Вулф Тобиас

Цепь

Тобиас Вулф

Цепь

Брайан Голд стоял на горке, когда на его дочку напала собака. Громадный черный волкодав, гремя цепью, метнулся с заднего крыльца, в два прыжка пересек двор и помчался по парку прямо к девочке, почти не проваливаясь в глубокий снег. Голд надеялся, что пса остановит цепь, но тот все несся вперед. Голд бросился вниз, крича во все горло, но снег и ветер заглушали его крик. К этому времени Анна на своих саночках почти съехала с горки. Чтобы уберечь дочь от резких порывов ветра, Голд накинул ей на голову капюшон и теперь понимал, что девочка не может ни услышать его, ни заметить бегущую к ней собаку. Он сознавал, что скорость собаки несопоставима с его собственной: тяжелые резиновые сапоги скользили по ледяной корке, предательски протянувшейся под свежим снегом. Полы пальто хлестали по ногам. Когда собака налетела на дочь, Голд еще раз пронзительно крикнул, и тут Анна откинулась назад, и животное вместо лица вцепилось ей в плечо. Голд был где-то на полпути вниз, он отчаянно размахивал руками, продолжая скользить; казалось, он застыл на месте и расстояние между ним и собакой, уже стянувшей Анну с санок и трясшей ее, словно тряпичную куклу, нисколько не уменьшается. В отчаянии он сделал последний рывок — разделявшая их пропасть вдруг мигом исчезла, и он оказался рядом с дочерью.

Санки были перевернуты, снег взрыт и истоптан; пес, чувствуя себя хозяином положения, пометил территорию. Он так и не выпустил из зубов плечо Анны. Голд слышал яростное рычание и видел перед собой напряженную собачью спину, прижатые уши и обнаженные в оскале красные десны. Анна лежала на снегу навзничь, в лице — ни кровинки, и смотрела в небо. Никогда еще дочь не казалась Голду такой маленькой. Голд схватил цепь и с силой дернул, но рыхлый снег был плохой опорой для ног. Пес зарычал еще грознее, продолжая трясти Анну. За все это время девочка не издала ни звука. От этого молчания в груди Голда образовалась холодная пустота. Упав на собаку, он захватил рукой ее голову и потянул к себе. Но та по-прежнему не отпускала свою жертву. Охваченная охотничьим азартом, она упорно не желала расставаться с добычей. Свободной рукой Голд попробовал разжать ей челюсти. Перчатки взмокли от слюны и скользили, мешая ему. Рот Голда оказался у собачьего уха. «Пусти, сволочь», — прохрипел он и изо всей силы укусил это ухо. Раздался отчаянный визг, что-то, звякнув, ударило его по носу и откинуло назад. Когда он поднялся, то увидел, что собака стремглав несется к дому, мотая головой и оставляя на снегу капли крови.

— Все длилось минуту, не больше, — рассказывал Голд. — Может, даже меньше. Но мне казалось, прошла вечность. — Голд неоднократно пересказывал эту историю и всякий раз прибавлял эти слова. Он понимал, что говорит банальности — всем известно, что время обладает способностью растягиваться или сокращаться, — и все же ничего не мог с собой поделать. Как не мог удержаться и не повторить, какое «чудо» — слово, употребленное рентгенологом, — что Анна легко отделалась: собака могла покалечить ее или даже убить. Врач удивлялся, что на теле девочки нет ни ран, ни переломов. Синяков хватало, но явных покусов не было.

Голду очень нравилось лицо Анны. И вовсе не потому, что она была его дочкой, он просто любовался им, подолгу всматривался в него, изучал. Но после случая с собакой все изменилось. Глядя на дочь, он видел метнувшееся в прыжке животное и самого себя, словно приросшего к горке, — от этой картины сердце его начинало бешено колотиться, и он становился раздражительным и агрессивным. Ему хотелось выбросить собаку из памяти, вымарать эту часть картины. Обезумевший зверь мог в любой момент растерзать другого малыша, он представлял собой явную угрозу, а полиция ничего не предпринимала.

— Они не хотят вмешиваться, — говорил он. — Не хотят, и все.

