Кир Булычев

Царицын ключ

1

Некогда, при царе Алексее Михайловиче, Нижнесотьвинск чуть было не стал настоящим городом. Но постепенно другие уральские города отобрали у него население и славу. Рудознатцы не отыскали там железа и самоцветов, а железная дорога прошла на сто верст южнее. Так, в обидах и небрежении, Нижнесотьвинск дожил до наших дней, едва выслужившись до районного центра. И то лишь потому, что район был слишком отдаленным: в нем не нашлось больше ни одного города.

Когда Элла Степановна сошла с запыленного автобуса на центральную площадь, она прониклась к Нижнесотьвинску состраданием. Он показался ей похожим на старую деву, потерявшую надежду на личное счастье.

Элла Степановна поправила непокорные рыжеватые волосы и обернулась к автобусу, опасаясь, что Андрюша и Вениамин обязательно что-нибудь забудут. В экспедиции кто-то должен следить за порядком, а кто-то должен все терять. К сожалению, за порядком приходилось следить Элле, а все теряли остальные.

На размякшую от жары, штопаную асфальтовую мостовую легко спрыгнул Андрюша с двумя чемоданами и гитарой через плечо. Элла Степановна подумала, что, будь она его матерью, обязательно заставила бы постричься. Выгоревшие, до плеч патлы в сочетании со слишком потертыми джинсами вызывают к юноше недоверие.

Андрюша поставил чемоданы на асфальт, глубоко вздохнул, обвел ленивым синим взглядом площадь, окруженную разного возраста и сохранности двухэтажными домами.

– Помоги Вениамину, – сказала Элла Степановна.

Вениамин как раз застрял в двери автобуса, заклинившись рюкзаком, и старался освободиться, не потеряв чувства собственного достоинства. Он был крайне самолюбив и легкораним, как и положено аспиранту, который отлично играет в шахматы, но всю жизнь мечтал стать боксером.

Андрюша, вместо того чтобы помочь старшему товарищу, глупо захохотал. Спасибо, старушка, которая ждала очереди выйти из автобуса, сильно толкнула Вениамина в спину, и тот вылетел прямо в руки Андрюше. Тут же резко вырвался и намеревался обидеться, но Элла Степановна мудро пресекла эту попытку, спросив:

– Где синяя сумка?

– Я так и знал, – сказал Андрюша и полез в автобус.

Через полчаса фольклорная экспедиция сидела в столовой № 1 Нижнесотьвинского райпищеторга, ела пельмени, запивала компотом и размышляла, что делать дальше.

Последние восемьдесят километров до Полуехтовых Ручьев оказались самым трудным участком тысячекилометрового пути. Автобус туда не ходил, попутных машин не нашлось.

Рядом уселся местный доброхот Гриша Пантелеев в белой фуражке. Пантелеев был пессимистом.

– Нет, – говорил он, прихлебывая теплое пиво, – до Ручьев вам не доехать. И не надейтесь. Это я точно говорю. Легче обратно в Свердловск. Я как-то в Ручьи собрался за малиной, малина там как яблоки, три дня попутки ждал, плюнул. И вам советую.

– Разве туда машины не ходят? – спросила Элла Степановна, которая была убеждена, что машины ходят всюду.

– Ходят, – согласился Гриша. – Прямо отвечу – ходят. Молоко оттуда возят, в кружевную артель машина ходит. Ревизия в том месяце ездила тоже на машине.

– Почему ревизия? – спросил Андрюша. – Воруют?

Пантелеев удрученно поглядел на Андрюшины патлы и ответил Элле Степановне:

– Темный они там народ. Уже третий раз скандал. Молоко привезут, а вытрясти не могут.

– Простокваша? – спросил Андрей.

– Масло, – ответил Пантелеев Элле Степановне. – Чистое масло. Наверное, вредители.

– Дорога плохая, – сказал Вениамин. – Происходит сепарация жиров.

– Дорога разная, – возразил Пантелеев. – Но вернее всего, воруют. Клюкву видали? Клюква как помидор. Зачем это клюкве?

– А сегодня больше машин туда не будет? – спросил Вениамин.

Вениамину Пантелеев отвечал. Вениамин был в очках.

– Не надо вам туда, – сказал он. – Раз вы песни и сказки собираете, оставайтесь здесь. Лучше места нету. Посидим, поговорим, я вам такие песни спою – ахнете! Я узбекские знаю и итальянские. Композитора Пахмутову пою. Хотите, исполню? Магнитофон с собой?

– Спасибо, не надо, – сказала Элла Степановна терпеливо. – Нижнесотьвинск уже охвачен. Нас интересует именно фольклор Полуехтовых Ручьев.

– Это последнее «белое пятно» на фольклорной карте Урала, – добавил Вениамин.

– Понимаю, – сказал Пантелеев, – как не понять. Пускай остаются «белым пятном». Чего их жалеть? Вы лучше послушайте…

И Пантелеев запел бодрую молодежную песню, размахивая не в такт пивной кружкой. Девушка за буфетной стойкой крикнула:

– Пантелеич, уймись!

– Мы фольклор собираем, – возразил Пантелеев. – Сейчас все вместе споем, а экспедиция на магнитофон запишет. Ты, Вера, слова знаешь?

Он поднялся, отошел к стойке и стал напоминать буфетчице слова.

Вениамин пожал плечами, Андрюша сказал:

– Может, сбежим? Я с шофером на площади потолкую. А то пешком пойдем. Восемьдесят километров не расстояние для энтузиастов.

– Убежим, – согласилась Элла Степановна.

Но тут дверь в столовую распахнулась и вошли два человека.

Первый, с толстым портфелем в руке, был высок ростом, немного сутул и предупредителен в движениях. Даже в такую жару он оставался в темном костюме, сиреневой сорочке и вишневом галстуке. У него было длинное очень белое лицо, ровно расчерченное поперечными полосками – полоской рта, полоской усиков, полоской темных глаз и полоской тонких, сросшихся над переносицей бровей.

Вслед за ним вошел богатырь в мятых просторных брюках и серой рубашке с закатанными рукавами. У богатыря было розовое младенческое лицо, голубые глаза навыкате и мокрые губы. Пшеничные кудри прилипали ко лбу.

Они подошли к стойке и остановились перед ней, как нью-йоркские миллионеры перед витриной ювелирного магазина – небрежно, лениво, все по карману, все доступно.

– Рыбки не привезли? – ласково спросила буфетчица.

– Рыбки нету, Вера, – печально ответил высокий.

– Гурген спрашивал, – сказала Вера, глядя на богатыря.

Богатырь оттеснил локтем Пантелеева и приказал:

– Печенья «Юбилейного» три пачки, полкило лимонных, бутылку шампанского. Гургену скажешь, что в четверг. – Потом обернулся к высокому и спросил: – Эдик, шампанское будешь брать?

И тут в разговор вмешался Пантелеев.

– Слушай! – закричал он взволнованно. – Все правильно! Я же предупреждал!

Богатырь, не обращая на него внимания, раскрыл бумажник и стал считать деньги.

– Ты не отворачивайся, не отворачивайся, – обиделся Пантелеев. – Люди из Свердловска к тебе ехали, с трудом разыскали.

– Вы к Васе? – спросил высокий Эллу Степановну.

– Я им так и говорю, – сказал Пантелеев. – До Ручьев вам в жизни не доехать. Нет такой сказки. Если только, говорю, Эдуард с Васей захватят.

– Вы из Полуехтовых Ручьев? – догадалась наконец Элла Степановна. – И у вас есть машина?

Губы Эдуарда натянулись в улыбке.

– В гости? – спросил он. – Или по делу?

Богатырь Вася приоткрыл рот, думал и показывал выражением лица, что экспедиция ему не нравится.

– Мы фольклорная экспедиция, – сказала Элла.

– Нет, – сказал Вася, – наша машина вам не подойдет.

– Ты что! Ты что! – возмутился Пантелеев. – Они песни собирают. Я тут им одну пел.

– Нам все равно! – вмешался Андрюша. – Хоть на танке.

– Танков у нас нет! – Высокий Эдуард направился к Элле, протягивая узкую руку. – Но чем можем, готовы помочь. Всегда готовы. Винокуров Эдуард Олегович, временно проживаю в деревне Полуехтовы Ручьи. Можно сказать, местная интеллигенция. Значит, за песнями?

– За песнями тоже. – И Элла представила ему спутников.

– Это изумительно, превосходно! – обрадовался Эдуард. – У нас в деревне чудесные песни. Старухи помнят. И молодежь тоже. Надолго к нам?

– На месяц, если все пойдет как надо.

– Спасибо, – сказал Эдуард, – нашей науке, что не забывает об отдаленных поселениях. У нас и сказки бытуют. Или вы сказками не интересуетесь?

– Груз у нас в кузове, – сказал богатырь Вася. – Тесно.

– В тесноте, – назидательно обернулся к нему Эдуард, – но не в обиде. Элле Степановне уступим место в каюте. Товарищи, вы закончили питание?

– В любой момент готовы в море, – не выдержал Андрюша.

Элла Степановна окатила его холодным взглядом, Вениамин толкнул острым локтем, а Эдуард положил на плечо руку и сказал:

– Замечательно. Отличная у нас растет молодежь, смелая, решительная! Ты в какой класс перешел?

– На второй курс, – сказал Андрюша и осторожно двинул плечом. Эдуард руку убрал и посмотрел на электронные часы.

– Сбор на площади, – сказал он. – В семнадцать сорок пять. Успеете, коллеги? Где ваше оборудование? Приборы? Багаж?

– Все здесь, – нежно ответила Элла Степановна. – Только вы без нас не уезжайте, пожалуйста.

Брови Эдуарда поползли вверх, остановились, сломались пополам, лицо стало скорбной, трагической маской.

– Не смейте так думать! – сказал он тихо. – Пошли, Вася.

Богатырь Вася прижал к груди пачки с печеньем и шампанским и повернул к фольклористам неодобрительную спину.

Элла гусыней увела своих юношей обратно к столу, а Пантелеев покинул стойку и, высоко неся пивную кружку, приблизился к ним:

– За здоровье присутствующих здесь дам! И… что бы вы без меня делали?

Тогда Андрюша достал из кармана значок с изображением Карлсона, который живет на крыше, и торжественно приколол к груди Пантелеева. Тот не обиделся, выпятил грудь, чтобы Андрюше было сподручнее прикалывать, и косил глазом, забыв о кружке, из которой лилось на пол пиво.

2

Грузовик из Полуехтовых Ручьев стоял у приземистого коричневого собора, над которым кружились галки. Из-за зеленого борта кузова торчали крышки молочных бидонов. Вениамин подавал снизу вещи, Андрюша забрался внутрь и принимал их, а Элла Степановна вслух считала, чтобы ничего не забыть. В голове Вениамина зрело элегантное решение известной задачи Шлеппентоха с жертвой двух коней, но он отгонял решение и старался дышать редко и глубоко по рецепту йога Рамакришнадэвы.

Подошли Эдуард с Васей. Они тащили за рукоятки еще один бидон. Эдуард издали помахал свободной рукой, радуясь встрече. Вася глядел вдаль. Поставив бидон на асфальт, они перевели дух, и Эдуард спросил:

– Мы вас не заставили ждать?

– Что вы! – возразила Элла Степановна. – Не о чем говорить.

– Замечательно! Через двенадцать минут в путь. Элла Степановна в каюте, а я с молодыми людьми на верхней палубе. Возражений нет?

– Я пошел, – сказал Вася.

– Замечательно. Иди. И возвращайся. Даю тебе четыре минуты.

Эдуард обернулся к Элле и разъяснил:

– Обязательные закупки. Жизнь в отдаленной деревне обрекает нас на выполнение отдельных поручений наших земляков.

– Разумеется, – согласилась Элла Степановна.

– А теперь, – Эдуард потер ладони, – наша насущная задача – поставить бидон в кузов так, чтобы его не опрокинуть. Могу ли я рассчитывать на помощь моих молодых коллег?

Андрюша ринулся к бидону, но Вениамин отстранил его.

– Я сам, – сказал он. Сказал сурово, просто, по-мужски.

Андрюша не стал спорить, он вспомнил, что забыл купить сигареты, и помчался через площадь к магазину – патлы веером, а Эдуард крикнул весело вслед:

– Имеешь три минуты! Море не любит опоздавших!

– Есть, капитан! – ответил на бегу Андрюша.

Эдуард поднял тяжелый бидон, протянул к небу, будто посвящал его в жертву Солнцу, а Вениамин, перегнувшись из кузова, принял груз. При этом он сильно рванул на себя, подошвы скользнули, Вениамин сел в кузов, крышка бидона отлетела, сам бидон ухнул по мягкому, придавив аспиранта, и на несколько секунд грянуло тяжелое безмолвие неизвестности.

Тишину нарушил стук капель. Темная жидкость, проникнув между досок кузова, выбивала дробь по асфальту, расплываясь в зловещую чернильную лужу.

– Кровь, – прошептала Элла Степановна, – человеческая кровь.

Шепот ее был громок и страшен. Кричали галки.

– Нет, – ответил тоже шепотом Эдуард, – это, наверное, не кровь…

Из кузова донесся удар, потом слабый голос Вениамина:

– Почти ничего не пролилось.

– Ты поврежден? – спросила Элла Степановна, поднявшись на цыпочки, чтобы заглянуть через борт. Эдуард обнял женщину и приподнял.

– Спасибо, – сказала Элла, не оборачиваясь. Все ее внимание было устремлено внутрь кузова.

– Я цел, – сказал Вениамин, закрывая бидон.

Он поднялся. Элла в ужасе запрокинула голову.

Лицо Вениамина было разделено пополам широкой черной вертикальной полосой, которая продолжалась на рубашке и, раздваиваясь, нисходила по брюкам. Руки были черными по локоть.

– Что с тобой, мой мальчик? – Элла Степановна отпрянула, и Эдуард, который продолжал держать ее на весу, был вынужден отступить на два шага.

– Это вытекло из бидона, – сказал Вениамин. – Во всем виноват только я один.

– Вы должны были предупредить, – сказала скорбно Элла Степановна и поняла, что находится в воздухе. – Отпустите меня!

Эдуард подчинился и перевел дух.

– Я хотел вам помочь, – сказал он.

– Надеюсь, – сказала Элла Степановна. – Вениамину надо умыться.

Эдуард хмыкнул.

– Ничего смешного, – сказал Вениамин.

– Я не смеюсь. Но придется потерпеть до реки, – сказал Эдуард. – Километра через два. Это спиртовая тушь. Отмывается, простите, с трудом. Василий весь запас в канцелярском магазине купил.

– Спиртовая тушь? Это еще зачем? – спросила Элла Степановна.

– Пузырьками покупали, – сказал Эдуард. – Целое состояние. Вася будет переживать. Он полы красить хотел.

Вениамин смотрел на свои ладони и страдал. Он был сам себе противен. Разве нормальный человек обливает себя спиртовой тушью из молочных бидонов?

В этот момент с разных концов пустынной раскаленной площади, увязая в асфальте, показались Василий и Андрюша. Андрюша нес блок сигарет, Вася – детскую эмалированную ванночку. Вслед за Васей семенил маленький человек в большой кепке. Увидев полосатого Вениамина, человек присел и бросился назад. Василий сбился с шага и на секунду прикрыл ванночкой лицо. Но Андрюша узнал Вениамина почти сразу.

– Не пижонь, Веня! – крикнул он. – Не надо!

Испуганные галки вились над колокольней кирпичного собора.

Вдали показался милиционер и, приставив ладонь козырьком к фуражке, всматривался в фигуру на грузовике.

– Придется, простите, спрятаться, – сказал Эдуард. – Будешь на полу сидеть. Тебе уже все равно, а люди пугаются.

Василий остановился, не доходя до машины, и мрачно спросил:

– Все вылили?

– Самую малость, – сказал Эдуард. – Пузырьков десять.

– На что только мы не идем ради красоты, – сказал Андрюша. – Это сливки?

– Замолчи, – сказала Элла Степановна. – И посмотри, не облил ли Вениамин вещи. Он сейчас в таком состоянии…

Василий, передав Андрюше ванночку, взобрался на подножку, заглянул в кузов и сказал:

– Рублей на пять как минимум.

– Мы заплатим, не беспокойтесь, – сказала Элла Степановна.

– Не надо, – сказал Вениамин, – плачу я.

– Вот и превосходно, замечательно! – веселым голосом воскликнул Эдуард. – Свистать всех наверх! Через минуту отдаем концы!

3

У моста через реку Сотьву простояли полчаса. Эдуард Олегович оказался прав. Тушь была спиртовой, качественной, стойкой. Ни мыло, ни песок ее не взяли. Полосы и пятна на Вениамине лишь слегка потускнели.

На дне кузова тушь засохла и блестела. Солнце отражалось в ней, как в бездонном омуте.

Наконец поехали дальше. Андрюша и Эдуард стояли, держась за кабину. Вениамин сидел в углу и делал вид, что читает в оригинале роман Агаты Кристи.

После сельца Красное дорога сузилась. По сторонам потянулись вековые ели, которые закрывали дорогу от опускавшегося солнца. Иногда стена елей прерывалась голубым озером, подпиравшим стену скал. Впереди показался каменный мост через ручей. Мост был стар и удивителен. Его ограждали перила на точеных столбиках, а на въезде, охраняя мост, щерились каменные львы ростом с дворнягу.

– Остановитесь! – завопил Андрюша. – Немедленно остановитесь!

Машина судорожно дернулась, тормозя. Дверца кабины распахнулась, оттуда высунулось розовой луной злое лицо Васи.

– Чего еще? – спросил он.

– Наш юный друг, – разъяснил Эдуард, – увидел достопримечательность.

Андрюша, прижимая к животу камеру, перемахнул через борт грузовика.

– Ехать надо, – сказал Василий. – Темно будет.

– Ничего, – возразил Эдуард Олегович. – Объявляем пятиминутный привал на свежем воздухе. Вениамин, рекомендую провести повторную очистку лица в этом изумительном ручье.

Вениамин покорно спустился к ручью. Эдуард подал руку Элле, помогая выйти из кабины. Василий сидел за рулем и глядел вперед. Андрюша кружил по мосту, под мостом, вокруг моста, выискивая точки для съемки.

– Откуда это могло произойти? – крикнул Андрюша.

– С дореволюционных времен, – сказал Эдуард. – В литературе об этом сведений мне не удалось отыскать.

– Очень похоже на восемнадцатый век, – сказала Элла Степановна, поглаживая льва по озлобленной морде. – Наивно и провинциально.

– Здесь и была провинция, – согласился Эдуард. – Может быть, сам Полуехтов поставил.

– Кстати, кто такой этот Полуехтов? Почему деревня ваша так странно называется?

– Местный помещик, майор, – сказал Эдуард. – О нем ходит множество сказок.

Вениамин вернулся от ручья.

– Великолепно, замечательно, – обрадовался Эдуард. – Лучше, намного лучше.

– Еще сорок ручьев, – сообщил Андрюша, перематывая пленку, – и можно выпускать в свет.

Когда поехали дальше, Василий, который раньше упрямо молчал и даже не глядел на Эллу Степановну, вдруг обернулся к ней и сказал:

– Он не просто майор, а секунд-майор.

– Вы о ком? – спросила Элла.

– О Полуехтове, о ком же еще? У нас полдеревни Полуехтовы.

– А давно он жил?

– До революции.

– У вас сохранились старожилы? – спросила Элла, которая любила работать со старожилами.

– Есть один, который помнит, – сказал Василий. – Только не станет он с вами говорить.

– Переубедим, – возразила Элла Степановна. – У меня достаточный опыт. Как его зовут?

– Григорием.

– А фамилия?

– Не знаю. Не говорил он мне своей фамилии.

И хоть Василий не улыбался, смотрел вперед, в голосе его Элла Степановна интуитивно почувствовала издевку, замкнулась и прекратила расспросы.

Машина выехала на каменное покрытие. Торцы были уложены полукружиями, ровно, словно на площади немецкого города. Грузовик сразу прибавил скорость, покатил веселее.

Андрюша вытянул вперед голову и сказал:

– Одна тайна набегает на другую. Кто мог ожидать?

– А что там? – спросил из угла кузова Вениамин.

– Торцовая мостовая. Это тоже майор-помещик баловался?

– В этих местах помещики не жили, – сообщил Вениамин. – Слабое развитие сельского хозяйства.

Солнце скрылось за синим длинным облаком. Встречный ветер стал зыбким, резким, словно впереди открыли дверь в холодильник. Грузовик дребезжал, ревел, одолевая подъемы.

– А эта дорога только до Ручьев? – спросил Андрюша.

– Дальше пути нет. Тайга, болото, горы, – сказал Эдуард. – Край света. Так и живем.

Вениамин стал кашлять. Надрывно и скучно. Ему было стыдно, но остановиться он не мог. Эдуард достал из верхнего кармана пиджака пачку таблеток и спросил:

– Без воды сможешь проглотить?

– Смогу, – сказал Веня.

– Глотай. К утру пройдет. У меня здесь дисквалификация наступает. Воздух чистый, никто не болеет. И я, фельдшер, по совместительству руковожу культурой.

Василий включил фары. Темнота сразу поглотила тайгу.

Через несколько минут машина выкатила на вершину холма, и впереди в распадке показались уютные теплые огоньки. Грузовик замер, словно Василий хотел, чтобы его пассажиры ощутили бесконечную благостную тишь этого вечера.

И вдруг в эту тишину вплелся, не нарушая, а лишь подчеркивая ее совершенство, далекий ясный девичий голос, который пел нечто сказочно печальное, трогательное и нежное.

Голос был лесным, он принадлежал вечеру и небу, луне и первым звездам, шуршанию листвы вековых берез у дороги.

– Что это? – прошептала Элла Степановна.

Василий не ответил. Достал папиросы и закурил, стараясь не шуметь.

– Наяда, – сказал Андрюша, поднимаясь в кузове и всматриваясь вперед. Он был не чужд сентиментальности.

– Шуберт, – сказал Вениамин. – Си минор.

– Наша, – улыбнулся Эдуард Олегович, и его зубы блеснули голубым. – Ангелина. Занимается у меня в самодеятельности. Должен отметить, что она отлично закончила сельскохозяйственный техникум и недавно вернулась в родные края. Изумительная у нас молодежь.

Этой фразой и резким голосом Эдуарду удалось нарушить очарование сказки. Грузовик скатился с холма, вызвав негодование собак, миновал крайние дома, потом Эдуард постучал в кабину, веля Василию остановиться перед высоким, серебряным от старости бревенчатым домом.

– Здесь мы вас и разместим, – сказал Эдуард Олегович. – Школа у нас начальная, – добавил он, спускаясь на землю. – Небольшая, в данный момент находится в состоянии ремонта. Клуб активно используется молодежью, сам я размещаюсь в здании клуба, в одной комнате. А этот дом доступен. Семья невелика, а от скромной мзды никто не откажется… Вам гостиницу оплачивают?

Эдуард выразительно посмотрел на Эллу Степановну. Ему вообще нравилось глядеть на нее под различными предлогами.

– Мы, разумеется, заплатим, – сказала Элла.

– Лучше к деду Артему, – сказал Василий.

– Нет, мой друг, у Артемия Никандровича антисанитарные условия. Утверждаю как медик. Здесь же… Ты не будешь спорить, если я скажу, что этот дом скрупулезно чист?

Из темноты послышался дребезжащий голос:

– Журнал «Вопросы истории» привез?

Небольшого роста человек стоял неподалеку. Андрюша разглядел острую, клинышком седую бороду из-под кепки.

– Привез, Артем Никандрыч, – сказал Эдуард. – Познакомься, это гости к нам, экспедиция.

– Экспедиция нам не помешает, – сказал старичок, – хоть пользы от нее мало.

– Артемий Никандрыч – наш краевед, хранитель природы, – сказал Эдуард Олегович.

Старичок поклонился. Об этом можно было догадаться по тому, как бородка совершила резкое движение вниз, закрытая кепкой, и возникла вновь.

– Эколог, – поправил старичок. – Балуемся экологией. Это точ-на. Давай журнал.

Эдуард отыскал журнал в портфеле, а старик вместо благодарности проворчал:

– Ты с Василием меньше общайся. Ты интеллигенция, а он жулик. Точ-на! Взятки детям дает.

– Заткнись, дед, – сказал Василий.

– Не заткнешь. Правду не заткнешь.

– А какие взятки? – вмешался нетактичный Андрюша.

– Шутка это, – сказал Эдуард. – Вася рыбкой балуется. Уху любит. Самому некогда, так он детям подарки за рыбку привозит. Рыбка у нас славная.

– Ушицу все любят, – донесся из темноты голос. – Это точ-на. Только смотря в каких количествах. Доберусь я до тебя, Василий.

– Иди ты! – озлился Вася.

– Уже ушел, – сказал дед издали.

И снова воцарилась тишь. Где-то далеко хлопнула дверь, выпустив человеческий голос и звук краковяка. Взбрехнула собака, другая быстро, словно спросонья, ответила ей…

Вдруг тишину разодрал, смыл и отбросил страшный нечеловеческий крик:

– Омниамеемекумпорррто!

Этот пронзительный крик прокатился над деревней, погрузив ее в оторопь, заставив притаиться все живое, загнав в конуры собак, прозвенев стеклами окон… Некоторое время он еще дрожал в воздухе, затем, с сожалением выпустив из своих тисков деревню, нехотя откатился к горам.

– Что это?! – ахнула Элла Степановна.

– Не волнуйтесь… Не надо… – Эдуард обернулся к застывшему у грузовика Василию: – Он вернулся. Понимаешь?

– Да, – ответил Василий. – Побегу, – добавил он и тяжело затопал в темноту.

– Что же это? – спросил Андрюша, которому казалось, что он совсем не испугался.

– Не обращай внимания, – сказал Эдуард. – Это местный фольклор.

– Нет, – сказал Вениамин. – Это было живое существо, находившееся в состоянии душевного стресса. И мне показалась знакомой эта фраза… Я ее где-то слышал.

Эдуард бросил на аспиранта быстрый взгляд:

– Где, не припомнишь?

Постепенно мирные звуки вечера возвращались в деревню. Собаки негромко обменивались впечатлениями, вновь заиграло радио. Деревня делала вид, что ничего не произошло.

И тут со стороны леса, подходившего к самой околице, в воздухе материализовалась тонкая белая фигура, которая плыла над сырым выгоном.

Первым эту бесплотную фигуру увидел Вениамин, тихо ахнул и быстро отступил за машину. Он, разумеется, не верил в привидения, хотя в тот момент был склонен поверить во что угодно. Но даже и поверив, Веня никогда бы не спрятался за машину, не будь на нем безобразных следов черной туши.

Движение Вениамина и даже побудительные причины его не укрылись от Эдуарда, который пригляделся к белому призраку и с видимым облегчением воскликнул:

– Ангелина! Гелечка! Мы ждем тебя. Глафира еще не возвращалась?

– Добрый вечер, Эдуард Олегович, – сказало привидение. – Мамы нету. А что?

– Гости приехали из Свердловска. Я подумал, подумал и решил, у вас в доме свободно…

– Пускай живут, – сразу сказала Ангелина.

Она остановилась совсем рядом с Андрюшей, и тот, хоть было и совсем темно, смог разглядеть девушку. Она была высока ростом и крепка в кости. Светлые волосы падали на плечи, а тело загорело настолько, что почти скрывалось в темноте, сливаясь с воздухом, лишь сарафан, белки глаз и зубы были видны отчетливо и, казалось, фосфоресцировали.

– Вы заходите, – сказала девушка.

– Это вы пели? – спросил Андрюша.

– Она, она, – сказал Эдуард. – Чудесный голос. У меня в ансамбле участвует. В институт готовится.

– Ну что вы, – сказала девушка, – зачем?

– Это был Шуберт, – раздался голос из-за грузовика.

– Кто там? – спросила Ангелина.

– Это наш сотрудник, – сказал Андрюша. – Он сегодня замаскирован под зебру и не хочет пугать местное население.

Вениамин громко скрипнул зубами.

Эдуард запустил руку в кабину.

– Это от Васи, – сказал он. – Гостинцы. Печенье и шампанское.

– Не надо, – сказала Ангелина.

– Не хочешь? Ну и превосходно, изумительно, – обрадовался Эдуард. – Причаливайте, друзья мои. Завтра нам предстоит большой день.

Элла Степановна с Андрюшей приняли от Вениамина, который забрался в грузовик, вещи и понесли их в дом. Два последних чемодана достались Вене.

– Идите, – сказал Вениамин. – Я потом.

Ангелина прошла в дом первой. Она сразу принялась за хозяйство – делала все быстро, споро, но без спешки, сама ничего не говорила, только отвечала на вежливые вопросы Эллы Степановны. Андрюша тем временем достал колбасу, консервы и вызвался помочь Геле накрывать на стол, но помощь была отвергнута.

Девушка Андрюше понравилась. И тем, что была высокой, одного роста с ним, и легкостью движений, и чистотой спокойного лица, и скромностью. Пока закипал чайник, Андрюша отнес на холодную половину белье и часть вещей – там на двух кроватях будут спать они с Вениамином. Элле Степановне постелили за тонкой перегородкой рядом с большой комнатой.

Только когда Геля собрала на стол, Элла спохватилась:

– Андрюша, где Вениамин? Неужели опять что-то случилось?

– Кует себе железную маску, – сказал Андрюша и пошел искать аспиранта.

Вениамин сидел на крыльце, рядом стояли чемоданы. Он смотрел на звезды и переживал.

– Слушай, здесь ночевать бессмысленно, – сказал Андрюша. – Я ее подготовил, сказал, что ты принадлежишь к особому племени.

– Ах, оставь, – сказал Вениамин. – Ты не понимаешь, она так поет Шуберта, я просто не могу. Побуду здесь. А когда свет потушат, пройду.

– Да ты хоть сейчас можешь пройти. Из сеней налево, не надо в дом входить. Я тебе уже и простыни положил. А чаю попьешь?

