Мэгги Стивотер

ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ. ЛОЖЬ КОРОЛЕВЫ ФЕЙ

Посвящается моему отцу, потому что мы с ним похожи, и Эду, потому что мы не похожи.

Пролог

Он не знал, сколько времени провел в колодце. Вполне достаточно, чтобы от ледяной воды онемели ноги. Вполне достаточно, чтобы пальцы устали впиваться в скользкие стены. Вдалеке послышался заунывный вой гончих, от которого сердце в груди забилось быстрее.

Он закрыл глаза и приказал пальцам держаться за стены, а сердцу биться медленнее. Здесь Они меня не учуют. Они не смогут учуять запах в воде. Меня здесь не найдут.

От мертвенного прикосновения воды онемело все тело. Он еще сильнее впился пальцами в стены и посмотрел в чистое ночное небо. Вздохнул устало. Сколько часов он провел в колодце? Счет времени был давно потерян… Вой собак, потерявших след, постепенно стих.

Оставь меня в покое. Разве я мало страдал?

Он молился, чтобы Они вернулись туда, откуда пришли, но надежда покинула его молитву. Бог внемлет тем, у кого есть душа, а он свою утратил больше тысячи лет назад… Сжало горло, защемило сердце. Значит, Они подошли к клетке. Он потянулся через воду к карману, достал два старых ржавых гвоздя и крепко сжал в руке. Только бы не закричать. Любой ценой сдержать крик.

Где-то далеко, в маленькой круглой комнатке из серого камня, покрытого мягким, словно лисий мех мохом, в клетке из тонких, как волоски, прутьев неистово метался голубь. Крылья бились о стенки клетки, когти впивались в тонкую жердочку в поисках опоры. Он метался не в попытке вырваться на волю — в темнице не было двери; он метался от ужаса. Его терзал самый худший страх — страх без надежды на избавление. Бессмертное сердце птицы билось все быстрей, словно готово было вырваться из груди.

Тонкие руки достали трепещущего голубя из клетки и протянули прекрасной даме, от которой исходило золотистое сияние.

Она заговорила, и ее голос словно осветил комнату; от его красоты на глаза наворачивались слезы.

— Крыло, — нежно пропела дама, держа в руке свечу.

Чьи-то пальцы осторожно расправили крыло и передали ей поникшую птицу. Пламя свечи отразилось в глазах голубя как два маленьких солнца.

На губах дамы заиграла улыбка. Пламя свечи коснулось перьев птицы.

Юноша в колодце вздрогнул и сжал голову руками, пытаясь сдержать крик. Боль жгла и разъедала грудь, невыносимо сжимала сердце.

Боль прекратилась так же быстро, как и началась, и он перевел дыхание.

Дама в серой комнате подняла свечу к лицу: при свете ее красота казалась еще совершенней; она могла затмить само солнце.

— Он всегда отличался упрямством.

При звуке ее голоса голубь забился сильнее. На этот раз дама поднесла пламя свечи ближе. Перья почернели, словно бумага от огня. Голубь застыл от безмолвной муки, его пустой взгляд замер на потолке.

Юноша в колодце не смог сдержать стон. Он почти забыл, что голову надо держать над водой. Боль разрывала сердце. Почувствовав странную пустоту, он начал медленно погружаться под воду. Гвозди выскользнули из руки и утонули, оставляя след из пузырьков.

Голова откинулась назад, шею сдавило от нечеловеческой хватки. Кто-то вытащил его из воды и бросил на заросшую клевером землю.

— Мой друг, время умирать еще не пришло. — Охотник не испытывал ни гнева, ни радости при виде беспомощной добычи. Охота закончилась, закончилось и веселье. Гончие кружили вокруг тела, обмякшего на клевере. — Тебе предстоит много работы.

Книга первая

…мне сердце разбила.

Ушла, и надежду на счастье сгубила.

Но где бы я ни был, судьбою гонимый,

Вовек не забуду красу моей милой.

«Бриджит О'Малли»[1]

Один

— Тебя стошнит, и станет легче, — сказала мама с переднего сиденья. — У тебя так всегда.

Стоя возле нашего «универсала», я заморгала, чтобы прогнать оцепенение, и полезла в багажник за арфой. Меня мутило. Мамины слова напомнили мне о единственной причине, которая могла помешать моей сценической карьере.

— Спасибо за поддержку, мам.

— Не надо иронизировать. — Мать протянула мне кардиган, по цвету подходящий к брюкам. — Возьми. В нем ты выглядишь более профессионально.

Я могла отказаться, но легче было уступить. Как справедливо напомнила мать, чем скорее я доберусь до туалета и меня вывернет, тем лучше. Покончив с выступлением, я смогу вернуться к своей обычной жизни до тех пор, пока она снова не вытащит меня из клетки.

Я отказалась от помощи, хотя многие музыканты шли в сопровождении родителей. Мне легче стать незаметной, когда рядом нет никого из знакомых.

— Тогда мы припаркуемся и займем места в зале. Позвони, если потребуется помощь. — Мать сжала сумочку сизого цвета, идеально подходившую к такого же цвета свободному топу. — Делия тоже скоро подъедет.

При мысли о приезде моей примадонны-тетушки позыв к рвоте стал еще ощутимей. «О Дейдре, — громко скажет она. — Я должна помочь тебе с верхними нотами. Они у тебя совершенно невыразительные». И тогда меня вырвет прямо на нее. Если подумать, неплохая идея. Хотя, учитывая характер Делии, она и здесь найдет, за что меня покритиковать: «Дейдре, милая, тебе стоит потренироваться, если ты собираешься блевать профессионально».

— Здорово, — сказала я.

Родители помахали мне и отъехали. Я прикрыла глаза рукой, чтобы не слепило солнце, и внимательно осмотрела широкий школьный двор. В ярких лучах весело блестела вывеска с надписью «Вход для конкурсантов». Я так надеялась, что мне не придется переступать порог школы до начала нового учебного года!.. Пустые мечты.

Черт, как же жарко. Возле яркого солнца висел диск луны. Почему-то при виде бледного круга у меня прихватило живот. Это была не тошнота, а что-то другое. Меня словно заворожили: хотелось застыть на месте и смотреть, смотреть, пока я не вспомню, почему меня так влечет луна. Но провести лишних несколько минут на жаре значило оказать плохую услугу желудку, так что я оторвала взгляд от лунного диска и потащила арфу ко входу для участников.

Я прошла в тяжелые двери и только тогда поняла, что отлично себя чувствовала, пока не вмешалась мама. Я вовсе не думала о конкурсе. Да, я сидела с застывшим лицом, но совсем по другой причине. Я все еще думала о своем сне… Теперь же мир вернулся на круги своя, и желудок напомнил о себе весьма решительно.

Женщина с папкой и двумя подбородками спросила мое имя.

— Дейдре Монаган.

Она искоса на меня посмотрела (а может, она и в самом деле страдала косоглазием).

— Тебя кое-кто искал.

Я надеялась, что она говорит о Джеймсе, моем лучшем (или, точнее, единственном) друге. Если меня искал кто-то другой, то пусть этот «кто-то» меня не найдет. Я хотела было расспросить, как он выглядел, но побоялась, что потеряю контроль над рвотными позывами. Близость к концертному залу только усиливала желание найти туалет.

— Какая-то высокая блондинка.

То есть явно не Джеймс. Зато и не Делия. Странно, но, учитывая обстоятельства, не очень интересно.

Женщина что-то нацарапала напротив моего имени.

— Забери пакет в конце коридора.

Я прикрыла рот рукой и осторожно спросила:

— Где можно порепетировать?

— Дойдешь до конца коридора, заберешь пакет и там же увидишь большие двустворчатые двери, ведущие…

Я больше не могла терпеть.

— Там будут классные комнаты, верно?

Она затрясла обоими подбородками. Я поняла, что это значит «да», и пошла по коридору. Глаза не сразу привыкли к тусклому свету, но мой нос мгновенно учуял знакомый запах школы. Хотя рядом не было ни одного человека, мне мгновенно стало нехорошо. Боже, ну и нервы у меня.

В сумочке что-то завибрировало. Телефон. Я достала его и замерла от удивления. К телефону прилип влажный, пахнущий свежестью лист клевера с четырьмя лепестками. Не трехлистный клевер, где зародыш четвертого лепестка всего лишь говорит о мутации. Нет. Все четыре лепестка были совершенной формы и располагались в безупречной симметрии.

Только спустя мгновение я вспомнила, что нужно ответить. Я посмотрела на определившийся номер в надежде, что это не мама, и откинула крышку.

— Привет, — буркнула я, пряча удивительный клевер в карман. Удача мне не помешает.

— О, — с сочувствием сказал Джеймс, по моему тону обо всем догадавшись. Его голос, казавшийся тонким и потрескивающим, все равно успокаивал. Приступ тошноты мгновенно прошел. — Нужно было раньше тебе позвонить. Часы вот-вот пробьют двенадцать, и Золушку вырвет.

— Так и есть. — Я медленно направилась к двустворчатым дверям. — Пожалуйста, отвлеки меня.

— Ну, я вот опаздываю, — весело начал он. — Скорее всего, придется настраивать волынку прямо в машине, а потом бежать на сцену полуголым. Ты же знаешь, я хожу в качалку. Надеюсь, если мой музыкальный гений не поразит жюри, их впечатлит моя мускулатура.

— Если ты наденешь юбку, тебе, по меньшей мере, присудят приз за смелость.

— Не смейся над моим килтом, женщина! Сегодня снилось что-нибудь интересное?

— Ммм… — Хотя мы с Джеймсом и дружим, я усомнилась, стоит ли все ему рассказать. Обычно мы с удовольствием обсуждаем мои сны. Два дня назад, к примеру, мне приснилось, что я приехала на собеседование в Гарвард и консультант, который проводил интервью, был с ног до головы одет в сыр (скорее всего, в «Гауду»). Вчерашний сон не отпускал до сих пор, и мне это нравилось. — Нет. Я вообще плохо спала.

Луна… Неожиданно пришло в голову, что во сне я тоже видела луну в дневном небе. Вот откуда возникло чувство дежавю. Выходит, увидеть луну днем не такое уж большое событие. Я даже расстроилась.

— Обычное дело перед конкурсом, — утешил Джеймс.

— Приедет и Делия, — сказала я.

— Они с твоей мамой опять будут ссориться?

— Нет, просто мама хочет похвастаться успехами дочери и доказать, что я талантливей, чем ее сестра.

— Подумаешь, ерунда какая, — успокоил меня Джеймс. — Черт! Я и в самом деле опаздываю. Мне нужно перетащить волынку в машину. Скоро увидимся. Не накручивай себя.

— Хорошо, попробую, — ответила я. Телефон замолчал, и я убрала его в сумку.

За двойными дверями слышалась какофония. Выстояв в очереди для конкурсантов и получив большой конверт из хрустящей бумаги, я попыталась отойти в сторону и случайно выпустила из рук арфу. Та начала падать на стоящего рядом юношу.

— О Боже! — Он осторожно поставил арфу. Я его знала: Эндрю из школьного оркестра играл на каком-то духовом инструменте. На чем-то громком. Наверное, на трубе.

Он с широкой улыбкой посмотрел на меня (сначала на грудь, потом уже в глаза).

— Осторожней. Следи за арфой, а то сбежит.

— Хорошо. — Если он и дальше будет пытаться шутить, меня вырвет прямо на него. — Извини.

— Ничего страшного. Можешь ронять на меня арфу сколько угодно.

Я не знала, что ответить, так что просто сказала «ага». Без особых усилий я снова притворилась невидимой, и Эндрю отвернулся. Забавно. Совсем как в школе.

Но меня ждали вовсе не уроки. Я стояла возле двустворчатых дверей, слушала гул инструментов и голосов, и не могла забыть, зачем мы здесь собрались. Множество конкурсантов разогревались, ожидая очереди выйти на сцену. Они участвовали в двадцать шестом ежегодном фестивале искусств Восточной Виргинии. Фестиваль дает отличную возможность произвести впечатление на представителей колледжей и консерватории, сидящих в зале.

Желудок снова прихватило, причем серьезно, и я побежала в женский туалет, тот, что возле спортзала (он обычно пустовал). Оставив арфу возле умывальников, я еле успела к серо-желтому унитазу, вонявшему от чистящих средств и многолетнего использования.

Ненавижу когда меня тошнит. Желудок содрогался от спазмов. И так перед каждым выступлением. Я знаю, что бояться зрителей глупо, что слабые нервы и желудок — исключительно моя вина, но ничего не могу поделать. Джеймс нашел термин: «боязнь публичного унижения» — катагелофобия. Меня пробовали излечить гипнозом, проводили сеансы самоанализа под расслабляющую музыку… Все, чего мы добились, — мы стали фанатами музыки нью-эйдж.

Дурацкие волосы спадали на лицо, передние пряди были слишком коротки, чтобы сделать хвост. Я представила себе, как выступаю со следами рвоты в волосах, и едва не расплакалась, хотя плачу я редко, только от полного отчаяния. Видимо, настал как раз тот случай.

Внезапно чьи-то руки осторожно отвели волосы от моего лица. Я и не слышала, что и туалет кто-то вошел. Не пришлось даже оборачиваться, чтобы понять, что за мною стоит парень. Причем точно не Джеймс.

Я в смущении попыталась освободиться, однако хозяин рук твердо сказал:

— Не дергайся. Все почти позади.

И то верно. Позывы к тошноте прекратились. Я чувствовала слабость и полное опустошение. Почему-то меня не смущала мысль, что рядом стоит незнакомый юноша. Я повернулась, чтобы посмотреть, кто присутствовал при самом асексуальном поступке, который можно ожидать от девушки. Если это Эндрю, я врежу ему под дых за то, что дотронулся до меня.

Но это был не Эндрю. Это был Диллон.

Диллон..

Герой моего сна. Пришел спасти меня от публичного унижения и проводить на сцену под шквал оваций.

Протянув мне несколько бумажных полотенец, он обезоруживающе улыбнулся.

— Привет. Я Люк Диллон.

Невозможно было представить, что этот тихий голос может утратить спокойствие и самоконтроль. Даже в туалете возле облеванного унитаза он звучал потрясающе сексуально.

— Люк Диллон, — повторила я, пытаясь не слишком на него пялиться. Дрожащей рукой я взяла полотенца и вытерла лицо.

Во сне я не смогла как следует его разглядеть, как и остальных героев моих снов. Но это определенно был он. Поджарый, словно волк, со светлыми волосами и еще более светлыми глазами. Красивый. Даже более красивый, чем во сне.

— Между прочим, это женский туалет.

— Я услышал, что ты здесь.

— Ты не даешь мне пройти к умывальникам. — Мой голос прозвучал слабее, чем мне того хотелось.

Люк включил воду и отошел, чтобы я могла умыться.

— Не хочешь присесть?

— Нет… да…

Он вытащил складной стул из каморки под лестницей и поставил рядом со мной.

— Ты белая… в смысле бледная. Как ты себя чувствуешь?

Я рухнула на стул.

— Иногда после тошноты я вырубаюсь. — Мои уши пылали. — Еще одно из моих многочисленных достоинств.

— Опусти голову между коленей. — Люк нагнулся, рассматривая мое лицо. — А у тебя красивые глаза.

Я не ответила. Еще секунда, и я упаду в обморок на полу туалета в обществе совершеннейшего незнакомца. Люк прижал мне ко лбу влажное полотенце. Мое сердце забилось быстрее.

— Спасибо, — пробормотала я и медленно выпрямилась.

Люк сел передо мною на корточки.

— Ты не заболела?

Вряд ли его тревожила перспектива заразиться, но я живо покачала головой.

— Нервы. Меня всегда рвет перед выступлениями. Знаю, глупо, но ничего не могу с собой поделать. Теперь меня хотя бы не вырвет прямо на сцене. Зато не исключен обморок.

— Как старомодно, — заметил Люк. — Тебе уже лучше? Останешься, или выйдем на улицу?

Я сумела подняться.

— Мне лучше. Думаю, стоит порепетировать. До выступления минут сорок пять, не больше. Не знаю, сколько времени я здесь провела. — Я указала на унитаз.

— Хорошо, давай порепетируем на воздухе. Там тише. О твоем выступлении объявят заранее, не пропустишь.

Будь на месте Люка любой другой, я бы отказалась. Я уже давно ни с кем, кроме Джеймса и родственников, так долго не разговаривала. И это даже если не считать разговором эпизод рядом с унитазом.

