет. Если ты прав – значит, и он прав, и все тип-топ. Если наоборот… Он уже участок себе присмотрел под Дагомысом, собирается на покое кофе выращивать.

Денис молчал, глядя в окно. Потом спросил:

– А музыка какая-нибудь нормальная у тебя есть?

Полноприводная «Ауди» бодро преодолела проселок, лишь пару раз царапнув брюхом колею. А уж когда выехали на трассу, Мамонт дал себе волю: включил проигрыватель на полную мощность и утопил педаль газа в пол. На спидометре было далеко за сотню, но в салоне скорость не чувствовалась – машина, степенно покачиваясь, как океанский лайнер, глотала километр за километром, убаюкивала, укачивала, напевала о султанах свинга и тоннелях любви гнусавым голосом Марка Нопфлера… И Денис задремал.

Он сидел в темной комнате, забившись в угол, на столе – огромный компьютерный экран, где монстр с картофелеподобным лицом, держа наперевес лазерную пушку, наподобие той, что в «Крахе инженера Гарина», ругался грязными словами, требовал, чтобы Денис вышел из укрытия, показался перед ним. Денис не выходил и не подавал голос, он только глубже забивался в какую-то щель, стремился заполнить ее каждой своей клеткой. И тогда монстр вытянул из экрана свою лапу, а вслед за лапой показалась голова, и монстр постепенно вышел из экрана. Денис понял, что это – компьютерная игра наоборот, так называемый «апсайд даун», здесь монстры гоняются за живыми людьми и убивают их. Ведь это гораздо интереснее обычных «стрелялок», больше драйва… и весь мир поголовно сейчас увлечен этой игрой, производители «апсайдов» зарабатывают миллиарды. «Но почему, – спросила невесть откуда взявшаяся Вера, – почему не ты первый додумался до этого? Это были бы твои миллиарды, мы бы купались в деньгах, каждый день ходили бы в „Папу Джо“ и все такое…»

– А я не знаю, – ответил Денис.

– Что ты не знаешь? – послышался голос Мамонта.

Денис открыл глаза. Они стояли на обочине, перед ними – еще несколько машин с включенной «аварийкой», ближе всех – гаишный «Опель», буквально перегородивший всем дорогу. Мамонт обыскивал свой бушлат в поисках чего-то. Наконец он достал бумажник, серую книжицу с правами и техпаспортом и кумачово-красное удостоверение сотрудника ФСБ. Книжицу он передал кому-то в открытое окно, а удостоверение показал, не выпуская из рук.

– Где мы? – спросил Денис.

– В Караганде, – буркнул Мамонт. Потом крикнул в открытое окно: – Ну что? Теперь видишь? Может, мне выйти, в полный рост постоять, чтобы никаких сомнений не осталось?

Там, видно, не очень хотели, чтобы Мамонт выходил. Во всяком случае, с ответом не торопились.

– План «Перехват», – коротко прокомментировал Мамонт Денису. – Эффективность пятнадцать процентов. Потому что разбираться не умеют. Кого не надо – мурыжат, кого надо – пропускают.

В открытом окне показалось красное веснушчатое лицо, с непривычным человеческим выражением, потом показалась рука с Мамонтовыми документами.

– Но вы нас тоже поймите… – тихо проговорил голос, – ведь номера на машине обычные… И литеры «К» у вас нет. Мы ведь не можем…

– Звоните начальнику УВД! – отрезал увесистый бас Мамонта. – Скажите: так и так, задержал майора ФСБ, это правильно или не очень?

Денис сказал: «Пойду покурю», открыл дверцу и вышел наружу. Пока один гаишник выяснял отношения с Мамонтом, второй допрашивал владельца крохотного «Ситроена», стоявшего чуть впереди. Денис повернулся спиной к ветру, закурил с третьей попытки. Он рассматривал спину владельца «Ситроена» до тех пор, пока сигарета не закончилась. Потом подошел.

– Какими судьбами, мсье Арно?

Владелец «Ситроена» резко обернулся. Эмиль удивленно смерил Дениса глазами, словно вспоминая, где же они могли встречаться. Потом вежливо улыбнулся и чтото промычал в ответ.

– О! Так вы, оказывается, знакомы? – тут же развернулся к Денису худощавый лейтенант.