– Нет, не хочется, – ответил Веня так, словно отказывался от счастья.

– Ясно, – сказал Андрюша и вернулся в дом.

Веня проскользнул вслед за ним и укрылся в холодной горнице, не зажигая света.

Он был искренне растроган, когда через полчаса Андрюша принес чашку с горячим чаем, бутерброд с колбасой, но главное – таз и чайник с кипятком. Веня скреб лицо и руки мочалкой, и в темноте ему казалось, что краска поддается, покидает лицо и вода в тазике темнеет.

Вернулся Андрюша, зажег свет и сказал, что с тушью наблюдается прогресс. Он улегся и долго не засыпал, рассказывал Вениамину, что будет готовить Ангелину к институту, что ее мать Глафира – здешний бригадир. Вениамин ревновал. Так и не увидев Ангелину, он уже влюбился в ее чистый голос и склонность к романтике – иной человек не будет гулять в одиночку по околице и петь Шуберта. А вдруг она ждала Василия?

– Я теперь понимаю, почему Василий не хотел, чтобы мы в этом доме остановились, – сказал, засыпая, Андрюша. Будто угадал мысли Вениамина.

4

Утром Вениамин проснулся первым. Солнце только встало и било в маленькое оконце. На соседней кровати, такой же, как у Вениамина, с блестящими шарами на спинке, на высокой перине безмятежно спал Андрюша. Было очень тихо, лишь опоздавший улететь на покой комар жужжал под темным дощатым потолком.

Вениамин поглядел на часы. Половина шестого. Неладно, подумал он. Слишком тихо. Должны кричать петухи, лаять собаки, мычать коровы… Странная деревня. Что означал вчерашний вопль? Он как будто нес в себе послание, смысл которого мог открыться лишь Вениамину. Но почему Вениамину?

Додумать Вениамин не успел. Раздался глухой короткий удар, словно выстрелила пушка.

Андрюша, не поняв, что его разбудило, вскинулся, сел в постели и растерянно спросил:

– Что? Где?

Вениамин не ответил. Он слышал другое: удар оказался сигналом, открывшим дверь утренним звукам – закричал петух, откликнулся другой. Отчаянно забрехала собака, замычали коровы, и запели птахи.

Андрюша замотал головой и нырнул под одеяло.

Вениамину уже не хотелось спать.

Он поднялся, нашел свое полотенце, зубную щетку и пошел искать, где бы умыться. Все житейские удобства он отыскал в нежилой половине дома, откуда вела лестница вниз, к хлеву, в котором зашевелились, увидев его, овцы. Кто-то открыл загородку, выпуская овец, и Вениамин спрятался за углом, потому что был в майке и стеснялся своих тонких бледных рук. А когда он уже в рубашке и брюках, причесанный и цивилизованный, вышел на двор, там было пусто.

Калитка громко скрипнула, выпуская Вениамина на улицу.

Улица была широкой, зеленой, и посреди нее, будто ручей, струилась пыльная дорога. Дома стояли вольно, обнесенные высокими заборами. Но чтобы никто не подумал, что здесь живут замкнутые и скучные люди, наличники окон, коньки крыш и даже столбы ворот и калиток были резными, а кое-где и раскрашенными.

Улица сбегала к реке и на полпути пересекалась с другой. На перекрестке темнела купа лип, и Вениамин подумал, что такая купа для деревни нетипична. Туда он и направился.

Но остановился на полдороге.

Из купы деревьев не спеша вышел бурый медведь, огляделся, наклонил морду, отгоняя собачонку, выскочившую из-под забора, потом медленно затрусил в сторону, вскидывая задом.

Вениамин замер. Дальше идти нельзя. Медведь мог подстерегать его за углом. Но что-то надо было делать, ведь в деревне женщины и дети, не подозревающие о страшном звере…

Вид узкой спины Вениамина, которая неуверенно покачивалась в проеме калитки, насторожил проснувшегося и также вышедшего на разведку Андрюшу.

– Эй, – сказал он, дотрагиваясь до плеча аспиранта, – ты что?

Вениамин странным образом подпрыгнул и обратил к Андрюше дикий взор:

– Там ходят медведи.

– Где ходят медведи? – удивился Андрюша.

– По улице. Я сам видел.

– Надо принимать меры, – сказал Андрюша и побежал к дому.

Он еще вечером обратил внимание на ружье, висевшее над диваном в горнице, и теперь сорвал его со стены, подхватил патронташ, сломал ружье о колено, вогнал в оба ствола по патрону. Элла Степановна заворочалась за занавеской, и Андрюша на цыпочках выбежал из комнаты.

Вениамин все так же покачивался в калитке, не зная, что делать. Он отступил в сторону, пропуская Андрюшу, и побежал следом, говоря на бегу:

– Это же чужое ружье! Разве можно брать без разрешения?

– Некогда размышлять, – отвечал Андрюша. – Медведи и волки покоряются только грубой силе!

Из калитки дома поновее других, покрашенного желтой краской, с голубыми наличниками и красной крышей, выбежали двое мальчишек лет по семи. Они замерли, увидев, как по улице несется приезжий человек в голубых залатанных штанах и майке с изображением гитары, длинные его патлы развеваются по ветру, а в руках ружье. А вслед за ним второй приезжий, поменьше ростом, в городском костюме, с очками на кончике острого носа. Мальчишки присоединились к бегущим.

– Опасность! Все по домам! – крикнул им Вениамин.

Мальчишки по домам прятаться не стали, но крик Вениамина встревожил деревню, и к окнам вдоль всей улицы тут же прилипли женские и старушечьи лица.

Андрюша выбежал на перекресток, и в этот момент из углового дома с надписью «Магазин» вышел бурый медведь. Он зловеще облизывался, и Андрюша с отчетливым замиранием сердца понял, что опоздал – зверь уже успел кем-то полакомиться.

Поднявшись на задние лапы, словно пританцовывая, медведь надвигался на него. Андрюша нащупал курки и нажал на них. Ружье сильно отдало.

Медведь схватился лапами за грудь и, заметавшись, повалился назад, уселся в пыль. Он заревел тревожно и глухо.

Андрюша старался вспомнить, куда он засунул запасные патроны. Тщетно! Тогда он перехватил ружье за дуло, чтобы действовать им как дубиной. Тем временем медведь снова поднялся, шерсть на груди была опалена выстрелом. Он грозно надвигался на студента. Андрюша понял, что надо бежать, но не успел.

Тяжелые когтистые лапы обхватили его.

Короткая и в целом счастливая жизнь промелькнула перед его глазами, начиная с первых детских воспоминаний о купании в ванночке и кончая последним, не очень удачным экзаменом по латинскому языку… Андрюша потерял сознание. Медведь, заграбастав охотника, прижал его к широкой бурой груди и, подвывая, понес через площадь.

Увидев его спину, Вениамин понял, что не может оставить товарища в смертельной опасности. Он бросился за медведем и, догнав его, ударил кулаком в спину. Топтыгин даже не обернулся. Он тащил Андрюшу к старому покосившемуся дому с шестью колоннами, сделанными из вековых бревен и когда-то покрашенными в белый цвет. На ступеньки этого дома медведь и бросил свою жертву.

Вениамин оглянулся, чтобы призвать на помощь людей или отыскать какое-то оружие, но в этот момент со стороны леса послышался громкий треск, и к дому подкатил мотоцикл с коляской, которым управлял мальчик лет двенадцати в больших темных очках, закрывавших ему пол-лица. В коляске сидела грузная пожилая женщина в черной шали.

Медведь, услышав, как тормозит мотоцикл, обратил к нему оскаленную морду и заревел оглушительно и обиженно.

Грузная женщина выбралась из коляски, обвела взглядом собравшуюся толпу, к которой присоединился уже встрепанный, в пижаме Эдуард, затем остановилась перед медведем.

– Ну! – сказала она. – Нельзя уехать на день! Чего натворил?

Медведь продолжал стонать, завозил лапами у груди, показывая женщине на рану.

– Погоди, – сказала женщина. – Не кричи на всю деревню. Не маленький.

Медведь замолчал, лишь его частое дыхание разносилось над площадью.

– Кто тут нахулиганил? – спросила женщина и перевела взгляд с распростертого Андрюши на Вениамина, сделавшего шаг вперед.

Мальчишка, которого аспирант недавно прогонял, спасая от зверя, вынес ружье и протянул грузной женщине.

– Вот, тетя Глафира. Они с ним бегали, – он показал на Вениамина, – и стреляли.

– Мое ружье, – сказала женщина. – Где взяли?

Андрюша шевельнулся, приоткрыл глаза, медведь покосился на него, и он поспешно смежил веки.

– Все ясно, – сказал Эдуард Олегович. – Это даже изумительно. Это просто великолепно. Я несу полную ответственность. Разрешите представить, Глафира Сергеевна, экспедиция из Свердловска. Приехали собирать народные песни. Интеллигентные, милые люди, фольклористы… Остановились у вас.

– Милые, говоришь? – удивилась грузная женщина. – Утащили ружье, стреляют на улицах. Фольклористы! Ни минуты больше я их здесь не потерплю!

– Простите, – сказал Вениамин, стараясь обойти медведя так, чтобы приблизиться к Андрюше, о котором все забыли. – Это недоразумение. Мы увидели хищника и бросились спасать. Вокруг женщины и дети, как же вы не понимаете?

Объявленный хищником медведь заревел так, что Веня отступил снова, а Андрюша сжался в комок.

– Отойди, – сказала Глафира медведю. – Думать нужно, чужие люди, фольклористы, и пристрелить могут. – Медведь отходить не стал, но замолчал. – Эдик, у тебя мазь от ожогов есть? Займись зверем.

– Я не ветеринар, – ответил Эдуард. – На это Ангелина есть. Миша, заходи в дом, фельдшер тебе рану промоет.

– Боишься? – спросила Глафира Сергеевна.

Медведь глубоко вздохнул и, переступив через Андрюшу, пошел в дом.

– Я подчиняюсь силе, – сказал Эдуард.

– Подчиняйся, – сказала Глафира Сергеевна. – И учти, что Миша пострадал на работе.

– Бюллетень выписывать не буду, – буркнул Эдуард, запахнул пижаму и пошел вслед за медведем.

Андрюша, поняв, что опасность миновала, сел и схватился за голову. Голова гудела.

– Что? – холодно спросила Глафира Сергеевна. – Ранен? Тоже помощь нужна? Погоди, сначала Мишу починят, потом тебя.

– Нет, – сказал Андрюша, – спасибо.

Он встал. Его майка с гитарой была разорвана.

– Поймите, – сказал Вениамин, – мы действовали из лучших побуждений. Мы совершили естественный благородный поступок.

– Ладно, – сказала Глафира Сергеевна, – дома разберемся.

5

Элла Степановна узнала о драматических событиях только за чаем, который пили впятером: Глафира Сергеевна Полуехтова, бригадир колхоза, фактически руководительница деревни Полуехтовы Ручьи, ее внук Коля, тот, что приехал с нею на мотоцикле, и члены фольклорной экспедиции.

– Ну как, – повторял Вениамин, – как мы могли догадаться, что медведь ручной?

– Не ручной, – возразила Глафира Сергеевна. – Он на работе.

Она налила чаю в блюдце, шумно потянула.

– На нем не написано. – Андрюша уже оправился от потрясения, но аппетит к нему еще не вернулся, потому он сидел на диване и штопал джинсы. – Кем же он работает?

– Из пушки стреляет. Больше некому, – сказала Глафира Сергеевна. – Мужиков в деревне недобор, все на работе, а традиции, сами понимаете, надо поддерживать.

– Вы хотите сказать, что у вас есть пушка? – Элла Степановна почему-то не так удивилась необычной работе медведя, как действующей пушке в далекой деревне. – Настоящая? Это же опасно.

– Без пушки мы, простите, не можем, – сказала Глафира, с наслаждением хрустя рафинадом. – Пушка у нас уже двести лет стреляет.

– А если вы в кого-нибудь попадете?

– Холостыми стреляем, – возразила Глафира Сергеевна. – Нам общество охотников выделяет черный порох. По безналичному расчету.

– А почему медведь? – спросил Вениамин. – В других деревнях тоже все заняты…

– В других деревнях с пушками плохо, – сказал Андрюша, перекусывая нитку. – Очень мало пушек в других деревнях. – Он обернулся к Глафире Сергеевне. – А пушка старая?

– Пушка старая, – сказала Глафира Сергеевна. Андрюша ей не нравился. Неопрятен, не пострижен, бегает по деревне с чужим ружьем. – Из пушки за двести лет ни в кого не попали, а ты, голубчик, в первый же день медведя покалечил.

Элла Степановна достала блокнот.

– Глафира Сергеевна, – сказала она, – пожертвуйте еще пять минут. Вы утверждаете, что традиция уходит корнями в глубокое прошлое. В легендарное прошлое…

– Не в легендарное, а в историю. Майор Полуехтов постановил сигнал давать, вот и тянется… Вы уж простите меня, в правление пора, звонка ожидаю из района. Совещание по льноводству в области, на кого хозяйство оставлю?

Глафира выпрямилась, развела широкие плечи, свела к переносице соболиные брови.

– Я пошла, а вы уж больше не самоуправничайте, мало ли чего натворите, фольклористы.

– Простите, – сказала Элла. – Мальчики хотели творить добро.

Глафира Сергеевна надела сапоги, старый мужнин китель и ушла в правление. В доме остался Коля, смышленый, синеглазый, белобрысый.

– Хотите, про пушку расскажу? – сказал он.

– Нам бы лучше услышать это от твоей бабушки, – сказала Элла Степановна. – Ближе к источнику.

Коля прошелся по комнате, остановился у лавки, на которой лежал фотоаппарат Андрюши.

– Светосила вас устраивает? У этих «Юпитеров» она маловата.

– Чего? – спросил Андрюша. – Ты откуда знаешь?

– Я «Канон» предпочитаю японский, – сказал мальчик. – С «Никконом» резковато получается.

– Ага, – согласился Андрюша. – Резковато, значит? И откуда у тебя «Канон» и «Никкон»?

– Ясное дело, из Японии, – сказал Коля. – Легенду-то о пушке будете записывать? А то мне идти пора.

– Запишем, – сказал Андрюша. Мальчик ему понравился. Живой ребенок, не стесняется, водит мотоцикл…

Андрюша включил магнитофон. Коля покосился на кассету, откашлялся и медленно заговорил, придавая голосу басовитость…

– Дело было еще до революции. Здесь стояла крепость, которая охраняла Россию от викингов и французов.

Вениамин отложил учебник португальского языка, протер очки.

– Как же сюда викинги добрались? – спросил Андрюша.

– Не перебивай, пленку зря тратишь, – сказал Коля. – С моря добрались, через тундру, тайгу, рвались к Свердловску. Во главе крепости стоял майор Полуехтов, мы тут полдеревни Полуехтовы в его честь. Это был отважный офицер, гвардеец, птенец гнезда Петрова, и он сюда попал за то, что был участником героического восстания декабристов.

Голос Коли окреп, он ходил по комнате и махал руками.

– И вот однажды, когда весь гарнизон спал, утомленный борьбой со стихией, в разгар бури к крепости подкрались фашисты. Примерно полк фашистов из дивизии «Мертвая голова».

– С танками? – спросил Андрюша.

– Еще одна перебивка, и я кончаю рассказ, – пригрозил Коля. – И вам никогда не узнать, чем все кончилось.

– Молчу, – сказал Андрюша.

– Так вот… Фашисты тихо подкрались к крепости, только поляна отделяла их от гарнизона. Еще один бросок – и путь на Свердловск открыт. Но в этот момент раздался залп пушки! Майор Полуехтов вскочил с походной раскладушки и бросился во двор. Солдаты за ним. И что же они видят? В воротах еще дымится пушка, а подле нее бурый медведь. Сотни фашистов валяются замертво. Тогда Полуехтов закричал: «Эскадрон, сабли наружу! За мной!» И бросился в атаку. Бой был неравным, и все защитники крепости пали смертью храбрых. Только и фашисты все погибли. Вся дивизия «Мертвая голова». Вот и все.

– Как все? – удивился Андрюша. – А как же пушка и медведь?

– Пушку оставили как память о Полуехтове. Можете поглядеть, она в деревьях стоит на площади. И постановили, чтобы медведь с тех пор каждое утро приходил и стрелял в честь подвига майора. Но это не сказка, а уже в самом деле.

– Как слабо здесь поставлено преподавание истории, – сказала Элла.

– Мифотворчество, – сказал Вениамин. – Современное мифотворчество. Майоры, фашисты…

– Что же я, не понимаю, что мифотворчество? – обиделся вдруг мальчик. – Я не хуже вас знаю, что фашистов здесь не было. Разве это что-нибудь значит?

– К сожалению, ничего не значит, Коля, – согласилась Элла Степановна. – Спасибо тебе за интересный рассказ.

– Пожалуйста, – успокоился Коля. – Я пойду. У меня дел много.

Он достал из-под лавки большую спортивную сумку с надписью «Олимпиада-80», перекинул ее через плечо, от дверей сказал:

– Обедать если будете, то к двенадцати тридцати как штык.

Андрюша сменил кассету.

– Чепуха, – сказал он. – Ребенок нас разыграл.

– Это не так и важно, – сказал Вениамин. – Зато мы присутствуем при рождении фольклора.

– Меня волнует другое, – сказал Андрюша. – Пушка существует, а медведь из нее стреляет. И это не легенда.

– Нет, не легенда, – согласился Веня. – Помочь тебе джинсы зашивать?

– Зачем? Лишняя дырка им не помешает.

Дверь скрипнула, возник Эдуард.

– Доброе утро, – сказал он радостно. – Должен вам сообщить, что Мишка в полной безопасности. Я промыл ему раны. С риском для жизни. Вы слышали, Элла Степановна, о событиях сегодняшнего утра?

– Слышала, – сказала Элла. – Простите нас.

– Я тому Мишке не доверяю, – сказал Эдуард. – Это зверь большой хитрости и коварства. У него взгляд преступника.

– Но все-таки из пушки стреляет, – сказал Андрюша.

– Элементарная, простите, дрессировка. Я сам видел, как зайцы в цирке стреляют. Там шнур висит, а Мишка за него и дергает. Вот и вся тайна.

– Нет, Эдуард Олегович, – сказала Элла, – я не согласна с вашим отношением к этому животному. Это красивая и древняя традиция. А традиции надо беречь.

– Да какая там древняя! Приблудился медведь, может, из зоопарка сбежал. А если бы он, простите, задрал вашего молодого сотрудника? Что бы вы сказали в Академии наук?

– Она бы промолчала, – ответил за Эллу Андрюша. – Потому что иной участи я не заслуживаю.

– А я в вашем поступке усмотрел благородство, – не согласился Эдуард Олегович. – Так вы не забыли, что нам пора с деревней познакомиться? Как, Элла Степановна, не возражаете?

– Я не пойду, – сказал Андрюша.

– Это еще почему? – удивилась Элла Степановна.

– Мне пленки разобрать надо.

– Молодому человеку стыдно выходить на улицу. И я его понимаю, ох как понимаю, – закручинился Эдуард, и Андрюше стоило больших усилий не ответить.

6

Элла Степановна шла посередине. Справа Эдуард, слева Вениамин. Андрюша поглядел им вслед в окно и подумал о том, что Элла, к сожалению, в присутствии Эдуарда расцветает, хотя фельдшер явно того не стоит. При внешних и душевных качествах начальницы экспедиции можно отыскать себе поклонников интереснее.

Андрюшин недобрый взгляд не смог пронзить оконное стекло, и потому Эдуард ничего не почувствовал. Он описывал местные достопримечательности, элегантно поводя руками и стараясь показаться более осведомленным, чем был на самом деле. Эдуард попал в Полуехтовы Ручьи всего полтора года назад в поисках тихого места, где можно передохнуть от приключений бурной и не всегда счастливой жизни. И хоть он устроился здесь надолго, даже собирался откупить дом у тех Полуехтовых, от которых в деревне осталась только бабка Федора, хоть хор, которым он руководил не без энтузиазма, выезжал уже на районный смотр самодеятельности и получил там диплом, все же он оставался в Ручьях чужим не только потому, что местные жители считали его таковым, но и потому, что в жизнь деревни он не особо вглядывался, истории ее не знал и ею не гордился. Однако перед приезжими Эдуард показывал себя старожилом и единственным в деревне интеллигентом.

– Дома у нас вековые, – говорил он. – Бревна с возрастом только крепче становятся, а резьбу, обратите внимание, давно собираюсь переснять и зарисовать – специалисты будут взволнованы. Не правда ли, изумительные узоры, восхитительные!

– Резьба требует сравнительного анализа, – сказал Вениамин.

– Правильно. Вот и центральная площадь. Условно. Возникла от пересечения двух улиц деревни.

– А сколько их всего? – спросил Вениамин.

– Две. Тридцать два двора. Магазин, правление бригады, тут же клуб, тут же медпункт.

Остановившись на углу, Эдуард Олегович показал на давешний дом с колоннами. Видимо, строитель хотел создать нечто фундаментальное и обязательно белокаменное: и колонны, и ступени – все было деревянным, беленым. Лишь два небольших льва по сторонам лестницы были из камня, точно такие же, как на лесной дороге. Только там они сидели, а здесь мирно легли, хоть и продолжали скалиться.

К колоннам были прибиты жестяные таблички с неровными официальными надписями: «Бригада Полуехтовы Ручьи», «Медпункт», «Клуб», «Ансамбль народного танца „Ручьи“», «Кинотеатр».

– Центр культурной жизни, – сообщил Эдуард Олегович. – Здесь я иногда ночую, а уж дни провожу постоянно. Справа начальная школа, на этом краю магазин. Вот и все.

– А пушка там? – Вениамин показал на купу деревьев, из которой выходил медведь.

– Пушка там, – сказал Эдуард Олегович. – Давно пора на металлолом сдать. Когда-нибудь крупно кто-нибудь пострадает. От взрыва. Или от медведя…

Под вековыми деревьями было полутемно и прохладно. Стволы расступились, и внутри, почти невидимая постороннему глазу, обнаружилась небольшая площадка, на которой, вросши до половины колес в землю, стояла старинная бронзовая пушка.

Пахло порохом. Из пушки недавно стреляли.

– А как же медведь время узнает? – спросил Вениамин.

– Бог его знает. Наверное, по солнцу, – сказал Эдуард Олегович. – Хотя этому медведю я не доверяю.

Вениамин раздвинул кусты за пушкой. Там обнаружился каменный столб, скошенный кверху как обелиск. На сторонах его были вырублены двуглавые орлы, над ними надписи: «До Москвы 1386 верст», «До Санкт-Петербурга 1938 верст».

Ногами раздвинув крапиву, Вениамин обошел столб и прочел еще две надписи: «До Екатеринбурга 746 верст», «До Царицыного ключа 9 верст».

Вениамин потер руку, обожженную крапивой, выбрался снова на полянку. Эдуард, нежно схватив Эллу за руку, делал вид, что переживает, но говорил трезво:

– Сегодня же вечером продемонстрируем вам в клубе успехи деревенской самодеятельности. Должен сказать, что наличие целеустремленного человека, душой прикипевшего к народным талантам, является определяющим в их развитии. Вы меня понимаете?

– Эдуард Олегович, – сказал Вениамин, – а что такое Царицын ключ?

– Не знаю, – ответил Эдуард Олегович. – Таким образом, мы с вами, Элла, трудимся на одном, так сказать, поприще.

– Это где-то недалеко, – сказал Вениамин.

На мягкой траве возле пушки были видны продолговатые когтистые медвежьи следы.

– Населенного пункта под таким названием мне не приходилось встречать, – сказал Эдуард. Элла легким движением отобрала у него руку, и Эдуард кинул укоризненный взгляд на Вениамина.

Вениамин пошел вокруг пушки и больно ударился носком о вросшее в землю чугунное ядро. Из пушки когда-то стреляли всерьез, подумал он. В каждом народном предании есть доля правды – может, и в самом деле здесь стояла крепостца и в ней сидел с солдатами майор Полуехтов? Землепроходец? Надо будет поговорить со стариками, а еще вернее – заглянуть в архивы в Свердловске. Людская память куда менее надежна, чем документы…

– Гамияэстомнисдивизаинпаррртистрррес! – раздался страшный переливающийся гортанный вопль.

От неожиданности все замерли.

– Это мне знакомо! – вскричал Вениамин. – Я близок к решению!

Черная тень пронеслась между ветвей, посыпались на землю листья. Показалось, что стало темнее.

Эдуард Олегович сделал хватательное движение руками, надеясь достать эту тень, но движение было незавершенным, словно на самом деле в мыслях фельдшера и не было реального желания схватить страшно кричащее существо.

– Опять? – спросила Элла.

– Тррес, – сказал Вениамин. – Я это расшифрую.

– Просто дикий крик, – сказал Эдуард Олегович. – Пошли, покажу вам нашу сцену и красный уголок. Мы получаем все основные центральные издания, включая журнал «Эстрада и цирк».

Вениамин провел рукой по стволу пушки. Луч солнца упал на темный металл. Божья коровка размером с грецкий орех поползла к солнечному пятну. Было тихо.

7

Андрюша зарядил камеру, положил в сумку телевик и запасные пленки. Не сидеть же весь день дома из-за того, что совершаешь не совсем удачный героический поступок.

Он перекинул сумку с камерой через плечо и только спустился с крыльца, как в калитку вбежала Ангелина с крынкой в руке. При дневном свете она казалась иной, более обыкновенной.

– Вы уже встали? – удивилась Ангелина.

– Скоро девять, – сказал Андрюша. – Все ушли, я один задержался. Миновало множество событий. Утро было бурным.

– Жалко. Я с фермы бежала, хотела вас парным молоком угостить. Городские поздно встают. Я знаю, сама в городе поздно вставала. А вы спешите?

– Нет, – сказал Андрюша, – я с удовольствием.

Ангелина вдруг покраснела, видно, взгляд Андрюши показался ей слишком восхищенным. Уловив ее смущение, Андрюша смутился и сам и потому первым, не оглядываясь, пошел в дом.

– Я тоже с вами молока выпью, – сказала Ангелина. – Садитесь. А они куда ушли?

– Эдуард Олегович им деревню показывает.

– Чего у нас показывать? – сказала Ангелина, доставая из буфета чашки, а с полки пустую литровую банку. – Он и не знает. Чужой. Лучше бы Колю позвали.

– Коля нам легенду рассказал, а потом убежал. – Андрюша с интересом смотрел, как Ангелина налила полбанки молока, потом зачерпнула ковшом холодной воды и разбавила молоко. – Зачем так? – спросил он.

– А вы из крынки не станете, – сказала Ангелина и улыбнулась. – Вы подумали, я жадничаю?

– Разумеется, – сказал Андрюша. – Я подозрителен.

– Попробуйте, если не верите.

Глаза у нее стали веселые, синие, в голубизну. Молоко лилось в стаканы густым киселем.

– Так и сказали бы, что сливки.

– Это молоко, – сказала Ангелина. – Такое доим. – Она фыркнула, нос дернулся кверху, жемчужные зубы сверкнули на солнце. Андрюша сидел, разинув рот, и такое восхищение было на его лице, что Ангелина отмахнулась, сказав сквозь смех: – Чего уставился? У меня жених.

– Василий?

– Нет, Василий только претендент. Безнадежный. Жених у меня в Норильске. Мы в училище по переписке солдат выбирали, фотографиями менялись. Он в меня влюбился, а я нет. Но человек надеется.

– Значит, и не видела?

– Может, увижу. А ваш товарищ музыкальный. Шуберта знает. Я его в темноте не разглядела, а голос приятный.

Ангелина подлила в стакан воды, получилось молоко, жирное, густое.

В окно постучали. На подоконнике с той стороны сидел громадный черный ворон.

Ангелина отворила окно, ворон перелетел на стол, сурово посмотрел на замершего Андрюшу, кивнул ему, потом повернулся к Ангелине, кивнул и ей.

– Сейчас, – сказала Ангелина, доставая с полки кусок хлеба. Ворон схватил ломоть большим массивным клювом, как плоскогубцами, перепрыгнул на подоконник.

– Это еще что за явление народу? – спросил Андрюша.

– Григорий, – сказала Ангелина. – Что-то он в последнее время осторожный стал, опасается. А раньше совсем ручной был.

– У вас не деревня, а зоопарк какой-то, – сказал Андрюша.

Ворон шумно хлопнул крыльями и улетел.

– Ты медведя имеешь в виду? Он в лесу живет.

– Приходящий, значит? А почему он из пушки стреляет?

– Ой, это тебе лучше мама расскажет! Сколько себя помню, стреляет. Круглый год. Без этого нам нельзя – даже коровы без пушки в стадо не пойдут. Раньше, когда я девчонкой была, у нас медведица служила, потом подохла. Она этого Мишку с малолетства сюда водила, приучала. Пошли, что ли? А то мне обратно на ферму пора.

– Спасибо за молоко, – сказал Андрюша.

Они вышли. Громадный черный ворон сидел на крыше и клевал ломоть хлеба.

8

Хоть Ангелина и утешила Андрюшу, что смеяться не будут, все-таки он через деревню не пошел, а свернул в другую сторону, к околице. За льняным полем виднелась речка, узкая и чистая. Солнце поднялось высоко и припекало, но от голубых гор, поднимавшихся над близким темным лесом, тянул ветерок.

С дороги открылся умиротворенный вид на деревню. Андрюша достал камеру. И тут услышал за спиной голоса.

Голоса стихли. Босые пятки, отбивавшие дробь по дорожке, стихли тоже. Разумеется, они остановились и наблюдают.

– «Зоркий-Эм» у него. С «Юпитером». Я знаю.

– Какой «Зоркий»! Я что, «Зоркий» не узнаю?

Ребята углубились в спор, уходить не собирались, видно, ждали, когда фотограф обернется и разъяснит. Андрюша понял, что пора общаться, опустил свою «Практику» и обернулся.