Люк взял мою арфу.

— Давай помогу. Ты по-старомодному слабая. Можешь взять? — Он протянул мне деревянную шкатулку, украшенную изысканной резьбой, слишком тяжелую для своего размера. Мне она понравилась: казалось, в ней кроется какая-то тайна.

— Что там? — выпалила я и поняла, что это первый вопрос, который я ему задала. Мне даже в голову не пришло ни о чем его спросить, будто бы мы заключили тайное соглашение: я не задаю вопросов и принимаю все так, как есть.

— Флейта. — Люк открыл дверь туалета и направился к выходу.

— В какой номинации ты участвуешь?

— Я здесь не ради конкурса.

— А зачем?

Он обернулся с теплой улыбкой.

— Пришел, чтобы послушать, как ты играешь.

Ложь, но приятная.

Люк отвел меня на ярко освещенную солнцем площадку для пикников рядом с футбольным полем. Из громкоговорителя возле двери раздался голос, назвавший имя конкурсанта.

— Видишь? Они объявят, когда придет твоя очередь.

Люк устроился на столе для пикника, я села рядом с арфой на скамью.

— Что ты мне сыграешь?

Живот снова свело. Он подумает, что я совсем расклеилась и не в состоянии сыграть даже перед одним зрителем.

— Ммм…

Люк отвернулся, открыл шкатулку и аккуратно соединил две части флейты.

— Ты хочешь сказать, что ты настолько великий музыкант, что не собираешься ни с кем делиться своим искусством?

— Послушать тебя, так я отъявленная эгоистка!

Люк поднес флейту к губам и взял «ля».

— Я держал твои волосы. Разве я не заслужил награду? Сосредоточься на музыке. Представь, что рядом с тобой никого нет.

— Но рядом со мной ты.

— Представь себе, что я — столик для пикника.

Рукава футболки не могли скрыть его мускулы.

— Ты не тянешь на столик для пикника.

Да, о его присутствии забыть совершенно невозможно.

Люк посмотрел на меня.

— Играй, — настойчиво повторил он.

Я повернулась к арфе (привет, подруга!), поставила ее на шестидюймовые ножки и оперла о плечо. Беглый взгляд на струны сказал, что арфа не расстроена, и я начала играть. Струны оживали под моими пальцами. Арфе нравилась теплая влажная погода.

Я запела, сперва вполголоса, потом погромче. Мне хотелось удивить Люка.

Солнечный лучик заглянет в окно,

Но на душе моей будет темно.

Душу не радует солнечный свет,

Если со мною любимого нет.

Буду сидеть у окна я и ждать,

Буду судьбу я свою вопрошать:

Скоро ль услышу я голос родной?

Скоро ль любимый вернется домой?

Услышу ли я голос твой,

Вернешься ли домой?

Услышу ли я голос твой,

Будешь ли со мной?

Я замолчала, услышав, что флейта подхватила мотив.

— Ты знаешь эту песню?

— Да, знаю. Помнишь куплет о его смерти?

Я нахмурилась.

— Я спела все, что знала. Разве в конце герой умирает?

— Ну конечно. Это ведь ирландская песня. В ирландских песнях все умирают. Я тебе спою. Подыграй, чтобы я не сбился.

Я заиграла, мысленно настроив себя продолжать, как бы ни зазвучал его голос.

Он повернулся лицом к солнцу и запел:

Нет, не вернется любимый ко мне.

Голову он положил на войне.

Некого больше мне ждать у окна.

Сердце навечно сковала зима.

Не петь мне больше для тебя,

На арфе не играть.

Не петь мне больше никогда,

Тебя не обнимать.

— Видишь? Его убили…

— Как грустно! — воскликнула я.

— Это очень старая песня, — продолжил Люк. — Тот куплет, что ты спела, появился позднее. Я его не слышал. Но то, что спел я, было частью песни с самого начала. Ты не знала?

— Нет, — сказала я и искренне добавила: — У тебя чудесный голос. Когда слушаешь тебя, кажется, что звучит профессиональная запись.

— У тебя тоже, — сказал Люк. — У тебя ангельский голос. Эту песню должна исполнять девушка. Это девчачья лирика.

Мои щеки вспыхнули. Глупо, конечно, ведь всю жизнь настоящие профессионалы и люди из музыкального бизнеса говорили, что я отлично пою. Я так часто слышала эти слова, что они больше ничего для меня не значили. Но от его похвалы мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

— Девчачья… — Я изобразила насмешку.

Люк кивнул.

— Хотя ты можешь петь еще лучше. Ты совсем не рискуешь.

Мое настроение скакнуло с отметки «польщенное» на «раздраженное». Я много месяцев репетировала «Прощальную песнь феи», украшая мелодию сложными аккордами. Я настолько изменила аранжировку, что самый строгий ценитель остался бы доволен. Я не была готова услышать оценку «не рискуешь» даже от загадочного Люка Диллона.

— Еще немного риска, и пальцы не справятся, — с показным равнодушием сказала я. У меня мамин характер: я всегда скрываю свое раздражение. Я всего-навсего обдаю собеседника ледяным холодом, так, чтобы у него онемел язык. Думаю, своим замечанием Люк вызвал наступление ледникового периода.

Он слегка улыбнулся.

— Красавица, не сердись. Я всего лишь хотел сказать, что ты могла бы оживить мелодию небольшой импровизацией. Не бойся спонтанности. Пусть мелодия тебя ведет. У тебя талант… а ты используешь лишь малую его часть.

Я не сразу поняла, что он хотел сказать своим комплиментом.

— Я пробовала сочинять, но на создание мелодии требуется время. Недели. Хотя бы несколько дней. Я подумаю, можно ли сочинить несколько тактов для этой песни.

Он подвинулся ко мне и поднял флейту.

— Так не пойдет. Попробуй прямо сейчас.

— Ничего не выйдет. Получится полная ерунда.

Люк посмотрел в сторону.

— Все так говорят.

У меня появилось странное чувство, что многое зависит от моего решения: сдамся я или рискну. Не знаю почему, но мне не хотелось его разочаровывать.

— Помоги мне. Подыграй. Я попробую.

Не глядя на меня, он снова поднял флейту и взял первую ноту. Я присоединилась полтакта спустя, и мы заиграли дуэтом. Впервые пальцы действовали сами, на автомате, чему я пыталась их научить месяцами тренировок. Я будто бы следовала за Люком, подчиняясь неписаным правилам неизвестного сценария, как все время с момента нашего знакомства.

Затем мои пальцы осмелели. Они позволили себе больше, намного больше. Они не просто сыграли несколько новых нот: они проявили собственную волю и взяли мелодию под контроль. Под моими пальцами рождалась мелодия, влекущая за собой…

Флейта смолкла. Я сыграла восемь совершенно новых тактов. Люк улыбнулся.

— Злорадствовать не очень-то вежливо, — заметила я.

— Согласен.

Я задумалась, прикусив губу. Передо мной открывалась неизведанная территория, а правил игры я не знала.

— Ты сыграешь со мной на конкурсе? В отделении для дуэтов?

— Да.

— Нужно, чтобы твое имя внесли в программу.

Я было поднялась, но Люк поймал меня за локоть.

— Организаторы уже в курсе, — мягко сказал он. — Не хочешь порепетировать еще немного?

Видимо, от меня уже ничего не зависело. В груди защемило — то ли от неясного страха, то ли от предвкушения. Я могла сама решить, какому чувству поддаться. В прежнем, безопасном мире я выбрала бы страх.

Я решительно кивнула.

— Да, давай порепетируем.

— Ди, так вот ты где!

Подошел Джеймс. Я не сразу вспомнила, когда мы в последний раз разговаривали.

— Меня вырвало, — сообщила я.

— Отличный килт, — сказал Люк. Джеймс недобро посмотрел на него.

— Мы знакомы?

— Встречались на парковке у музыкального магазина, — спокойно ответил Люк.

Совершенно немыслимо представить его в таком заурядном месте, но Джеймс, казалось, поверил.

— Понятно. А где скрипач, с которым ты должен выступать?

— Ему пришлось уехать домой.

У меня родилось смутное ощущение, что оба недоговаривают. Я решила, что нужно будет расспросить Джеймса.

— Когда твоя очередь?

— Только что закончились выступления а капелла, или как еще это называется, и теперь пришла очередь дуэтов. Мы с Джейсоном Байлером, ну, ты его помнишь, решили, что волынка неплохо звучит с электрогитарой. К тому же выделимся из общей массы. Так что скоро мне на сцену. Пойду за напарником. Но к твоему выступлению я вернусь. — Джеймс не отводил взгляда от Люка, словно изучая редкий вид растения.

— Удачи, — пожелал Люк.

— Спасибо. — Джеймс дотронулся до моей руки. — Ди, увидимся.

Когда он ушел, Люк сказал:

— Ему нравится быть не таким, как все.

Я согласилась.

— А тебе наоборот, — добавил он.

Я нахмурилась.

— Неправда. Мне не нравится быть как все. Но почему-то все, что делает меня заметной вне стен школы, делает меня невидимой в самой школе. — Я пожала плечами. — Джеймс мой единственный друг. — Мне показалось, что я сказала слишком много и могу стать невидимой для Люка тоже.

Он только с отсутствующим видом протер флейту.

— Тем хуже для окружающих.

— Дейдре Монаган. Люк Делон.

Я вздрогнула, услышав свое имя из громкоговорителя.

— Спокойней. Нам совсем не нужен очередной обморок. Жюри подождет. — Люк взял мою арфу, протянул мне шкатулку с флейтой и распахнул передо мной дверь. — После вас, моя королева.

Дверь захлопнулась за моей спиной. Я на мгновение прикрыла глаза, ожидая приступа паники.

— Знаешь ли ты, что для некоторых людей нет невозможного?

Я открыла глаза. До меня дошло, что он ждет, пока я направлюсь к залу, и пошла к лестнице.

— Что ты имеешь в виду?

Чем ближе мы подходили к залу, тем больше людей попадалось навстречу. Несмотря на шум, я отчетливо слышала голос Люка за спиной.

— Если попросить их написать мелодию, они напишут симфонию, не сходя с места. Попросишь их сочинить рассказ, и через день перед тобою роман. Попросишь сдвинуть ложку, не прикасаясь к ней, и вот, пожалуйста. Если им чего-то хочется, они делают так, чтобы их желание осуществилось. Можно сказать, они творят чудеса.

— Верится с трудом, — ответила я. — Такое только по телевизору показывают. Ты сам знаешь кого-нибудь из них?

Голос Люка упал.

— Если бы знал хоть одного, то попросил бы совершить для меня чудо.

Мы прошли за кулисы. Предыдущий дуэт (два трубача) еще не закончил выступление — играли до отвращения хорошо.

Люк настойчиво продолжал:

— Как узнать такого человека, если встретишь его на улице? Как узнать, не ты ли такой человек, пока не попробуешь?

— Ты о моей импровизации? — Я чувствовала легкое головокружение и теплоту, что означало либо приближающийся обморок, либо рвотный позыв. — Понятно. Я бы даже не узнала, что способна импровизировать, если бы не ты.

— Дейдре Монаган и Люк Диллом? — спросила дама с блокнотом. Ужас, как она переврала фамилию Люка. — Отлично. Вы следующие. Подождите, пока ребята уйдут за кулисы, и вас объявят. Можете сказать пару слов о том, что будете играть. Только коротко, — устало закончила она, повернулась к конкурсантам позади нас и повторила свою речь.

— Я думаю, что ты недостаточно стараешься, — сказал Люк, вернувшись к своей мысли. — Ты довольствуешься заурядным.

Меня задело за живое. Я посмотрела ему в глаза. Надо взять себя в руки.

— Не хочу быть заурядной.

Люк улыбнулся мне, а может, своим мыслям. О чем он думает, понять было невозможно. Потом он достал маленький пузырек без этикетки из кармана. Глазные капли.

— У тебя сохнут глаза?

— Да. А сегодня вечером я должен видеть все. — Его глаза заблестели от капель, на ресницах показались слезинки. Люк вытер глаза рукой, отчего те не утратили свой блеск. Мне захотелось увидеть все, что предстояло увидеть ему.

— Дейдре? — К нам подошел мистер Хилл, учитель музыки и дирижер школьного оркестра. Он был моим наставником с первого класса и предрекал мне большое будущее. — Ну как ты? Я обдумала его вопрос.

— Не так плохо, как могло бы быть.

Глаза мистера Хилла за стеклами очков улыбнулись.

— Отлично. Хотел пожелать тебе удачи. Не то чтобы ты нуждалась в удаче. Главное, не переусердствуй с высокими нотами.

Я улыбнулась в ответ.

— Спасибо. Кстати, вы знаете, что я выступаю не одна?

Мистер Хилл посмотрел на Люка, и его улыбка испарилась. Он нахмурился и спросил:

— Я вас знаю?

— Нет. Меня никто не знает, — ответил Люк.

Я посмотрела на него. Я стану той, кто его узнает.

— Дейдре? Лукас? Ваша очередь. — Дама с блокнотом взяла меня за локоть и направила к сцене. — Удачи.

Бок о бок мы вышли на залитую светом сцену. Волосы Люка казались совсем белыми. Я пыталась найти взглядом мою семью, но зрительный зал был погружен во тьму. Так даже лучше, не увижу вечно самодовольное лицо Делии. Я в последний раз вгляделась в темноту, прежде чем сесть на складной стул, неприятно теплый после предыдущего взволнованного участника.

Поставив арфу, Люк прошептал мне:

— Не будь заурядной.

Я вздрогнула и потянулась к инструменту. Внутренний голос подсказывал, что рядом с Люком «заурядности» не место; эта мысль одновременно и пугала, и волновала больше, чем мог испугать и взволновать конкурс.

— Дейдре Монаган и Люк де Лонг. Арфа и флейта.

Я повернулась к Люку и прошептала:

— Опять твое имя исковеркали.

Люк улыбнулся, показав зубы.

— Всегда так.

— Но я же произнесла его правильно?

Огни сцены отразились в его глазах, словно в озере, заворожив меня против моей воли.

— Да.

Он поправил микрофон и окинул взглядом зал, будто ожидая увидеть кого-то знакомого.

— Как настроение?

В зале послышались хилые хлопки и несколько приветственных возгласов.

— Судя по всему, не очень. Знаете ли вы, где находитесь? Это самое значимое событие в мире музыки на шесть сотен миль вокруг. На кону большие ставки. Здесь выступают ваши дети и друзья ваших детей, они играют от всего сердца! Ну что, осознали важность события?

Аплодисменты и выкрики стали значительно громче.

— А теперь мы с Ди сыграем для вас старую ирландскую песню под названием «Песнь девушки». Надеюсь, вам понравится. Поддержите нас!

В обычный день на этих словах я бы свалилась в обморок или меня начало бы рвать, но сегодня все было по-другому. Мне хотелось улыбаться так же широко, как Люк. Мне хотелось покорить зал. Я никогда так хорошо себя не чувствовала. Куда девалась заурядная девчонка? Я не хотела, чтобы она возвращалась.

— Ди, ты готова? — тихо спросил Люк.

Глядя на его улыбку, впервые в жизни я почувствовала, что на сцене мне нравится.

Я заиграла. Струны уступали моим пальцам. Здесь была чудесная акустика: казалось, играет не арфа, а целый оркестр. Люк подхватил мелодию. Флейта звучала сдержанно, как его голос, но выразительно и чувственно. Мы заполнили музыкой весь зал; старая мелодия лилась, как и много лет назад, вольно и дерзко. Когда я запела, зал стих, словно ветер в зимнюю ночь.

Неужели у меня и вправду голос ангела? Голос, заполнивший зал, был зрелым, богатым полутонами; он страдал, как страдала девушка в песне.

Закончилась первая строфа, и я кожей почувствовала, как на мгновение заколебалась флейта. Она ждала. Я заиграла мелодию, которую никогда не играла раньше. Но на этот раз я знала, что смогу вести ее за собой и не потеряться. Я с нежностью и неистовством впивалась в струны. Мелодия звучала и горько, и сладко.

Флейта подхватила мотив. Ее низкий голос сливался со звуками арфы, придавая мелодии почти невыносимую глубину.

Я запела последнею строфу, ту, что узнала от Люка. В любой другой день я бы забыла слова — но не сегодня. Казалось, слова, слетая с моих губ, приобретали новое значение: они словно оживали.