В воскресенье, неделю спустя после этого ужасного случая, он в очередной раз пересказывал подробности своему двоюродному брату Тому Рурке. Вечером того злополучного дня Голд сразу же позвонил ему, но теперь возникли новые обстоятельства, связанные с бездеятельностью полиции, и их следовало обсудить. Рурке повел себя именно так, как хотелось Голду. Родственник обладал обостренным чувством справедливости и подкупающей готовностью при первом же зове поспешить на выручку; Голд понял это еще в детстве и не раз прибегал к его помощи. Теперь же Голд в одиночку промучился целую неделю, и общество брата было ему просто необходимо. Жена, конечно, тоже переживала, но она не видела того, что видел он. Собака была для нее чем-то абстрактным, да и вообще жена Голда не отличалась склонностью к самоедству.

Как полицейские объясняют свое бездействие? Рурке требовал ответа. Чем оправдывают невмешательство?

— Наличием цепи, — отвечал Голд. — По их словам — послушай только, какое замечательное объяснение, — закон не нарушен, потому что хозяева держат собаку на цепи.

— Но ведь тогда она не была на цепи?

— Была. Просто цепь очень длинная. Думаю, тридцать, если не все сорок футов.

— Если следовать их логике, то, будь цепь длиной в десять миль, этот зверь на законных основаниях мог бы перегрызть хоть весь город.

— Вот именно.

Рурке встал и подошел к венецианскому окну. Приблизив лицо к стеклу, он, нахмурившись, смотрел, как падает снег.

— Настоящие нацисты с собаками. Ничем не лучше. — И, не поворачиваясь, добавил: — Ты говорил с адвокатом?

— Позавчера.

— И что он сказал?

— Она. Ее зовут Кейт Стиллер. Сказала, что полицейские — подонки. Советует выбросить все из головы. Если ее послушать, собака успеет околеть от старости еще до начала судебного процесса.

— Вот тебе и наше хваленое судопроизводство, Брайен, во всей красе. Концы отдашь, пока тебе помогут.

Наверху раздался грохот. Там Анна играла с Майклом, сыном Рурке.

Подняв глаза к потолку, мужчины выжидательно молчали, но плача не последовало, и тогда Голд сказал:

— Не знаю, зачем я ей позвонил. Денег на адвоката у меня все равно нет.

— Хочешь знать, как все было? — сказал Рурке. — Коп, что дежурил в тот день, подтерся твоим заявлением, а теперь дружки его покрывают. Собираешься с ним разделаться?

— С полицейским?

— Нет, с псом.

— Убить собаку?

Рурке ничего не ответил, только выразительно посмотрел на Голда.

— Я правильно тебя понял? Ты предлагаешь убить собаку?

Рурке широко улыбнулся, но продолжал молчать.

— Но как?

— А как бы тебе хотелось?

— Том, ради бога, я не верю своим ушам. Неужели мы можем такое обсуждать?

— А ты как думал? — Рурке ногой пододвинул к Голду пуфик, уселся на него теперь их колени соприкасались — и, приблизив к двоюродному брату лицо, проговорил: — Никакого яда или битого стекла. Обойдемся без садистских штучек. Такого конца я и злейшему врагу не пожелаю. Уберем пса достойно.

— Том, очнись. — Голд сделал попытку рассмеяться.

— Возьми мой «ремингтон» и уложи эту скотину с горки. А хочешь, подойди ближе и выстрели из двенадцатикалиберного ружья или из пистолета. Ты раньше стрелял из пистолета?

— Нет.

— Тогда поставь точку и забудь.

— Пойми, я не смогу этого сделать.

— Нет, сможешь.

— Они догадаются, что это моих рук дело. Всю неделю я их доставал с этой чертовой собакой. Как ты думаешь, к кому первому придут, когда эту тварь найдут с продырявленной башкой?

Рурке присвистнул.

— Твоя правда, — согласился он. — Ладно, пусть тебе нельзя, но мне-то, черт возьми, можно.

— Нет. Оставь эту затею, Том.

— Вы с Мэри выберетесь куда-нибудь на вечерок. Лучше всего в небольшой ресторанчик вроде «У Николь» или «У Полы» — надо, чтобы вас запомнили. Когда вернетесь домой, дело будет сделано, а у тебя — отличное алиби.

Голд допил свое пиво.