– Ого! – сказал он.

– Ого! – сказали два мальчика лет по десяти.

Мальчики узнали в фотографе героя, которого утром медведь таскал по площади, а Андрюша увидел, что мальчики волокут привязанную к длинной палке рыбину размером побольше метра. Даже удивительно, что такая поместилась в речке.

Рыбина чуть шевелила хвостом.

– А вы за мельницей приехали? – спросил один из ребят.

– Нет, – сказал Андрюша, – песни записывать будем и сказки.

– Дед Артем говорил, что мельница представляет исторический интерес. Ее обязательно увезут. Древняя она, понимаешь?

– Водяная?

– Не, ветряк…

– Покажете?

– А пофотографировать дашь? А то у Кольки Полуехтова «Канон» японский, а у нас только «Смена».

– Договорились, – сказал Андрюша. – Когда?

– Завтра с утра зайдем. Сейчас, видишь, дело есть.

– А рыба-то какая? Сом?

– Ну ты, видно, городской. Разве у сома лицо такое? Да мы на сома и не пойдем. Он в омуте живет, с дом ростом. И его нельзя трогать, у него золотое кольцо на жабре. Его специально выпустили. Для учета. А это селедка…

Мальчишки потащили рыбину дальше.

Андрюша постоял немного, подождал, пока они скрылись за крайним домом, и пошел дальше к реке. У тропинки по краю льна росли васильки. Он, правда, не сразу догадался, что это васильки – они были похожи на махровые гвоздики голубого цвета. Андрюша нарвал небольшой букет для Эллы Степановны.

– Спасите! – раздался крик от реки. – На помощь! Грабят!

Андрюша относился к тому разряду людей, для которых любой крик о помощи – приказ действовать. Забыв об утренней истории и медведе Мише, он кинулся по откосу вниз и влетел, ломая ветки, в заросли у речки, крича:

– Держитесь! Я иду!

Жертвой нападения оказался вчерашний старичок с седой эспаньолкой, мирно сидевший на пеньке.

– Что случилось? – крикнул Андрюша. – Кто напал?

– Кто напал, тот сбежал, – сказал старичок, поднимаясь на ноги и еле доставая Андрюше до груди своей блестящей потной лысинкой. – Спасибо тебе. Ой, поясница болит! Это же надо, так толкать пожилого человека! Пойди корзинку мою подбери – в кустах она.

Андрюша пошел в кусты. Там на боку валялась корзина, из нее высыпались красные яблоки. Старичок подошел сзади.

– Ты их подбери, – сказал он, – будь любезный. Мне наклоняться больно.

Андрюша стал подбирать яблоки. Это оказались не яблоки.

– Что это? – спросил он. – Ананасы?

– Малины, что ли, не видел?

– Такой не видал, – сказал Андрюша. – Малина обычно мельче.

– Это обычно, а у нас крупнее.

– Кому, – спросил Андрюша, – ваша малина понадобилась?

– Не догадываешься? – изумился дед, прищурился. – Да ты дипломат! Из-за тебя же я пострадал. Это точ-на! Попал я в лапы мстителю!

Старичок погрозил в кусты кулаком, и издали донесся обиженный рев. Андрюша вздрогнул. Ему не хотелось снова встречаться с медведем. К счастью, старичок разделял опасения Андрюши.

– Побежали, – сказал он. – А то Мишка опомнится, сообразит, кто мне на помощь подоспел. Он же тебя за взвод пехоты принял. Это точ-на.

Старичок подхватил корзину и засеменил наверх, к тропинке. Андрюша поспешил за ним, очень стараясь не обогнать старичка.

9

У клуба-медпункта на длинной лавочке под бревенчатыми колоннами сидели десять старух в высоких кружевных кокошниках, разноцветных до земли платьях и с выражением торжественного достоинства на лицах.

– Вот, – сказал Эдуард с некоторым облегчением, – а я боялся, что не придут в разгар трудового дня. Но пришли. И даже облачились. Это великолепно. Здравствуйте, товарищи пенсионерки!

Старухи наклонили головы, здороваясь, и Элле показалось, что своим коллективным взором они пронзили ее насквозь, знают, где родилась, как училась в школе и почему у нее не сложилась личная жизнь.

– Замечательно, – сказал Эдуард. – Вот наш народный хор. А перед вами, товарищи пенсионерки, специальная экспедиция Академии наук, приехали записывать и изучать. Большое внимание уделяют сохранению и утверждению народного творчества. Прошу взаимно знакомиться! – Эдуард Олегович отступил на шаг и сделал широкое движение рукой, как сеятель. Затем добавил: – Пошли внутрь помещения. Там поговорим, а то дождик собирается…

Вениамин в клуб не пошел. Эта мирная на вид деревня скрывала в себе тайны, ускользающие, но ощутимые, невыдуманные. Тайна утреннего выстрела из пушки вроде бы разрешилась. Но факт стрельбы из пушки не открывает причин этой стрельбы. Есть дрессированный медведь. Но зачем он?

Вениамин огляделся, раздумывая, куда направить свой путь. Он казался самому себе витязем на распутье. И потому решил подождать, как распорядится судьба, – должен же быть знак, который направит его в нужную сторону.

Намек материализовался через две минуты и принял форму знакомого грузовика, который медленно выехал из улицы на площадь. Вениамин сначала решил, что в деревне есть особые ограничения для единственной машины: может, охраняют медведей. Но тут же выявилась причина столь медленного движения: Василий, сидя за рулем, разговаривал с какой-то девушкой, чьи ноги были видны по ту сторону грузовика.

– В кино вечером пойдешь? – спросил Василий, глядя из кабины в сторону и вниз, так что Вениамину был виден только его крепкий коротко остриженный затылок.

– Мне заниматься надо, – ответил почти заглушенный мотором девичий голос, который Веня узнал бы из тысячи.

– Я вот и без образования зарабатываю. Главное – уметь использовать обстоятельства.

– Кого цитируешь? – спросила Ангелина.

– Я не цитирую, я сам придумываю, – сказал Василий. – Ты не думай, для меня авторитетов нету.

– Поезжай в город, – сказала Ангелина, – молоко скиснет.

– Наше не скиснет, – сказал Василий. – Я его водой из ключа разведу.

– Ты не шути! – сказала Ангелина, прибавила шагу, и Вениамину было видно, как загорелые ноги переместились вперед, но Василий чуть прибавил скорость и догнал девушку.

– А в кино пойдешь? – спросил он.

– Не пойду.

– Ученые приехали? Я им покажу, где раки зимуют.

– Брось ты свои угрозы, – сказала Ангелина.

Дальше разговора Вениамин не слышал, потому что грузовик и Ангелина отошли далеко.

Вениамин побрел по дороге, любуясь резьбой на наличниках и столбах, греясь под северным нежарким, но уютным солнцем, глядя с нежностью на жеребенка, который выскочил на улицу, оглянулся, взбрыкнул и погнался за курами, а те лениво разбегались, уступая ему дорогу. У крайнего дома, от которого дорога спускалась в низину, Вениамин остановился. Столбы ворот, седые от старости, представляли собой солдат в высоких гренадерских шапках. Носы у солдат уже откололись, как и дула ружей, но глаза гневно глядели вперед из-под насупленных бровей. Сюжет резьбы показался Вениамину необычным – ни в одной из специальных статей, несмотря на свою любознательность и осведомленность в народном творчестве, он о таком не читал. «Надо сказать Андрюше, чтобы сфотографировал», – подумал Вениамин и в этот момент услышал над головой стройное многоголосое пение, ровное и негромкое.

В окне высокого этажа показалась девичья головка, будто там догадались, что с улицы подслушивают. Брови удивленно взлетели при виде худого молодого человека в очках, при галстуке, со следами полосатости на лице. Девушка пропала, песня оборвалась, и тут же во всех четырех окнах возникли девичьи, женские и старушечьи головы, глядевшие на Вениамина с веселым интересом.

– Здравствуйте, – сказал Вениамин.

– Здравствуйте, – ответили во всех окнах. – Вы из экспедиции?

– Он за Мишкой бегал, – сообщила первая девушка.

– Они за мельницей приехали, – сказала женщина во втором окне.

– Нет, – сказали в третьем, – они песни собирают.

– Идите сюда, – сказали в четвертом, – мы вам споем.

– С удовольствием, – сказал Вениамин, забыв на минуту о своей раскраске.

На пороге большой, в два света комнаты Вениамина встретила статная старуха с гладко зачесанными волосами. Девушки и женщины, пока Веня поднимался в дом, успели рассесться за валики, схожие с диванными, на которых были натянуты кружева, разобрать вересковые коклюшки.

– Добро пожаловать, – сказала торжественно старуха, – в ручьевскую кружевную артель.

Назвавшись директоршей артели, она повела аспиранта вдоль валиков, говоря солидно, медленно, но без перерыва, как профессиональный экскурсовод.

– Наши кружева некогда славились даже за пределами области и в 1897 году на выставке в Брюсселе получили серебряную медаль.

– Большую серебряную медаль, – уточнила толстуха в сильных очках.

– Это неважно, мы не спесивые, – сказала директорша. – Однако промысел наш захирел и почти иссох. Только в последние годы начала возрождаться слава ручьевских кружев. Но вот беда – в области наш узор не берут, говорят, что не народный, приходится ширпотребом заниматься.

– Ширпотребом! – раздались возмущенные голоса.

– А вы только поглядите, что мы умеем делать! Ведь этого больше никто не может.

Кружевницы повскакивали с мест и сгрудились за спинами директорши и Вениамина около большого стола, на котором лежал громадный альбом в дряхлом сафьяновом переплете. В нем были наклеены образцы кружев – некоторые пожелтели от старости, другие новые.

Вениамин и в самом деле удивился, увидев эти кружева. Тонкие нити сплетались в охотничью сцену – мужчина в камзоле и треуголке охотился на уток; на следующей странице дамы в пышных платьях играли в жмурки с изысканными кавалерами на фоне изящных павильонов. Замок соседствовал с русской церквушкой, и вокруг ходили хороводом девицы в кокошниках…

– Невероятно, – сказал Веня.

– Вот то же самое они нам и сказали, – подтвердила статная директорша. – Сказали, что это не входит в рамки и, значит, это не искусство. Вы знакомы с такой узкой психологией?

– К сожалению, знаком, – сказал Вениамин.

– Они говорят, не народное, – вмешалась девушка в очках, – а у нас в деревне так плетут третий век подряд.

– Третий век, – прошептала древняя голубая бабушка из угла.

Вениамин взглянул в ту сторону и увидел над ее головой два потемневших от времени портрета в потертых золоченых рамах. Художник, который писал их, видно, не обучался в академии, пришел из иконописцев, но был талантлив и наблюдателен. В портретах чувствовалась крепкая рука и уверенность в себе.

Справа висел портрет мужчины в зеленом мундире с красными отворотами и обшлагами, с золотыми пуговицами и в треуголке, обшитой золотым галуном. Лицо мужчины было сурово, подбородок крепкий, а глаза светлые, голубые, как у всех кружевниц.

– Кто это? – спросил Вениамин.

– Майор Полуехтов, – сказала древняя бабушка, – ясное дело.

Но Вениамин уже не слышал. Он смотрел на второй портрет. На нем была изображена молодая женщина, тоже голубоглазая, с полными чуть загнутыми в углах губами, доверчивая и добрая. Платье было открытое и обнажало округлые плечи и высокую грудь, закрытую кружевом.

– А это государыня императрица, – прошамкала бабушка. – Елизавета Петровна в бытность свою цесаревной.

– Это не более как сомнительная версия, – сказала директорша. – Мы думаем, что это жена Полуехтова.

– Нет, – сказала бабушка, – императрица любила нашего майора невестиной любовью, потому он сюда и попал.

Вениамин уже не слышал спора, горевшего, видно, не первый год. Он смотрел на портрет и страдал, ощущая бездну времени, отделявшую его от молодости той, что была изображена на портрете. И неважно было – принцесса, императрица, невеста, жена… ее нет, Вениамин опоздал, трагически опоздал родиться…

Он не помнил, как оказался на улице, хотя вроде бы его проводила до калитки директорша артели, а он вроде бы обещал ей поговорить со специалистами в Свердловске и постоять за ручьевские кружева. Он слышал лишь стук собственного сердца и знал, что полюбил безнадежно и навсегда.

10

Дальше дед с Андрюшей шли не спеша. Андрюша остановился там, где оставил фотоаппарат. Там же лежал букет голубых махровых цветов.

– Погоди, – сказал вдруг дед строго. – Ты зачем эти цветы погубил?

– Красивые, – сказал Андрюша. – Пускай в банке постоят.

– А ты чего в своей жизни посадил, молодой человек? Ты чего создал? Рвать научился? Рвать все умеют! Это точ-на.

– Это же васильки. Сорняки.

– Дурак, – сказал старик. – Рожь здесь растет обыкновенная, семена из района получили. А васильки уникальные, только в наших местах произрастают. Так что подорвешь экологию, и не будет больше такого сорняка.

– Ну и хорошо, – упрямился Андрюша, – урожаи увеличатся.

– Опять дурак, – сказал старик. – Уничтожишь ты этот так называемый сорняк невиданной красоты, а на нем, может, особый вид бабочек обитал, он тоже вымрет. Тебе их не жалко?

Дед протянул вперед коричневую ладонь, и сверху, из голубой небесной синевы, послушно опустилась ему на ладонь оранжевая бабочка с синими пятнами на крыльях.

– Ты с этим видом знаком? – спросил дед.

– Я бабочек не изучал, – сказал Андрюша, – может, она на соснах живет.

– Эндемик, – сказал дед. – Понимаешь? Все в природе уравновешено и взаимосвязано, как говорил Дарвин.

– Кто?

– Дарвин-младший, внук, я с ним состоял в переписке.

Очевидно, старик не врал. Бабочка вспорхнула с ладони, сделала круг над букетом васильков, огорченная экологическим бедствием, пришедшим с Андрюшей, и пропала в жаркой душистой синеве.

– Что же мне теперь делать? – спросил Андрюша.

– Дари уж кому хотел. Только на будущее осторожней, береги природу. Пора нам здесь заповедник устраивать. Ты мальчишек двух не встречал, Сеньку и Семена?

– Видел.

– Из-за них, стервецов, я Мишке малину уступил, за ними погнался. Опять браконьерствовали.

– Вы рыбу имеете в виду?

– Ее самую. – Видно, от малого роста дед говорил громко, уверенно, с нажимом на некоторые слова. – А ты что, в поп-группе выступаешь?

– Не понял, – сказал Андрюша. – Волосы у тебя дикие. И характер буйный. На медведей бросаешься. Я решил было, что ты на саксофоне играешь. В ансамбле. Я, понимаешь, больше классический джаз уважаю. На уровне диксиленда. Ты как к диксиленду относишься?

– Положительно, – сказал Андрюша. – А почему медведь из пушки стреляет?

– Традиция, – сказал дедушка. – Хочешь поглядеть, как он это делает?

– Конечно, хочу. Только он меня не узнает?

– На работе смирный. Понимает, что может зарплаты лишиться. Он за место держится. Сам-то он бескорыстный, но семья у него, медведица строгая. Да ты не бойся, в случае чего я ему объясню. Ведь это я шефство над пушкой осуществляю. Это точ-на.

– Так чего же он у вас малину отнял?

– Ты бы молчал – сам изранил, довел зверя до крайности. Он же в принципе дикий зверь. – Дед рассердился. Даже остановился, топнул ногой и строго спросил: – За мельницей приехали?

– Почему все про мельницу спрашивают? Мы же фольклористы.

– Понимаю, – сказал старичок. – Я все равно к мельнице бы дорогу не указал. Мельница у нас со странностями.

– Любопытно посмотреть, – сказал Андрюша.

Они дошли до крайней избы, остановились. Старичок сказал:

– Вон на той стороне второй дом мой. Запомнил? Жду к себе.

Старичок быстро пошел через улицу к своему дому.

Андрюше не хотелось возвращаться домой. Он уже понял, что в деревне все знают о его утреннем подвиге, но относятся к нему без особой издевки. Может, поискать Эллу? Все-таки он член экспедиции, и его фотографическое мастерство может пригодиться.

Тут он увидел знакомых ребятишек, которые натягивали веревку между могучими липами. Андрюша присел на траву, было тихо, мирно, деревня ему нравилась, утренние приключения уже ушли в прошлое. Он глядел на Сеню и Семена и думал, что они чем-то – разрезом глаз или длинными белесыми ресницами – похожи на Ангелину.

– Прыгать будешь? – спросил Семен. – У нас тренировка по прыжкам в высоту. Скоро тренер придет.

– Вы тренируйтесь, я погляжу.

– Гляди, – сказал Сеня. – За погляд денег не берем. Только если какой-нибудь новый стиль знаешь, не скрывай. А то мы все фолсбери-флопом прыгаем, а он имеет пределы.

Семен разбежался и прыгнул через веревку. Не фолсбери-флопом, а перекидным, да притом зацепился за веревку на высоте метра с небольшим, грохнулся, хорошо – земля мягкая, трава.

– Разминка, – сказал он, – неудачное приземление.

Теперь разбежался Сеня, веревку он преодолел и сказал Семену:

– Поднимай выше.

– Правильно, – сказал подошедший невесть откуда Вениамин, снимая очки и передавая их Андрюше. – Я принимаю участие. Вы не возражаете?

– Прыгайте, – сказал Семен. – Эту высоту будете брать или поднимем?

– Поднимем, – сказал Вениамин. – Во мне подъем чувств.

Он затрусил к веревке, затормозил перед нею и подпрыгнул. Веревка ударила его по коленям, и Вениамин перевалился, шлепнулся на живот и замер. Подниматься было лень – жаркая истома завладела воздухом. Веня отполз в сторону, в тень, перевернулся на спину и закрыл глаза.

Сеня с Семеном подняли веревку повыше, до полутора метров. Сеня преодолел ее с первой попытки, Семен со второй стилем фолсбери-флоп. Андрюша поглядел на редкие кучевые облака и сказал:

– Надо мне честь города защищать. Разойдись, братва!

Он хорошо разбежался, перепрыгнул с запасом и сказал:

– Разрешаю поднять планку еще на три сантиметра.

На следующей высоте сошел Сеня, но Семен остался, Андрюша его обошел только по числу попыток.

– Наша взяла, – сказал Андрюша, – а вы говорили.

Он запыхался, устал. И как-то вылетело из головы, что его противникам лет по восемь, не больше.

– Сегодня ваша, завтра наша, – сказал Семен. – Мы еще в длину не прыгали. Смотри, тренер пришел.

Коля Полуехтов с сумкой «Олимпиада-80» через плечо остановился поодаль.

– Как успехи, малыши? – спросил он.

– Скромные, – сказал Сеня.

– Стараемся, – сказал Семен. – Без тебя трудно.

Коля подошел к веревке, ладонью проверил высоту – получилось до его носа.

– Солидно, – сказал он. – Метр пятьдесят три. С какой попытки брали?

– Андрей взял со второй, – сказал Семен. – Я с третьей.

– Нет, – Коля поглядел на Андрюшу снизу вверх, – для тебя это не достижение. В тебе живого росту, наверное, метр восемьдесят.

– Метр семьдесят шесть, – сказал Андрюша.

– Свой рост надо брать без усилий. Это твой предел?

Мальчишки смотрели на Колю с уважением, верили каждому слову.

– Не знаю, – сказал Андрюша. – У меня другие цели в жизни.

– Цели прыжкам не помеха. – Коля говорил поучающим голосом. Андрюшу это разозлило.

– А ты свой рост можешь взять?

– Не проблема, – сказал Коля и, не снимая сумки и не раздеваясь, даже без разбега присел, оттолкнулся и перемахнул через веревку. Потом обернулся к Андрюше. – Ты на меня не обижайся. Я к зиме буду два метра брать. Такая у меня цель. Ну ладно, вы тут отдыхайте, а у меня дела.

Коля пошел через дорогу к дому, а Сеня сказал вслед:

– Редкого упорства он у нас.

– Энциклопедию читает, – вздохнул Семен. – Уже третий том.

Из калитки вышел пес, поглядел по сторонам, затрусил к околице. Вид у пса был деловой, задумчивый.

– За коровой пошел, – сказал Сеня.

По улице не спеша шли Элла Степановна и Эдик. У калитки они остановились. До молодых людей донесся вопрос Эдуарда:

– Вы удовлетворены встречей?

– Спасибо, Эдик, – сказала Элла Степановна. – Ваша помощь совершенно неоценима.

– Ну что ж, и нам надо идти, – сказал Андрюша, подождав, пока Эдуард откланяется.

11

Глафира задержалась в правлении, вела телефонные переговоры с районом. Ангелина осталась на ферме, там заболел теленок. Обед готовила Элла, а Коля истопил баню, и экспедиция как следует вымылась. Баня оказалась настолько эффективной, что лицо Вениамина приобрело естественный бело-голубой цвет. Правда, он сам этого не заметил, так как его неожиданная влюбленность в портрет воздвигла между ним и действительностью стену. Элла Степановна, узнав о происшедшем, искренне расстроилась.

– Придется мне сходить и поглядеть, что там за портрет, – решила она.

Коля убрал со стола посуду и достал с полки четвертый том энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

– Почитаю немного, – сказал он. – До вечерней тренировки время есть.

– Андрюша, – спросила Элла, – у тебя магнитофон в порядке? С завтрашнего дня начинаем запись.

– Техника у меня готова… – ответил Андрюша. – Только я завтра утром на мельницу сходить хотел.

– На какую мельницу? – возмутилась Элла. – Мы приехали…

– Знаю, за песнями, – согласился Андрюша. – Но наш долг не проходить равнодушно мимо исчезающих памятников старины. К тому же она какая-то странная.

– Ничего странного, – заметил Коля, отрываясь от энциклопедии.

– На колесах? – спросил Андрюша.

– Нет. Просто бродячая. В прошлом году на холме стояла, за рекой. Потом пропала. Говорят, в Волчьем логу объявилась.

– И ты в это веришь! – воскликнула Элла. – Ты же пионер!

– А чего же не верить?

– И как ты это объясняешь? – спросил Андрюша.

– А чего объяснять? Это все проделки секунд-майора, – сказал Коля. – Он на мельнице ходит и шалит. Все знают.

– Ну, это никуда не годится! – сказала Элла. – Я с твоей бабушкой поговорю.

– Поговорите, – сказал Коля и продолжал чтение энциклопедии.

– Местный фольклор, – сказал Вениамин. – Обычный местный фольклор. Рождается на глазах. Мельницы, может, и нет… Вот пройдет несколько месяцев, и будут обо мне рассказывать, как я влюбился в портрет, а он ожил и стал человеком. У Гоголя…

– В тебе живет Пигмалион, – сказал Андрюша.

– Но портреты не оживают, Вень, – сказала Элла. – Выкинь это из головы.

– Я пойду, – сказал тогда Вениамин, – в артель. Погляжу на портрет.

Коля вздохнул и снова отложил энциклопедию.

– Ну дети, прямо дети, – сказал он. – Что, у вас фольклористы все такие психованные?

– Меня это смущает, – серьезно ответила Элла. – Хотя и твой, Коля, рассказ о мельнице меня не утешил.

– Я все-таки пойду, – сказал Вениамин. – У меня предчувствие…

Он направился к двери, но в этот момент дверь открылась и вошла Ангелина.

– Вы уже пообедали? – спросила она с порога. – А я спешила…

Тут раздался глухой стук.

Вениамин со всего размаха грохнулся на пол.

Он лишился чувств.

12

– Эх, – сказал Коля, окончательно закрывая энциклопедию.

– Я что-нибудь не то сказала? – испугалась Ангелина.

– Он переутомился… Андрюша, воды, – сказала Элла, наклоняясь над Веней.

– История загадочная, – сказал Андрюша. – Вы знакомы?

Ангелина отрицательно покачала головой, зачерпнула из ведра кружку воды, дала Элле. Элла поднесла к губам Вениамина, но тот не прореагировал на это. Элла вцепилась аспиранту в пульс, а Андрюша перехватил кружку и вылил ее на голову своему коллеге.

Вениамин захлебнулся, чихнул, закашлялся, вскочил, увидел Ангелину и попытался тут же снова грохнуться в обморок, но этого не допустил Андрюша:

– Стой! Сначала объяснись!

– Это она… – промолвил Вениамин. – Я так и знал.

– Кто она?

– Портрет, – сказал Веня. – Я не зря надеялся.

После этого падать в обморок было уже не нужно, да и неудобно. Веня смертельно смутился, оттолкнул заботливые руки Эллы, резко поднялся и, пошатываясь, отошел к окну.

– Все ясно, – сказал Андрюша смущенной Ангелине. – Наш ученый сегодня побывал у ваших кружевниц и увидел там женский портрет. Он влюбился в него с первого взгляда. И тут ты входишь…

– Это ваш портрет, – сказал Вениамин, не оборачиваясь. – Это вы.

– А если это был портрет императрицы Елизаветы Петровны? – спросил Андрюша. – Понимаешь, с кем ты теперь имеешь дело?

– Мне все равно, – глухо сказал Вениамин, глядя в окно. – Я потрясен. Я не знаю, что мне теперь делать.

– Сходить к колодцу, – сказал Андрюша. – Чай будем пить.

– Не надо, – сказал голос от двери. – Чай погодит.

В дверях стоял вошедший незамеченным шофер Василий, который держал в кулаке два билета в кино.

– Добрый вечер, – сказала Элла Степановна. – Как приятно, что вы нас навестили.

Василий даже не взглянул на нее.

– Ты в кино идешь или не идешь? – спросил он сурово Ангелину. И сам ответил: – Не идешь.

– Если ты ревнуешь, – сказал Коля, – то зря. Веня в портрет влюбился.

– Камуфляж, – сказал Василий. – Ты мне мозги не пудри.

– Клянусь вам! – резко обернулся от окна Вениамин. – Клянусь, что я не видел Ангелину раньше. И мое отношение к ней вторично!

– Почему вторично? – удивилась Ангелина.

– А вы садитесь, посидите с нами, – сказала Элла. – Хотите, кто-нибудь из нас в кино с вами пойдет?

– Чего? – Василий только сейчас вспомнил про билеты. Он разжал кулак. Билеты закружились и упали на пол, а Василий подошел к Вениамину и сказал с угрозой: – Иди к своему портрету, понял? На Ангелину ни взгляда, ни вздоха, понял?

– Я не могу дать вам такого обещания, – сказал Вениамин. – Простите меня, пожалуйста. Это выше меня.

– Мое дело предупредить, – сказал Василий. Он смотрел на аспиранта с презрением и не уходил, не сказав последнего слова, но тут за окном мелькнула черная тень и раздался крик:

– Меакульпа!

Лицо Василия исказилось.

– Проклятие! – закричал он страшным голосом и выбежал из дома. Взревел за окном грузовик.

– Кто же это? – спросила Элла.

– Я думаю, что птица, – сказал Андрюша. – Та самая, да?

– Гришка, – сказала Ангелина. – Это Гришка. Вася за ним вторую неделю гоняется.

– Не догонит, – сказал Коля. – Хочешь, посмотрим?

Андрюша вслед за Колей выбежал на улицу.

Солнце клонилось к закату. Тени от домов и деревьев стали длинными и лиловыми, и трава казалась еще светлее и зеленее.

Далеко над улицей медленно летела громадная черная птица, за нею гнался грузовик.

– Не догонит, – повторил Коля, – ты не беспокойся.

Андрюша хотел сказать, что и не беспокоится, но сзади раздался голос Эдуарда Олеговича:

– Удивительно! Взрослый человек, а такая страсть!

– Страсть? – удивился Андрюша. – К Ангелине?

– О нет! К таксидермии.

– Не понял, – сказал Андрюша. Он не знал такого слова.

– Вася мечтает сделать чучело из этого редкого экземпляра и послать в Академию наук.

– Это не чучело! – возмутился Коля. – Гришка триста лет жил и еще проживет.

Неподалеку возникли Сеня с Семеном.

– Я пошел, – сказал Эдуард Олегович. – В клубе дела. Если захочешь, Андрюша, приходи. Гитару бери, послушаем.

– Спасибо, – сказал Андрюша. – Я вот о мельнице думаю.

– О мельнице? – улыбнулся Эдуард Олегович. – Старухи уверяют, что там вроде бы привидение проживает.

– Живет, – подтвердил Сеня. – Все знают, что живет.

– А кто-нибудь видел? – спросил Андрюша.

– Пойдешь, сам увидишь, – сказал Коля.

– Пойдем, – сказал Андрюша.

– Сейчас? – Коля посмотрел на небо. – Стемнеет скоро.

От реки донесся натужный вой двигателя. Все оглянулись туда.

В облаке пыли появился грузовик. Набирая скорость, он промчался по улице. Мелькнуло лицо Василия, пригнувшегося к рулю.

Грузовик выскочил на дорогу, пронесся по аллее берез, свернул за холм и исчез.

– Нет, – сказал Эдуард Олегович. – Пойду на репетицию. Совершенно недопустимо ездить по улицам с такой скоростью. А вам… – он печально поглядел на Андрюшу, – идти на мельницу не рекомендую. Вечером в лесу опасно, мало ли что почудится. К тому же мельницы, по моим сведениям, давно уже не существует…

– Не существует? – сказал Сеня обиженно. – А я что, слепой, что ли? Что я, школу-интернат в Волчьем логу видал?

– Все ясно, – сказал тогда Андрюша, оглядев молодежь. – Я иду за фотоаппаратом, через минуту выступаем.

13

Андрюша схватил сумку с камерой и тут же выскочил из дома.

Малолетняя гвардия переминалась с ноги на ногу. «Здоровый народ, – подумал Андрюша, – не болеют, сливки вместо молока пьют, занимаются спортом, телевизор смотрят, а вот верят в привидение секунд-майора. Стыдно».

– Далеко идти? – спросил он.

На лицах гвардии наметилось некоторое разочарование. Видно, надеялись в глубине души, что городской ученый пошутил.