Я сама стала героиней песни.

Нет, не вернется любимый ко мне.

Голову он положил на войне.

Некого больше мне ждать у окна.

Сердце навечно сковала зима.

Не петь мне больше для тебя,

На арфе не играть. Не петь мне больше никогда,

Тебя не обнимать.

К тому моменту, когда мы добрались до последних нот, Люк так широко улыбался, что почти не мог играть. Я позволила своему голосу постепенно стихнуть, умереть вместе со звуками флейты.

В зале царила гробовая тишина.

Зрители вскочили на ноги, хлопая и свистя. Даже судьи не усидели. Я прикусила губу, залилась краской и переглянулась с Люком.

Мы освободили сцену для следующих конкурсантов. Люк сжал мою руку. Его лицо словно светилось изнутри.

— Отлично! Просто отлично! Мне нужно идти, вернусь к вечеринке.

— Куда ты? — спросила я, но он уже исчез в толпе. Я почувствовала странное опустошение.

Два

— Надень что-нибудь поприличней, — сказала мать и вышла из комнаты.

«Спасибо за совет», — подумала я, глядя на беспорядочную кучу одежды на кровати. Я еще не решила, что именно надену на вечеринку, но уж точно не то, что выбрала она.

Сейчас в моих руках было платье, которое мне присоветовала мама. В нем я выглядела как пенсионерка, сбежавшая из дома престарелых. Бросив его на кровать поверх строгих платьев и брючных костюмов, я выглянула из окна. По прозрачному небу плыли пушистые облака, скрывая солнце и смягчая жару. За ними прятался и серебристый диск луны (если он все еще был там).

Вместо того, чтобы одеться, я вставила в проигрыватель диск, сдвинула кучу одежды на край кровати и рухнула на покрывало. Из колонок полилась музыка, оживляя воспоминания о том, как я играла на сцене.

Черт побери, Люк Диллон и вправду существует. Трудно поверить. Человек не может просто взять и материализоваться из сна.

Я позволила себе несколько минут помечтать о Люке. Я вспоминала его немногословность: он говорил, будто знал цену каждому слову. Я вспоминала нежный голос его флейты, страстный и готовый поведать все секреты. Я вспоминала его глаза, ясные, как стекло. Я представляла себе, как он берет меня за руку, и я становлюсь одним из его секретов. Мне было неловко, что вместо того, чтобы встать и одеться, я валяюсь на кровати и думаю о парне, но ни один парень никогда не нравился мне так, как он.

Хотя нет, вру. В седьмом классе я влюбилась в одноклассника, Роба Мартина. Он был худощав, темноволос и напоминал задумчивого ангела. Падшего ангела. Пользуясь своей неприметностью, я каждый день неотрывно смотрела на него, но так и не набралась смелости заговорить. Я знала, что он почти святой: он громко рассуждал о защите прав животных и выковыривал мясо из обедов в школьной столовой. Однажды перед всем классом он отчитал учителя за то, что тот пришел в кожаном пиджаке. Он употреблял слова вроде «анафема» и «классовая ненависть». Он стал моим кумиром.

А за несколько дней до летних каникул, когда я тенью следовала за Робом во время перемены, я увидела, как он ест сэндвич с ветчиной.

С тех пор я ни в кого больше не влюблялась.

Закончилась одна мелодия и, навевая сладкую грусть, полилась другая, моя любимая баллада «Если бы я был черным дроздом». Я начала подпевать. Вдруг ухо уловило знакомую фразу. В душе засаднило, будто заноза в пальце. Так вот откуда моя неожиданная способность к импровизации. Мелодия, которую я считала своей, в чем-то повторяла звучавшую из колонок. Не с точностью до ноты, но весьма ощутимо. Я внимательно прислушалась. Нет, не эта часть. И не эта. Постойте, вот эти несколько нот… Да. Стало болезненно очевидно, где я черпала вдохновение.

Я тяжело вздохнула, в глубине души, однако, почувствовав облегчение. Если существует правдоподобное объяснение моих неожиданно пробудившихся способностей, может, и появление Люка можно объяснить. Ведь люди и вправду не приходят из снов. Наверное, я раньше его где-то видела. Он музыкант… может, играл в какой-нибудь группе? Я ничего о нем не знала, кроме того что он красив, талантлив и увлечен мной. Что еще могло иметь значение?

Хотя его неожиданное появление в туалете…

— Дейдре! — крикнула мать. — Ты собралась?

— Да, мам! Уже иду!

Когда мы добрались, я порадовалась, что не пошла у нее на поводу. Конечно, народ пришел не в джинсах, но и маленьких черных платьев не было видно. Голубой сарафан и белые сандалии на ремешках идеально соответствовали обстановке. Плечи и шея были открыты — на случай, если снова появится Люк.

— Ненавижу вечеринки на открытом воздухе, — громко заявила Делия. Ее высокие каблуки застревали в песке. — Хорошо, хоть музыка приличная, а не волынки, как в прошлый раз.

Я не могла с ней согласиться. Нет ничего ужасней, чем быть запертым в зале, где воняет чистящими средствами, в толпе из сотни незнакомцев. Вместо этого на улице играл музыкальный квартет, а конкурсанты, родители, учителя и члены жюри бродили между белыми тентами с едой. Еда пахла просто отлично, напоминая о семейных обедах по выходным. Солнце скрылось за линией деревьев, и летнюю жару сменил прохладный ветерок.

— Ну и вонь, — скривилась Делия. Корчила из себя звезду, как всегда. Она прекрасно знала, что еду готовила кейтеринговая компания матери. Отец всегда называл Делию «моя самая нелюбимая невестка». Шутил, конечно, ведь Делия — единственная мамина сестра. Но я его понимаю. Меня тошнило от Делии, как от торта со слишком жирным кремом.

— Ди, ты молодчина! — воскликнул Джеймс, неожиданно появляясь передо мной. Увидев Делию, он замер. — Прости, не видел, что ты не одна.

Делия окинула взглядом его килт, растрепанные волосы, руки, исписанные напоминалками.

— Ты волынщик? — холодно спросила она.

Джеймс сдержанно улыбнулся.

— Да, но не по своей воле. Меня заставляют пришельцы.

Судя по лицу Делии, ей было не смешно. Я решила его представить.

— Делия, это Джеймс. Второй в рейтинге волынщиков Виргинии в этом году.

— Скоро стану первым, — пообещал он. — Я уже нанял киллера.

Делия даже не улыбнулась. Мы с Джеймсом переглянулись.

— Рад знакомству. Пойду проверю, не одиноко ли без меня еде.

Я помахала ему рукой и одними губами прошептала «позже». Делия нахмурилась:

— Кого только не встретишь на этих сборищах… Ладно, нужно найти твоих родителей.

— Я тебя догоню. Кажется, я заметила друга. — Я совсем не умела лгать, но и Делия не умела слушать, поэтому мы расстались вполне мирно. Она направилась к тентам, а я — подальше от них. Среди тентов Люка я не увидела, поэтому устремилась к музыкальной группе.

Солнце бросало косые лучи сквозь толщу деревьев. Я шла вдоль такого луча, глядя, как меня опережает моя невероятно высокая тень, и вдруг почувствовала пряный запах трав.

Запах появился так внезапно и был таким сильным, что я посмотрела на землю, подумав, не наступила ли я на что-нибудь. Под ногами был только клевер. Я наклонилась, чтобы получше рассмотреть листья. Среди обычного клевера попалось несколько с четырьмя лепестками. Я сорвала один на удачу.

— Я слышал, как ты играешь.

Я и не заметила, как передо мной появился парень с рыжими волосами. Все лицо в веснушках, но при этом красивый, как картинка. Похож на мальчика из приличной семьи.

— Правда?

Он обошел вокруг меня, будто оценивая.

— Да. — Он сделал еще круг.

Я повернулась, чтобы не упускать его из виду.

— Очень впечатляет. Лучше, чем можно было ожидать.

Лучше, чем можно было ожидать от кого? От девчонки? От школьницы? От арфистки? От меня?

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила я.

Парень с улыбкой сделал еще круг. Я снова почувствовала пряный запах. Должно быть, запах шел от него. От его одежды.

— Очень, очень впечатляет.

Я вежливо спросила:

— Ты тоже играл?

Он усмехнулся.

— Я играю не переставая.

Вдруг его улыбка неуловимо изменилась, и у меня упало сердце.

— От тебя приятно пахнет.

— Дейдре!

При звуке знакомого голоса я обернулась. Люк схватил меня за руку и заставил выронить клевер.

— Как хорошо, что ты пришел! — обрадовалась я. — Этот парень… — Я показала было на странного незнакомца, но он исчез, и о реальности нашей встречи говорил только витавший в воздухе запах розмарина или тимьяна. Он мог спрятаться где угодно, когда я отвернулась. Значит, затевал недоброе, а то зачем ему прятаться? — Только что был здесь…

Люк огляделся.

— Здесь никого нет.

По коже пробежал мороз. Рыжего незнакомца невозможно было забыть.

— Но он здесь был, — с несчастным видом сказала я. — Очень странный тип.

— Не сомневаюсь, — громко ответил Люк. — Пойдем. Вернемся к цивилизации. Кстати, что ты тут делала?

Я огляделась. Ноги занесли меня неожиданно далеко от тентов. Звуки музыки едва слышались.

— Пыталась спрятаться от своей занудной тетки.

— Лучше, пожалуй, быть поближе к ней и подальше от невидимых незнакомцев. — Люк легким движением подтолкнул меня по направлению к тентам. — Кстати, отличное платье. Тебе идет.

Я попыталась скрыть гордую улыбку и неожиданно для себя ответила:

— Знаю.

— Как нескромно с твоей стороны, — сказал Люк и с широкой улыбкой добавил: — Ну-ка, расскажи мне о своей занудной тетке.

Я вздохнула.

— Скорее всего, она вон там, у тентов с едой, портит настроение моей матери.

Он стоял рядом со мной и молча рассматривал Делию и маму. Вот что мне нравилось: он слушал. Он наблюдал.

— Твоя тетка кажется совершенно невыносимой.

— Она словно злая мачеха из сказок. Правда, не мачеха, а тетя. Они с мамой никогда не ладили.

Даже отсюда я слышала, как Делия громко рассказывает кому-то, что в юности мама была довольно талантлива, но из нее так ничего и не вышло. «Стерва», — со злостью подумала я.

— Я бы сказала, что о ней думаю, но о родственниках так говорить не принято.

Люк наклонился ко мне так близко, что донесся его запах. Он пах не как неопытный юноша, а как мужчина.

— Это слово начинается на «с»? Я тоже об этом подумал.

Я рассмеялась, и Делия на нас оглянулась. Она жестом позвала меня, но я сделала вид, что не заметила.

— Быстрее, покажи на что-нибудь. Я смогу притвориться, что не вижу ее.

Люк положил руку мне на плечо и показал на небо.

— Смотри, луна…

— Не мог придумать что-нибудь пооригинальнее? — спросила я, но все равно подняла глаза на бледный таинственный диск в черном небе. И снова почувствовала, что мне хочется смотреть на нее вечно или, по крайней мере, пока я не вспомню, почему она так меня манит.

— Красиво, правда?

Я не думала, что он все еще смотрит на луну, но он ответил:

— Очень.

Я не отрывала взгляда от неба.

— Как ни странно, при виде луны… у меня мурашки бегут по телу.

Мурашки бежали по телу от его близости.

— Это потому, что луна — королева ночи, а ночь хранит все секреты.

Люк тоже умел хранить секреты. Секреты, в существовании которых мы не признавались друг другу.

— Очень поэтично.

— Я могу говорить красиво, если захочу. Я очень разносторонний человек. У меня много скрытых талантов, как и у тебя.

Я опустила глаза.

— Ты думаешь, что у меня много скрытых талантов? Мило с твоей стороны.

Он словно увидел кого-то за моей спиной. Я обернулась. Грациозной походкой к нам приближалась высокая светловолосая женщина. Ее кожа белела, как лилия, глаза голубели, как море, а с белизной шеи не мог сравниться первый снег. Мое платье внезапно показалось мне убогим.

— Элеонор, — произнес Люк с бесстрастным выражением лица.

— Люк! Какая чудесная встреча… — Она обняла его за плечи и поцеловала в щеку, дотронувшись пальцем до его подбородка. Я посмотрела в сторону. — Сколько лет, сколько зим.

— Да.

— Вижу, ты не в духе, — продолжила Элеонор. — Я ожидала, что такая чудесная музыка приведет тебя и хорошее настроение.

Люк не ответил.

— Дейдре, ты была неподражаема. Твоя игра поразила нас всех.

Я вздрогнула при звуке моего имени. Лучезарная улыбка незнакомки меня ослепила.

— Спасибо. Все благодаря Люку.

Элеонор улыбнулась.

— Да, Люк тоже молодец. Люк, милый, ты не хочешь принять участие в разговоре?

Люк спросил ровным голосом:

— Как дела на работе?

Она расхохоталась. Ее красота раздражала.

— Прекрасно.

Он приподнял бровь.

— Как отношения с боссом?

Элеонор начала разглядывать свои ногти идеальной формы.

— О, мы почти друзья.

— Тебе можно позавидовать.

— Простой народ меня любит.

— Какая удача для вас обеих.

— И то верно, милый. — Она повернулась ко мне. — Ты определенно восходящая звезда. Я буду наблюдать за твоими успехами.

Я почувствовала, как Люк окаменел.

— Дейдре, рада была познакомиться. Хорошего вечера. — Незнакомка вновь дотронулась до щеки Люка. — Скоро увидимся.

Когда она ушла, я прикусила губу, но спросила:

— Бывшая подружка?

Люк удивленно распахнул глаза.

— К счастью, нет! Помнишь, мы говорили о сказках, где Делия могла быть злой мачехой? Так вот, Элеонор ей сто очков вперед даст.

Я успокоилась. Мы с Люком только что познакомились, и мне не следовало питать иллюзий. Но мысль о том, что Элеонор — моя соперница, меня смущала.

— «Злая крестная» звучит лучше, чем «бывшая подружка». Люк, почему ты кажешься мне особенным, почему мне не плевать, кем тебе приходится Элеонор?

— Правда?

Я отвела взгляд и, потеряв всю самоуверенность, смущенно кивнула.

Только сейчас я заметила, что громкоговорители уже не молчат.

— Второе место в индивидуальной программе заняла Кармен Мейси.

Раздались вялые аплодисменты.

Мы молча направились к маме, но остановились, увидев, что она с кем-то разговаривает. Делия молчала.

— Я слышал ее игру, и меня поразил ее талант. Мы ищем таких, как она и ее друг. Пожалуйста, я прошу вас, возьмите мою визитку, позвоните нам.

Я посмотрела на говорившего. Мягкий голос не соответствовал его облику: рубашка с длинными рукавами не скрывала огромные бицепсы на руках и мускулистую грудь. Обычно представители музыкального колледжа выглядят совсем иначе.

— Первое место среди групп исполнителей занимают Эндрю Мэнкс, Тина Чин… — Громкоговоритель разрывался, однако мамин голос звучал еще громче.

— Спасибо. Мы подумаем.

Мистер Мускул кивнул мне, потом снова посмотрел на маму и Делию.

— День был долгим, так что не буду отнимать ваше время. Мы вот-вот узнаем обладателя Гран-при. Приятного вечера.

Он ушел.

Объявляли победителей, звучали аплодисменты. К своему удивлению, я обнаружила, что мне все равно, займу я призовое место или нет. Соревнование казалось таким незначительным, таким обыденным по сравнению с тем, что сейчас я стою рядом с Люком и рассматриваю визитку представителя колледжа.

— Торнкинг-Эш, — прочитала Делия и поморщилась. — Звучит как название похоронной конторы.

Я тоже поморщилась, но только потому, что почувствовала знакомый пряный запах. Неужели незнакомец тоже здесь?

Люк сказал:

— Думаю, мне уже пора.

Я хотела было запротестовать или беззастенчиво попросить его номер телефона, как вдруг поняла, что аплодисменты стихли. Из громкоговорителя послышался голос:

— Дамы и господа, шесть часов вечера. Объявляем обладателей Гран-при. Всем спасибо за участие и за ваш талант. Жюри хотело бы поздравить обладателей Гран-при фестиваля в этом году, Дейдре Монаган и Люка Диллинга.

Люк наклонился так близко, что его губы коснулись моих волос.