— За нас эту работу никто не сделает, Брайен. Надо самим постараться.

— Ну я — еще куда ни шло. Куда ни шло. Но ты-то здесь при чем? Нет, это нехорошо.

— А что, если этот пес и дальше будет рвать детей? Это хорошо?

Голд молчал, и Рурке потрепал его по колену.

— Ты правда укусил эту тварь за ухо?

— А что мне оставалось?

— И откусил?

— Нет.

— Но кровь показалась? Почувствовал ее вкус?

— Да, что-то такое во рту ощутил.

— Тебе это доставило удовольствие, верно? Не виляй, Брайен, скажи откровенно. Доставило?

— Ну, некоторое удовлетворение, не скрою, испытал, — признался Голд.

— Ты жаждешь справедливости, — подытожил Рурке. — Я это понимаю. И ценю. Дело, конечно, твое. Но мое предложение остается в силе.

Голд понимал, что про нацистов с собаками Рурке брякнул без задней мысли: он всегда их поминал, когда хотел кому-нибудь досадить. И все же слова родственника не шли у него из головы. Перед глазами вставала картина, и раньше тревожившая его воображение: свора обезумевших от злобы собак гонит колонну евреев по железнодорожной платформе.

Отец Голда был евреем, но родители разошлись, когда сын еще не вышел из детского возраста, и мать воспитала его католиком. Голд не любил свою фамилию, ему казалось, что она делает его смешным в глазах других людей. Слыша ее, невольно думаешь о золоте. Носить такую фамилию пристало денежному мешку, а не бедолаге, чьи дела идут из рук вон плохо. Чернокожая ребятня, заскакивая в его видеосалон, похоже, именно так и думала. Мальчишки с преувеличенной вежливостью величали его «мистером Голдом», произнося фамилию так, словно та сама по себе была величайшей драгоценностью. Если не хватало денег на видеопрокат, некоторые даже отваживались просить, чтобы он простил им разницу, а получив отказ, удивлялись. Припаркованная у магазина старенькая «Тойота» приводила мальчишек в глубокое изумление и являлась предметом пересудов: ну почему он при таком богатстве не купит себе приличную тачку? Как-то вечером одна девочка, стоя с приятелями у прилавка, предположила, что Голд держит свой «Кадиллак» дома, опасаясь, как бы тот не угнали. После ее слов мальчишки, до того бесцельно слонявшиеся по магазину и валявшие дурака, вдруг разом притихли, будто наконец им открылась истина.

«Кадиллак». Как бы не так!

После нескольких лет духовного отчуждения Голд вернулся в лоно католической церкви и теперь каждую неделю ходил к мессе, дабы укрепить свою слабую веру, хотя и понимал, что в глазах прочих прихожан остается евреем. А как относиться к этому, он не знал. Голд еще в юности замечал за собой некоторые особенности, которые считал специфически еврейскими, хотя и не слишком отличался от своих ровесников, преимущественно ирландского происхождения, включая и его двоюродных братьев. Педантизм, упорство, любовь к классической музыке, склонность к морализаторству, неприятие алкоголя и насилия. Все эти качества он находил вполне приемлемыми. Но были и другие, менее похвальные, и он подозревал, что они тоже проистекают из его еврейства. Разъедающая душу самоирония. Приступы парализующего волю скептицизма. Физическая неуклюжесть. Стремление самоустраниться или даже сдаться, когда имеешь дело с агрессивными людьми или неблагоприятными обстоятельствами. Голд знал, что, думая так, разделяет взгляды антисемитов, боролся с собой, но без большого успеха.

В вызванной Рурке к жизни знакомой картине — собаки конвоируют колонну евреев — Голд ощутил покорное смирение; в себе он это качество ненавидел. Он понимал, как несправедливо упрекать этих людей за то, что они не борются со злом: их наивность мешала им осознавать очевидное. Но, понимая это и зная, как им было тяжело, как они были голодны и напуганы, Голд не мог не задаваться вопросом: почему никто из них не набросился на охранника, не отнял винтовку и не прихватил с собой на тот свет нескольких ублюдков? Почему не попытаться что-нибудь сделать? Понимая всю жестокость и несправедливость этого вопроса, Голд все же продолжал его задавать.