– Что за фрукт, не пойму! Даже рта мне не дал открыть, какой-то визиткой размахивал, заорал сразу: «Да я с прокурором пил! С Петровским! Да я всех в милиции знаю!..» Причем на чистом русском. А когда я ему конкретно протоколом пригрозил за оскорбление, он – бац: я французский гражданин, по-рюски не понималь… Так, может, вы ему объясните на чистом французском, что он превысил скорость на пятьдесят километров в час – раз, ездит без прав – два, и находится он на территории России, где никакой его Миттеран не указ – три. И что в таком случае он вместе со своей машиной должен проследовать в районное отделение для последующего выяснения…

– Миттеран давно умер, – сказал Денис. – А Петровский это я.

Он повернулся к Эмилю:

– Так с каким это прокурором ты пил? С Рахмановым, что ли? Хорошо ему наливал? «Мартель»? «Отар»? И много он успел тебе рассказать о методах борьбы с международным терроризмом?

Француз усмехнулся и промолчал.

– А хочешь, я тебя спрошу, что ты, французский гражданин, делаешь рядом с секретным полигоном Российских Вооруженных Сил? – продолжал Денис. – И нет ли при тебе какой-либо кино– или фотоаппаратуры?

– А что? – насторожился патрульный. – Думаете, он мог… это…

– Сейчас каждый цивилизованный подросток имеет в употребление при себе кино– и фотоаппаратуру, – произнес Эмиль. – Это называется «селлер», мобильный телефон.

– О! – обрадовался гаишник. – Опять по-нашему заговорил!

– Для того чтобы быть цивилизованным, одного мобильника мало… важно, как им пользоваться, – сказал Денис. – Ты успел проглотить флэш-карту? Запить дать чего-нибудь?

– Благодарю, не надо, – сказал Эмиль.

– Благодарить потом будешь, – сказал Денис и, повернувшись, пошел к «Ауди».

Мамонт уже дожидался его, от нечего делать переключая радиостанции.

– Спекся французик, да?

– Давно спекся, – сказал Денис. – Не с теми пил.

– Бывает, – сказал Мамонт. – Мы его на коротком поводке держали все это время… потому он и не вылезал никуда особо. А сегодня не до него было, плюнули. Вот он и вырвался на волю. Кстати, знаешь, как его настоящее имя? Рашид аль-Бахри. Родители натурализовались в 73-м…

Мамонт включил передачу и рванул с места так, что покрышки завизжали.

– Странный какой-то поводок, – недоверчиво протянул Денис и глянул на своего старого наставника. – Почему он не сидит у вас в северном крыле подвала? Что-то ты темнишь!

Мамонт усмехнулся.

– А какая от этого была бы польза? Тем более, он реально ничего не сделал, судить его не за что…

– А сейчас есть польза? – ухватился за слово Денис.

Майор хмыкнул.

– Есть. Когда ты будешь работать в Европе, возможного связника сможешь узнать в лицо. Это очень важно.

– Так вы его вербанули?!

Мамонт еще раз хмыкнул и подмигнул:

– Ну и слова вы знаете, товарищ следователь! А что это такое?

– Какого хрена тогда он здесь шпионит? – спросил Денис. – Наверняка снял эту радугу и все… спецэффекты!

– В них никакой тайны нет, – в очередной раз хмыкнул Мамонт. – А ему-то чем-то отчитываться надо… Ты спи давай дальше, я разбужу, когда будем на месте.

– В каком месте? – зевая, спросил Денис.

– Да в каком хочешь.

Ему было проще назвать места, в которых он не хотел бы оказаться. Темная комната с подмигивающим зеленым огоньком. Пропахший дымом кабинет в прокуратуре. Даже родной дом с вечно бормочущим телевизором… А впереди его ожидает не самое легкое время: ЧП на полигоне во время визита министра обороны – это вам не фунт изюму…

Нужно укрытие. Тепло без духоты. Слова без пустой трескотни. Поддержка. В одиночку ему не выстоять…

Прежде чем уснуть, Денис все-таки назвал адрес дома, в котором ему хотелось бы оказаться. И номер квартиры.

Проваливаясь в сон, он даже назвал имя:

– Валерия…

* * *

Через два месяца дознание по поводу происшествия на полигоне «Кротово» завершилось. Официальная версия так никогда и не была озвучена, что только подстегнуло различные «желтые» издания на поиск все новых и новых абсурдных гипотез. Получил ли кто-нибудь из военных чиновников за это по шапке – неизвестно.