— Скажи, что хочешь увидеть меня снова.

Я улыбнулась.

Три

— Привет, истеричка, как настроение?

Я перекатилась на спину, прижав головой телефонную трубку к плечу.

— Как обычно. — Я посмотрела на часы у кровати и застонала. — Джеймс, неужели уже десять утра?!

Ответ и не требовался. По ярким солнечным лучам, пробивавшимся через белые занавески, можно было понять, что дело к полудню.

— Я слышал, что интровертам нужно много спать, чтобы восстановить силы после стресса от общения с людьми.

— Похоже на правду. — Я села. Правда заключалась и в том, что я почти всю ночь не спала. Я думала о своей победе. О Люке. О Торнкинг-Эш. Главным образом о Люке. Джеймсу я об этом не сказала.

— Итак, сегодня твой день рождения. — Послышался жующий звук. — Извини, заусенец. Так вот. Сегодня отмечаем день, когда ты издала свой первый крик.

— Мой день рождения был вчера, — поправила я, вылезая из кровати. Продолжая прижимать трубку ухом, я нашла в комоде футболку и джинсы. — Я старею. — В поисках денег я залезла в карман брюк, которые носила вчера, но нащупала только четырехлистный клевер, прилипший к мобильному телефону. На удачу.

— Вчера ты была занята. Поэтому я перенес твой день рождения на сегодня.

— Хорошо, пусть так. Мой день рождения сегодня. Дальше что?

— Твоя мать уже обо всем позаботилась. С типичной для себя деспотичностью она пригласила меня и родителей сегодня вечером на праздничный ужин. Мне следовало бы покапать тебе на мозги, что мать вмешивается в твою жизнь, но мне очень нравится, как она готовит, так что я промолчу.

Я состроила гримасу. Мама наверняка решила устроить для меня детский праздник. По-моему, она не понимает, что ее дочь уже взрослая. Не понимает, что нелепо устраивать для подростка день рождения с пирогом и свечами. Хотя, если подумать, она много чего не понимает.

— Очень мило с ее стороны.

— Ты можешь сказать, что хочешь потусить со мной, — предложил Джеймс. — У тебя же день рождения. Стоит только щелкнуть пальцами, и все будет по-твоему.

Ха. Все будет по-моему. Я вспомнила слова Люка: «Для некоторых людей нет невозможного. Можно сказать, они творят чудеса».

— Неплохая мысль, — рассеянно ответила я. Положив четырехлистный клевер на прикроватную тумбочку, я начала его разглядывать. Листок отбрасывал идеальную тень. — Тебе ведь нравится, как она готовит. — Я положила руку рядом с клевером.

Джеймс застонал.

— Детка, ее еда просто сводит меня с ума. Они творят чудеса…

Клевер, лети ко мне. Клевер затрепетал, словно от невидимого ветра.

А потом, как маленький корабль, он поплыл прямо в мою руку. Черт побери.

— Что, даже не посмеешься? Тебе не стоит так долго спать. Ты становишься более странной, чем толстяк на каблуках.

Голос Джеймса вернул меня к реальности. Я вспомнила, что в комнате работает кондиционер. Сквозняк. Никакой магии. Я почувствовала странное облегчение.

— Ди?

— Что? Ах да, извини.

Краем глаза я увидела за окном какое-то движение. К дому подъехала незнакомая машина.

— Джеймс, у меня и вправду мысли путаются. Мне надо позавтракать или выпить кофе. Я перезвоню, ладно?

— Конечно. Сегодня у меня репетиция, но после обеда я загляну. Ты и в самом деле в порядке? — озабоченно переспросил он.

Я закусила губу. Раньше я ничего от него не скрывала.

Так ты и сейчас ничего не скрываешь. Скрывать по большому счету нечего.

— В порядке. Интровертам нужно отдыхать от людей.

Его голос потеплел.

— Бедная Ди. Перекуси чего-нибудь, а я приеду, когда ты придешь в себя.

Телефон замолчал. Я подошла к окну и раздвинула шторы, чтобы посмотреть, кто приехал. И чуть не подпрыгнула, когда заметила, что водитель смотрит прямо на меня, высунув голову в окно. Люк. Как он узнал, где я живу?! Хотя какая разница!

Я метнулась от окна к гардеробу, стянула с себя футболку и нашла рубашку посимпатичней. Джинсы можно оставить. В них моя попа смотрится аппетитно. Я положила клевер в карман и бросилась вниз по лестнице.

Тут меня ждало первое препятствие. Делия.

— Приехал твой приятель. Кто он такой?

Хороший вопрос.

— Люк Диллон. — Я попыталась ускользнуть на кухню, но она последовала за мной с чашкой кофе в руке. Кофеин был источником ее силы. Хочешь навредить Делии — просто лиши ее кофеина. Только, боюсь, сегодня даже это мне не поможет.

— Из твоей школы?

— У него там друзья.

Маму бы мое вранье не провело, но Делия поверила.

— Он симпатичный.

Что правда, то правда.

Из кухни донесся голос мамы. Не везет. Еще одно препятствие.

— Кто симпатичный?

В руках мама держала кофейник. Она долила Делии кофе, не понимая, что тем самым питает ее демонические силы. Я попробовала разглядеть, что происходит на улице, сквозь желтые клетчатые занавески на окне.

— Тот парень, который играл с ней на конкурсе. Он только что подъехал к нашему дому, — ответила Делия.

Мама выглянула в окно.

— Никого не вижу… Он еще не стучал?

Я твердо сказала:

— Я сама к нему выйду.

Не успела я направиться к двери, как мама спросила, указывая на стол:

— Тебе это нужно? Отец нашел в чехле для арфы, когда доставал ее из машины…

Рядом с тостером лежал четырехлистный клевер. Он был так же совершенен, как и те два, что я нашла раньше. Симметричным листикам не повредила ночевка в чехле для арфы.

— Дейдре, ну что ты задумалась? — Мама водрузила на стол миксер (видимо, собиралась готовить тесто для праздничного пирога). — Можно засушить листок в книге, если хочешь его сохранить.

Я не знала, хочу ли сохранить клевер, но все-таки взяла его, покрутив стебелек в пальцах. У меня сосало под ложечкой. Я не знала, что это. Предвкушение? Страх? Голод?

— Да, можно.

Я вышла на улицу к Люку.

Он присел возле машины и, сощурив глаза от яркого солнца, разглядывал мою собаку, Рая. Несмотря на необычный окрас (шерсть белая, как мел, а уши темно-красные), Рай был обычной гончей: преданной, верной, дружелюбной ко всем без исключения. Поэтому то, что я увидела, заставило меня остановиться. Рай ощетинился и, наклонив голову чуть не до земли, не отрываясь, смотрел на Люка, готовый зарычать. Люк что-то тихо говорил. Его голос действовал умиротворяюще, почти гипнотически. Слова, которые он шептал, могли быть на каком угодно языке, только не на английском.

Люк заметил меня и выпрямился. На нем были те же джинсы, что и вчера, но рубашку он сменил на черную с V-образным вырезом. Она подчеркивала его светлые волосы и глаза.

— Привет, красавица. Ты сегодня хороша… в смысле хороша.

Кровь прилила к щекам.

— Что ты здесь делаешь?

Он с улыбкой пожал плечами.

— Удовлетворяю свое любопытство.

Взгляд его прозрачных голубых глаз упал на клевер в моей руке, и улыбка исчезла.

— Где ты это взяла?

— Мама нашла. Разве четырехлистный клевер не приносит удачу?

— Не только удачу. — Люк показал на Рая. — Твоя зверюга?

В его голосе прозвучала симпатия, хотя Рай ее и не заслуживал (он все еще щетинился, низко припав к траве).

— Рай? Да. Он старенький, живет с нами, сколько я себя помню. Никогда не видела собак с таким окрасом.

— Хороший пес. — Люк не смотрел на меня. Казалось, он задумался. — Умный.

— Так и есть.

Мы оба вздрогнули, услышав скрип двери. Появилась Делия.

— Не хотите войти? На улице жарко!

Нам явно предстоял допрос с пристрастием. Не успела я ответить, как Люк крикнул:

— Вернемся через час! Мы за мороженым!

Я пристально на него посмотрела.

— Тебя надо было спасать, разве нет?

Я не знала, что ответить. Мне недоставало опыта общения с парнями. Но даже опыт вряд ли помог бы в общении с Люком Диллоном.

Люк достал связку ключей. Много ключей, пятнадцать или двадцать. Без брелка. На моем кольце висело два ключа и брелок в форме рыбы. Интересно, можно ли судить о человеке по его связке ключей.

— Мне нужно взять деньги, — в конце концов, сказала я.

Люк открыл для меня дверцу машины.

— Я угощаю. Извини, машина выглядит не супер. Но внутри не так плохо.

Я почти не раздумывала, прежде чем сесть в старенькую «ауди». Внутри было жарко и душно, голубые мягкие сиденья напоминали сиденья в бабушкиной машине. В салоне все пропиталось запахом Люка. Тем же запахом, который я почувствовала, когда он вчера ко мне наклонился.

Люк сел за руль и начал включать кнопочки так же умело, как он обращался с флейтой. Заработал кондиционер. Почувствовав веяние воздуха, я вспомнила, как подлетел к моей руке клевер. Я задрожала.

— Холодно? — Люк выключил кондиционер и, будто прочитав мои мысли, посмотрел на клевер. — Тебе это не нужно.

Он выехал со двора. Я положила клевер на панель.

— Всем нужна удача.

— Только не тебе, Ди. Ты справляешься сама. И твои успехи впечатляют.

Он притормозил, открыл окно и выбросил клевер на дорогу.

— Ты выбросил мою удачу, — сказала я. — Кстати, я работаю в кафе-мороженом.

— Так ты сладкая девушка… Хотя и с кислинкой.

С некоторым запозданием я рассмеялась.

— Я не сразу поняла, что ты пытаешься шутить.

Люк вздохнул.

— Твои беспечные слова «пытаешься шутить» ранят меня в самое сердце.

Я широко улыбнулась.

— Просто надо пытаться усердней.

— Верно подмечено. Так как добраться до твоего кафе?

— Ты правильно едешь. Оно в миле отсюда, поворот налево. Называется «Лед Дейва». Но ты же это знаешь, разве нет?

Я пристально на него посмотрела, и он ответил на мой взгляд.

— По-моему, я проезжал мимо. Помню, как подумал, что сегодня неплохо было бы съесть мороженого.

Да, неплохо. Меня поразила мысль, что мы заключили странное молчаливое соглашение. Он притворялся обычным человеком, а я притворялась, что верю ему. Мне хотелось ему верить. Но я не могла. Я не могла понять, в чем заключалась его странность. Оставалось надеяться, что его странность не имела ничего общего с топорами и кляпами.

Воздух был тяжелым и грязным, от асфальта поднимались испарения. Листья от жары поникли. Двигались только автомобили, медленно проплывая мимо деревьев по двухполосной дороге.

— Сюда, — сказала я, хотя могла и не уточнять. Люк повернул на парковку.

Мне казалось, что я была здесь миллион раз. Можно сказать, что в кафе я узнала больше, чем в школе.

Люк, припарковавшись в тени, посмотрел на невысокое бетонное здание.

— Почему кафе называется «Лед Дейва?»

— Когда-то давно, когда еще не было холодильников, тут продавали лед. Теперь продают мороженое, в том числе фруктовый лед. Логично, разве нет? Такая игра слов.

— Тебе здесь нравится?

Его вопрос застал меня врасплох. Никто раньше не интересовался моим мнением.

— Да. Глупо, наверное, но мне нравится делать шарики идеальной формы. Сначала заполняешь вафлю мороженым, потом льешь немного горячей карамели в самый центр, украшаешь сливками и шоколадными крошками, так чтобы они располагались симметрично…

Люк засмеялся, и я смолкла.

— Что?

— Похоже, ты перфекционистка во всем.

— Заткнись, — сердито сказала я. — Мы пойдем за мороженым или нет?

Он заглушил машину, нисколько не обидевшись на мой тон.

— Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так быстро вспыхивал, как ты. Пойдем, моя снежная королева.

— Я не снежная королева, — возмутилась было я, однако последовала за ним. Асфальт обжигал даже через подошвы туфель.

Люк с непроницаемым лицом шел по одной из нарисованных на асфальте линий, стараясь не сойти с нее. Я шла за ним след в след, осторожно, словно гимнастка по бревну, которая знает: один неверный шаг, и можно разбиться.

— Ты говорил, что четырехлистный клевер приносит не только удачу, — продолжила я. — Мне любопытно, для чего еще он годится?

— Например, чтобы кормить лошадей.

Так нечестно. Нельзя говорить загадками, а потом делать вид, что ничего такого не имел в виду.

— Для чего еще нужен четырехлистный клевер?

Его голос оставался все таким же невозмутимым.

— Чтобы отпугивать змей.

— Еще?

— Чтобы лечить укусы скорпионов.

— Еще?

— Чтобы видеть фей. — Люк прыгнул с нарисованной линии на тротуар. — Все. Закрыли тему. — Он взял меня за руку и потянул за собой. — Перестань умничать, и давай съедим мороженого.

Пусть и не мечтает замять разговор! Я остановилась у входной двери.

— Что значит «умничать»?

Он ткнул в меня пальцем.

— Именно это мне в тебе и нравится. Ты внимательно слушаешь. Внимательно смотришь. Поэтому у тебя все хорошо получается. Ты во всем добиваешься совершенства. Может, хоть на минутку перестанешь мучить меня вопросами, и мы купим мороженое?

Он потянул меня в прохладное помещение, и я уступила, хотя мое сердце билось как сумасшедшее. Необычный. Не такой, как все. Я знала, что мне стоит как можно быстрее бежать от него, бежать домой… Но я на него запала. Запала в смысле запала, как сказал бы Люк.

Он изучал меню. Я неожиданно выпалила:

— Раньше я считала, что плохие парни мне не по душе.

Его лицо озарила широченная улыбка.

— Больше никаких вопросов, мы же договорились. Что тут самое вкусное?

Я столько раз ела мороженое вместо обеда, что не задумалась ни на секунду.

— «Шоколадная мечта».

За прилавком стояла Сара Мэдисон, которая иногда работала со мной в одну смену. Рыжая, фигуристая, она с нескрываемым интересом посмотрела на Люка.

— Чем могу помочь?

Он вежливо попросил две «шоколадные мечты», и Сара, делая вид, что мы незнакомы, старательно продемонстрировала ему белозубую улыбку. Я облокотилась о прилавок и сделала вид, что мне все равно. Она флиртовала с любым хотя бы слегка симпатичным парнем, а Люк был более чем симпатичным. Она заигрывала с ним не для того, чтобы досадить мне. И если Люк чего-то стоит, он не поведется на ее кокетство. Но я не могла не проверить, какое действие оказывает на него преувеличенное внимание Сары. Пока он отсчитывал купюры, его лицо оставалось невозмутимым, как и всегда, но губы тронула чуть заметная озорная улыбка. Он сделал шаг ко мне.

— У тебя что-то на плече. — Под взглядом Сары Люк легонько провел пальцем по моей коже. Мое сердце забилось так сильно, как будто хотело пробить дырку в груди. — Всего лишь пылинка. — Повернувшись к Саре, он забрал мороженое. — Можете оставить сдачу себе. Ди, давай поедим на улице.

Улыбка Сары исчезла. Интересно, скажет она мне что-нибудь потом или нет. Интересно, дотронется ли Люк до меня еще раз.

Показав подбородком на дверь, Люк повел меня назад на невыносимый солнцепек. Стоянка была пуста. Мы сели прямо на асфальт в тени машины. Сидеть в тени и есть мороженое приятно даже на асфальте.

— Ну и что там с моим плечом?

— Тебя надо было спасать, разве нет? — Люк улыбнулся и лизнул мороженое.

— Нельзя так делать без предупреждения. Я могла упасть от неожиданности.

В его голосе послышалось что-то вроде самодовольства.

— Тебе понравилось?

Кровь прилила к щекам. Я сделала вид, что изучаю капельки мороженого на краю вафли.

— Дурацкий вопрос.

— Для меня это ново. Я никогда не пробовал ухаживать за девушками. Здорово, что я хоть чему-то научился по фильмам.

Мне очень хотелось ему верить, но я не могла.

— Раньше ведь у тебя были подружки.

Он покачал головой.