На этот раз ожившая в памяти картина заставила Голда задуматься, почему бы тот же вопрос не задать себе. Почему он ничего не предпринимает? На его родную дочь напала собака, лишь по чистой случайности не изуродовав ей лицо. Жуткая сцена постоянно стояла перед глазами Голда, и он физически ощущал яростную готовность зверя разорвать ребенка. И это чудовище оставалось в живых, поджидая очередную жертву, потому что никто, включая его самого, ничего не предпринимал. Чувство вины за собственное бездействие не покидало его ни на минуту. А после разговора с Рурке оно стало просто невыносимым. Где бы он ни находился — дома или в магазине, — мысленно он был там, на горке и, не в силах сдвинуться с места или закричать, смотрел, как собака набрасывается на Анну с единственной целью — убить, а за зверем длинной черной змеей тянется цепь.

Однажды поздно вечером он подъехал к парку и остановил автомобиль напротив дома, где жили хозяева собаки. Дом в колониальном стиле, с мансардой и слуховыми окошками — дорогой особняк, как и большинство домов вокруг парка. Нетрудно догадаться, почему полицейские вели себя так робко. Это тебе не какой-нибудь притон, где торгуют наркотиками, — прибежище темных личностей и преступников. На внушительных размеров зеленой двери — массивное медное кольцо, в холле — сверкающая дорогая люстра, широкая лестница с впечатляющими балясинами и тускло поблескивающими перилами. Все здесь говорило о том, что хозяева особняка в дружбе с представителями закона. Послушайте, собаке ведь тоже надо поразмяться. А те родители, что оставляют свое чадо без присмотра, пусть пеняют на себя. Есть такие типы — их хлебом не корми, дай только поныть.

На помощь полицейских Голд больше не рассчитывал, но их поведение было ему хотя бы понятно. А вот людей, допустивших, чтобы случилось такое, он не мог понять. Они не принесли извинений и даже не поинтересовались самочувствием Анны. Похоже, хозяев совсем не беспокоило, что их пес — потенциальный убийца. Голд приехал сюда со смутным желанием повидаться с хозяевами, объяснить им, что же все-таки произошло и как им надо поступить. Куда там — его и на порог здесь не пустят. Какая наивность с его стороны!

Тем же вечером Голд позвонил Рурке и сказал, что принимает его предложение.

Рурке настаивал, чтобы Голд в назначенный вечер пошел с Мэри в ресторан. Он мысленно выстроил эту сцену, как опытный режиссер: они двое поднимают бокалы с шампанским за успех предприятия, а он тем временем вершит справедливый суд.

Но Голд от такого варианта наотрез отказался. Они не посвятили Мэри в свои планы, и Голд не мог представить, как он просидит с женой три часа за одним столом, не обмолвившись и словом о происходящем. Жене все это, конечно, не понравится, но изменить что-либо не в ее власти, и лишнее знание принесет ей только ненужное волнение. По вечерам Голда в магазине подменял студент по фамилии Симс, он работал все дни, кроме вторника — в этот день у него был семинар. Рурке не скрывал своего разочарования — спектакля не получалось, — но все же согласился: что ж, он проведет операцию во вторник вечером.

Утром в тот день пошел снег, а потом посыпалась ледяная крупа. Улицы и тротуары покрыл гололед, и покупателей было мало. Как обычно, на установленном над прилавком мониторе транслировался новый фильм. Голд с трудом следил за сюжетом — мешали безобразная музыка и лихорадочная смена кадров; он бросил смотреть фильм на середине, даже не удосужившись поставить другую кассету. В магазине воцарилась непривычная тишина. Наверное, поэтому редкие покупатели вели себя не так, как обычно: не слонялись по магазину, не болтали между собой, не перешучивались с Голдом, а просто делали покупки и быстро уходили. Голд попробовал было читать газету. В 8.30 позвонила Анна и сообщила ему, что победила в школьных соревнованиях. После ее звонка Голд увидел в окно, как на другой стороне улицы, у входа в кафе «Домино», завязалась драка. Двое мужчин, пьяных или нанюхавшихся какой-то дряни, колошматили друг друга, а потом один, неуклюже замахнувшись, повалился на второго, и они вместе рухнули на лед. Посыльный и кто-то из поваров вышли на улицу, помогли бедолагам подняться и развели подальше друг от друга. Голд разогрел в микроволновке оставшийся от воскресного обеда бифштекс под соусом «Чили» и неторопливо поел, глядя, как мимо окон едва ползут машины и бредут, втянув голову в плечи и стараясь не поскользнуться, пешеходы. Мэри щедро насыпала тмину в «Чили» — как раз по вкусу Голда. На лбу проступил пот, и Голд снял свитер. Еле слышно пощелкивал радиатор. Над головой слабо гудела длинная лампа дневного света.