Зато городской прокурор Рахманов Е. Н., не имевший, казалось бы, прямого касательства к событиям на полигоне, был отстранен от занимаемой должности и навсегда пропал из поля зрения коллег. Ходили слухи, что он то ли работает старшим следователем в районной прокуратуре Норильска, то ли занимается перепродажей дачных участков под Москвой, то ли вообще безвылазно сидит на Лубянке, дает показания…

Почти одновременно с Рахмановым прокуратуру покинул Коленька Вышинец. С ним, правда, ясности было больше: Коленька через знакомых устроился консультантом на одну из московских студий, где снимали очередной бандитский сериал, и консультировал серий восемь или девять, его имя даже было в титрах. Потом сменился режиссер и вся съемочная группа, Коленьку тоже сменили, но он остался в Москве, женился на бизнесвумен, которая была старше его на двенадцать лет, жил примаком в четырехкомнатной квартире в Тушино, нигде не работал и был очень доволен жизнью.

Дениса, как и обещал Мамонт, по поводу ЧП не тревожили. Его даже поблагодарили за службу, а Заишный в приватной беседе пообещал ему личное содействие в продвижении по лестницам и коридорам Конторы. «Как только объявят набор на курсы „Выстрел“ по линии СВР – так сразу! Я помню: европейское направление…» Но пока что Денис продолжал работать в прокуратуре, расследовал уголовные дела, варил кофе в своем кабинете, подолгу о чем-то беседовал с Сашей Ляпиным…

Потом начались судебные процессы. Самойлов получил пожизненное, и все сотрудники городской прокуратуры считали, что этого мало: никакой срок не сравнится с ужасом насильственного прерывания жизни. Фактическое помилование профессионального палача не лезло ни в какие понятия о справедливости. Сам Самойлов и его адвокат считали по-другому и подавали кассационную и надзорную жалобы на чрезмерную суровость приговора. Доказательства вины Журбинского, а тем более Виктора, были, по нынешним меркам, очень слабыми, однако получили они десять и шесть лет соответственно. И здесь адвокат, – а защищал всех троих знаменитый Дингер, – только развел руками и показал взглядом куда-то вверх: как опытный человек, он избегал облекать крамольные мысли не только в поступки, но даже в слова. В кулуарах, понизив голос, он пояснил: «Здесь же политика замешана. Да личные интересы прокурорских работников. Поэтому удивляться не приходится. А в обычном варианте этих двоих оправдали бы, или условно дали. Возможно, он был и прав.

Дело Сироша после гибели Курбатова передали Дерзону. Никаких установок на Валерия Гургеновича не поступило: он умел быть любезным, полезным и обходительным с начальством и, вообще со всеми, от кого могло что-то зависеть в его судьбе. Такая дальновидность свойственна людям, не отягощенным выдающимися личностными качествами, но почти всегда она себя оправдывает. В результате следствие приняло все оправдательные доводы Валерия Гургеновича и пришло к выводу, что преступной халатности в его действиях нет, а допущенные нарушения лежат в рамках дисциплинарной ответственности. Виновной в пьянке сотрудников СИЗО была признана старшая смены старший лейтенант Жданкова, дело в отношении которой Дерзон прекратил за смертью последней. Сирош продолжал руководить оперативной работой, золотой перстень и «Форд-мондео» вернулись на свои места, появились упорные слухи, что его вот-вот назначат начальником следственного изолятора. Скорей всего, так бы и получилось, ибо на пустом месте подобные слухи обычно не появляются, а появившись, как правило, сбываются. Но однажды утром, когда подполковник Сирош ехал на службу, его «Форд» поднялся в воздух и разлетелся на части, так что одно колесо упало в квартале от места взрыва, который оказался не последним в Тиходонске.