— Ни одна девушка не нравилась мне настолько, чтобы я свернул со своего темного пути. Можно я потренируюсь на тебе?

Слово «потренируюсь» меня взбесило.

— Нет, нельзя.

Люк вздохнул.

— Да, ты умная. Ну, хорошо, ты не возражаешь, если я буду поблизости еще какое-то время? Я тобой увлекся и хочу понять почему.

— Сильно сказано. Растениями увлекаются садоводы. Звездами увлекаются астрономы. Жуками увлекаются… мм… жукологи. Не уверена, что хочу стать предметом изучения. Не знаю, стою ли я такого внимания.

Люк немного подумал.

— Стоишь. Ты совершенна во всем, что делаешь. Без всякой помощи со стороны. Ты совершенна во всем, потому что стараешься добиться совершенства. Никаких сверхъестественных сил. Просто упорный труд. Потрясающе!.. Ну вот, я снова тебя разозлил.

Я пыталась сделать невозмутимое лицо. Он ошибался, я совсем не злилась. Я была разочарована. Впервые мне не хотелось, чтобы мной восхищались за что-то. Я хотела, чтобы кто-нибудь увидел меня такую, какая я есть, — и восхитился. Я устала слышать, какая я чудесная и удивительная, от людей, которые ничего обо мне не знали. Я позволила себе поверить, что Люку нравлюсь я, я настоящая, а не будущая звезда, чье лицо появится на обложках дисков.

— Боже, ты так сердишься, что не хочешь разговаривать! — Люк придвинулся ближе, чтобы заглянуть мне в глаза. — На этот раз я действительно влип, да? Причем даже не понимаю, что я сказал не так!

Какой стыд — мой голос дрожал. Как я могла позволить довести себя до слез?

— Я устала слушать про свои способности. Я хочу, чтобы кто-то восхищался мною, даже если бы я была самой заурядной девушкой на земле. Во мне ценят только эту дурацкую арфу. Никто не видит, какая я на самом деле.

Люк осторожно вытер единственную слезинку, которой удалось ускользнуть.

— Не плачь, красавица. Ты совершенна во всем, что делаешь, именно потому, что ты такая, какая есть. Ты не можешь быть другой. Именно это меня и восхищает.

Часть меня хотела, чтобы его рука задержалась на моей щеке, однако гордость и смущение заставили меня оттолкнуть его руку. Я не собиралась создавать себе имидж плаксы.

— Я редко плачу. Только когда расстраиваюсь. Мне так… — Я попыталась найти правильные слова и одновременно собраться.

Он тихо произнес:

— У тебя мороженое капает.

Я с облегчением вернулась к рожку с мороженым. Мы доедали его в тишине. Потом я сказала, не глядя на Люка:

— Если я все еще тебя увлекаю, можешь немножко меня поизучать. Но «тренироваться» на мне не надо.

— Спасибо. — Он проглотил последний кусочек мороженого и, достав из заднего кармана связку ключей, положил ее себе на ногу.

Неожиданно для себя я спросила:

— Это ключи от всех твоих секретов?

Я тут же испугалась, что нарушила наше молчаливое соглашение и он испарится в клубах черного дыма. Но, казалось, вопрос его не смутил.

— Возможно. А у тебя сколько ключей?

— Два.

— И секретов у тебя тоже два?

Я задумалась. Одним секретом был четырехлистный клевер на прикроватной тумбочке. Вторым секретом были мои чувства к Люку.

— Да.

Он поиграл ключами.

— Хочешь еще один?

Я не ответила, и он снял ключ с переполненного кольца. Маленький старомодный ключ с пятном ржавчины. Люк оглянулся, словно боялся, что за нами подсматривают, и сунул железный ключ мне в руки. Почти касаясь губами моего уха, так, что я чувствовала жар его дыхания, он прошептал:

— Вот еще секрет: мне нельзя тобой увлекаться.

Губы Люка сложились для поцелуя, но он почти сразу же отшатнулся и встал. У меня закружилась голова; пришлось на секунду закрыть глаза, чтобы собраться с мыслями. Ключ я засунула в карман.

Люк помог мне подняться и повел к машине. Его лицо оставалось задумчивым, а в глазах притаилось странное выражение.

Он закрыл за мной дверцу, но я успела почувствовать пряный запах, который не был похож ни на запах Люка, ни на обычный запах асфальта на парковке. И тут я поняла, что с третьим ключом у меня и правда появился еще один секрет: мне грозила опасность.

— Бабушка приехала. — Я вглядывалась сквозь лобовое стекло. Ее белый «форд» так блестел на солнце, что я невольно прищуривалась. — Мама пригласила ее на мой день рождения.

— У тебя сегодня день рождения? — спросил Люк, заглушив двигатель.

— На самом деле он был вчера, но отмечаем мы сегодня. — Хотелось верить, что в моем голосе не слишком ясно слышалась надежда. — Хочешь зайти?

— Ммм… — Люк вышел из машины и обошел ее, чтобы открыть мне дверь. — Заманчивое предложение. А твоя ужасная тетушка будет на праздничном ужине?

Я нахмурилась.

— Она уже здесь, гостит у нас до следующей недели. До начала своего концертного тура.

— Круто.

Я что-то промычала в знак согласия и краем глаза заметила, что бабушка выбирается из машины. Она сразу меня увидела и улыбнулась, потом нырнула на заднее сиденье.

Люк казался озадаченным.

— Она что, забыла в машине ридикюль?

— Бабушка не носит ридикюль. Она очень современная. Наверное, полезла за подарками.

В подтверждение моих слов бабушка снова появилась, держа в одной руке крошечную коробочку, а во второй — огромную коробку.

— Дейдре, помоги мне.

Я быстро выбралась из машины и забрала у нее большую коробку. Люк шел рядом, двигаясь бесшумно, словно волк.

— Бабушка, это Люк, — представила я его. — Мы с ним вместе участвовали в конкурсе.

Люк замер, протянул руку и официальным голосом сказал:

— Приятно познакомиться.

Бабушка дала ему руку, и он ее поцеловал (как ни странно, этот жест выглядел естественно и подобающе).

— Видишь вот это, юноша? — Бабушка вытянула левую руку, на которой красовались два кольца рядом — золотое обручальное и некрасивое кольцо серебристого цвета.

Люк слегка улыбнулся.

— Да, мэм.

Я непонимающе нахмурилась.

Бабушка сунула Люку в лицо маленькую коробочку и тихо сказала, будто забыв о моем присутствии:

— Как ты думаешь, что я ей подарю на день рождения, а? И зачем ты снова объявился?

Я посмотрела на Люка в надежде понять, о чем речь, но он молчал.

— Эй! — Я не знала, как развеять напряжение, висевшее в воздухе.

Люк, не обращая на меня внимания, смиренно ответил:

— Я приехал ненадолго, мэм.

Голос бабушки звучал резко:

— Отлично. Тогда возвращайся туда, откуда пришел.

— Я — не один из Них, — печально произнес он.

— Ты пахнешь, как один из Них. От тебя разит Ими.

С непроницаемым лицом Люк сказал:

— Вряд ли я останусь на вечеринку.

Я в бешенстве повернулась к бабушке спиной, сложив руки на груди.

— Не уходи.

И зачем она сунула нос не в свое дело? Зачем все испортила? Я так разозлилась, что боялась наговорить лишнего. Я чувствовала, как она сверлит взглядом мой затылок.

Люк снова посмотрел на бабушку.

— Полагаю, так будет лучше. Спасибо за мороженое.

— Люк… — Я не могла придумать, что сказать. В моей голове крутилась единственная мысль: почему, черт побери, все считают себя вправе вмешиваться в мою жизнь? — Не уходи!

Он странно посмотрел на меня, потом сел в машину. Секунда, и не осталось никаких доказательств, что он существовал. А у меня даже нет его номера телефона. И я не понимаю, почему он ушел.

Вот у кого нужно спрашивать. Я повернулась к бабушке, разрываемая чувством гнева и чувством потери.

— Бабушка, почему?!

Она посмотрела на дорогу, как будто Люк был все еще здесь, и протянула мне маленькую коробочку.

— Открой.

— Я не в настроении открывать подарки.

Ее улыбка, настойчивая и совсем не веселая, странным образом напоминала улыбку Люка.

— Открой, пожалуйста.

Вздохнув, я разорвала голубую оберточную бумагу и достала белую атласную коробочку для ювелирных украшений. Пустую. Я вопросительно посмотрела на бабушку.

Она сняла с пальца уродливое кольцо и положила в коробочку.

— Это кольцо принадлежало моей матери, а прежде — бабушке. Теперь оно твое. Я догадывалась, что ты уже достаточно взрослая, а теперь я просто уверена: оно тебе будет нужно.

Все, что мне было нужно, — это чтобы Люк вернулся, а бабушка перестала вести себя как ненормальная. Я посмотрела на кольцо. Какое страшное. Я и так не особенно любила украшения, а уж это мне совсем не нравилось.

Ледяным тоном я сказала:

— Спасибо.

— Надень его. Ты еще оценишь мой подарок.

Я надела кольцо на правую руку, и улыбка бабушки стала искренней.

— Тебе спасибо. Теперь я уйду с жары и повидаюсь со своей безумной дочерью и своей разумной дочерью.

Она взяла большую коробку и вошла в дом.

Я осталась на улице, глядя на кольцо. Мне стоило больших усилий не расплакаться. В таком состоянии меня и обнаружил Джеймс, припарковавший свою машину на том же месте, откуда пять минут назад уехал Люк.

Он подошел ко мне и взял за руки.

— Что случилось?

— Достали!

— Пойдем в дом, поделишься.

Ну да, пооткровенничаешь тут, когда рядом мама, бабушка и тетка.

— Нет.

В подтверждение моих мыслей через раскрытое окно кухни послышался голос Делии. Джеймс посмотрел на окно, потом на меня.

— Хорошо. Может, хотя бы пересядем в тенек?

Я согласилась, и мы пошли на задний двор.

Я прислонилась к большому дубу, спрятавшись от взглядов обитателей дома за могучим стволом. Джеймс сел передо мной. Его колени почти касались моих. Он долго и серьезно смотрел на меня. Я никогда не видела такого Джеймса. От удивления я даже забыла, что произошло.

Он заговорил первым.

— Я хочу сделать признание.

У меня защемило сердце. Охватило ужасное предчувствие, что именно он собирается сказать, и мне захотелось закрыть уши. Не надо. Ты мой лучший друг.

Но Джеймс сказал совсем другое.

— Знаешь, я немного медиум. — Он помолчал. — Теперь можешь смеяться. Только недолго. Секунд пятнадцать вполне достаточно. Тогда твое недоверие будет не слишком оскорбительным.

Я не засмеялась.

— Я тебе верю.

— Это все меняет. — Джеймс бросил короткий взгляд на дом и пробежал пальцами по каштановым волосам. — Имей в виду, хотя я не слишком хороший медиум, у меня бывают предчувствия. И они сбываются. Питер говорит, у него такое тоже бывает.

Питер, старший брат Джеймса, колесил по Калифорнии в поисках славы и денег со своей рок-группой. Джеймс его боготворил, и мне он тоже нравился. Кроме Джеймса, Питер был единственным неродственником, с которым я могла общаться.

Прежде чем продолжить, Джеймс закусил губу.

— Вчера был странный день. Сегодня тоже. У меня возникло предчувствие, что тебя что-то огорчит, поэтому я ушел с репетиции пораньше. Что происходит?

Внезапно мне показалось глупым держать от него тайны, и я все ему рассказала. Я обошла молчанием, как Люк дотронулся до меня, как его дыхание коснулось моего уха, но остальное я рассказала полностью, насколько могла вспомнить.

Джеймс взял у меня ключ и кольцо и начал пристально их разглядывать.

— Железные. Забавно. Веет чертовщиной. — Он смотрел, как я надеваю кольцо и прячу ключ в карман. — Те, кто верит в друидизм и прочую фигню, считают, что железо отгоняет злых сверхъестественных существ.

Я не могла упустить такой шанс подколоть его.

— Если ты не веришь в такую фигню, откуда она тебе известна?

— Просто я хорошо образован.

— Значит, бабушка в эту фигню верит. Верит во всю эту сверхъестественную чушь. Космические энергии и все такое. Однажды она сказала мне цвет своей ауры.

— Моя аура в клеточку, — заявил Джеймс. Он взял мою руку и с отсутствующим видом повернул кольцо на пальце. Я вспомнила руку Люка. Почему прикосновение двух людей может быть таким разным? — А клевер? Тот, что ты двигала взглядом… Он еще у тебя?

— Мне показалось, что я его двигала, — поправила я. — Да, у меня. — Я наклонилась, чтобы залезть в карман.

— Заставь его двигаться. Если не сможешь, у тебя больше не будет повода для беспокойства. А если сможешь, значит, ты ненормальная, — осклабился Джеймс. Он забрал клевер и положил его на траву. — Давай, пусть полетит.

— Я чувствую себя глупо… — Мы напоминали детей, играющих со спиритической доской. Какая-то наша часть надеялась, что произойдет необычное и мир обернется непостижимой загадкой, а другая часть хотела, чтобы ничего не случилось, и мир остался спокойным безопасным местом. Я собрала ладонь в горсть, как утром, и позвала: — Клевер, лети ко мне.

Ветерок холодил мой намокший от пота лоб. Клевер оказался у меня в руке. Джеймс закрыл глаза.

— У меня мурашки по телу.

— Это все ветер.

Он покачал головой и открыл глаза.

— Я чувствую холод, когда происходит что-то странное. Такого холода, как сейчас, я никогда не ощущал. Попробуй еще, убедишься сама. Возле моей ноги. Тут нет ветра.

Я подняла клевер и положила его в тени ноги Джеймса, сложила руку и позвала: «Ко мне, клевер». Клевер и несколько других листков задрожали и тут же очутились в моей руке. Я держала целый гербарий.

— Телекинез… — Голос Джеймс прозвучал тихо, как шелест листьев. Я видела мурашки на его загорелых ногах. — Мир не такое уж скучное место.

Да, произошедшее трудно было отнести к заурядным событиям.

Четыре

Вторник. Среда. Прошло два мучительных дня. Джеймс заезжал, но не его я хотела видеть. Может, я и могла двигать ложки взглядом или заставлять клевер трепетать на прикроватной тумбочке, однако я не могла вернуть то, что разрушила моя бабушка. И не могла заглушить внутренний голос, который нашептывал, что для этого ей даже не пришлось прикладывать больших усилий.

— Дейдре, ты давно не играла. — Мама с мрачным лицом появилась на пороге. Я лежала на кровати и пялилась в потолок. Стены сотрясались от звуков техно (Джеймс подарил мне на день рождения несколько дисков). — Не знала, что тебе нравится такая музыка.

— Теперь нравится. — Хотя техно я никогда раньше не слушала, я была поклонницей любой хорошей музыки. Монотонный ритм как нельзя лучше соответствовал моему настроению.

Мама открыла дверь шире.

— Не тоскуй. Лучше порепетируй. Хватит сидеть взаперти. Когда ты ничем не занята, я начинаю нервничать.

— Хорошо, я поиграю. На улице.

— Уже почти стемнело…

— Тем лучше.

Я выскользнула из постели. Мне не хотелось провести очередной ничем не примечательный вечер дома.

Мать последовала за мной по лестнице. Внезапно она наклонилась и что-то подняла с пола.

— Дейдре, я же говорила, что если хочешь сохранить листки клевера, засуши в книге. Мне надоело собирать их по всему дому. — Она сунула мне в руку четырехлистный клевер.

Четырехлистный клевер нужен, чтобы отпугивать змей. Чтобы лечить укусы скорпионов. Чтобы видеть фей.

Чувство протеста заставило меня снять бабушкино железное кольцо и оставить его на столе. Может, я не хочу отпугивать сверхъестественных существ. Может, тот, кого я хочу видеть, к ним как раз и относится.

Сумерки раскрасили все вокруг в богатые золотисто-голубые цвета, деревья бросали призрачные длинные тени. В высокой траве мерцали светлячки. Слышалось воркование голубки, тихое, нежное и печальное. Я присела на поваленное дерево, прислонила арфу к плечу и, не зная, что сыграть, перебирала стенающие струны пальцами. Мне следовало начать с песни «Тоскующая идиотка».

Хотелось чего-то загадочного, сверхъестественного. Я начала наигрывать «Девушки Митчеллтауна», самое загадочное, что вспомнила. Деревья зашелестели листьями; в воздухе разлился запах свежескошенной травы, цветов и тимьяна.