Рурке позвонил около десяти — Голд уже готовился закрывать магазин.

— Скутеру никогда уже не съесть косточки.

— Скутеру?

— Так его звали.

— Лучше бы мне этого не знать.

— Я сохранил тебе на память его ошейник.

— Том, ради бога…

— Да не трусь — ты вне подозрений.

— Пойми, я ничего не хочу знать, — повторил Голд. — Боюсь сказать лишнее, когда придет полиция.

— Не придет. Я все провернул на совесть — никто даже не поймет, что с ним случилось. — Рурке откашлялся. — Это нужно было сделать, Брайен.

— Наверное, ты прав.

— И не сомневайся. Но, скажу тебе, не хотел бы я еще раз пережить такое.

— Прости, Том. Надо бы мне самому…

— Поверь, радости мало. — Рурке помолчал. Голд слышал в трубке его дыхание. — Чуть зад не отморозил. Думал, этого зверюгу никогда не выпустят.

— Я перед тобой в долгу, — сказал Голд.

— De nada. Все позади. Можешь спать спокойно.

В конце марта Рурке позвонил Голду — на этот раз в беду попал он. Рурке заправлялся на улице Эри, и там в его дверцу врезался задом «БМВ». Рурке заорал на водителя — чернокожего мужчину в темных очках и вязаном кепи. Тот даже не повернулся в его сторону, а, глядя прямо перед собой, невозмутимо выехал со стоянки. Рурке все же успел разглядеть номерной знак. Над знаком была пижонская наклейка на случай обгона: «Извини, дружок». Рурке обратился в полицию; стражи порядка отыскали владельца автомобиля и оштрафовали за бегство с места происшествия.

Дальше — больше. Выяснилось, что у нарушителя нет страховки. Компания, с которой имел дело Рурке, согласилась оплатить большую часть счета за ремонт: 800 баксов за помятую дверцу — рехнуться! — и все-таки 300 долларов пришлось выложить из собственного кармана. У Рурке сомнений не было: разницу должен покрыть мистер «Извини, дружок». Страховой агент дал ему фамилию нарушителя и прочие данные, и Рурке стал названивать тому домой. Звонил он в самое подходящее время — после ужина; каждый раз трубку поднимала женщина, говорила, что хозяина нет дома и давала телефон клуба на Таунсенд-стрит, где все время работал автоответчик. Рурке оставлял вполне вразумительные сообщения, но ответного звонка так и не последовало. В конце концов Рурке вновь позвонил наглецу домой, теперь уже в семь утра. На этот раз трубку снял сам хозяин, мистер Викк Барнс.

— Именно так — Викк, — возмущался Рурке. — Ты когда-нибудь обращал внимание, что они вытворяют со своими именами? От Виктора уменьшительное Вик, так ведь? В И К — три буквы. Так откуда, черт возьми, взялось второе «к»? Или вот Шон. Уже лет пятьсот люди пишут: Ш О Н. Но только не они. У них он станет Шоуном или еще почище. Как будто им дана привилегия портить нормальные имена.

— И что он тебе сказал?

— Наорал на меня, вот и все. Сначала возмутился, что его чуть свет разбудили, а потом заявил, что уже досыта наелся дерьма в полиции и вообще никого он своим автомобилем не задевал. И бросил трубку.

Больше Рурке ему не звонил — такие типы непробиваемы. Однако разыскал клуб «В укромном уголке у Джона», где мистер Викк Барнс работал ди-джеем и, без сомнения, приторговывал наркотиками. Все ди-джеи этим занимаются. Иначе откуда бы у него взялись денежки на новенький «БМВ»? Но дело свое он знал, этого Рурке не отрицал, — объявлял песни приятным бархатным голосом и бойко тараторил на профессиональном жаргоне. Рурке выпил пивка, поглазел на танцующих и вышел из клуба, чтобы взглянуть на автомобиль Барнса.