В один из погожих апрельских дней Петровский выезжал с оперативной группой в пригородный поселок Прошино, где взрыв практически сравнял с землей частный дом, называемый в народе «Дунькин мотель», и унес жизни девяти человек. Причиной происшествия стало неосторожное обращение с взрывчаткой, коей тут имелось, по экспертным оценкам, не менее семи килограммов в тротиловом эквиваленте. Как рассказывали жители Прошино, к Дунькиным постояльцам недавно прибился новообращенный бомж по кличке Гуль (вскоре его переименовали во Взрывника), который во время попоек нередко устраивал «фейерверки»: взрывал шашки и петарды, запускал осветительные ракеты… Однажды он глушил рыбу на местном озере, в результате чего кверху брюхом повсплывала практически вся водная фауна. Откуда взялся этот Гуль, и где он брал взрывчатку – никто из местных не знал. Говорили, что когда-то он служил то ли в армии, то ли в МЧС и был одним из лучших специалистов по взрывному делу, потом познакомился с красивой отчаянной девушкой, которая свела его с представителями криминального мира… Что-то с этой девушкой случилось потом – то ли ушла от него, то ли погибла, – и Гуль спился в одночасье, пропил все деньги и квартиру, в результате чего и попал в Дунькину «веселую компанию». Однако из девяти обезображенных трупов опознать удалось лишь труп Евдокии Есауловой, хозяйки дома. Остальные восемь навсегда остались неопознанными, и среди них – тот, кого называли Взрывником. Так что был ли Гуль на самом деле, или его не было – осталось тайной.

Эмиль Арно, он же Рашид Аль-Бахри, покинул Тиходонск, а вместе с ним и Россию, в тот же день, когда случилось ЧП на полигоне «Кротово». Точнее – в тот же вечер. Возможно, к этому приложили руку люди Мамонта, возможно, он сам так решил. Эмиль никому не говорил о своем отъезде, ключи от квартиры и оставшуюся часть суммы за постой он оставил на кухонном столе, а билет на самолет купил за полтора часа до отбытия. И был несколько удивлен, когда у стойки регистрации встретил Дениса.

– Небольшой алаверды, как говорят у нас на Кавказе, – сказал Денис, протягивая ему пакет с бутылкой армянского коньяку и почтовый конверт. – Коньяк – тебе, письмо – Мадлен.

– Но здесь написано: «Елизавете Даниловне Торнберг, урожденной Выгодской, в ее собственные руки», – сказал Эмиль, прочитав подпись на конверте. – Как-то, м-м… кудрявый письмо. Так сейчас не пишут.

– Ничего страшного, она поймет, – сказал Денис. – Надеюсь, русский она не забыла.

– Здесь имеется какое-нибудь интересное предложение?

– Скорее признания зеленого юноши, который давно умер. Отвечать не обязательно.

Эмиль кивнул и спрятал конверт в карман. На том они и расстались.

В тот же вечер Денис перевез свои вещи к Валерии и остался жить у нее. На выходных он навещал мать, приносил продукты, а ее день рождения в марте они справляли втроем: мать, Денис и Валерия. Неплохо посидели, очень даже неплохо… Мама стыдила молодых, что не спешат оформить отношения, как полагается. В общем, с Валерией у Дениса все складывалось более или менее хорошо, хотя о своих семейных неурядицах он распространяться не привык, да и не с кем ему, по большому счету, особо распространяться-то…

В прокуратуре он по-прежнему держался особняком. Хотя справедливости ради надо сказать, что Саша Ляпин оказался вполне интересным и начитанным собеседником. Чем-то он неуловимо напоминал самого Дениса Петровского в ту не столь далекую, а вместе с тем почти древнюю пору, когда тот – молодой, грамотный и перспективный специалист, только начинал свою службу в прокуратуре города Тиходонска…

г. Ростов на Дону,

2004–2006 гг.

Примечания

1

«Дорога» – способы связи с волей (тюремный жаргон).

2

ФСИН – Федеральная служба исполнения наказаний.

3

ЭКО – экспертно-криминалистический отдел.

4

«Парафинить» – оскорблять (блатной жаргон).

5

«Форшмачить» – унижать, «кошмарить» – запугивать (блатной жаргон).

6

«Контрабас» – контрактник.

Content

Данил Корецкий
Секретные поручения 2. Том 2

Глава десятая Парадоксы судьбы. Кирьян и Жданкова

Глава одиннадцатая Петровский против призрака

Глава двенадцатая Нужны ли деньги следователю?

Глава тринадцатая Следователи тоже плачут

Глава четырнадцатая Взрывчатка и ножи

Глава пятнадцатая Судьба следователя Лопатко

Глава шестнадцатая Шпионская сеть

Глава семнадцатая В поисках паука

Глава восемнадцатая Сыворотка правды

Эпилог

Примечания