– Нет, – сказал Сеня. – Если, конечно, не заблудимся.

Не заблудились. Правда, добирались до Волчьего лога больше часа. Шли напрямик через сосновый бор, затем по пологому склону, поросшему можжевельником, через небольшое болото, по лугу, где стояли стожки сена, потом попали в глухой бурелом, что остался от давнишнего лесного пожара.

В лесу было много грибов, крепкие боровики – шляпки с тарелку – умоляли собрать их, но собирать было некуда. Через полчаса Сеня с Семой устали, пришлось передохнуть на полянке, усыпанной черникой. Пока сидели, не сходя с места, наелись черники до синевы на языке, горстями стаскивая ягоды со стеблей.

Потом лес стал гуще, будто никто никогда по нему не ходил, но вдруг впереди обнаружился просвет. Солнце только село, и в лесу сразу стало неуютно. Путешественники поспешили к свету.

Оказалось, это заросшая по грудь дорога, угадать которую позволяли лишь канавы по сторонам. Правда, посреди нее трава была примята, видно, кто-то по этой дороге ездил.

– Тут когда-то скит был, – сказал Сеня. – Дикие отшельники прятались. Только их скит в озеро провалился.

– Сказки, – возразил Семен. – Лесоразработки тут были.

Дорога заросла крапивой, ее приминаешь, она поднимается лениво, с раскачкой, норовит хлестнуть по лицу смертельной болью. Из леса тянуло вечерним холодом, а на дороге еще было светло, и жужжали, спешили добрать дневную норму пчелы, стрекозы парили над головами.

Справа открылась низина.

– Вот он, Волчий лог, – сказал Сеня. – Тут мельница стоит.

Он поспешил через лужайку, остановился, огляделся.

– Вот. Здесь она стояла.

Трава в середине поляны была примята большим квадратом, особенно глубоко в землю уходили следы двух параллельных бревен. Внутри квадрата трава была низкой, жухлой и белесой.

Коля пошел кругами все шире, наконец крикнул:

– Она в эту сторону ушла!

Андрюша отмахнулся. Мистики он не любил. Мистика не входила в круг привычных для него понятий, а раз так, ее существовать не могло. Но похоже было, что они пришли именно в Волчий лог, а здесь недавно еще стояла мельница. Только мельница ушла.

– Я серьезно говорю, – сказал Коля. – Она следы оставила.

Мельница, видно, ползла по траве, кое-где вырывая ее целыми пластами. Борозды вели к дороге.

– Зачем? – спросил Андрюша. – Кому это нужно?

– Кому? – переспросил Семен. – Ясно кому. Секунд-майору. – Он протянул Андрюше что-то блестящее. – Смотри.

Это была старая медная пуговица, гладкая, выпуклая, размером с трехкопеечную монету.

– Он в мундире ходит, – сообщил Сеня. – Мундир у него военный тех времен. Пуговицы такие. Это все знают.

– Чепуха, – сказал Андрюша. – Если он привидение, то он нереальный. Откуда у миража медные пуговицы?

– Не знаю, – сказал Семен. – Значит, так нужно.

Следы мельницы доходили до лесной дороги, потом сливались с колеями.

– Когда же она ушла? – спросил Андрюша задумчиво. – Сегодня?

– Нет, что ты, – сказал Коля, – с тех пор дождь был. Все следы залило. А то бы мы лучше разобрались.

Не сговариваясь, пошли дальше. Солнце село, звенели комары. В глубине под большими деревьями посинело, краски размылись, тени стали непрозрачными. Но на дороге все еще было светло.

– Может, вернемся? – спросил Сеня. – Скоро стемнеет.

– Нет, – сказал Коля. – Мы до протоки дойдем. Не могла мельница далеко уйти. Она бы в реке утонула.

Андрюше, хоть он и был виновником похода, стало не по себе – не приходилось раньше встречаться с бродячими мельницами, секунд-майорами и прочей ерундой, которой, разумеется, нет, потому что не может быть, но которая все-таки существует, а возвращаться придется по темному лесу, с ним трое мальчишек, еще потеряется кто-нибудь, а лес здесь бесконечный и он, Андрюша, с ним незнаком. «Еще сто шагов, – сказал он себе, – и повернем…»

14

Мельница обнаружилась через двести шагов, на другой поляне, у тихой, заросшей рогозом протоки. Стояла она неподалеку от дороги и так хорошо спряталась в ивняке, что, если бы не следы в том месте, где она сползла с дороги, ее бы и не заметить.

Она оказалась куда меньше, чем представлял себе Андрюша: если бы Дон Кихот захотел с ней сразиться, не надо было бы садиться на коня. Да к тому же она где-то потеряла крылья. Просто избушка с высокой четырехскатной крышей. Маленькая дверца, даже Коле пришлось бы согнуться, входя туда, да узкое окошко.

В синеющем воздухе было видно, что в мельнице горит свет – прямоугольник окна казался оранжевым.

– Это мельница? – спросил Андрюша тихо.

– Она, кому же еще здесь быть, – ответил шепотом Сеня. – Я ее в Волчьем логу и видел.

– В ней кто-то живет?

Дети поглядели на Андрюшу как на сумасшедшего. Они не сомневались, что там обитает именно секунд-майор, который теряет медные пуговицы.

Желтизна окошка должна была бы внушить мысли об уютной комнатке, о самоваре, шипящем на столе, о кренделях и задушевной беседе, но и в самом деле Андрюше почему-то представилась там, внутри, злобная баба-яга, которая орудует лопатой, стараясь засадить в печь очередного дурака.

– Я все-таки схожу, – сказал Андрюша не потому, что действительно желал этого, а потому, что не мог так просто сдаться и повернуть.

– Мы здесь постоим, – ответил Сеня.

Андрюша оставил мальчишкам сумку и сам пошел к мельнице, но не напрямик через поляну, а ближе к кустам, так, чтобы привидение, вздумай оно выглянуть оттуда, его не заметило бы. Хотя, конечно, привидений не бывает.

Под ногой хрустнула ветка, Андрюша отпрянул в сторону, угодил в неглубокую яму и застыл в неудобной позе. Ему показалось, что шум раскатился на весь лес. С минуту он стоял на одной ноге и, только убедившись, что никто, кроме комаров, не обращает на него внимания, двинулся дальше.

Окошко оказалось высоко, чтобы заглянуть в него, пришлось подняться на цыпочки, опершись о стену. Бревна были холодными и чуть влажными, между ними вылезала серая пакля. Стараясь унять стук сердца, Андрюша заглянул внутрь, но увидеть ничего не успел, потому что его внимание было отвлечено дыханием за спиной. Он нервно обернулся. Сзади стоял Коля.

– Ты чего? – прошептал Андрюша.

– Они убежали, – прошептал в ответ Коля. – Сенька с Семеном. Чего мне одному стоять. Страшно. А что там?

– Тише. Сейчас! – Андрюша снова приподнялся и наконец смог разглядеть, что происходит внутри.

Мельница представляла собой небольшую тесную комнату, заставленную какими-то ящиками и бочками. Она была скупо освещена железнодорожным фонарем. При его неверном свете Андрюша увидел стоящего спиной к нему человека со знакомым борцовским затылком. В руке его поблескивал стальной прут. Человек разговаривал с кем-то, загораживая собеседника широкой спиной.

– Отвечай, – говорил он. – Отвечай, или хуже будет.

Собеседник молчал. Сверкнул стальной прут, рука резко опустилась, раздался гортанный крик боли.

– Что? Что? – шептал сзади Коля.

– Там убивают, – обернулся к нему Андрюша. – Или допрашивают. Но это не привидение.

– Подсади, – попросил Коля.

Андрюша поднял Колю на руки, и в этот момент обладатель широкой спины повысил голос:

– Я тебе голову оторву, и никто не узнает. Понял, сволочь?

– Доннерветтер! – послышался гортанный голос.

– Ругаться, да? – Снова удар.

– Это Васька, – обернулся к Андрею Коля. – Васька-шофер.

Андрюша, не отпуская Колю, заглянул в окошко. Спина Василия сдвинулась, и глазам открылась невероятная картина: на крюках, вбитых в стену мельницы, был распят громадный черный ворон Гришка. Василий молотил его железным прутом, а ворон упрямо отклонял в сторону голову и норовил при этом ударить мучителя клювом.

– Гришка! – ахнул Коля.

Возглас Коли донесся до Василия, тот резко обернулся.

– Убью! – закричал он страшным голосом и, не выпуская из рук прут, бросился к двери.

Коля рванулся из рук Андрюши, оба упали на землю. Страх заставил их ползти, потом подняться на четвереньки и понестись к кустам. Им казалось, что разъяренный Василий уже настигает их…

Но этого не случилось. Сзади раздался короткий вопль ужаса. Топот преследователя оборвался, и Андрюша, кинув взгляд назад, увидел, что Василий замер, словно натолкнулся на стену.

– Смотри! – крикнул Коля, вскакивая на ноги.

По тонкому ватному слою вечернего тумана, укрывшему поляну, медленно, невесомо, зловеще надвигалась человеческая фигура, одетая странно и изысканно: в длинный зеленый камзол с красным воротником и обшлагами рукавов, в белые в обтяжку штаны, белые чулки и башмаки с пряжками. Лицо этой фигуры прикрывала зеленая треуголка, в руке был старинный пистолет.

Затрещали кусты – туда бросился Василий.

А Андрюша, хоть и не верил в привидения, ощутил такой ледяной и глубокий страх, что ноги сами повлекли его куда-то в сторону. Перед глазами мелькала спина удирающего Коли, потом надвинулась стена темных деревьев. Что-то ударило по ногам, Андрюша полетел в кусты и упал рядом с Колей.

Полежав какое-то время, Андрюша осторожно поднял голову и выглянул в просвет между кустами. Невесомо в синих сумерках привидение подходило к мельнице.

– Бежим, пока привидение далеко, – прошептал Коля.

– Погоди, – сказал Андрюша, к которому возвращались присутствие духа и обычный скепсис.

– Это его мельница, – сказал Коля. – Васька туда забрался, и ему теперь не поздоровится. Секунд-майор его за такое преступление из-под земли достанет.

Андрюша приподнялся на локтях, вглядываясь в даль. И увидел, как черная тень выскользнула из двери мельницы и взмыла к небу.

– Он его выпустил, – сказал Андрюша. – Подождем еще?

– Ты как хочешь, – сказал Коля, – а с меня хватит.

– Ладно, – сказал Андрюша, который вдруг почувствовал, что очень устал и хочет домой.

Они не успели подняться – неподалеку хрустнула ветка. Кто-то шел осторожно и медленно.

– Васька! – шепнул Коля.

Но это был не Васька. Из кустов на поляну, почти растаявшую в сумерках, – туман, полосами поднимавшийся от протоки, уже заполнял ее, – беззвучно выплыла еще одна фигура. Еще одно военное привидение. Мундир его был синим с красным воротником и обшлагами, штаны в отличие от первого привидения были красными и заправлены были в высокие узкие сапоги с раструбами. Синяя треуголка была обшита позументом, блестевшим под светом только что вышедшей луны.

– Снова секунд-майор, – прошептал Коля. – Это перебор.

– Наверное, он из другого полка, – сказал Андрюша.

Привидение оглянулось, словно вынюхивая живых, потом двинулось к мельнице. Шло оно по колено в тумане, и зрелище было загадочным и потусторонним.

В этот момент дверь в мельнице растворилась вновь, и оттуда, поправляя треуголку, вышел первый секунд-майор. Он сделал несколько шагов, прежде чем увидел своего двойника. В тот же момент и двойник увидел его.

Привидения остановились, приглядываясь друг к другу.

– Дубли, – прошептал Коля.

Привидения будто приросли к месту. Секунды тянулись медленно, страшное бесконечное безмолвие зависло над поляной. Андрюша слышал, как часто и неровно бьется его сердце.

И вдруг оба призрака повернулись и, убыстряя шаги, пошли в разные стороны: первый – к оврагу, второй – к дороге. Они шли все быстрее, летели над туманом… и растаяли в нем, словно их и не было.

Андрюша с Колей, не сговариваясь, вскочили и молча побежали по темному лесу.

Было совсем темно, когда они в километре от деревни выбрались на дорогу. Почти перед околицей сзади послышался гул мотора, и, отпрыгнув в кювет, они проследили, как по шоссе, дребезжа, промчался грузовик. Они переглянулись и прибавили шагу – деревня была рядом.

В домах уже зажглись огни, слышно было, как по камням бормочет ручеек. От крайнего дома поднялись две тени – Сеня и Семен, подбежали к дороге.

– Мы вас ждем, – сообщил Сеня, – даже замерзли.

– Сбежали, – сказал презрительно Коля.

– А мы привидение видели, – сказал Семен. – Так бежали, что чуть ноги не поломали.

– Мы их пачками видели, – сказал Андрюша. – Они у вас в лесу как грибы. Василий проезжал?

– Только что проехал. А что?

– Ничего, – сказал Коля, – спокойной ночи, малыши.

15

– Ты где пропадал? – спросила Элла, увидев Андрюшу. – Я уже готова была поднимать на ноги всю деревню.

– Мы с Колей в лесу гуляли, – сказал Андрей. – А где наша молодежь?

– Веня с Ангелиной в клуб пошли. Там репетиция хора. Ангелина поет, а Веня хотел послушать, нет ли там интересных мелодий.

– Ясно, – сказал Андрюша. – Веню вела бескорыстная любовь к фольклору.

– Если ему нравится Ангелина, в этом нет ничего страшного, – сказала Элла. – Тебе это чувство пока незнакомо.

– К счастью, – сказал Андрюша. В тот момент подобные чувства были от него и в самом деле далеко.

Коля разжигал печку, поглядывая на Андрюшу. Он не понимал, чего Андрюша таится, не рассказывает о привидениях начальнице, но сам был человеком сдержанным и в чужие дела не вмешивался. Тем более тут же пришла Глафира, тяжело опустилась на стул.

– Уморилась до смерти, – сказала она, – рабочих рук не хватает. Хоть детей поднимай. Артель закрывать будем.

– Тетя Агафья не согласится, – сказал Коля, раздувая огонь в печи. – У нее план.

– Не знаю, что и делать. А тут еще совещание по льну. А у вас как день прошел?

– Эдуард Олегович познакомил нас с женщинами. Они мне обещали помочь. Вениамин сейчас в клубе на репетиции.

– Он в Гельку влюбился, – сказал Коля.

– Чего? Уже успел? Ах она мерзавка! – рассердилась Глафира. – Человек ученый, на работе, а она ему голову крутит!

– Нет, – сказал Андрюша, – она не виновата. Веня у кружевниц портрет увидел и восхитился. А Ангелина оказалась копией портрета… Тут его сердце не выдержало.

– Ох, не смейся, Андрюша, – сказала Элла. – Ох, не смейся. Когда-нибудь и сам попадешь в ситуацию похуже этой.

– Понятное дело. Девка в городе пожила, теперь тоскует, – сказала Глафира. – А тут образованный человек, в очках. Но меня больше Василий беспокоит.

– Мы Васю сегодня в лесу видели, – сказал Коля. – На мельнице. Мы Андрею мельницу показывали.

– В Волчьем логу?

– Нет, она дальше ушла, – сказал Коля серьезно. – Мы ее у Максимовой протоки нашли. Василий там Гришу пытал!

– Не может быть! – ахнула Элла. – Какого Гришу? Почему не остановили? Почему мне ничего не рассказали?

– Погодите, – сказала Глафира, тяжело поднимаясь из-за стола. – Ты, Николай, рассказывай по порядку. Меня давно этот Васька смущает. Чего пытал, чего узнать хотел?

– А мы не видели, – сказал Андрюша. – Понимаете, он стоял к нам спиной, а там плохое освещение…

– А потом он нас услышал и погнался. А тут привидение…

– Привидение? – спросила Элла.

– Секунд-майор, – сказала Глафира. – Я, правда, его не видела, но некоторые встречали.

– Но ведь этого быть не может, – сказала Элла.

– Правильно, – согласилась Глафира. – Рассказывай дальше, Николай.

– Нечего рассказывать. Привидение пришло в мундире и с пистолетом, Васька бежать, мы тоже.

– И все?

Коля поглядел на Андрюшу. И Андрей понял, почему. Пока речь шла об одном привидении, вроде бы можно было в это верить.

– Не все, – сказал Андрюша. – Привидений было два.

– Чего меня морочить вздумали? – нахмурилась Глафира.

– Ей-богу, два, – сказал Коля. – Только один в зеленом мундире, а другой в синем. Первый в мельницу пошел, Гришу выпустил…

– Значит, беспокоится, ход бережет, – сказала Глафира.

– Гриша не скажет, – заметил Коля.

Андрюше вдруг стало грустно. Он здесь чужой. Вроде бы видит, что и другие, вроде бы с ним разговаривают, за столом сидят, в лес ходят, а от этого лишь накапливаются недоразумения и тайны. То нападаешь на медведя, а оказывается, что нападать не положено, то ищешь в лесу мельницу, и никого не удивляет, что мельница бродячая, а в ней допрашивают Гришу, тебе уже все кажется загадкой, а может, все просто объясняется, да некому объяснить?

Наступила пауза, которую ни Элла, ни Андрей не посмели нарушить. Элла накручивала на палец рыжий локон и старалась убедить себя, что хозяева шутят. Глафира снова уселась за стол, задумалась, потом надела массивные модные очки и начала просматривать газету – передовицу про сенокос.

– Гляди-ка, – сказала она, – «Путь революции» шестьдесят два процента скосил. Вы такое видели? Да они не начинали за Сотьвой косить!

– Вчера косили, – возразил Коля. – Известное дело, у них студентов тридцать человек.

– Студенты в лесу ягоды собирают, – сказала Глафира. – Поверь уж мне, поспешил Кондратий с отчетом. Ой, поспешил.

– Значит, вы наблюдали фигуры в офицерских одеждах? – тихо спросила Андрюшу Элла. – А что, если здесь дислоцирована воинская часть? Они же имеют право в свободное время гулять по лесу.

– Если и была дислоцирована, – вздохнул Андрюша, – то лет двести назад как в Конотол перевели. Жаль, темно было, не сфотографируешь.

– Милиция по Ваське плачет, – сказала Глафира, откладывая газету. – Сколько лет мельница на месте стояла. Кому это нужно, не пойму. А ну-ка, Николай, добеги до Артемия, позови. Надо мне с ним поговорить.

Старик Артемий вошел в комнату несмело, задержался в дверях. В руке обвязанный веревкой старый чемоданчик, с такими ходят водопроводчики.

– Вечер добрый, – сказал он, поглаживая седую бороденку. – Не побеспокоил?

– Заходи, дед, – сказала Глафира, снимая очки, кладя на стол и припечатывая тяжелой ладонью, словно муху. – Садись.

Дед присел на стул.

– Чего приглашала? – спросил он.

– Претензии у меня к тебе. А какие, знаешь?

– Знать, конечно, не знаю. Не имею возможности. Но догадываюсь. На работу я сегодня не вышел. Это точ-на!

– Занемог снова? А косить кто будет?

– Правильно! Но не занемог. А волновался. За здоровье Михаила, сама понимаешь. Испугали они его. – Дед вежливо наклонил голову к Андрюше. – Без злого умысла, но подстрелили. А он у нас нервный стал, очень нервный. Малину у меня отобрал. Но завтра с утра, Глафира, это точ-на! С косой на поляну! Без обману, это точ-на!

– А то смотри, что пишут. «Путь революции» уже шестьдесят два процента скосил.

Дед вытащил из кармана серого пиджака старинный лорнет в золотой оправе, растворил его и наклонился над передовицей. Все молчали, пока дед, шевеля губами, читал сообщение о ходе косовицы.

– Да, – сказал он наконец. – Кондратий, можно сказать, преувеличил. Это точ-на!

Коля достал горшок с картошкой. Элла помогла ему, поставила рядом сковородку с рыбой, а Андрюша резал хлеб.

– Ты мне скажи, где Гриша? – спросила Глафира. – С ним чего не случилось?

Дед откашлялся, но промолчал.

– Чего молчишь? Люди это приезжие, все равно не поймут.

– Видел сегодня Гришку, – сказал дед. – Видел. Прилетел он. Крыло у него поврежденное, двух перьев на хвосте нет. Дал я ему политическое убежище.

– Василий? – спросила Глафира.

Дед удивился. Сильно удивился, вцепился себе в бороденку, дернул ее книзу, глаза остекленели.

– Василий? Чего Василий? – спросил он.

– Ну не хочешь как хочешь, – сказала Глафира. – Только учти, старый, вот эти ребята в лесу были, мельницу нашли. Василия там видели. И Гришу.

– Мельницу? В Волчьем логу? – спросил дед.

– Не, – сказал Коля, – дальше, у Максимовой протоки.

– Ага, – согласился дед, – дальше.

– А Гришка к тебе когда прилетел?

– Да полчаса не будет, как прилетел.

– А что сказал?

– А что он скажет, птица глупая.

Элла с Андрюшей слушали этот разговор, и смысл его был близок, почти раскрыт, но догадаться самим невозможно.

– Значит, ты ничего не знаешь? – спросила Глафира.

– Знать не знаю, это точ-на. Но обязательно догадаюсь, ты меня, Глаша, знаешь.

– Садись тогда, поешь с нами.

– Мне ни к чему, благодарствую. Я ужинал.

– А ты поешь. Не отказывайся. И люди с тобой поговорят. Ты ведь им тоже не без пользы… Странно мне. Вроде бы людей знаю и места, всю жизнь здесь прожила, а вот теперь чего-то не понимаю. Словно злой дух какой вмешался. Ну просто не понимаю!

– Я так тоже думаю, – сказал дед. Достал щеточку, принялся чесать бородку. – Тоже думаю, что есть какой-то злой дух, только не пойму еще, как его фамилия.

– Значит, не веришь?

– В кого не верю?

– В секунд-майора.

– Нет, – сказал дед скорбно, – верю. Не хотел бы, да верю. Сам видел. В лесу. Сегодня. Ходит, шастает. А чего ему надо, спрашивается?

– Вот поедим, – сказала Глафира, – и принимайся, дед Артем, за рассказ.

– О чем рассказывать-то?

– Не притворяйся, чемодан-то чего притащил? Кто не знает, что ты в нем свои бумаги хранишь.

– Берегу, – согласился дед, – от дурных людей.

16

Дед достал длинный костяной мундштук, потом из другого кармана расшитый бисером кисет с табаком, закурил самокрутку, вставил ее в мундштук.

Элла с Колей убрали со стола. Дед поставил на стол чемоданчик, развязал веревки – и тот сразу распахнулся, из него ворохом полетели листы бумаги.

– Деревня наша, – сказал дед, раскладывая бумаги по столу, – имеет историю долгую и необыкновенную. А известна она узкому кругу людей, потому что другие не интересовались. Ты посмотри на своих гостей, Глафира. Они по специальности все волчьи углы облазили, а вот до нас только к концу двадцатого века добрались. Вот ты, рыжая, – это относилось к Элле, и та не обиделась, – скажи, почему Ручьи Полуехтовы?

– Помещик был Полуехтов, – сказала Элла. – Нам Эдуард Олегович рассказывал.

– Эдуарда Олеговича меньше слушай. Он человек пришлый, гордый, а без любопытства. Как приехал, так и уедет.

– Эдуард Олегович много делает для самодеятельности, – сказала Глафира.

– Когда по делу говоришь, Глафира, я к тебе всегда прислушиваюсь. Но когда о самодеятельности или, допустим, об американском джазе, то лучше помолчи. Ясно?

Глафира улыбнулась. За окном стало совсем темно, луна повисла над занавеской.

Дед Артем хитро прищурился, отложил лорнет, выставил бороденку, потом закачался медленно и ритмично, руки его поднялись над коленями, словно на коленях лежали гусли и дед собирался себе аккомпанировать.

– В некотором царстве, – начал он нараспев, – в некотором государстве…

– Послушай, Артемий, – перебила его Глафира, – а нельзя ли попроще?

– Попроще нельзя, – сказал Артемий. – Ты забыла, кого принимаем? Принимаем мы специалистов по фольклору – для них то, что начинается с трезвых дат и фактических сведений, в уши не пролезает. Продолжаю. Значит, в некотором царстве, в некотором государстве жили-поживали добрые крестьяне, землю пахали, горя не знали, подати платили, лен молотили…

Андрюша включил магнитофон, и дед наклонился к нему поближе, чтобы магнитофон чего не пропустил, а сам поглядывал на зеленый дрожащий огонек индикатора, следил за качеством записи.

– Тебе ли фольклор придумывать? – усомнилась Глафира.

– Кто-то должен это делать, – сказал дед. – Не оставлять же на откуп неграмотным бабкам. А ты чего «Телефункен» не купишь?

– Чего? – не понял Андрюша.

– Качество невысокое, – сказал дед.

– Не отвлекайся, – сказала Глафира. – Думаешь, если новая аудитория, на тебя управы нету? Вот велю Кольке рассказывать…

– Нет, Кольке нельзя, – не согласился дед, – он романтик. Он обязательно приврет. Про крепость и индейцев.

– Тогда я сама расскажу.

– Давай, чего мне, я разве возражаю? Ты бригадир, ты здесь исполнительная власть. Давай рассказывай.

– Дело в том, – сказала Глафира, – что дед наш краевед. Он три отпуска в Ленинграде провел в архивах, в музеях. Все наши легенды и сказки научно объяснил, но, разумеется, личная скромность его подводит, да и недостаток образования… – Глафира говорила, ухмыляясь, поглядывала на деда, тот вертелся на стуле: и приятно было слушать, и самому поговорить хотелось.

– Ладно, – сказал дед, – я сам продолжу.

Он обеими руками подвинул к себе кипу бумаг. Бумаги оказались различными – старыми мятыми записками, машинописными страницами, фотокопиями документов, исписанных писарской вязью…

Дед порылся в бумагах, окинул строгим взором притихшую аудиторию и сказал:

– Начнем тем не менее с фольклора.

– Начнем, – сказал Андрюша и вытащил фотокамеру. Вид деда, лорнирующего фольклорную экспедицию, был экзотичен.

– Выдержку побольше сделай, – сказал дед строго. – Тут света маловато. А начнем с чистой сказки. Как звучала она в народе и как ее записал от моей бабушки Пелагеи случайный человек приват-доцент Миллер, добравшийся до наших мест из любознательности, свойственной положительному российскому немцу.

Дед извлек фотокопию журнальной страницы.

– Напечатано в журнале «Любитель Российской старины», номер шесть, декабрь 1887 года, на этом номере журнал прекратил свое существование. Найден мною в библиотеке Пермского института культуры. «Быль то или небылица…» – так моя бабушка начала свой рассказ, типичный запев в наших краях.

– Типичный, – согласилась Элла, – вы совершенно правы.

– «Быль то или небылица, летела птица, несла яицы». Последнее слово отношу на совесть Миллера, бабушка моя никогда так не рифмовала, – сказал дед.

– Это невозможно, – снова согласилась Элла. – Сказительницы всегда берегли русский язык.

– Будем думать, что бабушка здесь обошлась без рифмы, – сказал дед. – Суть в следующем. Вначале идет обычный текст об Иване-дураке, который намерен отыскать лекарство для царевны. Встречает Иван старца.

Теперь слушайте текстуально. «И сказал ему старец: „За лесами, за морями, за высокими горами есть в лесу ключ, а вода в нем живая. Если дашь мертвецу испить, встанет мертвец, коли дашь болезному испить, исцелится болезный, коли дашь калеке испить, плясать пойдет“.

– Так и написано?

– Повторяю, в записи немца Миллера. Продолжаю: «И сказал тогда Иван-дурак: „Пошли, царь-батюшка, за живой водой, вылечим мы твою царевну“. Сильно разгневался царь-батюшка. „Как, – говорит, – смеешь ты, крестьянский сын, мне указания делать? Возьми, – говорит, – роту солдат и следуй к ключу, найди его, принеси воды и вылечи царевну. Вылечишь, будет тебе царевна в жены и еще полцарства в придачу“.

Дед отложил листок, пролорнировал фольклористов и спросил:

– А часто ли Ивану-дураку придают роту солдат?

– Ну, это совершенно нетипично, – сказала Элла Степановна. – Герой в сказке всегда действует один.

– Вот видишь, – сказал дед Артем, – я тоже так рассудил. А ведь должен тебе сказать, что историю эту я слыхал от бабушки хоть и после того, как немец Миллер здесь побывал, но еще когда бабушка была в твердом уме и памяти. Я тогда, конечно, про Миллера не знал, но мне-то бабушка говорила, что ключ живой воды находился в лесу за нашей деревней. Понимаешь, за нашей! Точ-на!

– А он там есть? – спросил Андрюша. – Или бродячий какой, как мельница?

– Вот это я и решил проверить. Тем более что с водой в нашей деревне необычно.

– В каком смысле? – спросила Элла Степановна, инстинктивно отстраняя чашку с чаем, чего никто, кроме Андрюши, не заметил.

– А в том смысле, что она у нас особенная. Чистая, добрая.

– Волосы отмываются, как в шампуне, – сказал Коля.

– Не в этом дело! От нашей воды здоровье улучшается, силы прибывают. Лучше боржоми.

– Ну уж скажешь, – возразила Глафира. – Патриот он у нас, даже писал в Кисловодск, чтобы прислали специалиста.

– И пришлют, – сказал дед. – Спохватятся, пришлют.

– Нет смысла, – сказал Андрюша. – Сюда добираться трудно. Кто поедет? Моря нет, пейзажей мало.

– А вот и дурак, – сказал дед убежденно. – Потому что, оказывается, раньше люди были поумнее, чем ты, студент. Что имел в виду народный эпос под видом Ивана-дурака и его роты солдат? Нет ли здесь исторического объяснения?

– Правильно, – сказал Андрюша. – Пушка на площади, верстовой столб, фамилия «Полуехтовы».

Дед повертел стопку бумаг, подвинул к себе некоторые, не спеша проглядел, хотя, видно, знал их наизусть.