«БМВ» на стоянке не было. Осмотревшись, Рурке приметил его в стороне, за углом, где тот был надежно укрыт от посягательств пьяных посетителей. И вот сегодня Рурке решил снова туда пойти и как следует проучить мистера Викка Барнса — он у него еще попляшет.

— Тебе туда нельзя, — сказал Голд. — Если что случится с автомобилем, сразу подумают на тебя.

— Пусть сперва докажут.

Голд с самого начала знал, что и ему уготована роль в этой истории, знал, когда сам Рурке еще об этом не догадывался, и его слова «Я сам это сделаю» прозвучали как реплика из сценария.

— Не стоит, Брайен. Сам управлюсь.

— Подожди минутку и не клади трубку. — Голд обслужил пожилую женщину, взявшую напрокат «Звуки музыки», затем вновь взял трубку и произнес: — Тебя посадят.

— Пойми, такое спускать нельзя. А то каждый в городе станет на меня пальцем показывать.

— Говорю тебе, я все сделаю. Только не сегодня — у дочери в школе вечер. Давай в четверг?

— Ты серьезно, Брайен?

— Я же сказал тебе. Ты что, глухой?

— Ну, если ты настаиваешь… Только не думай, что ты обязан. Ладно?

В четверг днем Рурке явился к нему в магазин с последними инструкциями и всем необходимым, а именно: с двумя галлонами краски «Олимпик», чтобы облить «БМВ», охотничьим ножом, чтобы порезать шины и поцарапать лак, и с ломом, чтобы вдребезги разнести ветровое стекло. Голду следовало проявить крайнюю осторожность. Действовать очень быстро. Двигатель в своей машине не выключать и поставить ее так, чтобы легко было отъехать. Ни в коем случае не рисковать.

Все, что привез Рурке, они погрузили в багажник автомобиля Голда.

— А ты где будешь?

— «У Николь». Будь у тебя побольше воображения, сам бы сидел там… знаешь когда.

— Я там был не так давно — подавали превосходную камбалу.

— А я возьму ребрышки. Непрожаренные. Хочется почувствовать вкус крови. А, Брайен?

Голд проводил взглядом отъезжающий автомобиль. Было тепло — третий день кряду стояла хорошая погода. Выпавший на прошлой неделе снег потемнел и осел, обнажив пустые банки из-под пива и собачьи экскременты. Сточные канавы вспухли от ледяного месива; солнце заливало веселым светом мокрый тротуар и разбитую витрину «Домино», бог весть отчего закрывшегося три недели назад. На автомобиле Рурке загорелись красные огоньки. Машина притормозила, и водитель подал назад. Подождав, пока опустилось стекло, Голд наклонился к окну.

— Брайен, будь осторожен.

— Успокойся. Ты ведь меня знаешь.

— Смотри не попадись. Этого ни в коем случае нельзя допустить.

Голд подъехал к клубу в одиннадцать тридцать, надеясь, что уж в эту пору перед заведением не будет обычного оживления. Те, что зашли пропустить рюмочку-другую, давно дома, а публика поосновательнее так рано не расходится. Возле клуба стояло с десяток машин. Голд въехал задним ходом на свободное место — подальше от парадной двери, заглушил мотор, вылез из автомобиля, огляделся и, приоткрыв багажник, вытащил лом. Затем свернул за угол, стараясь держаться в тени. «БМВ» стоял точно на том месте, что указал Рурке, — в укромном закоулке.

Голд не собирался заливать «БМВ» краской или калечить ножом. На дверце машины кузена оставили всего лишь вмятину — нельзя же в отместку полностью испортить автомобиль обидчика. Врезать хорошенько ломом по дверце — вот Рурке с Барнсом и квиты, а он, Голд, тем самым расплатится с родственником. А если Рурке хочет большего, пусть действует сам.