Пальцы замерли, и я подняла голову, пытаясь вновь уловить запах. Неужели почудилось? Нет, запах все еще витал в воздухе, даже становился сильнее. Я вглядывалась в тени вокруг, пытаясь понять, откуда он исходит, но ничего не увидела.

Внезапно в ярком луче вечернего солнца мелькнула тень. Это был он. Рыжеволосый, усыпанный веснушками незнакомец с вечеринки. От него несло тимьяном. И он мне улыбался.

Я моргнула, и через мгновение он оказался под буком, на десять футов ближе.

— Чудесный вечер, — раздалось у меня за спиной.

В ту же секунду уровень адреналина в моей крови резко подскочил, я крутанулась и выкинула кулак.

— Боже, — простонал Люк. — Никогда больше не буду к тебе подкрадываться!

Наверное, я должна была смутиться, но я слишком обрадовалась. Я даже рассмеялась от радости.

— Я думала, это тот фрик с вечеринки.

Люк вышел на свет, потирая челюсть.

— Нет, это не он. Хотя, если подумать, я тоже — фрик с вечеринки.

Золотой свет, отражаясь в светлых волосах, окружал голову Люка ярким сиянием. Он заметил четырехлистный клевер на моей ноге, снял его и скривился.

— Почему ты всегда таскаешь с собой клевер?

— А почему это тебя так злит? — Я тут же пожалела о своем вопросе. Последнее, чего мне хотелось, это отпугнуть Люка, нарушив молчаливое соглашение. — Я думала, ты ушел навсегда.

Он присел рядом, пристально посмотрел на бук, под которым стоял рыжеволосый незнакомец, потом снова на меня.

— Ты кажешься печальной, красавица.

Я опустила глаза и надула губы, пытаясь скрыть, как я себя чувствовала в последние два дня.

— Мне и, правда, было очень печально.

— Я тоже думал, что ушел навсегда. — Он сел на землю, скрестив ноги, и положил на колени флейту. — К сожалению, я по-прежнему тобой увлечен. Поиграем вместе?

— Ты хочешь играть со мной, хотя я тебя ударила?

— Да. Кстати, ты не извинилась.

— Отчасти ты это заслужил — исчез без предупреждения, — усмехнулась я и дотронулась до струн.

Люк поднял флейту.

— После тебя.

Я снова заиграла «Девушки Митчеллтауна». Люк сразу же подхватил, узнав мотив. Странно… мелодия звучала совсем иначе. Я чувствовала, что могу потеряться в нитях музыки, которые мы плели.

Люк отсутствующим взглядом смотрел на бук в глубине сада. Я мимоходом вспомнила рыжего фрика (присутствие Люка заставило меня забыть обо всем), но его нигде не было видно. Мне не хотелось думать о том, что могло произойти, не появись Люк.

Музыка закончилась. Как будто почувствовав мое беспокойство, Люк опустил флейту.

— Давай сыграем что-нибудь повеселее. Что-нибудь, что заставит тебя улыбнуться.

«Заставить меня улыбнуться можешь ты», — хотела сказать я, но лишь начала играть «Веселые женушки квакеров». Он сразу же подхватил мелодию и намеренно повернулся к буку спиной.

Пять

В четверг, надев любимую белую футболку с пингвином, я отправилась в «Лед Дейва». Моей напарницей оказалась Сара. С утра было много работы, и мы перекинулись только парой слов. Но наступил полдень, небо затянули тучи, и поток посетителей иссяк. Я решила сделать вид, что читаю форму для поступления в колледж, чтобы избежать разговора. Оперлась о ледяной прилавок, стоя спиной к Саре, и начала медленно выводить на анкете свое имя, в надежде, что напарница поймет намек. Не сработало.

— А ты не так проста… — Голос Сары прозвучал прямо за спиной. Я не знала, что сказать. В первый раз в жизни кто-то проявил интерес к моей личной жизни. Стоило ответить — или обвести красным знаменательный день в календаре?

— Ты о поступлении в колледж?

Сара фыркнула.

— Нет. О том красавчике. Вы встречаетесь?

— Да, — солгала я не задумавшись. Мне не хотелось, чтобы она считала его свободным. И не хотелось, чтобы мне пришлось ударить ее, как я ударила Люка. Представив себе эту картину, я написала на анкете адрес.

— Ух. Не обижайся, но вот уж не думала, что такая, как ты, заинтересует…

Я обернулась и вопросительно подняла бровь. Сара быстро поправилась:

— Ты не страшная, нет. Просто ты… такая заурядная.

Я не заурядная! Люк сказал, что я потрясающая.

— Видимо, он так не считает.

Сара постучала блестящими розовыми ногтями по прилавку.

— Я дико удивилась, когда ты вошла с таким суперским парнем.

Мне пришлось отвернуться, чтобы спрятать улыбку.

— Да, он довольно милый.

— Шутишь?! — чуть не задохнулась Сара. — Да он просто сверхъестественно крут!

На этот раз я не сдержала смех.

— Согласна.

Насчет «сверхъестественного» она угадала.

Прозвенел колокольчик у входной двери, и к нам подошли два покупателя. Сара улыбнулась, а я поспешно отошла от нее и вызвалась обслужить одного из посетителей. Мне действительно нравится здесь работать. Наполнять мороженым вафельные рожки — совершенно особенное удовольствие. У каждого вида мороженого свой цвет, и наблюдать, как ложка проходит через прохладную массу, так же приятно, как и есть мороженое. Я пыталась объяснить это Саре, но она не поняла. Она наполняла мороженым рожки и стаканчики. Я создавала ледяные шедевры.

— Выглядит аппетитно, — сказал Первый Покупатель, глядя, как Второй Покупатель берет из моих рук мороженое.

«Конечно, — подумала я. — Каждый шарик идеальной формы, а сироп и избитые сливки расположены симметрично. Из каждого шарика торчит квадратное печенье, чуть-чуть утопая в мороженом. Орешки расположены так, чтобы не казалось, что их слишком много или слишком мало. Это мороженое достойно звания „Мороженое года“».

Первый Покупатель с разочарованным видом получил из рук Сары среднестатистический рожок. Шарики мороженого располагались не симметрично, и рожок не был достоин обложки журнала. Сара даже зачерпнула ванильное мороженое ложкой из-под шоколадного. Получилось некрасиво.

Второй Покупатель тепло мне улыбнулся и положил чаевые в коробку для чаевых перед моей кассой, где уже скопилось достаточно купюр. Он снова улыбнулся, но его заигрывания не произвели на меня впечатления.

— Вам лучше поспешить, — предупредила я. — Печенье теплое, мороженое начнет таять.

— У тебя теплое печенье? — расстроенно спросил Первый Покупатель. Они вышли из кафе, и Второй Покупатель с довольным видом начал нахваливать достоинства своего мороженого.

— Где вы познакомились?

Я не могла оторвать взгляд от коробки для чаевых. В ней, посреди мелочи и однодолларовых купюр, лежал зеленый листок. Я высыпала содержимое коробки на прилавок.

Сара подпрыгнула, когда несколько монеток разлетелись.

— Что ты делаешь?! С ума сошла?!

Так и есть. Среди смятых купюр лежал четырехлистный клевер.

— Ух… Они ведь редкие, да?

— Я тоже так думала, — нахмурилась я.

Колокольчик снова зазвенел, и мы обе посмотрели на дверь. Я улыбнулась, а Сара хмыкнула. Это был Люк.

— Привет, красавица. — Улыбка на его лице померкла, когда он увидел, что я держу в руке. — Еще один?!

Моя улыбка тоже потухла.

— Лежал в коробке для чаевых.

Люк покачал головой.

— Такая удача тебе не нужна.

— Каждой девушке нужна удача, — вмешалась Сара. — Если тебе не нужна, позволь, возьму я.

Я посмотрела на Люка, он пожал плечами, и я отдала листок Саре.

Когда я начала ссыпать монеты обратно в коробку для чаевых, Люк сказал:

— Ходят слухи, что рабочий день скоро заканчивается. Подбросить домой?

— Подождешь пятнадцать минут?

Сара вздохнула.

— Дейдре, посетителей больше не будет. Вот-вот пойдет дождь. Иди, а в пять тридцать я сама закрою.

Меня застало врасплох такое проявление благородства.

Сара улыбнулась мне, потом Люку.

— Да, собирайся. И не забудь чаевые.

— Половина твоя, — вежливо солгала я.

Она посмотрела на свою коробку для чаевых, где лежала только мелочь.

— Верно.

Я засунула банкноты в карман, оставив монеты (покупатели щедрее на чаевые, если в коробке уже лежат деньги), и вышла за Люком. В небе висели тяжелые тучи. Видимо, пойдет дождь, а пока воздух все больше наливался духотой. Хорошо, что Люк меня подбросит: когда я утром шла на работу, не было и признака приближающейся непогоды.

Какое-то время мы стояли, глядя на темное небо. Потом мой нос уловил знакомый пряный запах. Думаю, Люк тоже его почувствовал, потому что замер рядом со мной и стал осматривать парковку.

— Пойдем. — Он схватил меня за руку и потащил к машине. Там включил кондиционер, однако запах тимьяна не исчез. Наоборот, усилился. Не знаю, что все это значило, но запах напомнил мне об ощущениях, когда рыжеволосый незнакомец нарезал вокруг меня круги.

— Поехали, — требовательно сказала я.

Люка не пришлось уговаривать. Он так резко врубил передачу, что колеса жалобно застонали. Под рев мотора мы выскочили на дорогу, сразу значительно превысив скорость. Милю спустя запах тимьяна стал ослабевать. Через три мили он почти исчез. Через десять в машине ощущался только слабый аромат Люка.

Мне хотелось что-нибудь сказать о пряном запахе, но я побоялась, что нарушу негласную договоренность. Вокруг меня собиралась буря, и Люк был ее частью. Так же как и рыжий фрик, и Элеонор. И четырехлистный клевер.

— Черт! — неожиданно заорал Люк, ударив по тормозам. Под колеса бросилась белая гончая.

— Рай?! — воскликнула я.

Затем еще одна гончая вынырнула из придорожного куста, и еще, и еще. Их было больше двадцати, все лаяли и подвывали.

— Они похожи на Рая, — тихо сказала я.

Все собаки были такого же окраса, что и Рай. Словно из одного помета. Хотя не слишком ли много для одного помета? Я прожила почти семнадцать лет и не видела ни одного пса такого цвета. И вот теперь вижу целых двадцать.

Я заметила, что Люк пристально на меня смотрит.

— Ты видела?

— Мимо нас пробежала целая свора! Конечно, видела!

Люк пробормотал что-то себе под нос и свернул на дорогу к дому, судорожно вцепившись в руль. Мне не нравилось видеть его в встревоженном состоянии. Мы знакомы всего несколько дней, но я привыкла, что он спокоен и невозмутим.

Собравшись с духом, я взяла его за руку. Так мы и ехали те несколько минут, что оставалось до дома. Мое сердце бешено стучало. Люк отнимал руку, только чтобы переключать скорости, а потом снова возвращал ее в мою.

Доехали слишком быстро. Люк припарковался у обочины и погладил пальцем мою руку. В кухонном окне мелькнул чей-то силуэт; кто бы это ни был, нас не заметили, возможно, в хлопотах перед ужином.

— У твоей мамы тоже получается все, что она захочет, правда?

Странный вопрос. Такого я не ожидала.

— Думаю, да. Хотя она сама не понимает, как хороша во всем, за что берется.

— Может быть, в этом дело. Генетика. Только и всего. Ты просто из семьи потрясающе талантливых людей.

Я отняла руку.

— Похоже на завуалированное оскорбление.

Люк не отрывал взгляда от кухонного окна.

— Нет. Так я выражаю надежду.

К черту негласное соглашение!

— Ты намерен мне что-нибудь рассказать? Хоть что-нибудь?

Он сосредоточенно посмотрел в окно, в зеркало заднего вида. Затем дотронулся до моего подбородка. Легкое прикосновение лишило меня желания протестовать.

— Тсс, красавица…

Я закрыла глаза, позволив ему провести пальцем по моей ключице.

Мама может увидеть. Эта мысль заставила меня открыть глаза.

— Не думай, что тебе удастся соблазнить меня и добиться слепого доверия.

— Черт, — сказал Люк. — Точно? А шопинг не поможет? Поедешь со мной завтра в город?

— Я не очень люблю ходить по магазинам. Стратегия с соблазнением, пожалуй, более перспективна.

Взгляд его светлых глаз снова устремился на улицу. Потом Люк подался ко мне и прошептал:

— В городе будет спокойней. Больше возможностей… поговорить. — Он оперся о спинку сиденья и добавил уже громче: — И лучше узнать друг друга.

Теперь меня не остановил бы и табун диких лошадей.

— Хорошо. Когда?

— Заеду в четыре.

Я кивнула. Люк снова выглянул из окна. На этот раз он посмотрел на небо.

— Тебе лучше зайти в дом, пока не начался дождь.

Я неохотно вылезла из машины вместе со своим рюкзаком и пошла за Люком. Холодная капля упала на мою руку, заставив мурашки побежать по телу. Где-то вдалеке зазвучали раскаты грома.

— По-моему, нас ждет буря, — заметил Люк, посмотрев на облака.

Еще капля упала на травинку, пригнув ее к земле. Я заметила, что газон выглядит как-то странно. Может, из-за облаков, но трава казалась темнее, более насыщенного цвета, чем с утра. Потом я поняла, в чем дело.

— Люк, — бесцветным голосом сказала я, посмотрев на густой ковер клевера, покрывавший газон. Клевера с четырьмя лепестками. Мы стояли молча, и только случайная капля падала порой на голову и скользила за воротник.

Люк вдруг громко заявил, ни к кому не обращаясь:

— Вы теряете время. Ей больше не нужен клевер.

Он крепко сжал мою руку и повел к дому.

— Пожалуйста, прибереги вопросы до завтра. — И легкой трусцой побежал к машине.

Я подошла к крыльцу, притворяясь, что собираюсь войти, потом прокралась обратно и спряталась за кустом азалий.

Голос Люка доносился слабо, но слова можно было разобрать.

— Она видела гончих. Она быстро учится и скоро увидит все остальное. Тебе нет нужды терять время на дурацкие шутки.

Он замолчал. Видимо, говорить начал его собеседник. Я слышала только шелест дождя и далекие раскаты грома. Люк снова заговорил:

— Не надо за мной следить. Неужели ты думаешь, я делаю это впервые?

Я прикусила губу.

— Я просто не уверен, что она представляет для тебя интерес… — Пауза. — Черт, все будет исполнено. Оставь меня в покое.

Дверь машины захлопнулась, донесся звук мотора.

Я вошла в дом. Меня знобило.

Я спала. Меня окружала голубая дымка ночи. Люк медленно уходил. Он был на школьной площадке, рядом со скамьей, где мы репетировали, — и направился к краю футбольного поля. Только тут я заметила, что идет дождь: ледяные капли казались обжигающими в теплую летнюю ночь.

Люк снял рубашку — сумасшедший поступок в такую погоду — и развел руки в стороны, словно на кресте. Его пальцы пытались ухватиться за струи дождя. Капли с холодной яростью впивались в кожу, его губы что-то шептали. Из-за дождя и внезапного раската грома я не слышала слов. Он словно участвовал в тайном ритуале, который никому нельзя видеть, будто действовал под незримым заклятием, под ужасными чарами, по велению злой воли.

Еще раскат грома, и Люк упал на колени на острый гравий — руки раскинуты, взгляд устремлен в небо. Я была так близко, что услышала его слова: «Тысяча триста сорок восемь лет, два месяца и один…»

Звук грома напоминал хруст сломавшегося дерева. Я открыла глаза.

Капли дождя стучали по крыше и по оконному стеклу, гремел гром. Я проснулась, но еще не могла понять, где сон, а где реальность.

Надо зажечь свет. Только я об этом подумала, как загорелся ночник, и желтый свет залил комнату. В темном углу, куда не доходил свет ночника, виднелся силуэт, темный и расплывчатый.

Я моргнула. Это всего лишь тень. Сердце бешено заколотилось. Я потянулась к шее, где на цепочке висел ключ Люка. Рядом с кроватью поднял голову Рай, почуяв мое беспокойство.

— Мне показалось, что я кого-то видела, — сказала я ему.