– В середине восемнадцатого века царствовала на престоле злая баба, царица Анна Иоанновна, слышали о такой?

Элла кивнула.

– И под конец своего царствования занемогла она от дурости и невероятного обжорства. И каким-то неясным пока для нас путем узнала, что есть на Урале целебный источник. Полагаю, слух шел от промышленников, что за мягкой рухлядью сюда ходили. Ведь цари – они как обыкновенные люди: заболеют, всему готовы поверить. Царица велела обязательно этот источник найти и сделать здесь курорт для своего величества. – Дед достал большой ветхий лист, свернутый в трубку, развернул. – «Мы, Божьей милостью Анна Иоанновна», – прочел он. – Без лупы не поймешь, а я два месяца сидел, пока понял… «Посылаем нашего войска секунд-майора Ивана Полуехтова…» А дальше уж совсем ничего не разобрать. И знаете, где я эту бумагу нашел?

Дед сделал паузу, подождал, пока все откачают отрицательно головами, сказал тихо и торжественно:

– В сундуке моей бабушки. Ясно? Это оригинал. Может, где в архивах и есть копия, но это оригинал. И из него ясно, что царица послала в наши края одного секунд-майора. Тут уже сказка не сказка, ничего не поделаешь.

А вот, гляди, я из журнала «Русский архив» переписал. «Об одной забытой экспедиции XVIII века». Пишет некто Федоров-Гаврилов. Цель, сообщает он, экспедиции, которая в большой тайне была направлена из Петербурга на восток в декабре 1738 года, так и осталась невыясненной. Известно, что во главе стоял секунд-майор Полуехтов, отличившийся в Крымском походе с фельдмаршалом Минихом, – здесь все прописано, как и что. И полагал Федоров-Гаврилов, что экспедиция была направлена для достижения берега Ледовитого океана или за золотом, и рассуждает на эту тему, и говорит, что экспедиция так и не вернулась.

– Вот это здорово! – не удержался Андрюша. – А они, значит, сюда добрались?

– Больше того, без дорог, по тропе они и пушку сюда дотащили на одной армейской дисциплине. Дом построили, пушку поставили…

– Значит, они нашли источник? – спросила Элла.

– Полагаю, нашли наш ручей, – сказал дед. – Вода в нем хорошая.

– Хорошая, – сказала Глафира, – но обыкновенная.

– А царице все хуже, – продолжал дед. – И спрашивает она своих биронов и остерманов: «Как там дела с моим срочным исцелением?» А они отвечают: «Не имеем сведений, кроме как знаем, что добрался Полуехтов и дорогу кладет». – «А вода какая?» – спрашивает царица. – «А про воду не могем знать», – отвечают бироны. «А ну-ка срочно узнать! – велит царица. – Самого-то главного не выяснили!» Засуетились здесь бироны и послали срочно лейб-медика Блюменквиста, чтобы проверил марциальные воды. И приехал сюда лейб-медик Блюменквист, который уж давно лечил царицу, да безуспешно. Я нашел его отчет о том, как он воду пробовал. Отчет по-немецки, но мне его добрые люди в Ленинграде перевели. Там заодно я и стереосистему купил для прослушивания джаза… Так этот лейб-медик вот что сообщил: «По прибытии на место я обнаружил, что климат здесь дождлив и негоден для дыхания высоких персон, а вода, кроме чистоты, иных достоинств не имеет».

– Что же он так категорически? – спросила Элла.

– Интриги, – ответил дед. – Зачитываю отрывок из личного дневника канцлера Остермана: «Помимо прочего, отъезд императрицы из Санкт-Петербурга крайне нежелателен, ибо может привести к возмущению гвардии, особливо ежели императрица скончается или сугубо занеможет в трудном пути. Имел беседу с прибывшим с Урала лейб-медиком Блюменквистом, доклад которого о посещении марциальных вод должен быть благоприятен для наших планов и судеб России». Ясно?

– Ясно, – сказал Андрюша. – А дальше что было?

– Здесь и начинается самое интересное. Майору велели строительство курорта пресечь и вернуться домой. А секунд-майор не отозвался. Слушайте, как сказка кончается. И говорит тут Иван-дурак: «Хоть казни меня, царь, хоть милуй, только обратно в стольный город мне пути нету. Будем мы с царевной здесь проживать и детей наживать. Избушку срубим, огород разобьем». Пошумел царь, позлился, да что делать – слово держать надо. Отдал он царевну Ивану. И остались они в лесу, избушку построили, детей народили, так наша деревня и на свет появилась. И до сих пор они живут, куда им помирать, живая вода рядом, хоть ведром черпай.

– То есть он остался здесь жить? – спросила Элла.

– Дорогая начальница, – сказал Андрюша, – ясное дело, секунд-майор живет здесь до сих пор, только на одной воде не растолстеешь, вот и превратился он в привидение.

– А в самом деле? – спросила Элла, проникшись доверием к детективному таланту старика.

– Точ-на! – Старик торжествовал. – Имеем в деле документ номер девяносто три, датированный восьмым сентября от Рождества Христова лета тысяча семьсот сорок второго! – Он потряс в воздухе исписанным листом. – Это последний штрих в моем научном поиске! Донесение сибирского губернатора о розыске пропавшего без вести секунд-майора Полуехтова с командой. Точ-на!

– Не томи гостей, – сказала Глафира. – Мы все знаем, что поговорить ты мастер.

– Все путем, – сказал дед, – подготовка нужна. Оказывается, велели губернатору отыскать Полуехтова и вернуть в столицу. Да еще вернуть с кассой. Почему так произошло? А вы на дату поглядите. Прошло-то два года, пока спохватились. Представьте себе – Анна померла, Остерман из фаворы выпал, пришла к власти молодая царица Елизавета, которую собственное здоровье пока не беспокоило. И забыли в суматохе о нашем секунд-майоре. А он живет. Инструкций не имеет, ждет. И не знает, что живая вода объявлена обыкновенной.

– Моя бабушка, – вмешалась Глафира, – полагала, что приказ возвращаться был, только Иван его разорвал.

– Заваруха была, понимаешь, заваруха! – сказал дед. – Может, никому и дела не было до Полуехтова? А сам он на Елене женился.

– На ком? – спросила Элла Степановна.

– А вы в кружевную артель загляните, там два портрета висят. Один портрет – секунд-майора, а второй – Елены, ясно?

– Так она же возлюбленная Вени! – догадался Андрюша. – Точная копия Ангелины!

– Ничего удивительного, – сказал дед. – От ихней любви каждый второй в нашей деревне произошел.

– Кто она была? – спросила Элла.

– Местная, полагаю, – сказал дед. – И в заимке люди жили, а из Сотьвинска мужики приехали, дорогу строили, дом царицы. Я так полагаю, что и некоторые солдаты семьями обзавелись.

– Они очень друг друга любили, – сказала Глафира. – Про это у нас в деревне даже песни поют. И детей у них трое родилось: Петя, Константин и Елизавета.

– Но! – Дед сделал паузу. – Такой союз неизбежно должен был обернуться трагедией. Это точ-на! Почему? Из-за зверских социальных условий, которые царили в те времена. Кем был секунд-майор? Он был дворянин. А Елена? Крестьянская дочь, низшее сословие. Нельзя было им обвенчаться. И предполагаю я, что жили они здесь в счастье, но в тревоге, что это счастье кончится.

– Чего предполагать, все знают, – сказала Глафира. – Про это песни сложены. И дети их были незаконными, и разлука их ждала…

– Неминуемая, – подхватил дед. – Не исключено, что у секунд-майора и другая семья была… Так вот, из отчета губернатора следует, что он получил в сорок втором году предписание отыскать секунд-майора с командой, вернуть его, а если он, случаем, преставился…

– То есть помер… – пояснил Коля.

– Тогда… Коля, не перебивай, уши оторву… Тогда доставить в Петербург кассу, тринадцать тысяч рублей золотом и серебром, выделенные секунд-майору на приготовление к царицыному приезду.

– Так много? – удивилась Элла.

– Еще бы. Дорогу построить, дом, удобства… Ладно, что губернатор делает? Как и все губернаторы – отдает приказания. Шлет запрос из Тобольска в Екатеринбург, откуда едет человек в Нижнесотьвинск. «Что за майор у вас, что за касса? Почему ничего не знаю?» Губернатор-то новый был, а Ручьи от Тобольска ой как далеко! Из Нижнесотьвинска ему сообщают – есть такой секунд-майор, живет с крестьянской девкой в деревне, детей прижил, хулиган с точки зрения дворянской морали, а деньги, наверное, все растратил.

– А он не растратил, – сказал Коля, – он их в пещере спрятал.

– Что за чепуха! – возмутился дед. – Секунд-майор на них дом построил, дорогу проложил, четыре года солдат содержал – откуда деньгам быть? Не смей клеветать на своего предка!

– Он их спрятал, это все знают, только найти нельзя. Их привидение охраняет.

– Мне тоже говорили, – сказала Глафира.

– Глафира, окстись! – Дед кипел негодованием. – Не уподобляйся корыстному и наивному Василию!

– А ваша теория? – спросила Элла.

– Не теория, а уверенность. Эти деньги в Нижнесотьвинске подрядчики растащили. Майор-то человек военный, прямой, в тонкостях финансовых совершенно не разбирается. Но кто ему поверит, если даже вы, можно сказать, родные люди, не доверяете!

– Дальше, дальше! – воскликнула Элла.

– Все по порядку. Шлет тогда губернатор майору приказ прибыть немедля для отчета с кассой и солдатами. А майор не отвечает. Тогда губернатор направляет в Ручьи военную команду с поручиком во главе. Как узнал секунд-майор о приближении команды…

– Об этом песни сложены, – сообщила Глафира и вдруг запела со слезой, с чувством:

И собирается ясный сокол во лесную чащу,

И молвит ясный сокол молодой жене…

– Да не плачь, молодая жена, да не лей понапрасну слез! – подхватил дед. И тут же оборвал себя, заговорил строго, деловито, прозой: – Воинская команда секунд-майора в деревне не застала. Ушел он в лес и не вернулся. Сгинул.

– Может, убежал? – предположил Андрюша.

– Нет, погиб он, это точ-на. Ворон Гришка прилетел, у Елены дома жил. Ворона этого он птенцом подобрал, выходил, всему научил, ну словно собака Гришка у него был. Никогда с ним не расставался… Солдат повязали, в колодки забивали, деньги искали, всю землю перерыли. Губернатор отчет послал в Петербург – нет майора, нет кассы.

– Он к своему кладу пошел, – сказал Коля. – Его в пещере задавило. Вот он теперь и ходит привидением. Место знает, да не хочет показывать.

– Есть такое суеверие, – сказал дед. – Верят некоторые в привидение секунд-майора.

– А вы? – спросил Андрюша.

– Я тоже верю, почему не верить? Может, электрическое объяснение есть?.. Вот и сказка вся, – заключил дед Артем.

– Не вся. Сказка так кончается, что Елена, майорова жена, – заговорила нараспев Глафира, – выплакала все очи, его дожидаючись, а потом пошла через горы и реки, через лес и дубраву. И увидела она, неживой лежит, неживой лежит возле озера…

– Неживой лежит, от тоски иссох, – подхватил, не удержался на почве исторических фактов дед.

– От тоски иссох, без любви погиб, – запел Коля.

– И пошла она к ключу Царицыну. Как к тому ключу за живой водой… – пели Полуехтовы хором.

Дед прервал пение взмахом руки – как отрубил.

– В общем, считается, что она его оживила и они стали жить в лесу. А это чепуха. Елена Полуехтова и все ее потомство благополучно проживали в деревне Ручьи в последующие годы, о чем есть церковные записи в храме села Красное.

– Жалко, если клада нет, – сказал Андрюша. – А Василий знает об этой легенде?

– Все знают, еще говорить не научатся, а уже знают. У нас бабки вместо сказок эту историю рассказывают.

– И вы думаете, что он для этого Гришку ловил?

– Уверен, – сказал дед Артем. – Только Гришка тайну не открывает.

– Какая наивность! – сказала Элла. – Вороны неразумны. Птица не может хранить тайны.

– Куда ей, птице, – неискренне согласился дед.

– И вообще мне Василий последнее время не нравится, – сказала Глафира. – Замкнутый стал, в городе пропадает…

– Василий только проводник чужих идей, – сказал дед Артем.

– Чьих? – спросила Глафира.

– Вот разберусь, скажу.

– С чем разберетесь, простите? – раздался голос от двери.

– Вечер добрый, – сказала Глафира, узнав Эдуарда, остановившегося на пороге. – Заходи, чаю попьешь.

17

Андрюша проснулся от пушечного выстрела.

Вениамин тоже вскочил, сонно захлопал глазами. Некоторое время его лицо продолжало хранить испуганное выражение, но вдруг внутренний свет озарил его, и улыбка расползлась по впалым щекам. Со двора донеслось звяканье ведра. Вениамин метнулся к окошку и прилип к нему.

– Она прошла с ведром в руках? – спросил Андрюша с некоторой завистью, потому что просто влюбленный смешон, а влюбленный, который пользуется взаимностью, почти не смешон.

– Доброе утро, – прошептал Вениамин в окно так громко, что, наверно, было слышно на площади.

– Доброе утро, Веня, – послышался в ответ девичий голос.

– Мы с ней будем к сочинению готовиться, – сообщил Веня.

– Элла тебе голову оторвет, если ты совсем забудешь о работе, – возразил Андрюша. – И будет права. Впрочем, я тебе завидую хорошей белой завистью.

– Нет, – почему-то не согласился Веня. – Хорошей белой зависти не бывает. Зависть – это желание получить то, что есть у другого, но отсутствует у тебя. Поэтому зависть – чувство отрицательное.

– Не претендую я на твою Ангелину, – сказал Андрюша. – Я твой верный друг и пособник, если надо.

– Спасибо, – прочувственно ответил Веня.

Он никак не мог справиться со шнурками от ботинок. Андрюша с сочувствием наблюдал за его действиями. Бабочка-капустница с крыльями в ладонь влетела в окошко, и Андрюша сказал задумчиво:

– В детстве я отдал бы все сокровища за такой экземпляр.

– Ага, – сказал Вениамин, – бабочка.

– Тебе не кажется, что здесь все преувеличенное?

– Конечно, – сказал Веня. – А у нее на щеке родинка.

– Все ясно, – сказал Андрюша. – Иди, только не забудь поменять местами ботинки. Ты перепутал ноги. Будет жать.

– Чего же ты раньше молчал? – возмутился Вениамин. – А еще пособник!

Ковыляя в полунадетых ботинках, он выбежал в сени. Там загремел, налетев на какой-то тяжелый металлический предмет. Андрюша хотел пойти к нему на помощь, но в этот момент в окошко влетел комок бумаги. Андрюша развернул ее. «Андрей, – было написано там, – зайди ко мне. Быстро. Есть разговор. А.».

– Кто такой «А.»? – спросил вслух Андрюша.

– Это дед Артем, – ответил детский голос.

На дворе под окном стояли Сеня и Семен, вымытые, бодрые, еще не успевшие перепачкаться.

Сеня с Семеном убежали. Ангелина вышла из сарая с подойником, у дверей ее ждал Вениамин. Он начал шарить по карманам, ища очки. Андрюша подхватил их со столика, выскочил на крыльцо и, подойдя сзади, надел на нос Вениамину. Тот ничего не сказал, только поправил очки, видно, решил, что так и надо, чтобы они сами надевались на нос. Андрюша окинул взглядом зеленый двор, крупных, гусиного размера кур, задумчиво глядевших на утреннюю встречу влюбленных, и тут его взгляд встретился с чужим глазом, вжавшимся в щель между досками забора. Кто-то подглядывал с улицы. Сеня? Семен?

Андрюша прошел к рукомойнику, наклонился, только тогда ему стало не по себе. Он понял, почему. Глаз принадлежал взрослому человеку немалого роста. Андрюша выпрямился, обернулся. Ангелина и Вениамин все так же глазели друг на друга, но глаз в щели пропал. И тут Андрюша увидел, как нечто большое и блестящее по крутой дуге летит в небе, сопровождаемое черным хвостом. Когда это большое уже подлетало к земле, он понял, что летит молочный бидон.

Бидон глухо бухнулся о землю, и вверх, разлетаясь, ударил черный фонтан спиртовой туши. Девушка и аспирант, стоявшие у крыльца, там, куда грохнулся бидон, превратились в черные сверкающие под утренним солнцем статуи, стоящие на блестящей подставке – на черной сверкающей траве.

– Василий! – закричал Андрюша, выскочил на улицу и увидел, что у ворот стоит грузовик, на котором сооружена грубая, но эффективная катапульта, а сам Василий уже лезет в кабину.

– Ну нет! – крикнул Андрюша. – Ты от меня не уйдешь!

Он побежал за грузовиком, который набирал скорость, бидоны с молоком в нем звякали и дребезжали. Из-за угла вышел медведь, с аппетитом уминая буханку белого хлеба, еле успел отскочить в сторону, замахнулся буханкой, но кидать не стал, пожалел хлеб.

Грузовик мелькнул вокруг рощицы с пушкой, а медведь побежал туда, видно, решил выстрелить вдогонку.

– Ну, это уже переходит все возможные границы, – сказал Эдуард Олегович, возникший неподалеку. – Куда он помчался? Я полагаю, что пора поставить знаки ограничения скорости в нашей деревне. А вы, Андрюша, как думаете?

– Я думаю, что пора его в тюрьму посадить, – сказал Андрюша. – Пускай он только мне попадется!

– Что-нибудь произошло? – испугался Эдуард Олегович.

Андрюша ничего не ответил, повернул обратно к дому. Эдуард Олегович за ним. В калитке они остановились. Эдуард Олегович окинул взглядом ужасающую картину и сказал мрачно:

– Я заблуждался, выгораживая этого прохвоста.

18

Андрюша поднялся на крыльцо, постучал. Его как будто ждали – дверь сразу отворилась. Дед Артем появился в проеме, борода закинута.

– Входи, заждался.

– Там Василий хулиганил, – сказал Андрюша. – Закинул катапультой бидон с тушью, Ангелину и Веню облил.

– Ревнует, – сказал дед. – Понятное чувство. Ангелина никакой склонности не выказывает.

Он распахнул дверь в горницу, и Андрюше по ушам грохнул голос Луи Армстронга. Большая стереосистема расползлась по стенам, динамики дрожали от могучего голоса. На полированной крышке проигрывателя сидел, склонив голову, громадный ворон Гришка.

– Он тоже музыку обожает! – крикнул дед Артем. – Ты садись, садись.

– Может, потише сделать? – тоже крикнул Андрюша. Он посмотрел на башмаки с медными пряжками, стоявшие у двери.

– Потише можно, – согласился старик и убавил звук. Ворон приоткрыл клюв, приглушенно каркнул.

– Недоволен, – сказал дед Артем. – Нервничает. Ему вчера всю нервную систему этот мерзавец расшатал. Кофе хочешь?

– Нет, спасибо, – сказал Андрюша, осматриваясь. Ящик с гайками, гвоздями, сопротивлениями и проводниками на столе, покрытом вытертой плюшевой скатертью с тигриными мордами на углах, разобранная кровать, шатучая этажерка с книгами, обычные деревенские фотографии на стенах, обклеенных обоями в цветочек, большой поясной портрет Чарлза Дарвина между окон, гипсовый бюст певицы Эллы Фицджеральд, стопки газет в углу, перевязанные веревками, сундук, окованный железными полосами, цветной телевизор…

– Я тебя позвал из-за твоей образованности, – сказал дед. – Мне моей не хватает. Языки знаешь?

– Английский, – сказал Андрюша, – и древнеславянский.

– Вот английский нам и нужен.

Ворон расправил крылья, в комнате стало темнее, потряс ими, сложил снова и прикрыл глаза белыми пленками.

– Старый он, – сказал дед. – Трудно ему, да и забывает многое.

– Вы зачем привидением одевались? – спросил Андрюша.

– Я Ваську уже вторую неделю выслеживаю. Мне представляется, что в деревне у нас завелась шайка, чего раньше не было. Они на мельнице гнездо свили. А мельница ушла, и я ее искал, а Гришка мне помогал. Нашли, только Гришка, когда летел ко мне с сообщением, в сеть попался. Вот и пришлось мне бежать туда.

– А почему под видом секунд-майора?

Андрюша бросил взгляд на ноги старика, они были в сношенных валенках. А башмаки стояли у двери. Солнечный луч упал на позолоченную пряжку, отразился зайчиком на портрете Дарвина.

– Я рассудил, что в моем естественном виде шайка меня не испугается. Еще пришибить могут. А привидений они боятся… И правильно рассудил.

Дед подошел к сундуку, с трудом отвалил тяжелую крышку. Сундук был полон одежды – старик вываливал оттуда на пол женские длинные платья, кафтаны, сермяги, уходил все глубже в недра сундука, одежда становилась все старше модой и возрастом, высокие сапоги со шпорами ударились о пол, ворон вздрогнул, спрыгнул с проигрывателя и клюнул шпору.

– Узнал… А где же камзол? – Дед хлопнул себя по лбу смуглой ладонью. – Маразм старческий! Ведь в другое место положил!.. – Он откинул одеяло, подушку. Под подушкой лежали зеленый камзол и треуголка. Дед натянул на голову старый капроновый чулок с прорезями для глаз, поверх нахлобучил треуголку. – Страшно?

– Я поверил, что привидение.

– Все было бы по-моему, если бы не настоящий секунд-майор.

– Вы второе привидение имеете в виду?

– Его самого, – сказал дед. – Пришлось отступить. Но я тебя чего позвал? Я тебя позвал, чтобы ты с Гришкой поговорил. Он по старости лет все больше на английском разговаривает. А может, и на немецком. Образованная птица, волнуется.

– Ну, он пока вообще не разговаривает, – сказал Андрюша.

– Он к тебе присматривается. Ты поговори с ним, поговори, что-то существенное он сказать хочет.

– Каррр! – сказал ворон.

– Это не по-английски, – сказал Андрюша.

– А мне в лес идти надо, – дед стащил с головы треуголку и чулок, – там на мельнице ихние секреты. Я их разгадать должен.

– А если привидение?

– Оно днем не ходит, солнечного света не выносит. Так что поговори с Гришкой, может, поймешь.

– Гамияэстомнисдивизаинпартистрррес! – вдруг заворчал ворон, широко открыв клюв и обнаружив белесую пасть размером с собачью.

– Видишь, – сказал дед, надевая камзол, – беседует.

– Это не английский. Вениамин, наверное, знает, – ответил Андрюша. – Он аспирант.

– Зови Вениамина, только скорей. – Камзол болтался на плечах деда, некоторых медных пуговиц не хватало.

– Как же его позовешь? Он же сейчас моется. Он же черный.

– Вот незадача, – сказал дед. – А времени ни минуты. Мне бежать пора. Давай вот что сделаем. Я вас до дому провожу, точ-на! А сам в лес.

Они перешли улицу. Впереди шел дед в дождевике, из-под которого поблескивали пряжками башмаки, потом Андрюша. Над ними тяжело летел ворон, держа в клюве шпору, прихваченную в доме деда Артема.

19

Андрюша с вороном нашли Вениамина в предбаннике.

Он сидел черный, страшный, но веселый. За дверью мылась Ангелина, и он ждал своей очереди.

– Ты куда пропал? – спросил Веня Андрюшу, когда тот приоткрыл дверь. – Тут на нас нападение было.

– Я знаю, – сказал Андрюша. – Я за этим типом гонялся.

В предбаннике было тепло, пар пробивался из-под двери.

– Мне не везет, – сказал Вениамин. – Я его на дуэль вызову.

– И не мечтай, – отозвался из-за двери голос Ангелины. – Без тебя справимся.

– А я все равно вызову. – Вениамин засмеялся, и зубы его показались ослепительно белыми на черном блестящем лице. – Ох, до чего же кожу стягивает! Ты с вороном подружился?

Веня ничему не удивился и ничего не боялся. Его переродила любовь. Приди Андрюша с тигром, он бы и тигра принял как должное.

– Веня, ворон хочет сообщить нам нечто важное, но делает это на непонятном языке. Дед Артем просит твоей помощи.

– Говорите, – сказал Вениамин, – я давно подозреваю.

Гришка надул грудь, положил на пол шпору и сказал оглушительно, в одно слово:

– Переспераадасстррра!

– Близко, близко! – закричал Вениамин. – Я слышал эти слова!

– Тем более, – сказал Андрюша, – расшифруй, будь другом, может, мы наконец разгадаем эту проклятую тайну.

– Продолжайте, – сказал Вениамин, соскребая тушь с очков.

– Меакульпа, – тихо произнес ворон.

– Что?

– Омниапреклааррраррраррра!

– Ага, – согласился Вениамин, – я с тобой совершенно согласен. Геля, ты слышала, что он о тебе говорит?

– Почему обо мне? – спросила из-за двери Ангелина. – Он кричит на тарабарском языке.

– Нет, – сказал Вениамин. – Он говорит, что все прекрасное редко. И это касается тебя, я убежден.

– Погоди, – сказал Андрюша, – время не ждет. Что тебе сказал ворон и почему ты это понял?

– Он говорит по-латыни. Странно, что ты не догадался.

– Эгзегимонументэррреперррениус! – завопил ворон, найдя благодарного слушателя.

Властным движением руки Вениамин остановил ворона и продолжал с выражением:

– Регаликве ситу пирамидальциус, нон кво имбер идекс, нонаквили потенс!

Ворон склонил голову и сказал:

– Славно, славно! Вижу родственную душу.

– Ты о чем с ним разговаривал? – спросил Андрюша.

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный, – ответил Вениамин. – К нему не зарастет народная тропа, понимаешь?

– Это что, из Пушкина?

– Нет, первоисточник. Ворон читает Горация в подлиннике.

– Жаль, – сказал Андрюша. – А мы с дедом думали, что он раскрывает тайну секунд-майора.

– Этого я не вынесу, – сказала заспанная Элла, возникая в дверях. – Почему никого нет дома?

– Простите, – сказал Вениамин, и Элла узнала его не сразу.

– Опять? – узнав, возмутилась она. – Сколько можно совершать необдуманные поступки?

– Ничего подобного, – сказал Вениамин, – это было покушение.

– Он прав, – сказал Андрюша. – Покусители скрылись. Но прохожие узнали, что это был известный гангстер Василий Полуехтов.

– Он опять приходил? – спросила Элла. – И зачем?

– Ревнивец, – сказал Андрюша. – Мститель из-за угла. Экстремист.

20

– Надежды не оправдались, – говорил Андрюша, собирая сумку. – Деда придется разочаровать. Ничего ворон не знает, кроме латыни.

– Ты куда так спешно собираешься? – спросила Элла. – Сегодня мы работаем, и твой магнитофон нужен.

– Я отработаю потом, – сказал Андрюша. – Возникла возможность вскрыть гнездо местных гангстеров. Я не могу упустить такую возможность. Песни подождут.

– Ох, Андрюша, если бы я была твоей матерью…

Ворон слетел на край стола, поглядел на Эллу и сказал:

– Крррасавица.

– Ну что вы, – ответила машинально Элла и смутилась, что на равных разговаривает со старым вороном. А Гришка подхватил с пола шпору, с достоинством взлетел на подоконник и исчез.

За окном послышался скорбный рев. Ангелина кинулась к двери. За нею, естественно, Вениамин и Андрюша.

– Что-то случилось с дедом Артемом! – закричал Андрюша.

Медведь Мишка стоял возле ворот, покачивая когтистыми лапами, и изображал всем своим видом скорбь и волнение. Он узнал Андрюшу, попятился, будто не ожидал увидеть здесь своего врага.

– Дед Артем в лесу? – спросил Андрюша. – С ним плохо?

Медведь подумал, доверять ли студенту, потом опустился на передние лапы и трусцой, покачивая толстым задом, побежал к околице. За ним бросились Ангелина, Андрюша и, конечно, Вениамин. Следом припустились оказавшиеся поблизости Сеня и Семен.

Бежать пришлось долго. Медведь не понимал, что люди бегают куда медленней, и умерил прыть, лишь когда Веня, совсем запыхавшись, остановился, привалившись спиной к сосне, а ворон Гришка, сделав круг над людьми, крикнул что-то неразборчиво по-латыни.

Выбрались на лесную дорогу. По ней бежать было чуть легче, только крапива стегала по рукам и ногам. Веня преисполнился жалостью к Ангелине, которая подпрыгивала, когда крапива стрекала ее по икрам, и крикнул, задыхаясь:

– Давай я понесу тебя!

Но Ангелина не отозвалась, лишь Андрюша засмеялся на бегу.

Дорога пересекала низину, до мельницы оставалось бежать еще минут пять, но бежать не пришлось – они встретили деда Артема раньше. И не одного.

Через прогалину, путаясь в высокой траве, мешая друг дружке, медведица и два медвежонка, семья Михаила, толкали большую бочку, ревели, стонали, изображали волнение и беспокойство.

При виде людей медведи отпустили бочку, она медленно покатилась назад, и из нее послышался тихий стон.

Андрюша первым соскочил с тропы, догнал бочку, остановил:

– Есть кто живой?

– Я живой, – отозвался из бочки голос. – Это точ-на.

Бочка была заколочена, и никакого инструмента под рукой! Андрюша отломил сук, постарался поддеть им крышку, сук обломился. Остальные стояли вокруг, сочувствовали, но помочь не могли.

– Как вас угораздило? – спросил Андрюша.

– И не говори, – отвечал дед. – Ты скоро там? Задохнусь, ей-богу, задохнусь.

– Может, его до деревни докатить? – спросил Сеня. – Если вместе с медведями навалимся…

– С ума сошел! – сказал голос старика из бочки. – Еще двести метров, и от меня только фарш останется. Ты что, думаешь, медведи гладко бочки катают?

Медведи взревели, обиделись за неблагодарность.

– Нет, это безнадежно, – сказал Андрюша в отчаянии, когда сломал второй сук. – Придется вам, ребята, до деревни бежать.