Голд медленно обошел автомобиль — ничего не скажешь, роскошная машина: сверкающий черный «БМВ-328» с мощными колесами; небось такими бандитам сподручно давить друг друга. При мастерской, в которой Голд ремонтировал свою «Тойоту», был магазин, где продавали и «БМВ», и Голд никогда не упускал случая зайти в демонстрационный зал. Ему нравилось открывать и закрывать дверцы автомобиля, садиться на обтянутое кожей сиденье, переключать скорости, сопоставлять возможности автомобиля с ценой. Со всеми прибамбасами эта модель тянула тысяч на сорок. При скромном жалованье ди-джея Барнсу никогда не получить кредит на такую сумму — следовательно, он платил наличными. Рурке прав — негодяй приторговывает наркотиками.

Голд сжал в руке лом. Бешеный ритм музыки сотрясал стены, из клуба несся голос вокалиста — именно вокалиста, у Голда язык бы не повернулся назвать его певцом. В этом крике слышались обида и угроза. Странное дело! Ты продаешь своим соплеменникам отраву, разрушаешь семьи, дочки твоих соседей идут на панель, сыновья становятся бандитами, а ты — процветаешь. Делаешь бабки, и все тебя уважают. А попробуй завести собственное честное дело, приноси людям добро, и тебя назовут кровопийцей и исчадьем ада. Мистером Голдом. Непроизвольно Голд сильнее сжал лом. Может, он еще и поорудует ножичком. Да и краска пригодится. Он придумает, как ее получше использовать.

Со стоянки донесся женский смех, ему вторил низкий мужской голос. Голд присел за мусорным контейнером и не двигался, пока огни автомобиля, куда уселась парочка, не растаяли в темноте. Рука его все так же крепко сжимала железо. В нем нарастал гнев, которого он страшился. Только круглый дурак действует под влиянием гнева. Нет, он поступит по справедливости — так, как и собирался раньше.

Голд приблизился к дверце «БМВ» со стороны водителя. Обхватив лом обеими руками, он, прилаживаясь, коснулся изогнутым концом дверцы на высоте бампера там была вмятина у Рурке. Встал поудобнее и еще раз дотронулся железом до дверцы. А затем, размахнувшись ломом, словно битой, саданул по машине со всей силой, на какую был способен, и в тот момент, когда удар отозвался в его теле, понял, что окончательно изменил себе. Он выронил лом и не стал поднимать, оставил лежать на мостовой.

Там и обнаружил его Виктор Эммануэл Барнс тремя часами позже. Встав на колени, он обвел рукой неровные края пролома — крошево облупившейся краски осталось на ладони. Барнс ни секунды не сомневался в том, кто это сделал. Подобрав лом, он швырнул его на сиденье и быстро поехал в ту сторону, где жил Деверо. Мчась по пустым улицам, он выкрикивал злобные ругательства и в ярости колотил по щитку управления. Резко, с чудовищным скрежетом затормозив, он схватил лом и помчался вверх по лестнице к квартире Деверо. Изо всех сил принялся молотить кулаком в дверь. «Ведь говорил же — на следующей неделе, слышишь ты, ублюдок. Говорил же тебе: на следующей неделе». И громко требовал, чтобы его впустили. Изнутри доносились голоса, но дверь никто не открывал, и тогда Барнс, проклиная тех, кто находился в квартире, стал ее ломать. Дерево трещало, понемногу уступая. Наконец дверь подалась, и Барнс, пошатнувшись, влетел в квартиру с истошным воплем: «Деверо!»

Но Деверо не было дома. В квартире находился Марсел, шестнадцатилетний племянник Деверо: вчера он помогал дядиной дочке писать школьное сочинение и заночевал на диване. Юноша стоял в прихожей, пока Барнс взламывал дверь, а за его спиной прятались насмерть перепуганные тетя, бабушка и двоюродные сестры. Когда Барнс, рыча от бешенства, ворвался в квартиру, Марсел попытался вытолкать его. Завязалась драка. Барнс отшвырнул юношу, как котенка, и с размаху ударил его ломом в висок. Глаза несчастного расширились. Челюсть отвисла. Он рухнул на колени и уткнулся лицом в пол. Барнс тупо смотрел на Марсела и на кинувшуюся к нему пожилую женщину. «Боже», — только и проговорил он и, выронив лом, бросился вниз по лестнице, к машине. Он поехал к своей бабушке и, спрятав лицо в старческие колени, все ей рассказал, а она успокаивала его, покачивая, словно ребенка, плакала и молилась. Потом она позвонила в полицию.