Рай посмотрел в угол комнаты. Раскат грома. Я осмелилась посмотреть туда же. О Боже. Чье-то лицо повернулось в мою сторону. Я зажмурилась. Здесь никого нет. Я снова открыла глаза. Силуэт, напоминающий тень, все еще стоял в углу. Рай тихо заворчал и опустил голову на лапы, как будто происходящее его не касалось.

Может, силуэт и раньше там был?

Я схватила телефон с тумбочки и набрала номер Джеймса. Светящиеся цифры на дисплее показывали два часа, но я думала (скорее, надеялась), что Джеймс не рассердится.

Не отрывая взгляда от неподвижного силуэта, я ждала ответа. Неужели автоответчик? Только не это! Наконец раздался слабый голос Джеймса:

— Ди?

Теперь, когда он ответил, я почувствовала себя глупо.

— Да.

— Что-то случилось?

— Да… нет… может быть. Джеймс, у меня путаются мысли. Извини, что разбудила.

— Сейчас два ночи. Тебя что-то беспокоит. Давай к делу.

Я рассказала ему о разговоре Люка с невидимым собеседником.

— В моей комнате кто-то есть. Похоже на тень. На человеческий силуэт.

Джеймс ничего не сказал. Я продолжала смотреть на тень. Смотрела ли она на меня?

Я моргнула. Угол опустел. Ни тени, ни силуэта.

— Ммм… Джеймс, оно исчезло.

Вот тут я по-настоящему испугалась. Я закуталась в одеяло, будто оно могло спасти от призрака. Настоящая тень не исчезла бы. Значит, там и правда кто-то был. Хуже того, теперь я не знала, где он, этот кто-то. Я оглядела комнату, но ничего необычного не заметила.

— Настоящие тени не исчезают, — произнес Джеймс бесцветным голосом. — Хочешь, я приеду?

Конечно, хочу!

— Родители сойдут с ума, если узнают.

— Повторяю вопрос: хочешь, я приеду?

Рай посмотрел на меня, потом опустил голову на лапы и с глубоким вздохом закрыл глаза. Что бы ни находилось в комнате, его оно не тревожило. Я колебалась между тем, чего мне хотелось, и тем, что мне было нужно. В конце концов, я выбрала наименее эгоистичный вариант.

— Я в порядке. Рай заснул. Думаю, он даст мне знать, если появится опасность.

Джеймс вздохнул, но не так удовлетворенно, как Рай.

— Сперва звонишь и поднимаешь панику, а потом заверяешь, что все в порядке.

— Извини. Я могу зайти с утра?

— Конечно да.

Повесив трубку, я долго ждала, не появится ли силуэт. И, в конце концов, уснула.

Книга вторая

Я мысли доверю покорной бумаге:

Плыву я по морю, душою во мраке.

Когда же увижу я Землю Святую?

Когда же я милую вновь поцелую?

«Святая Земля»

Шесть

Следующий день выдался на удивление безоблачным и умеренно теплым. Жару и влажность смыла вчерашняя гроза. Сидя рядом с Люком в «ауди», я не могла поверить, что буря была такой сильной. И что разговор Люка с невидимым собеседником был настолько пугающим. И что рыжий незнакомец и вправду торчал и нашем дворе. Как ни странно, в присутствии Люка я не испытывала страхов, которые терзали меня в одиночестве. Неужели я влюбилась?

«Нет, — зазвучал злой голос в моей голове. — Ты просто дура. Не огорчайся, это наследственное».

Целый час мы болтали о каких-то пустяках. Например, почему «Билл» — это короткий вариант имени «Уильям» или почему не бывает собак в полосочку. Каждый раз, когда я думала, что все темы для разговора исчерпаны, кто-то из нас придумывал новую.

— Буцефал! — Люк потрепал руль рукой.

— Ты чихнул?

Он засмеялся.

— Нет. Так зовут мою машину.

— У машины есть имя?!

Люк улыбнулся, как нашаливший ребенок. Глядя себе в ноги, где лежал двухцветный коврик, потертый у порога, я продолжила:

— Не иначе как в честь лошади Александра Македонского. Это юмор такой?

— Ты знаешь, кто такой Буцефал. Значит, ты знаешь, какая история с ним связана. — Зубы Люка блеснули белизной. Он с важным видом показал на приборную панель. — У нас случилось что-то подобное.

— У тебя и машины?

— Да.

Я подняла бровь.

— Ты хочешь сказать, что больше никто не мог обуздать твой автомобиль? Что он выбрасывал всех водителей, переезжал их, оставляя на телах следы шин? Но однажды ты сел за руль и покорил машину своей воле. Так?

В глазах Люка сверкнул огонек.

— Так. И с тех пор мы неразлучны.

Я обдумала его слова, глядя на потертую панель.

— На твоем месте я бы попробовала приручить «мазерати».

Он рассмеялся.

— Что поделать, судьба предназначила для меня «ауди»… Смотри!

Мы наконец-то добрались до Ричмонда. Пригородный пейзаж сменили офисные здания и магазины. Ричмонд казался очень ярким городом. Повсюду искрил свет, отражаясь от тротуаров, зеркальных зданий, припаркованных автомобилей, бетонных коробок между заасфальтированных дорог… Деревья терялись на фоне созданий рук человеческих. Я уже бывала в Ричмонде, и он не вызывал у меня теплых чувств, но я видела, как Люк все больше расслабляется, чем дальше мы углублялись в город.

— Тебе здесь нравится, — с удивлением заметила я.

Люк оторвал взгляд от блестящих поверхностей.

— Нет. Мне нравится, что здесь не может жить никто, кроме людей. — Он указал на высокий шпиль церкви, выделявшийся на фоне крыш и деревьев. — И кресты. Здесь все линии образуют крест. Им это не по нраву.

— Им? — меня заворожили его слова. «Никто, кроме людей». Значит, «Они» — не люди.

Люк взглянул на меня. В его поведении появилась странная легкость.

— Тсс, красавица. Давай немного развлечемся, прежде чем ты снова начнешь задавать вопросы.

Он повез меня на торговую улицу, где ютилось множество магазинчиков, раскрашенных во все цвета радуги. Проехав пару кварталов, Люк нашел парковочное место в тени.

— Если ты проголодалась, я знаю кафе, где продают восхитительную французскую выпечку.

— Мм, неплохо!

Я умирала от голода. От радостного предвкушения я даже не пообедала. «Все потому, что ты дура», — напомнил внутренний голос.

Мы купили пирожные и сели за железный столик на улице. Люк с изумлением наблюдал, как я препарирую свое пирожное.

— Что ты делаешь?

— Смотрю, из чего оно сделано. — Я ковырнула тесто вилкой и попробовала крем. — Так я смогу приготовить его дома. — Этому научила меня мама. Она всегда изучала, что из чего сделано, читала меню, словно увлекательные романы, а потом творила магию на кухне.

Люк покачал головой.

— Ты хотел сказать «странно в смысле странно»? — предположила я.

— Нет, я хотел сказать «забавно в смысле забавно».

Миллион вопросов готов был сорваться с языка, но пирожное (с ореховым кремом) оказалось таким вкусным, что я решила сперва его доесть.

— Теперь рассказывай.

Люк встал.

— Давай пройдемся. Вряд ли нас могут подслушать, но так мне будет спокойней.

Я поднялась, и Люк самым естественным образом взял меня за руку. Интересно, он тоже получил электрический импульс от моего прикосновения?.. Мы пошли по тротуару. Справа ехали машины, из магазинов слева доносилась музыка.

— Если захочешь куда-нибудь зайти, скажи, — предложил Люк. Как будто бы мы пришли сюда ради магазинов!

— Рассказывай. Я желаю знать, что происходит. Он наблюдал, как по другой стороне дороги едет велосипедист.

— Вот мой секрет. — Люк наклонился ко мне и прошептал: — Я не могу раскрыть тебе мои секреты.

Мне потребовалось время, чтобы понять, что он сказал. Когда до меня дошло, я вырвала руку и остановилась.

— Ты привез меня сюда ради этого?! — Парочка через дорогу замедлила шаг, глядя на нас. — Я ожидала большего… Мог бы хотя бы соврать.

Люк потянулся ко мне, но я сложила руки на груди. Он вздохнул.

— Я и вправду не могу рассказать тебе мои секреты. Но я не знаю, что именно мне нельзя рассказывать. Задавай вопросы — посмотрим, как далеко нам удастся зайти.

Я нахмурилась. Девушке-панку и ее спутнику-панку непонятного пола пришлось протискиваться мимо меня.

— Удивительно. Как ты можешь не знать, что именно нельзя рассказывать?

Люк умоляюще посмотрел на меня и пожал плечами.

В глубине души я понимала, на что он пытается намекнуть, и хотя я могла двигать предметы и зажигать свет силой воли, я была не в состоянии это принять. Забавно. Еще недавно мне хотелось, чтобы мир не был таким обыденным. А теперь, когда мир стал загадочным, я отказывалась верить.

Я понизила голос:

— Магия?..

Люк не отрывал от меня взгляда светлых глаз. В уголках его рта притаилась печаль.

— Ладно, можешь взять меня за руку, — в конце концов, пробурчала я. — Давай погуляем.

Он не замедлил взять мою руку, и мы отправились мимо магазина старых пластинок и антикварной лавки, перед которой стояли доспехи, отбрасывающие длинную тень.

— Ты можешь объяснить, почему мне все время попадается четырехлистный клевер?

Люк стиснул мою руку и оглянулся, прежде чем ответить.

— Они хотят, чтобы ты могла Их видеть.

— Кто такие «Они»?

Он промолчал.

— Феи?

Люк скривил губы. Ему было не до смеха. Я изучала его лицо, пытаясь понять, не лжет ли он; Люк так же, как и я, хмурился. Меня мучили тысячи вопросов, и в конце концов я глупо выпалила:

— Я думала, у фей есть крылья.

— У некоторых есть.

— Я думала, что феи — это дружелюбные маленькие создания, которые любят цветы.

— Они и вправду любят цветы. Они любят все красивое. — Взгляд Люка явно говорил, что ко «всему красивому» он относит и меня. Я так хотела ему поверить, что защемило в груди.

— Почему Они хотят, чтобы я Их видела?

У него вырвалось рычание.

— Чтобы морочить тебе голову. Запутать тебя. Увлечь за собой.

Мне вспомнился рыжий незнакомец. Я обдумала все, что узнала.

— Они боятся железа. И крестов. Вот почему бабуля подарила мне кольцо. А ты дал мне ключ. Но при чем тут собаки?

— Это Их охотничьи псы.

— А Рай…

Люк смотрел на меня. Я моргнула. Неужели он хотел сказать, что за мной следили с самого детства? Что Рай — гончая из страны фей?

— Я их видела, — с запинкой выдавила я. — Я видела гончих. Причем у меня не было с собой клевера.

Люк ответил бесцветным голосом:

— Ты быстро учишься. Некоторым людям клевер нужен только на первом этапе; он помогает прозреть. Думаю, ты из таких.

То есть все станет еще хуже? Тень в моей комнате… Рыжий фрик… Не удивительно, что при виде клевера Люк приходит в ярость.

Я вспомнила кое-что еще.

— Почему бабушка так странно с тобой разговаривала?

Люк беззвучно пошевелил губами, упорно отводя взгляд. В конце концов, он сказал:

— Думаю, она обозналась.

Ответ меня не устроил, хотя я не смогла бы объяснить почему. Мы долго шли в молчании, пока асфальт не сменился на гравий, а бетон — на кирпич. Вокруг дороги появились деревья и чудесные старые дома. Зеленый балдахин листвы скрывал нас от солнца. С каждым шагом, с каждым словом мы все дальше углублялись в таинственный и загадочный мир.

— Почему Они хотят забрать меня? — спросила я.

Люк едва слышно ответил мне на ухо:

— Кто бы этого не захотел?

Внезапно и резко он остановился и толкнул меня в нишу в кирпичной стене, так быстро, что я почувствовала дрожь от его мимолетных объятий, когда уже все кончилось. Его губы со сводящей с ума медлительностью прочертили линию от моей шеи к плечу, которое он поцеловал. Хотя дыхание Люка жгло, как летнее солнце, я задрожала, закрыв глаза. Я не могла пошевелить руками — да я и не знала, что с ними делать. Он снова поцеловал меня, и я оттолкнула его к стене.

Мой разум метался в поисках рациональной мысли, за которую можно было зацепиться, пока меня не захлестнуло желание поцеловать его.

— Мы встретились пару дней назад. Мы друг друга совсем не знаем.

Он разжал руки.

— Сколько нужно, чтобы узнать человека?

— Месяц? Несколько месяцев?

Мои слова прозвучали глупо, потому что я сама не хотела в них верить. Нельзя же целоваться с кем-то, о ком ничего не знаешь! Это шло вразрез со всем, чему меня учили. Но почему было так тяжело сказать «нет»?

Он погладил мои пальцы.

— Я подожду.

В полумраке аллеи Люк казался особенно красивым, его глаза сияли на фоне лица, которое оставалось в тени. Сопротивление было бесполезно.

— Я не хочу ждать… — прошептала я.

Не успела я закончить фразу, как его губы прижались к моим, и под поцелуем я растаяла. Мои руки (раньше я не знала, куда их деть… как глупо…) схватили его за футболку и прижались к стройному телу. Его руки крепко обняли меня за шею и спину, словно я падала в обморок, а он меня удерживал.

Наконец, Люк сделал шаг назад.

— Никто не пахнет так хорошо, как ты. Они тебя не получат. Тебя хочу я.

Я прикусила губу.

— Позволь кое-что тебе показать. Лучше, чтобы это произошло в церкви. Так надежней.

В полумраке церкви не было ни души. Пахло ладаном и тайной. По привычке я опустила пальцы в святую воду и перекрестилась, затем потянула Люка между скамьями.

— Что ты хочешь мне показать? — Его голос звучал тихо и угрюмо, наши шаги по ковровой дорожке почти заглушали его слова.

Я собиралась продемонстрировать ему свои способности к телекинезу. Может, именно из-за них меня хотели похитить феи.

Из букета перед алтарем я взяла бутон желтой розы. Люк тем временем печально смотрел на распятие и не сразу опустил глаза на меня и бутон в моей руке. Казалось, мы участвуем в тайном венчании.

— Помнишь, что ты сказал мне перед выступлением? — спросила я.

Его взгляд затуманился.

— Нет.

Я настаивала.

— Ты говорил о людях, которые могут творить чудеса.

— Я пытался тебя отвлечь. Не хотел, чтобы тебя снова вырвало. Сработало, правда?

— Не лги. Ты знал. Непонятно откуда, но ты знал. Ты знал, что я одна из таких людей, так?

Стоя спиной ко мне, Люк склонил голову и оперся лбом о кулак.

— Нет. Ты не такая. Скажи, что это неправда.

Свечи у ног Марии освещали только часть его лица. Другая часть оставалась в тени.

— Это правда! Смотри… — Я протянула к нему руки, держа бутон. Не прошло и секунды, как лепестки один за другим раскрылись, и цветок стал таким большим, что занял обе ладони. Я взглянула на бархатные лепестки, потом на Люка. Он сложил руки на груди.

— Впечатляет.

Я не понимала, почему он так реагирует.

— Ты знал!

Люк снова отвернулся, опустив плечи.

— Оставь меня на минуту.

Я что-то сделала не так. Не нужно было ему показывать… В чем моя вина?! Я кинулась по проходу к тяжелым дверям и попала в притвор, где, наконец, вытерла глаза. Я стояла в темноте, слепо глядя на стойки для флаеров и объявлений о семинарах на библейские темы. Потом до меня донесся крик.

— Черт бы тебя побрал! За что?!!!

Я выглянула, желая убедиться, что он говорит с какой-нибудь полупрозрачной феей. Однако там был только Люк. И Бог.

По пути домой мы не обсуждали случившееся. Машина глотала милю за милей, а я долго смотрела на луну, висевшую над черными силуэтами деревьев. Загадочный, неземной вид луны напомнил мне, что я почувствовала, когда бутон распустился в моих руках. Люк внезапно свернул на едва заметную тропу, затормозил и принялся изучать мерцающий циферблат часов.

— Ты сердишься на меня? — спросил он.

Я удивленно вскинула голову. При слабом свете огоньков на приборной доске его лицо казалось зеленым и изможденным. Похоже, он с искренним волнением ждал ответа.

— Почему ты так решил?