– Не дотерплю, помру, – сообщил дед из бочки. – Возраст у меня не тот.

В этот момент с высоты грозно каркнул ворон, нечто золотое пронеслось перед носом Андрюши и упало в траву. У ног его лежала шпора – идеальное орудие для откупоривания бочек.

Когда доски, одна за другой, со скрипом отлетели, из бочки, провонявшей тоскливым гнилым рыбьим запахом, вывалился дед. Чешуя пристала к камзолу привидения. Медведи, зажимая носы лапищами, шарахнулись в стороны.

– Что же произошло? – спросил Андрюша.

– Разве я знаю? – сказал дед печально. – Обошли меня опять. Я до мельницы добрался – стоит она пустая, дверь притворена. Я внутрь. Вижу, бочки, ящики, всякое добро. Ну, думаю, сейчас я все исследую, акт составлю на ихнее логово. Вдруг слышу голоса снаружи. И, надо сказать, оробел. Решил, спрячусь и подслушаю их разговор, планы выведаю. Смотрю, пустая бочка стоит, как раз мне по росту. Только спрятался – входят. Один говорит: «Ты, – говорит, – мерзавец нерасторопный, ревнивец глупый, ничего, – говорит, – тебе нельзя доверить, я, – говорит, – тебя в милицию бы сдал, если бы ты не был нужен». А второй отвечает: «Я тебе нужен, без меня ты как без рук».

– Это Василий был, – сказал Вениамин. – Он и есть ревнивец.

– Не сомневаюсь. Но тут меня любопытство взяло – кто же второй? Главный кто же? Я из бочки вылез немного, по глаза, а они увидели.

– Так кто же это был?

– Привидение было, вот кто, – сказал дед. – Очень меня это огорчило. «Зачем, – думаю, – привидению с Василием в союз входить?»

– А вы его не узнали?

– Как узнаешь? У него на лице что-то надето было. Он как увидел меня, подпрыгнул, крышкой придавил, а Васька, чертов сын, гвоздями прибил. Выкатил из мельницы и говорит: «Своим ходом добирайся». Если бы не Мишка…

– Они там еще? – спросил Андрюша.

– Наверное, куда им деваться.

– Давайте к мельнице! – сказал Андрюша. – Мы их прихватим с поличным.

Поляна открылась почти сразу. Она была зеленой и светлой. Мельницы на ней не было.

– Опять двадцать пять, – сказал Сеня. – И в Волчьем логу ее нет, и в распадке ее нету!

– Чудеса, – подтвердил Семен, – в газету надо написать.

– Только что я тут был, – сообщил дед. – Если мельницы не было, значит, я в бочку сам себя заточил?

Трава, где стояла мельница, была измята, следы от нее не успели заполниться водой. Они вели к дороге.

– Прямо по лесу она не ходит, – сказал Андрюша, – предпочитает передвигаться по дорогам.

– А это что? – спросила Ангелина. – Глядите!

– А это следы грузовика, – сказал Вениамин.

– А грузовик в деревне один, – сказал дед Артем.

21

– Я устал от шуток Василия, – сказал Андрюша. – А Веня буквально почернел.

– Не шути, – сказал Вениамин, шагая по следам мельницы и грузовика. – Это уже не шутки.

– Какие там шутки! – От деда Артема все еще исходил тухлый запах. – Хватит. Это точ-на.

– Куда мы бежим? – спросила Ангелина. – Может, нам в деревне его подождать?

– Вот этого мы не знаем, – сказал дед. – Они мельницу так перепрячут, что с миноискателем не найдешь. А это, не забывайте, культурный монумент. Она еще до Полуехтова стояла.

– Не верю я в нечистую силу, – сказал Андрюша. – А машина с мельницей на прицепе далеко не уйдет. Да еще по такой дороге.

Григорий взмыл высоко в небо, распугивая коршунов, которые робели перед черной птицей таких размеров. Затем он несколько снизился и пошел кругами впереди.

Не прошло и пяти минут, как дорога поднялась на холмик, у подножия которого было небольшое круглое озеро. Именно туда и направлялась мельница на буксире у отчаянно хрипящего грузовика. Мельница вздрагивала, продираясь сквозь кусты и крапиву, по кочкам, рытвинам и лужам. Троса издали не было видно, и потому казалось, что мельница, спотыкаясь, гонится за грузовиком.

Андрюша догадался, что хочет сделать коварный Василий: подогнать мельницу к крутому обрыву и свалить в озеро – утопить.

Видно, та же мысль пришла в голову и старику Артему, потому что сзади до Андрюши донесся его крик:

– Концы в воду? Концы в воду? Не посмеешь!

И вот тогда на пути Андрюши встало привидение секунд-майора, самое настоящее, второе. Оно широко простерло руки и глухим, проникающим в сердце голосом возопило:

– Остановитесь, несчастные! Ваша гибель близка!

Появись привидение ночью или хотя бы в сумерках, эффект был бы более драматическим. Но сейчас светило солнце, и видно было, насколько потрепан и ветх мундир секунд-майора, а голос его заглушала тряпка, намотанная на лицо, чего привидения обычно не делают.

Андрюша, ловко уклонившись от угрожающих рук привидения, не замедляя хода, понесся дальше. Желтые бабочки с ладонь размером крутились над его головой, ворон Григорий ободряюще кричал из поднебесья, кусты старались отклониться с дороги, целая семья ужей ползла спереди, приминая траву, кроты взрыхляли кочки и холмики, чтобы Андрюша не споткнулся, сзади мягко, но настойчиво подталкивали в спину малиновки и соловьи.

Казалось, все обитатели леса встали на защиту мельницы. Стрекозы и мухи роем вились перед ветровым стеклом, застилая Василию зрение, осы рвались в боковые окна, чтобы искусать его до полусмерти, бобры тащили палки и сучья, чтобы перегородить дорогу, а стая дятлов, не жалея усилий и клювов, пыталась перебить стальной трос…

Когда Андрюша, обессилев, готов был свалиться на землю, из леса выбежал могучий лось, который упал перед ним на колени, зайцы подтолкнули Андрюшу, и последние метры пути он скакал на лосе.

Василий не сдавался, он выжимал последние силы из грузовика, и тот уже начал скатываться вниз, к обрывчику. Оставалось лишь несколько метров, когда Василий, не обращая внимания на укусы, высунулся из кабины, прикидывая, как развернуть машину, чтобы мельница завалилась в озеро. В этот момент рой насекомых раздался, и Василий увидел, что к кабине приближается могучий лось, а лежащий на его спине Андрюша делает руками угрожающее движение, намереваясь перескочить на подножку автомобиля.

Василий в панике нажал на газ, забыв, как близок он к обрыву, и грузовик медленно начал клониться вниз – его удерживал только трос, связывающий с мельницей. Бок машины задрался к небу, из кабины, лихорадочно размахивая руками, полез распухший от осиных укусов невменяемый Василий, прыгнул в сторону, покатился по траве. Грузовик еще несколько секунд висел над обрывом, и тут трос, расклеванный дятлами, не выдержал, с оглушительным звуком лопнул, машина подпрыгнула и нырнула в озеро, подняв столб воды. Мельница тоже повалилась было набок, но в последний момент бобры с риском для жизни успели подкатить под нее валун.

Василий на четвереньках шустро, словно всю жизнь так бегал, бросился к лесу. Андрюша понимал, что Василий уходит от ответственности и надо бы бежать за ним, но сил больше не было. Он присел на порожек мельницы и стал ждать остальных, глядя, как уменьшается, тает в траве звериная фигура Василия, как он приближается к деревьям, вот-вот скроется среди них, но нет, не скроется – навстречу ему выходит бурый медведь. Василий пятится, прыгает к стволу, лезет наверх, а медведь садится у дерева и, склонив голову, любуется тем, как висит на суку, качается фигура шофера.

Из двери мельницы несло гнилой рыбой. «Что они там делали?» – подумал Андрюша. Прерывистое мелкое дыхание подсказало ему, что прибежал дед Артем.

– Ах, стервец! – сказал дед. – Ну хорошо, что ты успел!

Треуголка в кулаке казалась тряпкой с золотым галуном, один башмак где-то потерялся. Дед все-таки не лишился силы духа, сразу кинулся внутрь мельницы.

– Ну вот, – кричал он изнутри, – так я и думал!

Но у Андрюши не было сил глядеть.

Подбежали Сеня с Семеном.

– А привидение твоего очкарика забило! – закричали они.

– Что? – вскинулся Андрюша.

– Со страху, наверно, – сказал Сеня. – Оно как увидело, что на него Веня твой бежит, морда черная, глаза в очках, да как дрыном по нему долбанет, а само в кусты!

– Где Веня? – Андрюша вскочил на ноги. – Серьезно?

– Кровь идет, жутко! Ангелина убивается.

– Андрей! – раздалось из мельницы. – Ты чего не идешь?

– Привидение на Веню напало.

– Погоди… Ты смотри! – Из дверей мельницы показался дед Артем. Он протянул вперед сложенные горстью ладони, полные черной зернистой икры. Икра медленно проливалась между пальцами и шлепалась на порог. – Там две бочки икры, понимаешь? Так я и знал, так я и знал! Какая уж тут экология! Я их под суд!..

– Веня ранен! – повторил Андрюша. – А вы об икре!

И он помчался к другу, который лежал на траве, лоб рассечен, алая кровь на черной коже, глаза закрыты, над ним рыдающая Ангелина. Веня приоткрыл глаза:

– Ты победил? Ну и хорошо. Обо мне не беспокойтесь.

Подбежал дед Артем, руки измазаны икрой, сказал:

– Обопрись о нас с Андреем. Как-нибудь доберемся.

22

Веню привели в дом к Глафире и положили в горнице. Глафира с Колей еще не вернулись из района.

– С одной стороны, – сказал Эдуард Олегович Ангелине, которая взяла в свои руки уход за Вениамином, – требуется полный покой и тишина. С другой – его лучше отвезти в район. Вызовем вертолет, а?

Эдуард Олегович был сконфужен событиями в деревне и время от времени, когда окружающие не слышали, говорил Элле:

– Ах, как неприятно, что экспедиция столкнулась с объективными трудностями! Моя вина, должен был предугадать.

– Ну при чем тут вы? – отвечала Элла. – Кто мог предположить?

– Я увидел неблагоприятные тенденции и не принял их во внимание… Это ужасно, это невыносимо…

– Погодите, – слабо произнес Веня. – Ну, упал я, ушибся, при чем тут вертолет? – В голосе его была такая внутренняя сила, что Эдуард смешался и сказал:

– Может быть, пролома и нет и даже трещины нет, но ушиб существует. Все равно в Красное ехать надо. Милиционер там. И трактор, чтобы грузовик вытащить.

– Зачем милиционер? – спросил Вениамин. – Акт составлять?

– Принять меры по отношению к этому мерзавцу, опозорившему всю нашу деревню. К Василию Полуехтову, воплотившему в себе худшие черты дворянского прошлого.

– Дворянское прошлое ни при чем, – сказала Ангелина. – Вы знаете, что дед Артем на мельнице отыскал?

– Нет. Я даже не знаю, что он мельницу отыскал, – сказал Эдуард. – В порядке ли этот памятник народной архитектуры?

– Покосился, но в порядке. Дед Артем там нашел две бочки черной икры. Вот куда рыба шла! – сказала Ангелина.

– Какая рыба? – удивился Эдуард Олегович. – Прости, Гелечка, я здесь не первый день живу и уху обожаю, но ни осетров, ни белуги в нашей речке испокон веку не было.

– Не было, а икра есть. Да вот дед идет, у него и спросите!

Вошли Андрюша с дедом Артемом. Андрюша устал, волосы слиплись, но вид у него был победоносный. Дед ковылял сзади в одном башмаке, вместо второго – найденный где-то валенок.

– Как его здоровье? – спросил Андрюша у Ангелины.

– Завтра встану, – ответил сам Вениамин. – Попадись мне это привидение! Я сам виноват – испугал его.

– Привидение? – спросил Эдуард Олегович. И взгляд его уперся в порванный зеленый камзол деда Артема.

– Не я, – сказал дед, – другой призрак. Истинный. Если не притворяется. – Он кинул на стол связку ключей. – Сходи в погреб. Знаешь, за клубом? Мы этого преступника и спекулянта там заперли с Андрюшей.

– Мне сказали, что он грузовик утопил, – сказал Эдуард. – Вы не представляете, какое чувство стыда я испытываю из-за его грязных поступков.

– Якшался с ним, – сказал дед Артем, – а теперь осуждаешь.

– Я искренне надеялся его перевоспитать, – сказал с чувством Эдуард Олегович. – Нет безнадежных людей.

– Тогда бери ключи, осмотри его, раз уж ты фельдшер.

– Как войдете, не пугайтесь, – добавил Андрюша. – По дороге домой его Мишка раза два корябнул. Да и осы искусали. Глаза не открываются.

– Его немедленно надо вывести из подвала, – сказала строго Элла. – Как можно больного человека держать в сырости и холоде?

– Ничего, – сказал дед Артем, – под замком ему полезно посидеть. И охладиться.

– Дед Артем совершенно прав, – сказал Эдуард. – Совершенно, абсолютно. Василий может представлять опасность для общества. И эти две бочки с икрой меня очень насторожили. Я из правления позвоню в милицию.

– Это точ-на, – сказал дед Артем. – Погодя надо будет сходить в мельницу снова, опечатать помещение. А ты, – обратился он к Эдуарду, – бери йод, или зеленку, или какой там пластырь и отправляйся в тюрьму подвального типа. Если боишься, возьми с собой Андрея. А в милицию не дозвонишься. Кто-то в правлении телефон разбил. Вдребезги.

Андрюша вздохнул – он уже час мечтал, как ляжет и вытянет ноги… такая усталость владела им. Но он понимал, что заменить его некем. Веня – инвалид, остальные мужики на сенокосе.

– Пойдем, – сказал он и подобрал ключи со стола.

23

Дед Артем поглядел им вслед, присел у кровати.

– Скажи мне, дорогой, – попросил он, – никакой надежды на узнавание?

– Какое узнавание? – не понял Вениамин.

– Привидения.

– Нет. Все так быстро произошло.

– Уж лучше бы я ему попался, – вздохнул дед Артем. Помолчав, добавил: – Надо на мельницу снова идти. А то привидение все следы заметет.

– Я пойду с вами, – оказал Вениамин слабым голосом.

– Молчи, – сказала Ангелина, – тебе говорить вредно.

– Нет, пойми, деду одному идти нельзя. Мы не знаем, чего привидению хочется.

– Хулиганить ему хочется, вот что, – сказал дед. – Я пока Мишку оставил у мельницы. Пускай побережет.

– Скоро должен Колька вернуться, – вспомнила Ангелина. – Он тебя на мотоцикле подвезет. Или хоть Андрюшу подожди.

– Это, конечно, правильно, – сказал дед Артем. – Я бы и подождал, если бы не тайна, которая в голове вертится, а не укушу.

– Что еще? – спросил Веня. – Если филологическая, могу быть полезен.

– Нет, гастрономическая, – сказал дед. – Я все о двух бочках с черной икрой. В наших краях никогда осетров не водилось.

– Вы думаете, они ее откуда-то привезли? – спросила Элла. – Ведь в магазине ее не бывает?

– У нас в магазине крупа бывает, – сказал дед.

– Это, наверно, контрабандисты, – сказал Вениамин. – Они ее переправляют дальше. Ниточка, понимаете, от Каспийского моря к Ледовитому океану.

– Через горы без дороги икру волочить? Нет, тайна не в этом. А в том, что икра черная бывает, красная, а вот желтой не бывает. А я в мельнице и бочку с желтой видал.

– Бывает, – раздался голос от дверей. Там стоял Сеня. – Вы не рыбаки, не знаете. Это селедочная икра.

– Селедочная? – Старик задумался. – Конечно, глупая моя голова! Конечно, как я сразу не понял!

– Это Васька ловил, – сказал Сеня. – И мы ему иногда ловили. Все ребята. А Васька в озерах глушил и в речке.

– Селедка у нас крупная, – раздумывал дед, – больше метра, весьма крупная, другой такой нигде нет, эндемик. Я Джеральду Дарреллу на остров Джерси об этом уже сообщал. Но чтобы селедочную икру собирать…

– И красить, – сказал мрачно Вениамин. – Вот зачем ему черная тушь в таких количествах.

– Точ-на! – возрадовался дед. – Селедочную икру красить и за осетровую выдавать. Вот это преступники! Их производство в мельнице тысячи рублей дохода дает! Недаром привидение там ошивалось, особенно если ему кассу компенсировать хочется.

Вернулся Андрюша, распаренный и усталый настолько, что провалились глаза. Бросил куртку на стул, напился воды.

– Ну как там? – спросила Элла. – Как Василий?

– Обойдется, – сказал Андрюша. – Травма у него в основном психическая. Он Эдуарда даже не узнал сначала. И говорить не может. Рычит и прячется под подушку.

– Андрюша, свет мой, – сказал дед жалобно, – устал ты небось ужасно?

– Есть немного, – ответил Андрюша, усаживаясь на скамью и вытягивая ноги.

– А вот надо снова на мельницу сходить. Надо.

– Нет, – сказал Андрюша, – не надо.

– Надо, Андрюша, – поддержал деда Вениамин.

– Может, не стоит? – вмешалась Элла. – Подождем милицию. Там преступники и медведи.

– Милицию не дождешься, – сказал дед, – потому что ее еще и не вызывали. Да и медведя сменить надо, неблагородно животное держать так долго на посту.

– Может, вы Эдуарда позовете?

– Какой из него помощник, – сказал дед, – он чужой.

– А Андрюша?

– Андрей – человек военный, – сказал дед, – строевой.

Андрей не был военным человеком, но доверие деда, выраженное в столь странной форме, почему-то польстило. Он молча поднялся.

24

Еще за километр до мельницы они увидели столб черного дыма.

– Ах ты, – крикнул дед, – там же медведь! Как бы чего не вышло!

Они в молчании добежали до края поляны.

Мельница горела, как аккуратно сложенная поленница дров, ровным свечным пламенем. Видно, за столетия древесина просохла и прокалилась – таких дров нарочно не сыщешь.

Они подбежали ближе – пламя отражалось в озере и на крыше кабины утонувшего грузовика. Неподалеку в траве, оскалившись, но не зло, а удивленно, лежал убитый Миша.

Дед не смотрел на мельницу, присел на корточки рядом со зверем.

– Как часовой, – сказал он, – до последней капли крови.

– Опоздали, – вздохнул Андрюша.

– Я виноват, – сказал дед. – Мне думать надо. Эта липовая икра больших денег стоит.

– Но Василий сидит в погребе, я сам видел, мы с Эдуардом Олеговичем недавно там были…

– Разве это так важно?

– Важно, – сказал Андрюша. – Настоящие привидения не стреляют. Никогда не поверю.

– Поверишь в привидение, в остальное уж легче, – сказал дед. – Закопать его надо. А то кто-нибудь захочет шкуру снять…

Пламя от мельницы смешивалось с солнечным светом, накладывалось на него, и было неправильно, что пожар происходит в середине дня, а над Мишкой вьются мухи.

– Надо бы кому-нибудь здесь остаться, – сказал Андрюша.

– И пулю в лоб? Да, пулю в лоб? – спросил дед, поглядел на медведя и добавил: – Может, и лучше бы мне, дураку, эту пулю.

Вдали, на краю леса, зло ревела медведица. Но не подходила.

25

Вениамину вроде бы полегчало. Ангелина прибежала с фермы, пыталась уговорить его поесть, но Веню тошнило, от еды он отказался. Дед Артем, когда они с Андрюшей, закопав медведя, без сил приплелись из леса, спрятался у себя дома, сказав, что больше ничего не хочет и лучше помрет. Зато прилетел Гришка, сидел на окне, смотрел на Веню и говорил ему латинские фразы. Веня переводил их слабым голосом, и ворон кивал, одобряя правильность перевода. Элла сказала:

– Гриша, может, хватит отвлекать Вениамина? Ему нужен покой.

– Он мне не мешает, – возразил Вениамин.

– Никогда, – сказал ворон.

Андрюша, еще в запале и на нервном взводе, вдруг вскочил, бросился к погребу, присел на корточки перед маленьким окошком.

– Василий, ты знаешь, что мельницу сожгли?

– У-у-у, – сказал Василий в ответ. Он был в нервном шоке.

– Кто это сделал? – спросил Андрюша. – Лучше ответь сразу. Шуточки кончились. В деревне находится маньяк с ружьем.

Василий внимательно слушал, не перебивал, а потом вдруг ответил грубым словом и завыл снова. Больше Андрюше ничего добиться не удалось, но, когда он уходил домой, показалось, что вслед из погреба донесся смешок. Может быть, показалось.

А еще через час вернулся Эдуард Олегович, который на велосипеде укатил было в Красное, чтобы вызвать вертолет и милицию. Его встретили у околицы мальчишки и принесли за ним велосипед. Ему не повезло. Километрах в десяти от деревни, у моста со львами, он на повороте не удержался и упал в кювет. Переднее колесо отлетело – спицы наружу. Вот и тащил три часа обратно велосипед на себе.

– Понимаете, – сказал он, – велосипед не мой. Я не мог оставить его на дороге, где каждый может его похитить.

Эдуард Олегович был пропылен, волосы слиплись, косо приклеились к черепу. Он сидел у постели Вениамина, страшно расстроенный неудачей. Элле было жалко его.

– Вы поступили как настоящий медик.

– Я давал клятву Гиппократа. Другого морального пути у меня нету.

Эдуард Олегович поднялся, поманил Андрюшу на крыльцо. Там, понизив голос, сказал:

– Лично я, – усики его чуть шевелились под носом, как живые, – лично я не верю в местный фольклор. Но иногда начинаю сомневаться. Вороны говорят, медведи стреляют…

– О медведе не беспокойтесь, – горько сказал Андрюша. – Медведь погиб. Его застрелили.

– Как это случилось?

– Он мельницу защищал, а мы с дедом опоздали.

– Прискорбно. Они заметали следы. Преступники. Но кто они – вот главный вопрос. Завтра здесь будет милиция, и тогда Василий во всем сознается. Вы ведь тоже думаете, что он был не один?

– Думаю, – сказал Андрюша.

Над деревней опускался мирный вечер, коровы расходились по дворам, пастух оттянул кнутом, и хлопок показался Андрюше новым выстрелом. Солнце садилось в сизое с оранжевой оторочкой облако.

– Погода портится, – сказал Эдуард, проследив за взглядом Андрюши. – Кстати, где ключи от погреба? Мой долг осмотреть его.

– У деда ключи, – сказал Андрюша. – Но я думаю, дед спит.

– Ну тогда я попозже, хотя меня не прельщает возможность вновь встретиться с этим бугаем.

Вернулись в дом. У Вени оказалась повышенная температура – тридцать семь и пять. Не очень большая, но все-таки… Эдуард решил сходить за аспирином, а Элла вызвалась его сопровождать – ей хотелось на свежий воздух. Облако, в которое село солнце, постепенно закрыло половину неба, поднялся ветер. Ангелина вдруг расплакалась и ушла из комнаты. Ей было жалко медведя.

– Здесь больше странностей, чем положено деревне, – заметил Вениамин. – Весь день думаю об этом.

– Ноги гудят, – отозвался Андрюша. – Я слишком часто бегаю по лесу. По крайней мере двумя странностями с сегодняшнего дня меньше.

– Элла не зря говорит, что ты циник, – сказал Веня, морщась от боли. – Ты имеешь в виду мельницу и медведя?

– Да, прогресс цивилизации сильно бьет по сказкам. Сказку, как видно, можно эксплуатировать. В хороших ли, плохих целях, но эксплуатировать. Медведь стреляет из пушки, а из селедки делают осетровую икру. Главное, чтобы никто не удивлялся. Был бы дракон, сторожил бы колхозный амбар.

В комнате разливались голубые сумерки. Далеко-далеко раскатился гром, потом на мгновение комнату высветило зарницей.

– Свет зажечь? – спросил Андрюша.

– Не надо. А если это не сказка? – сказал Вениамин. – Если ей есть физическое объяснение?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Андрюша.

Ему хотелось спать и не нравилось, как блестят глаза Вениамина. Ангелина звенела посудой – мыла ее на кухне.

– Марциальные воды, – сказал Вениамин. – Эти загадочные марциальные воды для императрицы.

– Которые были развенчаны коварным медиком Блюменквистом.

– Но если в восемнадцатом веке до Петербурга докатился слух, он должен был на чем-то основываться!

– Кто-то хотел выслужиться и сыграл на царицыном суеверии, – сказал Андрюша и задремал. Слова Вени достигали его сознания, но путались с дремой, с началом сна.

– А если этот источник существует? На верстовом столбе у пушки есть надпись: «До Царицына ключа 9 верст». Подумай, какие здесь бабочки, рыбы, ягоды, Гришка, наконец! Разве бывают такие крупные вороны?

– И молоко, – откликнулась Ангелина из кухни, голос ее был далеким-далеким: Андрюша вновь бежал за грузовиком… – Есть ключ, – приближался девичий голос. – В горах, в лесу. Никто туда не ходит: ход завалило, секунд-майор как сгинул, так и завалило. Откуда у нас в реке такая вода хорошая? Дед Артем говорит: санаторий надо ставить. Она же откуда-то течет? Живая вода, живая вода – в этом есть смысл?

Живая вода текла и текла перед глазами Андрея, сияя на солнце и переворачивая маленькие камушки.

– Елена туда ходила, – сказал кто-то, – майора водой поливала, а царице не досталось. Смешно, правда? Царские сатрапы остались с носом.

Андрюша так и заснул, облокотясь о стол, и спал, пока рука не ушла в сторону и голова не ткнулась носом в скатерть. Показалось, что секунд-майор ударил палкой по лбу его, а не Веню… В комнате горел свет. Эдуард Олегович с тревожным, смущенным лицом склонился над кроватью. В одной руке он держал чайную ложку с таблеткой аспирина, в другой – стакан воды.

– Выпей, – говорил он Вениамину, – это проверенное средство. Поможет обязательно.

– Ему бы укол сделать, – сказал со сна Андрей.

– Зачем? – Глаза Вениамина агрессивно горели. У него начинался жар. – Мне лучше.

Таблетку он все-таки проглотил.

– Я тоже устал за сегодняшний день, – сказал Эдуард. – Испытания, выпавшие на мою долю, когда я, не жалея сил, мчался в село Красное за помощью! Нет, я не набиваю себе цену…

– Мы так не думаем, – сказала Элла, глядя на него с сочувствием, которое раздражало Андрюшу. Он подошел к окну. Гром гремел чаще, а ветер уже наскакивал на дом так, словно хотел помериться силой со стенами. Андрюша прикрыл окно, и Веня сказал:

– Не надо, Андрюша, душно.

Элла положила ладонь на лоб Вене.

– Ну-ка, – сказала она, – давай еще разок поставим градусник.

Веня не сопротивлялся, глаза его горели, он что-то шептал.

– Что такое? – спросила Ангелина.

– Шучу, – прошептал Веня, – шучу, не обращайте внимания. – Он улыбнулся, но глаза смотрели отрешенно.

Дверь приоткрылась. Вошел дед Артем.

– Большая непогода, – сообщил он, оглядев сидевших в комнате. – А вы лекарство ему давали? Нужны антибиотики.

– Виноват, – сказал Эдуард. – Но ведь это первый случай в нашей деревне за два года. Я лекарства давно не выписывал.

– Он ездил на велосипеде в Красное, – сказала Элла.

– Небось не доехал, – усомнился дед.

– Велосипед сломался, – сказал Эдуард. – Можете посмотреть, колесо пополам. Чуть живой остался. Была бы еще одна жертва.

– Хватит жертв, – сказал дед, все еще стоя над Вениамином. – Ему бы живой воды.

– Неплохо бы, – сказал Эдуард Олегович. – Но лучше вертолет.

– Я пойду в Красное, – сказал Андрюша.

– Ты не дойдешь до утра, – сказал Эдуард. – Тридцать пять километров под ливнем и в бурю.

– Я не могу позволить, – сказала Элла.

Три старухи из тех, что сидели вчера перед клубом, а потом пели для Эллы, вошли рядком, сели, поклонившись, на скамью у двери, отказались от чаю.

– Ты не пришла, – сказала одна из них Элле. – Вот мы и пришли.

– Спасибо, – ответила Элла. – У нас несчастье.

– Знаем, – сказали старухи. Они были разные, но схожи с Ангелиной глазами, чистотой кожи и статью.

– Спасибо, – сказал и Веня, окинув их лихорадочным взором. – Вы пришли петь? Пойте, вы мне не мешаете.

– Плох, – сказала одна из старух. – Жар повышается.

– А у Эдуарда, конечно, антибиотиков нету, – сказала вторая.

– Мне они были не нужны. Здесь все здоровы. Я даже их не заказывал.

– За живой водой надо, – сказала первая старуха.

– Я пойду в Красное, – сказал Андрюша, – вызову вертолет.

– Вертолет – это хорошо, но лучше бы его не трогать, – сказала вторая старуха. – Живая вода лучше.

– Живая вода, жилая вода, пожилая вода, – мелодично и тихо запел Вениамин.

– Чувствует, – сказала первая старуха.

– Нуждается, – подтвердила третья, а вторая напомнила:

– Девица должна идти. Любящее сердце. – И все обернулись к Ангелине. Та покраснела, сказала серьезно:

– Я бы пошла, но пути не знаю.

– И никто не знает, – сказала первая старуха, – но ходили.

– Туда же ход потерян, завален обвалом, – сказал Эдуард.

– Ход потерян, – согласился дед Артем, – я проверял.

– Проверка – это, конечно, современно, – сказала первая старуха, – а моя бабка старика своего выходила, когда его волки задрали. Помирал ведь…

– А как она туда ходила? – спросил Эдуард.