В утренних теленовостях сообщили о смерти Марсела. Каждые полчаса ведущий возвращался к этому сюжету, демонстрируя фотографии жертвы и убийцы. Барнс на фото поднимался на борт теплохода, Марсел стоял перед своей экспозицией на Выставке научных достижений округа. Он был одним из лучших учеников престижной школы «Моррис Филдс», активным членом «Старших братьев» и одно время президентом школьной Ассоциации христианской молодежи. Явный мотив убийства отсутствовал.

Телекорреспонденты разных каналов преследовали школьников на пути от автобусов до дверей школы, расспрашивая о Марселе и снимая крупным планом тех, кто выглядел наиболее расстроенным. В начале второго урока директор школы объявил: кто хочет, может побеседовать с врачами-консультантами по кризисным ситуациям. Ученики, которые чувствовали, что им трудно заниматься, освобождались от уроков.

Гарви Бэнкс переглянулся со своей подружкой Тиффани. Они не знали Марсела, но из школы удрать хотелось: все равно сегодня делать было нечего — кто лил слезы, а кто попусту слонялся из угла в угол. Он кивком указал ей на дверь, она ответила ему своей особой улыбкой, собрала книги и попросила у учителя пропуск на выход. Гарви подождал несколько минут, затем проделал то же самое.

Они прямиком направились в Бикель-парк и там, усевшись на скамейку у пруда, долго смотрели на воду. Две пожилые белые леди бросали уткам хлеб. От влажной травы к небу поднимался пар. Тиффани что-то мурлыкала, положив голову Гарви на плечо. Гарви хотел погрустить об убитом парне, но у него ничего не получилось: очень уж приятно было сидеть на солнышке рядом с Тиффани.

Так они и сидели, молча греясь в солнечных лучах. Они вообще мало разговаривали друг с другом. Тиффани с любопытством взирала на мир, но своими впечатлениями делиться не любила. Скоро они уйдут отсюда, возьмут напрокат какой-нибудь фильм и поедут к Гарви. И конечно, будут целоваться. Рисковать они не станут, но все же сумеют сделать друг друга счастливыми. Все еще было впереди, и Гарви с радостью ждал продолжения этого дня.

Тиффани прекратила мурлыкать.

— Может, пойдем, Гар?

— Давай.

Они зашли в магазинчик Голда, и там Гарви снял с полки «Завтрак у Тиффани». В первый раз они взяли эту кассету из-за названия, но фильм им понравился, и теперь они частенько его брали. Когда-нибудь они переберутся в Нью-Йорк и познакомятся там с самыми разными людьми — обязательно!

Мистер Голд выписывал квитанцию непривычно медленно. Он выглядел больным. Отсчитав Гарви сдачу, он спросил:

— А почему вы, ребята, сегодня не учитесь?

Гарви, почувствовав себя уязвленным снисходительным тоном хозяина магазина, решил поставить того на место.

— У меня убили друга, — сказал он.

— Вы были с ним знакомы? Вы знали Марсела Фоли?

— Да, сэр. Как облупленного.

— Какой он был?

— Марсел? Отличный парень. Всегда был рад помочь. Всякое бывает: с девушкой поссоришься или еще что стрясется. Дома, к примеру, нелады. Или с товарищем поцапаешься. А в Марселе было что-то такое — правда, Тифф? — ну, словом, он помогал людям понять друг друга. Он умел подойти к каждому и говорил так, словно тот важная персона. Он соединял людей, вы меня понимаете? Соединял и примирял. Миротворец. Вот кем он был. А что может быть лучше?

— Ты прав, — сказал мистер Голд. — Ничего. — Он положил руки на прилавок и опустил голову.

Только теперь Гарви понял, что хозяин магазина очень расстроен, и подумал, как все-таки несправедливо, что Марсела Фоли убили в самом начале жизни, когда все еще впереди. Это было несправедливо, и Гарви знал, что это еще не конец. Он дотронулся до плеча мистера Голда.

— Убийца получит по заслугам, — проговорил он. — Он свое получит. Можете не сомневаться.

Content

Вулф Тобиас Цепь

Тобиас Вулф Цепь