– Незнамо, – ответили старухи. Потом третья сказала:

– Верно, Гришка дорогу знает к Царицыну ключу.

– Нет дороги, – сказал дед Артем. – Останемся, бабы, на почве исторической правды.

– А ты, баламут, молчи. Тоже мне, привидение! Не твоя колготня, стояла бы мельница, – сказала первая старуха.

– Стояла бы? А вы знаете, что там селедочную икру в черную красили?

– Красили, – согласились старухи. – На той неделе милиционер обещался приехать. Без шуму.

– Все-то вы знаете, бабы, – сказал дед с отвращением.

– Знаем, – согласилась вторая старуха и кивнула Элле на деда Артема. – Шебутной он, выдержки маловато. За архивным документом человека не видит. – Старухи захихикали.

– Хорошо, – вдруг сказала Ангелина, – я пойду. Пойду!

– Добро, – сказала первая старуха.

– Постыдись, – возразил Эдуард. – Ты же комсомолка, кончала училище, готовишься в вуз.

Резкий порыв ветра распахнул окно, молнии сверкали совсем близко. На подоконник уселся Гришка, скосил глазом в комнату.

– Сведешь девку к живой воде? – спросила вторая старуха.

– Омнианпрекларрррарара! – воскликнул ворон.

– Закрой окно, – сказала строго Элла, – у Вени жар.

– Рук нету, – ответил ворон, захлопал крыльями, взмыл, смешался с синевой вечера, молниями и черными облаками.

Элла бросилась закрывать окно.

– На рассвете пойдешь, – сказала первая старуха, – он покажет. Не отказался.

– Старый стал, – сказала, поднимаясь, вторая.

Скрипели ступеньки, старухи спускались с крыльца.

Ангелина проводила их, вернулась. Было тихо. Потом Андрюша глупо улыбнулся:

– Геля, если пойдешь, возьми меня, заодно кассу захватим.

– Глупец, – сказал дед Артем, – кассы не существует.

Эдуард Олегович молчал, поглядывал на всех, был бледен.

26

– Ничего страшного, – сказал серьезно Вениамин. – Стакан живой воды поставит меня на ноги. Разве не так?

– Спать, спать. – Эдуард Олегович поднялся. – Мне, к сожалению, еще одного пациента навестить надо. Долг прежде всего.

– Может, его на ночь выпустить из погреба? – сказала Элла. – Он же простудится.

– Нет, – сказал дед Артем, – и не подумаю. Делайте со мной что хотите. После того как мельница сгорела и Мишка погиб, нет ему пощады – это же банда, которая сама никого не жалеет!

– Я с вами полностью согласен, совершенно, абсолютно, – сказал Эдуард. – Но я гуманист и ничего не могу с собой поделать…

– Пошли вместе, – сказал дед. – Я послежу. Передай-ка мне ружье, Андрюша.

– Это лишнее, – сказал Эдуард Олегович, – вы устали, вы пожилой человек. Я с ним справлюсь.

– Не знаю, как уж и справишься, а вдвоем лучше. Пошли, пока дождь не хлынул.

– Идите, – согласился Веня.

Температура у него была тридцать девять и шесть.

Когда дверь за ушедшими закрылась, засобирался и Андрюша.

– Пойду в Красное, ничего со мной не случится.

– Куда ты пойдешь? – возмутилась Элла. – На тебе же лица нет!

– Хорошо, – сдался Андрюша. – Тогда я иду отдыхать. Через час прошу меня разбудить. К тому времени, надеюсь, и гроза пройдет. Дайте слово, что меня разбудите. – И он твердым шагом, хоть ноги и ныли от дневных хождений, прошел в холодную горницу, рухнул на постель и тут же заснул.

27

Андрюша не слышал, как бушевала гроза. Он проснулся от тишины, слагавшейся из ровного и густого шума дождя, который был постоянен и потому неслышен.

Андрюша вскинулся, вскочил в полной темноте с кровати, выбежал в сени. Ему показалось, что дом опустел, что все покинули его.

Но в щель под дверью в теплую половину пробивался свет.

Андрюша распахнул дверь, щурясь заспанными глазами. На ходиках было половина второго. Вениамин спал. Он был пятнист – черное с красным. Дышал часто, ворочался, сучил во сне руками. Возле кровати на стуле дремала Элла.

– Что случилось? – прошептал отчаянно Андрюша, злой на весь свет, оскорбленный предательством близких, а еще более предательством собственного тела, которое потратило на сон четыре часа. – Почему никто не думает о Вениамине?

– Ах, – вздрогнула Элла, – ты проснулся?

– Каждая минута на счету, – сказал Андрюша.

– Причешись, – сказала Элла, – ты дико выглядишь. Мы тебя не будили, ждали, что пройдет дождь.

Вениамин забормотал во сне. Вошла Ангелина со сложенным мокрым полотенцем, положила на лоб Вене.

– Какая температура? – спросил шепотом Андрюша.

– Сорок, – сказала Элла.

– Эдуард приходил? Что говорит?

– Нет, пропал куда-то, – сказала Элла. – Он тоже устал.

– У вас есть сапоги? – спросил Андрюша.

– Погоди… – Ангелина принесла резиновые сапоги и брезентовый плащ. – Впору будет? – спросила она.

– Впору, – сказал Андрюша, переобуваясь. – Ну я пошел.

– Иди, – сказала Элла, – только будь осторожен.

Андрюша пересек двор, скрипнула калитка. Почему-то ему показалось, что ливень на улице сильней, чем во дворе. Струи дождя сразу нашли путь за ворот, и плащ отяжелел. «Как я дойду до Красного? – подумал Андрюша. – Тридцать пять километров лесом. Пять километров в час… Семь часов. Главное, не терять темпа».

Он огляделся. Было темно так, что глаза с трудом, лишь по тусклому блеску луж находили дорогу. Небо было затянуто тучами. Силуэты домов и заборов угадывались лишь потому, что были темнее окружающей темноты. Дождь сыпал мельче, но густо и занудно. Собаки молчали, все в деревне молчало.

И сквозь этот бесконечный молчаливый шорох дождя до Андрюши донесся крик, приглушенный, еле слышный, и были в этом крике отчаяние, одиночество и безнадежность. Андрюша побежал, скользя по лужам, к площади. Крик заглох. Андрюша остановился, и ему стало страшно, страшно посреди деревни, и сознание этого заставило его содрогнуться от мысли, как он будет идти по тайге.

Крик возник вновь и вновь оборвался.

Андрюша упал, но он уже так промок, что это не имело значения. Плащ налился свинцовой тяжестью, и все было как в кошмаре, и хотелось открыть глаза, чтобы увидеть хоть какой-нибудь свет.

– Помогите! – донеслось сквозь дождь и оборвалось вновь.

– Иду, – сказал Андрюша, и голос его оказался тих, сорвался, не хватило воздуха.

И вдруг крик раздался снова совсем рядом.

Глаза ли привыкли, или в тучах был просвет, но Андрюша вдруг догадался, что стоит возле погреба, куда заточили Василия. И его взяла злость – оказывается, бежал на помощь негодяю.

– Помогите! – Голос был тонким. Василий притворился немощным, чтобы вызвать жалость у прохожего. Но какой здесь прохожий?

– Молчи, – сказал в сердцах Андрюша, намереваясь повернуть обратно. Сколько времени потерял…

– Андрюша! – Голос был близко. – Андрюша, счастье ты мое!

– Дед Артем? Почему вы здесь?

– Прелестно, великолепно, – раздался второй знакомый голос. – Мы никак не рассчитывали на вашу помощь. Это замечательно!

– И вы, Эдуард Олегович?

– Наша вина, наша вина, – сказал Эдуард. – И эта гроза, все за заборами, адский шум, ничего не слышно. – Пленники говорили сквозь маленькое окошко, голоса их доносились глухо.

– Обманул он нас, – объяснил дед Артем. – Притворился спящим, а потом ключи схватил и бежать. И замкнул.

– Мы виноваты, ах как мы виноваты! – сказал Эдуард. – Теперь он уже в лесу, в безопасности.

– Найдем, – твердо сказал дед Артем. – Отмыкай.

Андрюша нащупал замок, амбарный замок, крепкий.

– А где ключ? – спросил он.

– Ключа нету, – сказал дед Артем, – унес он.

Андрюша попытался сбить замок кирпичом, найденным рядом. Кирпич раскололся пополам.

– Не открывается, – сообщил он.

Все было мокрым. Весь мир был мокрым и холодным.

– Иди домой, – сказал дед Артем, – топор возьми, ничего не поделаешь.

– Глупо, – сказал Андрюша. Он хотел было добавить, что каждая минута на счету, а тут два… гм… человека дали запереть себя в подвале. Но сдержался, понимая, что все равно надо их спасать. – Иду, – сказал он и вдруг увидел, что из темноты на него глядит яркий тигриный глаз. Он сжался, колени стали мягкими… Но нет, это не глаза хищника, это фара. Кто-то ехал по дороге.

– Эй! – закричал Андрюша, как кричат моряки, завидя парус после года, проведенного на необитаемом острове. – Эй, стойте!

Мотоцикл ослепил Андрюшу. Голос Глафиры спросил:

– Что вы тут делаете?

– Это ничего, – донесся голос из погреба, – это хорошо. Не плачь, Эдуард, спасение пришло.

28

Элла сопротивлялась, утверждая, что мальчику Коле одному ехать в Красное после трудного дня в такую темень совершенно невозможно, но Коля был как кремень. Поедет, и все тут, только заправится – в сарае есть запасные канистры. Расстроен Коля был смертельно: такой день, столько событий, а его не было. Он был глубоко убежден, что, будь он в деревне, и мельница не сгорела бы, и медведь бы не погиб, и Веня не пострадал бы. Но дело прошлое, теперь же спасение зависело от Коли, и тут все препятствия были несущественны.

Веня проснулся, он был в сознании, но сильно страдал. Элла с Глафирой хлопотали возле него, а Коля с Андрюшей пошли в сарай.

– Василию не завидую, – сказал Коля. – Мы с милиционером его с утра возьмем. За ним еще дела найдутся.

– Может, с тобой поехать, чтоб не скучно было?

– Только машину перегрузишь, – сказал Коля. – Лучше за женщинами присмотри. Ты один тут мужик остался.

От похвалы стало приятно, хоть исходила она от мальчика.

– Как же этот Васька их скрутил? – рассуждал Коля. – Достань-ка мне масло с полки, ты повыше будешь, акселерат.

– Он на Эдуарда кинулся, зарычал, Эдуард струхнул, споткнулся о ящик, деда свалил. Остальное – дело техники.

– Это так, – согласился Коля. – Ну я поехал.

Андрюша помог выкатить мотоцикл за ворота, закрыл их, привычно ежась от дождя, глядя, как тает в струях воды красный огонек.

Напротив горел свет у деда Артема. Дед переживал. Был унижен. Может, навестить его?

Переходя улицу, Андрюша вдруг понял, что видит уже и дорогу, и темный забор деда. Три часа – начинает светать. Здесь рано светает. А спать не хочется. Дождь вроде бы стал потише, хотя за лесом все еще вспыхивали зарницы и перекатывался гром.

Короткий звук догнал Андрюшу: во дворе хлопнула дверь. Кто-то вышел. Звуки разносились далеко и гулко.

Снова тишина. Потом осторожные шаги по доскам, скрипнула калитка. Андрюша замер у дедова забора.

В калитке образовалась тень. Ангелина стояла, словно не зная, что делать дальше, куда идти.

– Эй, – тихо сказала она, – ты где?

Андрюша не откликнулся. Человек обычно чувствует, что зовут не его. И горькое подозрение мелькнуло в голове юноши – она зовет Василия, переживает за него, ждет, а все разговоры о живой воде, все сказки, ключи и компрессы – так, развлечение. «Все равно мы здесь чужие, – подумал Андрюша. – Вот приехали, уедем, а деревня будет жить дальше по своим странным законам… до тех пор, пока не построят здесь санаторий, не понаедут отдыхающие, которые обволокут своими, новыми и неинтересными легендами пушку на площади и странное название „Царицын ключ“.

Черная тень пронеслась по светлеющему небу, захлопали крылья. Ворон опустился на забор рядом с Ангелиной, четкий силуэт его громоздился над девушкой.

– Гришка! – обрадовалась Ангелина. – А я боялась, что ты не прилетишь! Нам спешить надо.

Ворон взмахнул крыльями, как будто стряхивал с них капли дождя.

– Подожди здесь, я сапоги надену, банку возьму.

Стукнула калитка. Андрюше стало стыдно, что он подглядывает. В это время тонкий длинный скрип раздался сзади. Андрюша оглянулся. Приоткрылось окошко, и он угадал голову деда Артема. Вдруг стало темно – у деда погас свет.

– Ты чего здесь стоишь? – Дед разглядел Андрюшу.

– Я Колю провожал. Потом хотел к вам зайти, а тут Гришка прилетел.

– Ты не мешай, – сказал дед, – нельзя мешать. И за ней не ходи. Все испортить можешь.

– Вы же не верили, – сказал Андрюша.

– Я и сейчас не верю. Но мешать нельзя, понимаешь?

Снова стукнула калитка. Ангелина в тонком плаще и высоких резиновых сапогах, с бидончиком в руке вышла на улицу.

– Пошли, – позвала она.

Ворон тяжело поднялся с забора и полетел к площади. Ангелина двинулась за ним – захлюпали по лужам сапоги. И все стихло.

– Ну вот, – прошептал дед, – нам и спать можно. Иди домой.

В голосе деда был приказ. И Андрюша подчинился приказу.

Перейдя улицу, он оглянулся. Белая бородка деда вновь возникла в загоревшемся окошке. Андрюша вошел во двор, притворил калитку. И остановился. Он представил себе, как Ангелина одна идет сейчас к холодному мокрому лесу… А Василий или его сообщник? Ее могут выследить. Разве ворон – защита?

Дед не велит. Но дед относится к этому как к сказке, а если вспомнить, что сейчас конец двадцатого века, что сказок не бывает, а случаются необъяснимые, вернее, объяснимые, но еще не разгаданные физические явления? Почему Ангелине будет хуже, если кто-то поможет ей, если кто-то будет ее охранять?

Андрюша рассуждал так и думал, как бы выбраться из двора, чтобы дед не заметил. Ведь можно идти поодаль, только охранять ее, не приближаться… На улице блеснула лужа. Прижав глаза к щели в воротах, Андрюша увидел, что дед в ватнике, в высоких сапогах и мятой треуголке стоит у своего дома, прислушивается. «Ах ты хитрец, – подумал Андрюша, – а сам-то решил идти за Ангелиной…»

Дед вышел, прикрыл осторожно калитку и засеменил по лужам к площади. «Все ясно, это снимает с меня моральные обязательства, – подумал Андрюша. – Где резиновые сапоги? Больше ничего не брать – только сапоги».

Он перебежал во двор, ворвался в сени, стал шарить в темноте.

Дверь из комнаты приоткрылась, выглянула Элла.

– Кто там? – прошептала она. – Это ты, Андрюша? Тише, Веня заснул. А Коля уехал?

– Все нормально. Я к деду Артему схожу.

– Три часа ночи, что за хождения? – сказала Элла скорбно. – И куда пропал Эдуард? Андрюша, если ты собираешься выходить на улицу, добеги до его дома. Может, он не спит… он обещал что-нибудь найти. Как ты думаешь, этично его разбудить?

– Этично, – сказал Андрюша. – Совершенно этично.

Он выбежал на улицу и, не скрываясь, не таясь, поспешил к площади. Да, надо заглянуть к Эдуарду. А может, не заглядывать? Пользы от него никакой, фельдшер он липовый, только переживает. Но, с другой стороны, Элле спокойней, если он рядом… «Ладно, постучу ему в окошко, – сказал себе Андрюша. – Передам и пойду дальше».

Он миновал деревья, скрывавшие пушку. Кто же из нее будет утром стрелять? Если старик не вернется, то впервые за много лет пушка не выстрелит. Так гибнут традиции. Не выстрелит раз, два, потом забудут и научатся вставать под будильник. Или вообще не встанут завтра утром? И птицы не будут петь, и коровы не дадут молока? Андрюша внутренне улыбнулся, но тут же вспомнил, как лежал, раскинув лапы, медведь возле мельницы…

У клуба он остановился. В окне Эдуарда горел свет. Андрюша приподнялся на цыпочки, заглянул – там никого не было. Из-под застеленной кровати выглядывало что-то синее. Андрюша постучал по стеклу. То ли подождать – может, Эдуард вышел по нужде, то ли бежать дальше, пока дед с девушкой не затерялись в лесах? И тут он услышал тихие голоса, доносившиеся из-за угла дома.

– Чего, – спросил знакомый высокий голос, – тебе чего не сидится?

– Она пошла, – ответил низкий бас. Василий? О чем он разговаривает с Эдуардом? Неужели они уже помирились? – И старик поперся. Треуголку надел и поперся.

– Старика мы пугнем. Старик нам не страшен. Так что иди быстро, не выпускай ее из виду и не догоняй. Понятно?

– Понятно, да неприятно. В лесу медведи ходят.

– Нет твоего медведя, пришил я его.

– Все равно лес… – басил Василий.

– Девчонке в лесу не страшно, а ему страшно? Икру по твоей трусости потеряли, теперь и золото прозеваем. Оставайся, жди милицию, она по тебе плачет.

– Ты меня не пугай. Если так дело пойдет, я скажу, кто был моим инициатором.

– Слово выучил! А доказательства? Я в лесу не был, я не хулиганил, у меня все в порядке, комар носу не подточит.

– Римма в магазине скажет.

– Не скажет. Это ты ей икру привозил, ты ей лекарства передавал и рыбу – все ты.

– Все равно посадят.

– Да иди ты скорей! Надоел, зануда.

– Я тебя подожду.

Эдуард грязно выругался и бросился в дом. В окно Андрюша видел, как он скинул пиджак, вытащил из-под кровати синий мундир, натянул его, схватил треуголку из ящика стола – и на голову. Андрюша стоял не дыша, не двигаясь – совсем рядом, за углом, слышалось тяжелое дыхание Василия.

Вот тебе и тихий фельдшер, интеллигентный человек. Значит, это он убил медведя и сжег мельницу…

Эдуард-привидение метнулся по комнате, вытащил из шкафа складной зонтик. Все, к Вениамину он не пойдет, больные его не интересуют… Андрюша переступил с ноги на ногу и чуть не попался: дыхание Василия прервалось, но тут скрипнула дверь, свет в комнате погас. Эдуард был на улице. Андрюша вжался в стену.

– Пошли, – сказал Эдуард. – А куда идти, знаешь?

– Знаю, к Волчьему логу. Куда же еще?

Две темные фигуры отделились от угла здания и поспешили к лесу.

Андрюша понял, что выхода у него нет, только за ними! И не выдавать себя, пока возможно. На его стороне внезапность…

29

Сначала Андрюша шел быстро – ему показалось, что, если все те, кто идет впереди него, свернут на какую-нибудь тропинку, то он проскочит мимо и придется тогда плутать по незнакомому лесу… Он спешил, боясь отпустить от себя Эдуарда и Василия.

Они уже вошли в лес, где под деревьями было совсем темно, и Андрюша чуть не налетел на них, выскочив из-за толстого ствола. Совсем рядом скользнул луч фонарика, он шастал по листве и стволам, потом метнулся вбок, осветил позумент на камзоле и погас. Эдуард и Василий решали, видимо, по какой тропе идти. Андрюша зажмурился и услышал, как, перекрывая неровный стук капель, срывавшихся с листьев, запела первая птица. Услышав ее, принялась выводить несложную мелодию вторая, третья. Начиналось утро.

Андрюша старался держаться сзади, а на ровных участках дороги отставал настолько, что силуэты преследуемых сливались с сеткой дождя. Эдуард с Василием тоже шли осторожно, приостанавливались на поворотах.

Так прошло более часа. К пяти в лесу рассвело, дождь почти перестал. Вот-вот должно было взойти солнце, приближение его ощущалось в растущем буйстве птичьих голосов.

Лесная дорожка, кое-где заросшая, кое-где протоптанная плотно и широко, вывела к узкой и длинной долине, по которой протекал ручей. В зарослях тростника просвечивала вода, взрябленная дождем. Дорожка выбежала на берег и шла по опушке, но Андрюша не решился выйти на открытое место и потому пробирался кустами по краю леса, где с каждой ветки за шиворот сыпались ледяные капли.

Что-то тяжело вздохнуло в тростниках, взлетели утки, и сверху Андрюша увидел скользкую черную спину какого-то чудовища, которое медленно пробиралось к полосе открытой воды. Эдуард с Василием тоже заметили чудище и остановились. В тишине до Андрюши донесся высокий голос Эдуарда:

– Крокодил!

– Не, – ответил Василий, – крокодилы у нас не водятся. Сом это, о нем давно известно, что здесь обитает. Только ничем его не взять. Даже пулей.

– И не нужно, – сказал Эдуард. – Мясо у него несъедобное.

– И мясо паршивое, – согласился Василий.

Сом на секунду выставил из воды тупое рыло с маленькими тусклыми глазками, пошевелил усами в метр длиной и ушел в глубину, взбаламутив воду. Тростники долго еще покачивались, а утки летали над водой, не решаясь опуститься.

Дорожка подвела к самой воде. Здесь, в узкой горловине, ручей бурлил горным потоком, и переходить пришлось по скользкому бревну. Затем тропинка ушла в сторону от ручья, вверх, в светлую и прозрачную березовую рощу. Андрюша перебегал от ствола к стволу, солнце неожиданно выскочило из-за горизонта, разорвав облака, его лучи ворвались в рощу, прорезав ее насквозь.

Эдуард и Василий остановились перед громадным серым валуном. Фельдшер наклонился и пошел вокруг камня. Василий закурил, потом зашагал дальше. Эдуард догнал его.

Когда Андрюша достиг того же места, он увидел на валуне слова «Царицынъ ключъ», выбитые глубоко, резко.

У камня дорожка кончалась, и Андрюша понял, почему Эдуард бродил вокруг – он искал следы.

Эдуард с Василием почти скрылись за деревьями. Высокая мокрая трава доставала до коленей, и Андрюша шел по узкой тропинке, протоптанной недавно. Тропинка вновь привела к ручью, к тому же, что впадал в тростниковое озеро. За ручьем к берегу, отороченному полосой камней и песка, подходили строем мрачные ели. Там и скрылись Эдуард с Василием.

Черный еловый лес не хотел пропускать, словно сторожил заколдованную страну. Стволы стояли тесно, сухие ветки, тонкие, колючие, хлесткие, с оттяжкой били по рукам и по лицу, и уже через несколько шагов Андрюше показалось, что он заблудился навсегда и безнадежно. Он остановился и услышал, как впереди трещат сучьями, продираются вперед, ругаются преступники. Вскоре он не только догнал их, но чуть не налетел на Василия. Шофер бился, дергался на небольшой прогалине, и Андрюша не сразу сообразил, что же произошло. Потом понял – Василий угодил во владения лесного паука, затянувшего седой, сверкающей каплями дождя сетью-занавесом ход между елями. Василий плясал, дергался, матерился, выдирая руки из клейких цепей. Паук размером с блюдце сидел на краю паутины и ждал, когда же его жертва успокоится.

– Эдик! – кричал Василий. – Кончай гоготать! Он же ядовитый!

Эдик не гоготал, просто от страха у него изо рта вырывались странные кудахтающие звуки.

– Я, – выговорил он наконец, – я пауков боюсь.

– Режь! – закричал Василий. – Режь, говорю!

Эдуард поднял зонт, как шпагу, сделал несмелый выпад.

– Коли! – вопил Василий. – Он же меня гипнотизирует!

Паук и в самом деле рассматривал свою жертву. Может быть, ему давно не попадались люди.

Эдуард, зажмурившись, принялся молотить зонтом по паутине, и в конце концов она покачнулась, нити обвисли.

– Да ты меня-то не бей! – кричал Василий.

Паук, поняв, что завтрак упущен, исчез за темным стволом. Василий начал отрывать от себя прилипшие нити, а Эдуард сказал:

– Пошли дальше, а то упустим.

– Ты первый иди, – сказал Василий. – Не знаю, сколько их тут понавешено.

Поспорив, они пошли рядом, плечо к плечу. Фельдшер не выпускал из рук зонта, размахивал им, обламывал сучья.

Андрюша двинулся следом. Нагнулся, проходя под рваным занавесом паутины, миновав его, оглянулся. Паук выполз на ветку и начал чинить сеть. Он взглянул вслед Андрюше, и тому показалось, что паук подмигнул ему, чего, конечно, быть не могло.

Темный еловый лес внезапно поредел, и Андрюша вновь увидел Эдуарда и Василия. Они стояли у сгнившего некогда полосатого шлагбаума, упавшего на камни неширокой, мощенной булыжником дороги возле покосившейся маленькой будки, покрашенной в черную с белым елочку. Дорога начиналась от елей внезапно, будто выскочила из-под земли. А на холмике у самой дороги на солнышке сидели рядом дед Артем и Ангелина. Перед ними был расстелен на траве белый платок, лежало полбуханки хлеба, несколько яиц и огурец. Поодаль на суку, нависшем над дорогой, сидел ворон. Из клюва торчал кусок хлеба.

Андрюша присел за кустом и пожалел, что ему не пришло в голову взять с собой съестного.

Видно, та же мысль посетила и Эдуарда.

– Проголодался я, – тихо сказал он Василию. – А у меня дома еще банка икры осталась… Выкинуть надо бы, а жаль, я в отпуск хотел съездить к бывшей теще в Ялту. Взял бы с собой.

– Дай поесть, – сказал Василий. – Я в подвале сидел.

– Потерпи, – прошептал Эдуард, – прошу, потерпи.

– И выпить бы. Надоело. Всю жизнь терплю. Всех убью!

– Возьмем клад, будет полная свобода.

– А вдруг денег мало? – спросил Василий, и у него громко заурчало в животе. Он сердито стукнул по животу кулаком, ворон Гришка заглотнул хлеб и взлетел с ветки.

– Ты куда? – спросил дед Артем.

– Сейчас, – ответил ворон и полетел назад, осматривая дорогу.

Василий с Эдуардом нырнули в кусты, замерли. Андрей сжался. Ворон сделал круг над кустами и вернулся обратно.

– Там есть кто? – спросил дед.

Ворон щелкнул клювом, Ангелина кинула ему кусок хлеба.

– Идти бы надо, – сказала она, – солнце уже поднялось. Парит.

– Сейчас, – сказал дед. – Он насытится и полетит.

– Только ты, дедушка, снаружи подожди. Может, и в самом деле надо, чтобы я одна пошла?

– Подожду, подожду, хоть и не верю я в это.

– А чего пошел тогда?

– Тебя одну оставлять не хотел. А вдруг Васька тут ходит?

Ворон поднялся и медленно полетел вперед. Артем и Ангелина собрали остатки еды в платок, дед сунул узелок в заплечный мешок.

– Не доели, – сказал Василий с ненавистью, – зажрались…

Преступники крались по кустам, а дед с Гелей шли неравномерно: то быстро, если ворон припускал вперед, то медленно, если он поднимался выше и кружил, припоминая дорогу. Иногда до Андрюши доносились обрывки их разговора.

– Это его дорога, – сказал дед Артем. – Ее мой отец видел…

– А почему не достроил? – спросила Ангелина.

– Может, указание получил, что не приедет императрица, а может, деньги кончились…

Перебивая слова деда, до Андрюши донесся злой шепот Василия:

– Слышишь, кончились деньги! А мне за что в тюрьму садиться?

– Врет все дед, – успокоил его Эдуард. – Потому и не достроил майор, что деньги спрятал. Дураку ясно.

Дорога пошла вверх между крутыми каменистыми холмами, снова вышла к ручью, он стал теперь узким, тек круто, звенел хрусталем по камням. В бочажке лениво кружились хариусы метровой длины. Андрюше пришлось выйти на дорогу, потому что она шла вокруг большой скалы: слева отвесный склон, справа обрыв.

На скале на большой высоте были выписаны белой краской метровые буквы: «Сандро Шейнкманишвили. Одесса, 1973».

– Смотри, – долетел возглас деда, – и сюда турист добрался!

– Они везде проникают, – сказала Ангелина. – Помню, проходили через деревню, пели про дикий Север, про моржей, иконы спрашивали.

– Экологическая угроза. Обязательно лес спалят!

Дед с Ангелиной исчезли за поворотом, и больше ничего не было слышно, кроме пения птиц да журчания ручья внизу.

30

Перевалив через горб горы, дорога покатилась вниз, в тесную долину, окруженную зубцами темных скал. Ручей исчезал в яркой зелени трав и появлялся вновь уже по выходе из долины. Попасть туда было нелегко. Сверху Андрюша видел, что дорогу, прорезавшую полукруг скальной стены, перегородил обвал. Перед баррикадой глыб, как перед закрытой дверью, остановились Ангелина с дедом. А где же бандиты? Ага, вот они, присели за скалой метрах в двадцати от завала.

Дед и Ангелина глядели на Гришку, который поднялся высоко вверх и кружил, будто забыв, куда двигаться дальше. Андрюше видно было, как старик первым полез вверх, положив на дорогу мешок с едой, чтобы не мешал. Ангелина взобралась следом, вот они уже смотрят сверху на зеленый стакан долины. В небе появились черные точки, они росли, приближаясь к Гришке, и тот нырнул вниз, видно, испугавшись, – к нему приближалась целая стая громадных летучих мышей. Они окружили Гришку, закрутили, потом от стаи отделилось черное пятно – распростерши крылья, ворон планировал, рывками приближаясь к земле. Он исчез за завалом, а стая, сделав круг, повернула обратно… Дед и Ангелина, спотыкаясь, бросились к нему. И тут же из-за камня поднялась неуклюжая фигура Василия, он кинулся к завалу, схватил мешок с едой, потащил к себе. Эдуард, поднявшись, шипел на него, махал руками:

– Брось, тебе говорят, брось, увидят!

Мешок был, видно, плохо завязан, раскрылся, из него посыпались на дорогу куски хлеба, покатились яйца и огурцы. Василий кинулся подбирать добро. Он заталкивал в рот яйца и огурцы, чавкал и рычал так шумно, что, видно, дед услышал – его голова вновь показалась над завалом. Эдуард нырнул за камень, а Василий продолжал ползать по дороге. Голова деда тут же исчезла. Эдуард кусал ногти и топал ногой.

– Все пропало! Увидел он тебя, понимаешь, увидел!

– А они и сами не найдут, – невнятно сказал Василий. – Гришку-то пришили. Нельзя туда ходить, понял?

Андрюше сверху было видно скрытое от Эдуарда: там, за завалом, по узким остаткам дороги, прижимаясь к скале, спешили прочь дед и Ангелина. Ангелина прижимала к себе Гришку, дед нес пустой бидон. Они осторожно спустились с обрыва и начали пробираться по краю зеленой поляны, перепрыгивая с камня на камень. Однажды дед оступился, и нога его ухнула в зелень. Андрюша понял, что зелень эта – трясина.

Ангелина с дедом обогнули половину зеленой топи и приближались к дальней стене долины, где из трясины торчали пальцами деревянные столбы – остатки моста. Эдуард уговорил Василия проползти вперед, забраться на завал. Увидев, что старик с девушкой ушли далеко, Василий вскочил на ноги и крикнул:

– Стойте! Вы куда?

Его крик настиг беглецов, но не остановил. Они оглянулись и исчезли в узкой расщелине среди скал. Василий скатился вниз, к зеленому полю.

– Стой! – крикнул ему Эдуард. – Меня подожди!

– Еще чего! – огрызнулся Василий. – Без тебя доберусь!

Он влетел в зелень большим прыжком и не сразу сообразил, что почва не держит его – жидкая грязь брызнула из-под ног, пачкая салатную траву. По инерции он пронесся еще два шага, завяз по колено, вырвал с трудом ногу, рванулся дальше… Уйдя в трясину по бедро, Василий повернул назад и только тут обнаружил, что до берега уже метров шесть.

– Эй! – крикнул он Эдуарду. – Дай руку!

– Как же я дам? – Эдуард понял, в чем дело, и замедлил спуск к болоту. – Сам выбирайся. Убежать от меня хотел!

Василий рванулся к нему и погрузился по пояс.

– Ты чего?! – вдруг испугался Эдуард, увидев тоску в глазах шофера. – Погоди!

Андрюша побежал со своей горы вниз, к завалу, и через несколько шагов потерял людей из виду. Когда он снова увидел их, Эдуард метался по берегу, протягивая Василию зонтик. Андрюша оглянулся – нужна какая-нибудь палка, шест, но вокруг не было ни единого деревца. Лес остался далеко позади.

Василий погрузился по шею, глаза его вылезли из орбит.

– Не могу! – крикнул ему Эдуард. – Прощай!

– Эдик, – хрипел Вася, – спаси, я тебе все деньги отдам, и клад себе бери, только спаси меня!

– Я бы рад… – расстраивался Эдуард. – Я бы рад…

– Вылезу, убью! – закричал Василий.

– Прощай, – развел руками Эдик. – Ты не мучайся, сразу ныряй.

– Нет, сволочь! – отказался от совета Василий. – Я на твердом стою! – Жижа подобралась ему к подбородку.

– Стоишь? – переспросил Эдуард. – Ну и ладушки. Это изумительно. Это восхитительно. Замечательно. Стой.

– Эдик! – закричал Василий. – Я тебя под суд подведу!

– Не надо. – Эдуард концом зонта стряхнул с майорского сапога грязь. – Ничего это тебе не даст. Стоишь ведь, не тонешь? Я за ними сбегаю, клад отберу – и к тебе. А ты подожди. – И Эдуард пошел по краю трясины с камня на камень вдоль стенки, как недавно шли дед с Ангелиной.

– Эдик! – неслось ему вслед. – Эдик, погибну! Вернись! А то скажу, как лекарствами торговал! И где иконы лежат!

– Молчи, подонок! – Эдик подобрал ком земли и кинул так, что он упал в воду рядом с Василием, колыхнул топь и обрызгал шофера до затылка – голова стала бурой от грязи и без слов хрипела с ненавистью вслед фельдшеру. – Терпи, – сказал Эдик, – твой вид отвратителен. – И легко с камня на камень поспешил к расщелине.

Андрюша подождал, пока он скроется, и перебрался через завал. При виде его Василий заморгал глазами, всхлипнул с надеждой:

– Студент… Студент, спаси, я все скажу!

– Стой! – сказал Андрюша без жалости. – Чего мне тебя жалеть! Грязь для тебя оптимальная окружающая среда.

– Студент! – шипела голова. – Интеллигентный человек!

– Я тебя буду спасать, а Эдуард в это время на Ангелину нападет? Он же бессовестный.

– Студент! – упрямился Василий. – Я с тобой поделюсь. У меня облигации есть… Не хочешь? Убью!

Из трясины возникла лягушка, большая, зеленая, с белым гладким пузом. Приняв голову Василия за камень, вспрыгнула на нее и удобно уселась. Как шляпа. И пялила бессмысленные глаза на Андрюшу. Под тяжестью лягушки Василий ушел в воду еще глубже, даже подбородок скрылся в трясине. И он замолчал, чтобы не наглотаться.

– Я вернусь за тобой. Если он обманет, я вернусь, – сказал Андрюша и направился к глубокой темной расщелине.

31

Шаги в расщелине раздавались гулко, по стенам стекала вода, вливаясь в ручеек, что журчал по дну. Воздух был удивительно чист, пахло озоном, словно тут недавно ударила молния.

Скалы над головой сомкнулись, стало совсем темно, но через несколько шагов впереди забрезжило пятнышко света. Свет исходил от фонаря Эдуарда. Тот стоял перед новым завалом из рухнувших сверху глыб и шарил по нему лучом, разыскивая щель.

– Не может быть, – бормотал Эдуард дрожащим голосом. – Они завалить ее не успели бы… – Свободной рукой он раскачивал камни, ища тот, слабый, которым был закрыт путь. Раздался грохот, посыпались новые глыбы. Фельдшер отпрыгнул назад. – Ногу! – взвыл он. – Ногу зашибли, сволочи!

Андрюша вдруг понял, что не хватает привычного звука – пропало журчание ручейка, под ногами было сухо. И повернул обратно.

Услышав впереди журчание, Андрюша провел рукой по стене и обнаружил у самой земли дыру меньше метра диаметром, из нее и изливалась вода. Было страшно. А вдруг отверстие сузится? А вдруг и в самом деле обвал случился только что?.. В отдалении снова раздался грохот – Эдуард продолжал ворочать камни.

Андрюша сунул руку в низкую щель, и пальцы нащупали что-то мягкое. Птичье перо. Большое птичье перо.

Сомнения исчезли. Нагнувшись, Андрюша втиснулся под низкий свод. Пришлось передвигаться ползком, перебирая руками в ледяной воде. Острый край сталактита полоснул по ладони… Ход шел вверх, но не сужался. Андрюша уже не боялся, что он сузится. Но путешествие казалось бесконечным, саднила рука…

Наконец в лицо ударил ослепительный солнечный свет. Андрюша зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что свет пробивается сквозь зелень листвы. Здесь уже можно было встать на четвереньки, еще немного, и он поднялся и раздвинул мягкие ветки.

Он стоял на краю небольшой зеленой долины, заросшей деревьями и кустами, замкнутой с дальней стороны отрогами высокой горы.

Здесь было тепло и сухо. Только звенели комары, принявшие его за долгожданный обед. Андрюша отмахнулся от них и увидел свою ладонь – она была располосована, из открытой раны текла кровь. Чтобы смыть ее, Андрюша опустил руку в ручеек, который исчезал в черной пасти скалы. Кровь розовым облачком унеслась с водой, края царапины побледнели. Он вытащил из ледяной воды руку и увидел, что кровь уже не течет, а рана затягивается на глазах.

Андрюша вымыл в ручье лицо и снова взглянул на свою рану. Рана окончательно затянулась, лишь светлый шрам напоминал о ней.

– Сказка, – произнес Андрюша и пошел дальше, вверх по ручью, не глядя еще по сторонам, потому что не мог оторвать взгляда от собственной руки. – Нет, – сказал он, остановившись через несколько шагов, – этого не может быть.

– Что делать, – отозвался знакомый голос. – Я тоже не допускал такой мысли, а ведь являюсь коренным уроженцем!

Андрюша раздвинул кусты и оказался на прогалине, где стояла белая мраморная скамья, а на скамье сидели дед Артем и ворон Гришка, живой, здоровый, но насупленный.

– Я, понимаете, руку раскроил, – сообщил Андрюша.

– А Гришка успел подохнуть, – сказал дед, – то есть находился в состоянии клинической смерти.

– Винивидивичи, – хрипло сказал ворон.

32

– Где Геля? – спросил Андрюша.

– За водой пошла к ключу. Там она в чистом виде.

– Зачем вы ее одну отпустили?

– Ей захотелось. Хоть и суеверия, зачем портить картину?

– А Василий в болото попал, – сказал Андрюша.

– Потонул? – спросил дед спокойно.

– Нет, по шею сидит. Надо будет на обратном пути захватить. На Эдуарда надежды мало.

– На кого? – удивился дед.

– Эдуард Олегович, фельдшер ваш. Разве не понятно? Они с Василием заодно, он и есть второе привидение. Это он все организовал, и с икрой тоже, и лекарствами торговал, и молоко они разбавляли. У него даже икра дома осталась, целая банка, теще хочет отвезти в Ялту.

– Улика, значит, – сказал дед. – Это ужасно. А они что, выследили нас?

– Я потому и пошел, что испугался – их двое.

– Ага, их двое, а нас четверо. – Дед шлепнул Гришку по крылу. – Ах мерзавец, ах хитрец, даже в погребе со мной остался! Ваську выпустил, а сам остался! Все рассчитал, мерзавец…

– Дедушка! – послышался крик Гели. – Иди сюда. Я воды набрала.

– Идем, – откликнулся дед. Гришка хотел было возразить, но потом махнул головой, соскочил со скамьи и пошел впереди пешком, поглядывая на небо. – Опасается, – пояснил дед. – Летучие мыши здесь вместо сторожей. А Гришка, с их позиции, предатель.

– Филлантррроп, – откликнулся ворон.

– Ну как знаешь. Я же тебя не осуждаю. А где Эдик-то?

– Он в пещере заблудился. У завала застрял.

– Это точ-на, – сказал дед. – Мы тоже сначала чуть не промахнулись. Дорога хитрая, видно, завал еще майор устроил.

Трава раздалась, открыв дорожку, выложенную плитами аккуратно, одна к другой. Дорожка раздвоилась, уткнувшись в прудик, окруженный мраморным бордюром. Камень кое-где раздался, осел, между плитами тянулась трава.

По ту сторону пруда виднелась каменная ротонда, которую берегли львы, мирно положившие морды на лапы. Внутри стоял мраморный медведь в натуральную величину, из его пасти бил небольшой фонтан воды. Что это живая вода, Андрюша догадался сразу, потому что увидел, как к источнику направляется крупный заяц, держа на весу пораненную лапу. Кося глазом на Ангелину, стоявшую поодаль с бидоном в руке, заяц подскочил под фонтан и замер. Вода смыла с лапы кровь, заяц промок, Ангелина засмеялась. Гришка гаркнул, отгоняя зайца, и тот громадным прыжком сиганул через резные каменные перила между колоннами. Ангелина увидела Андрюшу.

– За нами шел? Ах ты, любопытный!

– Он охранял тебя, – сказал дед серьезно. – Там не только Васька, там и его дружок Эдуард.

– Этот тоже? А раков вы видели?

Раки сидели в прудике, их было три. Зеленые, метровые, глупые, они таращили глаза на пришельцев сквозь прозрачную воду. Вокруг раков медленно плавали золотые рыбки.

Андрюша увидел за деревьями темную крышу. Бревна, из которых был сложен маленький домик, давно уже проросли, и он стал похож на купу деревьев. Ржавая крытая железом крыша чудом удержалась в буйном переплетении ветвей.

– Я пойду, – сказала Ангелина, – мне надо спешить.

– Идите, – согласился Андрюша. – Я вас догоню. – Он пожалел, что не взял с собой фотокамеру. Едва ли он вновь попадет сюда. Не потому, что путь труден или далек: может, дорога все-таки тупиковая? Открылась по сказочному велению и закроется вновь, пока через сто или двести лет не понадобится еще одной Ангелине спасать своего возлюбленного.

– Санаторий здесь построим, – сказал дед Артем. – Корпуса, травматологическую лечебницу, ванны…

Ангелина поглядела на поляну, на ротонду, на глупые морды раков и сказала:

– Жалко.

– Жалко, – сразу согласился дед и пошел вслед за Ангелиной. – Значит, так, – продолжал он, – устроим здесь заповедник союзного значения и проведем отсюда трубопровод… – Голос старика глохнул в зарослях, треуголка его мелькнула еще раз над листвой…

Андрюша заглянул в домик. Там было сумрачно и пусто, застарело, извечно пусто… Когда-то здесь жили люди, да давно ушли. На скамейке валялся медный ковш, две плоские бутылки забыты на полуразвалившейся печке. И еще одна треуголка… Андрюша протянул руку, и треуголка рассыпалась, а он подумал: вот здесь, наверное, и скрывался секунд-майор от царских посланцев, здесь и умер, забытый всеми. Может, где-то возле дома лежит его скелет, если не погиб он в лесу… Ржавая шпага без ножен торчала рядом с широкой лавкой. Шпагу Андрюша решил взять с собой, отдать деду. Пускай лежит она в корпусе санатория или в правлении заповедника под стеклом.

Андрюша наклонился, чтобы достать шпагу, и увидел под лавкой сундучок. Потащил сундучок на себя. Тот был окован железными полосами и закрыт.

– А вот и клад, – подумал Андрюша вслух и понес сундучок наружу. – Тоже передам деду, – решил он.

Так он и выбрался из домика-дерева – сундук прижат к животу, за ремень заткнута шпага с позолоченной гардой. Но далеко не отошел, потому что услышал знакомый и неприятный слуху голос.

– Руки! – повторял этот голос занудно. – Руки!

Андрюша увидел, как по дорожке к ротонде пятятся Ангелина и дед. Дед держит обе руки кверху, Ангелина – одну, во второй драгоценный бидон. Под ногами у них путается, тоже отступает ворон, а шагах в десяти надвигается невероятная фигура со сложенным зонтом в руке, оборванная до удивления, в клочьях камзола, без треуголки, страшная, одичавшая, задыхающаяся.

– Где клад? Где клад, я спрашиваю?

Дед и Ангелина молчали.

– Клад где? Убью, мне терять нечего! Ставь бидон на землю!

Ангелина опустила бидон на дорожку.

– Назад! Еще назад!

Эдуард достал ногой до бидона, толкнул его, вода хлынула по дорожке, растеклась по камням, и тут же в щелях между ними полезли вверх тонкие зеленые ростки.

– Где клад?

– Эдик, – сказал дед, – не нужен нам твой клад. Оставайся здесь и ищи сколько твоему сердцу угодно. Отпусти нас. Нам нужно живую воду отнести. А ты ее разлил.

– Хватит, – сказала вдруг Ангелина, – надоело мне!

Она спокойно шагнула вперед, подобрала бидон.

– Не смей! – крикнул Эдуард.

Андрюша все эти долгие секунды никак не мог распутаться в сундуке и шпаге – сундук он не догадался поставить, и тот, тяжелый и неудобный, мешал вытянуть шпагу из-за пояса.

– Стой, подлец! – сказал Андрюша. Ему показалось, что говорит он значительно и веско, но голос сорвался на высокой ноте.

Эдуард оглянулся и увидел сундук. Он не увидел ни шпаги, ни Андрюши – он видел только сундук.

– Мой! – крикнул он и кинулся к нему.

Он налетел на Андрюшу, как бешеный бык, схватил сундук, рванул на себя, не удержал, тот упал, щелкнул, раскрылся, и из него стаей голубей разлетелись листы бумаги. Эдуард прыгнул вперед и накрыл собою сундук. Ожесточившись, Андрюша сделал выпад шпагой и с размаху воткнул ее в зад фельдшера. Тот взвизгнул, но добычу не выпустил. Андрюша уже понял, что сундук пуст – серебряная монета выкатилась из него, побежала, сверкая на солнце, по дорожке к круглому прудику и улеглась на бордюре.

– Так я и думал! – сказал дед, подобрав один из листов. – Это отчет. Об израсходовании государственных средств.

– Значит, денег нет? – спросил Андрюша.

– Откуда же им быть? Наш предок реабилитирован! Посмертно!

– Я пошла, – сказала Ангелина. – Веня ждет.

Дед собирал листы отчета.

– Ты справишься? – спросила Геля Андрюшу.

– Справлюсь, – ответил тот, отбрасывая ногой в сторону зонтик. – Идите. И вы вставайте, Эдуард!

Эдуард не отвечал. Одной рукой он держал себя за уколотое место, второй шарил внутри сундучка, все еще не веря, что тот пуст.

– Подлец, – сказала Ангелина, проходя мимо. – Еще Ваську простить можно, а вас никогда.

– Где деньги? – кричал Эдуард, не видя никого вокруг.

Монета, сверкающая на краю пруда, попалась его отчаянному взору. Эдуард пополз к ней по дорожке. Зеленые раки удивленно глядели на него – думали, свой. Неловко дернувшись, Эдик свалил монету в воду и тут же рухнул вслед за нею и сам, а раки подняли клешни, словно желая защитить сверкающее сокровище.

– Я за Ангелиной побежал, – сказал дед. – Вдруг там Васька?

– Не бойтесь, – сказал Андрюша, – он теперь тихий.

Эдуард барахтался в прудике живой воды, сражаясь с раками, и победить в этой схватке никто не мог. Любая рана, любая травма затягивалась тут же, оторванная лапа на глазах отрастала у рака, наверное, если бы кто из врагов откусил Эдуарду голову, и она отросла бы заново. Но голову раки фельдшеру не откусили, и тот вырвался из их объятий, вылез на берег, голый, белый, в свежих шрамах, и пополз обратно к сундучку, сжимая в кулаке серебряный рубль.

Андрюше надоело смотреть на фельдшера. Он сунул шпагу за ремень и огляделся. Увидел заросшую подорожником тропинку. «Пройду по ней немного, – решил он. – Пять минут ничего не меняют».

Раздвигая ветви розовых кустов и лопухов, схожих с бананами, увернувшись от здоровенного шмеля, Андрюша миновал домик.

Заросший мхом склон холма не пружинил, был твердым, но твердым иначе, чем камень, – эту разницу нельзя было выразить в словах или даже в мыслях, но она была. Андрюша опустился на корточки, оторвал пальцами слой мха и увидел неровную, шершавую поверхность металла. «Железная гора», – подумал он и взобрался на вершину этого небольшого крутого холма. Буйная зелень долинки вокруг источника осталась внизу, здесь дул ветерок и было прохладней. Отсюда была видна крыша домика секунд-майора, скрытая зеленой шапкой листвы, белый купол ротонды и темный изумруд прудика… Андрюша огляделся. Долина Царицына ключа была кругла и ровным дном похожа на большой кратер, а металлический холм горбился как раз в центре этого кратера. И Андрюша понял, что, вернее всего, сюда в незапамятные времена упал огромный метеорит. Принесенные из глубины космоса странные соединения тамошних неведомых веществ пропитали родник, бьющий из земли, сказочной силой, и вода здесь приобрела свойства, которых нет больше нигде на свете.

А может, и не это? Может быть, эта металлическая глыба рождена в недрах земли и выдавлена оттуда сжатием или вулканическим взрывом? И сила ее в сочетании элементов, родивших живую силу воды?

Дальше, за откосом, что-то светлело. Спустившись туда, Андрюша увидел на холмике, поросшем короткой травой, покосившийся крест. Трава там знала, что нельзя подниматься высоко, нельзя скрывать в буйстве своем память о том, кто здесь похоронен.

Рядом скамеечка, словно кто-то приходил сюда.

На кресте прибита табличка. Надпись почти выцвела, но под ярким солнцем Андрюша смог прочесть:

«Ее Императорского Величества Преображенского полка секунд-майор Иван Полуехтов скончался декабря 8 дня 1762 года.

Мир праху твоему, отец и муж».

Андрюша присел на скамейку. Значит, он жил здесь, и сказка лгала, потому что сказки придумывают люди, которые не все знают. Никому в деревне не открыла Елена, что майор не погиб, а остался у своего ключа и жил тут еще долгие годы…

И вдруг Андрюша понял, что он – это не он, не Андрей Семенов, студент из Свердловска, а секунд-майор Иван Полуехтов, изгнанник и отшельник. Осенний ветер дует над этим холмом, майор думает о том, что то ли когда-то этот железный холм упал с неба, подобно огненным камням, и принес на землю тайну и живительную силу со звезд, то ли вылез из земли, а эта живая вода – само естество нашего подлунного мира… Тоска и одиночество владели им – тешила лишь надежда, что придет Лена, придет и останется здесь на неделю, скажет в деревне, что поехала к родным в Пензу. Обещала любезная пожить с ним, малыша возьмет, младшего, других нельзя, проговорятся…

Майор сунул руку в карман камзола, вытащил серебряный рубль – нужны ли кому эти деньги, оставшиеся от царской казны? Ясное дело, никто не поверит, что он все истратил на работу, не крал, не обманывал, не утаивал. Не докажешь… Секунд-майор поглядел на рубль с профилем императрицы, кинул вдаль, в траву, а сверху спустился камнем верный Гриша, подхватил монету и унес. Может, подняться сейчас, вернуться в Петербург, там жизнь, там балы и маневры, разговоры о политике и дворцы на набережных? Но нужно ли тебе это, Иван Полуехтов, ты же сидишь, годы проходят в забвении и ничтожестве, ждешь одного – как послышатся шаги у порога твоего домика. Придет твоя Елена, уже немолодая, растолстела, руки огрубели от работы, одна свой позор несет – мужиков нету, а она от кого – от духа святого третье дитя в люльке качает? А верна, через лес по дыре черной ходит и ходит к своему Ванечке, а Ванечка хоть и не хворый – как тут захвораешь, если вода живая, только от тоски пропадешь, – но стареет Ванечка, сварливый стал.

Елена говорила: «Убежим, уйдем на юг, на Волгу, на Кубань». Но не тянет уже к людям, да и не может бывший секунд-майор заниматься разбойничьим делом или крестьянским трудом. Лучше останется он до смерти, как часовой на посту, у живой воды.

Порой станет совсем невмоготу, выходит тогда секунд-майор к людям в парадном мундире, при шпаге, идет лесом, близко к домам не подходит, но на дымы глядит, на ребятишек играющих – на своих в особенности. Ребята крепкие – еще бы, вода живая в речке подмешана, немного, а для здоровья хватает.

Иногда в лесу кого встретит… И люди уж знают, но считают его за неживой призрак, опасаются, бегут. Иногда встречает знакомого медведя, его еще в бытность в деревне учил из пушки стрелять. Медведь все ходит к пушке и, видно, медвежат научил.

«Помру я, – подумал спокойно майор, – куда денешься? Помру. Пускай Елена здесь меня похоронит, отсюда вид хороший, далеко на горы смотришь, на холодные вершины, на облака бегущие, на птиц перелетных. Птицы опускаются у родника, раны лечат. И пройдет много лет, и попадет сюда какая душа, увидит мой крест и поймет мою печаль, и поймет, что эти годы жил я одной любовью, и без нее давно бы помер без следа и без могилы…»

Крест стоял на зеленом косогоре, покосившийся крест, одинокий, как тот майор. Впрочем, давший начало целой деревне – и Кольке, и Глафире, и Ангелине…

Надо идти обратно. Фельдшера оставлять нельзя, напакостит чего-нибудь, будет деньги искать, ротонду разрушит.

33

«Может быть, – думал Андрюша, подгоняя сквозь черную пещеру присмиревшего Эдуарда, – назовут санаторий или заповедник именем майора Полуехтова. Да вряд ли – он фигура как бы внеисторическая, не борец, не мститель. А жалко…» Эдуард постанывал. В одной руке он нес крышку сундука, в другой сжимал серебряный рубль с портретом толстой востроносой бабы с грудями, как жернова.

– Украли, – повторял он и вздыхал. – Мошенники, грабители. Я же хотел для народа.

Когда они вышли из расщелины и впереди показалась трясина, Эдуард заволновался и сказал:

– Надо оказать помощь Василию. Мы гуманисты или нет?

– Гуманисты, – сказал Андрюша. – Сейчас принесете палку и вытащите.

Но палка не понадобилась. Они увидели, что Василий все так же стоит по горло в трясине, а на бережку сидит на корточках дед Артем с бумагой на коленях, рядом длинный шест. И пока они шли вокруг топи, Василий монотонно перечислял свои и Эдуардовы грехи, а дед в паузах приободрял его:

– Давай, давай, преступная твоя физиономия, все выкладывай, а то не видать тебе берега! – И Василий продолжал исповедь.

Он увидел Эдуарда, только когда они подошли к деду.

– Вот он! – забулькал Василий. – Он мной руководил. А я по глупости слушался. Где клад? Где деньги?

– Это легенда, только легенда, – сказал Эдуард. – И я спешил сообщить тебе об этом. И помочь выбраться из болота. Прости, что не смог сделать этого раньше – помогал Ангелине.

– Ну и подлец ты, Эдик, – сказал дед Артем.

– Это что у тебя? – спросил Василий, показывая глазами на крышку сундучка. – Клад?

– Сувенир, – быстро сказал фельдшер. Он был почти гол и прикрывал живот этой крышкой. – На память об историческом прошлом нашего края. Артемий Никандрыч, не верьте ни единому слову этого мерзавца и подонка. Он хочет меня оклеветать…

– Ничего, – сказал дед Артем, – разберемся.

Василия вытащили с трудом, пять потов сошло, пока трясина отпустила его. Эдуард бегал вокруг и давал советы, когда же Василий вышел на берег и бросился в неудержимом гневе на своего учителя, тот так припустил по дороге, что догнали его только в лесу.

А еще шагов через сто увидели и Ангелину. Она уморилась, и Андрюша взял у нее бидон.

34

Вертолет стоял сразу за околицей, шагах в ста от дома. Рядом пустые носилки. Вертолет медленно крутил лопастями.

– Улетят! – закричала Ангелина, бросаясь к нему. – Скорей, Андрюша!

Они побежали по улице.

– Эй! – крикнул Андрюша, увидя в кабине пилота. – Остановитесь! Мы живую воду принесли!

Ангелина приподняла бидон, чтобы пилот увидел.

Тот понял не сразу, потом выключил мотор, и лопасти отвисли, замедляя кружение.

– Чего? – спросил пилот. – Чего принесли?

– Живую воду, – сказала Ангелина.

– Прости! – сказал пилот. – Намек понял. За рулем не пью.

– Мы не вам, – сказал Андрюша, – мы больному.

– Так и несите ему.

– Так он не на борту?

– Нету его.

Ангелина чуть не выронила живую воду. Из бидона плеснуло, и в том месте начала бурно расти трава, зацвели большие синие колокольчики, и пилот уставился в полном изумлении на это зрелище.

– Нету в каком смысле? – спросил Андрюша, чувствуя, как у него холодеют руки.

– Видите носилки? Как его донесли сюда, он с них – и в кусты. В его состоянии это верная смерть. Ищут по кустам. А он в бреду.

В кустах возникло шевеление, и оттуда вытащили сопротивляющегося Вениамина. Повязка сползла набок, пропиталась кровью. А рядом бежал врач и норовил наполнить шприц, чтобы сделать больному успокаивающий укол.

– Веня! – закричал Андрюша. – Не суетись. Все в порядке!

– Веня! – Ангелина бежала к нему, прижимая бидон к груди.

– Вернулись? – Веня говорил быстро, глаза его лихорадочно блестели, но он был в полном сознании. – Прости, Геля, я не мог улететь без тебя. Ты ради меня пошла ночью в лес, я же понимаю, и я не могу улететь как дезертир… Поймите меня, – он обратился к врачу, – и простите, что заставил вас волноваться.

– Все хорошо, – сказал врач. Он воспользовался тем, что больной успокоился, и быстро всадил ему в руку шприц.

– Вот это лишнее, – заметил Вениамин, – я уже покорился. – Он сам улегся на носилки.

– Вы можете умереть, – сказал врач. – Это безобразие.

– Ты пришла, Геля, спасибо тебе. Вода – это сказка, я понимаю, но ты пошла в ночь…

– Вода здесь, – сказала Геля. – Все в порядке. Она действует.

– Она действует, – подтвердил Андрюша. – Проверено.

– Товарищи, не задерживайте нас, – попросил врач. – Каждая минута – дополнительный риск.

– Доктор, – крикнул пилот, – вода действует, я видел!

– Ну какая еще вода!

Глаза Вени смежились, он засыпал со счастливой улыбкой, держа за руку Гелю.

– Дайте платок, – сказала Геля.

Она сказала это таким голосом, что Глафира без слов сняла с головы белый платок. Геля окунула его в бидон.

– Этих фальшивомонетчиков не видел? – спросил Андрюшу милиционер.

– Вон идут, – сказал Андрюша.

По улице поднимались парой Эдик и Василий – руки за спиной связаны, чтобы не передрались, дед веревку в мешке нашел, – и лаяли друг на друга. Сзади кучером шагал дед Артем, держа их как на вожжах.

Ворон Гришка поднялся в воздух, сделал круг над вертолетом, который, видно, принял за соперника, вторгнувшегося на его территорию. Спикировал на вертолет, больно клюнул в стекло кабины. Потом поднял гордо голову и сказал:

– Омниапрекларрарара!

Из леса вышла медведица. Она вела медвежонка учиться стрелять из пушки.

Content

Кир Булычев
Царицын ключ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34