— Ты притихла. Раньше так было, только, когда ты сердилась.

— Ты сам притих. Я думала, ты злишься на меня за… — Я замолчала, не зная, можно ли упоминать произошедшее в церкви.

Люк вздохнул и махнул рукой.

— Мне не разобраться…

— В чем?

— В тебе. — Он с видимым дискомфортом пожал плечами. — Не знаю, что и делать.

— С тем, что случилось в цер…

— Нет, только с тобой, — поспешно вставил Люк. — Я все жду, когда ты скажешь, чтобы я исчез и больше не появлялся. Когда скажешь, что я тебя пугаю.

— Поэтому я и не прошу тебя уйти.

— Не понимаю.

— Ты все время повторяешь, что ты странный. Те, кого стоит по-настоящему бояться, так о себе не говорят.

— Там, у стены в аллее, я набросился на тебя. Я тебя не напугал?

Так вот он о чем — о поцелуе!.. Как мило, что он волнуется. Я засмеялась.

— Это была не аллея. И ты на меня не набрасывался.

— Однако я не спросил разрешения…

У меня был не такой уж богатый опыт, но я сомневалась, что кто-нибудь просит разрешения, прежде чем поцеловать девушку. Разве что в кино.

— Я ответила на твой поцелуй.

Он искоса на меня посмотрел.

— Я не хотел так далеко заходить… не хотел сделать что-то не так. Не хотел втянуть тебя в неприятности.

Черт, что за глупости!

— Люк, я не сержусь. И… — Я покраснела от собственной смелости. — Я не боюсь неприятностей. Возможно, мне даже понравятся неприятности, в которые ты можешь меня втянуть.

Тут я подумала, что ляпнула лишнее. Вдруг решит, что я доступная женщина. Не так меня поймет…

Люк улыбнулся половиной рта и дотронулся до моего подбородка. Мне захотелось закрыть глаза и раствориться в этом ощущении. Мне захотелось забыть о том, кто я.

— Ты еще ребенок. Ты не знаешь, в какие неприятности я могу тебя втянуть.

Я разозлилась и отодвинулась.

— И как тебя понимать?

— Я не хотел… ну вот, ты снова на меня злишься.

Я холодно на него посмотрела.

— Значит, есть за что. Ты назвал меня ребенком!

Люк расстроено откинулся на спинку сиденья.

— В качестве комплимента.

— Неужели?

— Просто я иногда забываю, как ты молода. — Он пытался подобрать слова. — Ты… похожа на меня. Ты воспринимаешь все так, будто тысячу раз с этим сталкивалась. А твои глаза, когда ты играла… я забыл, что тебе всего шестнадцать.

— Если уж осыпаешь меня незаслуженными комплиментами, не забудь сказать, что я невероятно красива и потрясающе умна. — Мне очень хотелось ему верить, но мой разум не мог принять желаемое за действительное.

— Я серьезно. Хотя ты действительно невероятно красива.

— Кого можно назвать «невероятно красивой», так это Элеонор. Я знаю, какая я. Уж точно не красивая.

При упоминании Элеонор на лицо Люка легло странное выражение.

— Нет, Элеонор нельзя так назвать. Это ты красивая, особенно когда смотришь на меня с таким гордым видом… Ты очень красивая.

Я пристально рассматривала свои руки. На них падал свет от радио, и они будто светились изнутри. Я тихо попросила:

— Повтори еще раз.

Но он сказал:

— Ты особенная.

«Особенная» — так говорят не о девочке в кардигане среди подруг в коротеньких топах. «Особенная» — так можно сказать о редком виде бабочек.

Люк смотрел в лобовое стекло.

— Ты похожа на меня. Мы не игроки, а зрители.

Но в его машине я не была зрителем. В этом маленьком мире, наполненном запахом Люка, я была незаменимым игроком. Мне хотелось то ли заплакать, то ли улыбнуться самой широкой улыбкой.

— Ди, — тихо произнес Люк. — Где ты?

Я посмотрела на него.

— Здесь.

Он покачал головой. Я смущенно улыбнулась.

— Я представила свою жизнь как маленькую планету вдалеке от всех. — Люк провел пальцем по рулю, очерчивая бесконечный круг. — На этой планете живут очень симпатичные пришельцы.

Он осторожно очертил такой же круг по тыльной стороне моей руки. По моей коже побежали мурашки. Ровным голосом, не выражавшим никаких эмоций, Люк спросил:

— Ты все еще на меня сердишься?

Я сидела с полузакрытыми глазами, а он вел пальцем по моей руке к плечу. Его прикосновение казалось легким, словно перышко. Мне было немного щекотно, и от этого ощущения замирало сердце и перехватывало дыхание. Люк наклонился и поцеловал меня. Я закрыла глаза и позволила обнять себя за шею и поцеловать снова. Свободной рукой он опирался о приборную панель. Мимо проехала машина. Я почувствовала сияние фар даже с закрытыми веками.

— Остановиться?.. — прошептал Люк.

Я покачала головой. Он снова поцеловал меня, слегка прикусив мою губу. Я и не думала, что от этого можно сойти с ума. Да правильно ли я целуюсь? Не слишком ли влажный у меня рот? Нравится ли ему? И куда, черт побери, девать язык?

Но часть меня, неподвластная сомнениям, жаждала его прикосновений и хотела прикасаться к нему в ответ. Я будто со стороны наблюдала наш поцелуй. Я видела, как свет приборов освещает половину моего лица, когда я потянулась губами к его губам. Я видела, как его язык осторожно раздвигает мои губы. Я видела, как слабею в его руках. Я слышала, как мое дыхание учащается, видела его глаза, чувствовала его руку на своем бедре, зовущую еще дальше, к неизвестным мне вершинам…

Я замерла. Люк быстро отодвинулся. Он выглядел испуганным, будто рука двигалась без его ведома. Срывающимся голосом он произнес:

— Извини.

Я хотела сказать, что ему не за что извиняться, но сама не знала, так ли это. Я не знала, чего хочу.

— Извини, — повторил Люк. — Я… — Он на минуту закрыл глаза, потом снова открыл и снял машину с ручного тормоза.

Мое бедро горело. Я все еще чувствовала его прикосновения. Меня трясло. Я хотела, чтобы он снова меня поцеловал. Я хотела, чтобы он завел машину и поехал, чтобы я не ждала его поцелуя.

Люк вывел машину на дорогу. В мерцающем свете он казался далеким и незнакомым. Я потянулась к его руке, и, не отрывая взгляда от дороги, он сжал мои пальцы.

Семь

Той ночью я спала на диване. Меня не прельщала мысль ночевать в одной комнате с призрачным существом, и хотя я понимала, что никто не помешает ему быть таким же призрачным в гостиной, на диване спалось лучше.

Я проснулась в отличном настроении. Прошлым вечером меня встревожило произошедшее в церкви и новость о том, что за мной охотятся феи, но, проснувшись в комнате, где свет пробивался через тонкие белые занавески, я чувствовала себя прекрасно. Все плохое забылось: я снова и снова вспоминала поцелуи Люка.

Из комнаты родителей наверху доносился шум. Мама проснулась. Вы бы видели ее лицо, когда Люк завез меня домой в одиннадцать вечера и извинился за позднее возвращение. Мне не хотелось сейчас это обсуждать. Я бы предпочла не обсуждать это никогда.

— Рай, — позвала я. Он посмотрел на меня со своего поста у дивана. — Пошли гулять.

Рай подпрыгнул и завилял хвостом. По пути на кухню я протерла глаза, стараясь проснуться, и как всегда завязала волосы в хвост. Потом выудила из корзины для белья джинсы, подвернула штанины, чтобы они не промокли от росы, и мы вышли на улицу.

Погода стояла великолепная. Сквозь утреннюю дымку пробивался солнечный свет, в воздухе еще витала прохлада, капли росы блестели на паутине, пахло свежескошенной травой. Чудесно.

Он поцеловал меня. Поцеловал.

Рай, не зная о пожаре, бушующем в моей груди, понесся по двору, хвостом сбивая росу с травы.

Не туда, шпион из страны фей. Мы пойдем вниз по дороге.

Он остановился, будто услышал, затем повернул и пошлепал на дорогу, где замер, поджидая меня.

Чудесно. Все просто чудесно. Я могу мысленно отдавать приказы собаке, а Люк меня поцеловал.

Мы прижимались к обочине, хотя таким ранним утром нам вряд ли могли встретиться машины.

Мои босые ноги бесшумно ступали по асфальту. Я вела Рая к безлюдной проселочной дороге возле дома. Коровье пастбище медленно окутывал туман.

Увидев белоснежного кролика, я от удивления замедлила шаг. Он внимательно на меня смотрел, навострив бесцветные уши идеальной формы и не двигаясь. Если не считать кролика и Рая, я осталась наедине со своими мыслями.

Итак, Рай шпионил за мной для фей. А они хотели меня украсть. Это даже льстило. Приятно, когда на тебя обращают внимание.

Но кто же тогда Люк? И откуда он знал про фей? Может, они и его пытались украсть? И почему бабушка так с ним разговаривала? Мало того что она явно злилась, она, похоже, хорошо знала Люка. И дирижер школьного оркестра, мистер Хилл, тоже его знал. Я решила не думать о такой опасной теме. Мысли о том, как мало мне известно о Люке, портили настроение. Хотя меня должно было волновать, кто он такой и чем занимается, я все же предпочитала оставаться в неведении. Мне хотелось, чтобы все было просто.

Глубоко в душе я знала, что он не из колледжа. Но это мне даже нравилось.

Рай глухо заворчал. Впереди на грязной проселочной дороге стояла знакомая подержанная «ауди». Мое сердце заколотилось. Люк!.. Через мгновение в голову пришел вопрос: а что он здесь делает?

Я тихо подошла к машине. Люк спал на водительском сиденье, закинув руки за голову. Сон смыл следы тревоги с его лица, он казался юным и цветущим — и вправду студент колледжа. Рукав рубашки частично скрывал обруч золотого цвета на правой руке. Почему я раньше его не замечала?

Я открыла дверцу машины, и Люк тут же проснулся. Его рука мгновенно скользнула к лодыжке.

— Не стоит спать с открытыми дверями, — посоветовала я. — Никогда не знаешь, кто может залезть в машину.

Он заморгал, потом убрал руку от лодыжки и с закрытыми глазами прислонился к спинке сиденья. Рай посмотрел на Люка, потом отошел от машины.

— Я тоже спала не в своей кровати.

Глаза он не открыл.

— Тяжело заснуть, когда за тобой следят, правда?

Я хотела спросить, зачем Они следят за ним, но побоялась, что он не ответит. Я хотела спросить, почему он спит в машине в шаге от моего дома, но побоялась, что он ответит. Я подумала о том, как его рука метнулась к лодыжке. Неужели под штаниной скрывается что-то смертельное?

Люк молчал, и в мою голову начали закрадываться сомнения. Но вот он открыл глаза, улыбнулся, и сомнения улетели прочь, словно камешки из-под ног.

— Приятно, что первая, кого я вижу с утра, это ты.

Хорошее настроение вернулось, будто никуда и не исчезало.

— Я знаю.

Почему в его присутствии я становлюсь легкой, не похожей на себя?

Люк засмеялся.

— Спой для меня, скромница.

Я запела о босоногих девушках и юношах, спящих в машинах, беззастенчиво копируя мелодию «Красавца-юнги». Его лицо просветлело. Тогда я добавила куплет про коровьи пастбища и опасности ночевки возле них. «Любить» и «доить» неплохо рифмуется.

— Сегодня ты в хорошем настроении. — Люк пробежал рукой по волосам, глядя в зеркало заднего вида. — Я смущен. Ты застала меня без макияжа.

Настала моя очередь смеяться.

— Ужасно выглядишь. Не понимаю, как ты смотришь на себя в зеркало без содрогания. — Очень осторожно я приподняла край его рукава, открыв золотой обруч со множеством граней. — Я его раньше не видела.

Люк отвернулся и ответил безучастным голосом:

— Он всегда был здесь.

Я дотронулась до обруча, проведя пальцем по одной из граней, и заметила, что кожа вокруг него загрубела, и обруч оставил на ней видимый след: должно быть, на руке он давно. Я смотрела на обруч дольше, чем требовалось. Мне нужен был предлог, чтобы касаться пальцем кожи Люка. Я заметила кое-что еще: перпендикулярно к обручу бежали бледные рубцы. Шрамы. Я живо представила себе дюжину рубцов на плече Люка: раны рассекали бицепс на ленты плоти, ленты, которые держал только обруч. Я провела пальцем по шраму к локтю.

— Что это?

Люк посмотрел на меня и ответил вопросом на вопрос:

— Мой секрет все еще у тебя?

Сначала я не поняла, о чем он, затем показала на цепочку на шее.

— Один из твоих секретов. Можно мне еще?

Губы Люка сложились и улыбку.

— Конечно. Я по-прежнему тобой увлечен.

— На секрет не тянет.

— И все равно удивительно, учитывая обстоятельства.

Я надула губы.

— Обстоятельства? Большинства из них я не знаю.

— Не дуйся. Лучше спой еще. Настоящую песню. Песню, от которой слезы наворачиваются на глаза.

Я запела «Одинокий рыбак». Песня вышла такой печальной и прекрасной, какой никогда не была, а все потому, что я пела для него. Раньше мне никогда ни для кого не хотелось петь. Наверное, именно так чувствовала себя Делия, когда выходила на сцену.

Люк закрыл глаза.

— Я влюблен в твой голос. — Он вздохнул. — Ты как сладкоголосая сирена, завлекающая путников в опасные места. Не останавливайся. Пой.

Я была не прочь завлечь его в опасное место, если в этом опасном месте он окажется вместе со мной. Я закрыла глаза и спела «Сады Салли». В машине не самая лучшая акустика, но я хотела, чтобы песня зазвучала, и она зазвучала. Не думаю, что я когда-либо пела так хорошо.

Я почувствовала, что он наклонился, хотя его дыхание даже не успело обжечь мне шею. Странно — за краткий миг до того, как его губы коснулись моей кожи, я почувствовала страх. Всего на мгновение — но это был страх.

Тело выдало меня, предательски вздрогнув. Люк отодвинулся. Я открыла глаза.

— Я тебя пугаю? — спросил он.

Странная формулировка. Прошедшее время прозвучало бы логичней.

Я прищурилась, пытаясь понять, о чем он думает. Я видела свое отражение в его глазах: он думал о моем помешательстве на музыке и о том, как мне приходится бороться за право самой контролировать свою жизнь. Не знаю почему, но я нутром чувствовала, что мы с Люком похожи.

Я ответила вопросом на вопрос:

— А должен?

Он спокойно улыбнулся.

— Я знал, что ты умная.

Вдруг его улыбка исчезла. Он что-то увидел за моей спиной. Я обернулась.

Возле машины, прижав уши и не двигаясь, сидел белоснежный кролик и смотрел на нас немигающими черными глазками. Меня затошнило. Люк бросил взгляд на кролика, потом тихо и напряженно сказал:

— Тебе лучше идти.

Идти?!

— Но как же…

— Что «как же»? — невыразительно переспросил он.

Я посмотрела на кролика, потом ответила ледяным голосом:

— Ничего. Ты прав. Пора на работу. Мама оторвет мне голову, если я опоздаю.

Я потянулась к ручке дверцы, готовясь выйти, но Люк быстрым движением дотронулся до другой моей руки, опершейся на сиденье. Его движение нельзя было увидеть с улицы. Я поняла: нельзя выдавать себя перед кроликом. Выпрыгнув из машины, я захлопнула дверь. Кролик прыгнул к ближайшему кусту, словно пытаясь убедить меня, что он самый обыкновенный, ничем не выдающийся кролик.

Рай притопал с другой стороны дороги и присоединился ко мне, не удостоив кролика и взглядом. Я направилась к дороге и прошла сотню футов, прежде чем услышала, как открылась и захлопнулась дверца машины. Я потрясла головой, как будто отгоняя мошек, и украдкой обернулась. Разумеется, машина была пуста. Куда он исчез?

Сосредоточься. Должны же твои сверхъестественные способности приносить хоть какую-то пользу.

Я внимательно прислушалась. Ничего. Только щебетание птиц. На звуках сосредоточиться сложно, нужно что-то более конкретное. Я представила, как Люк набирает мой номер на мобильном и забывает отключиться, представила шелест листьев на кусте, куда он полез за кроликом, звук его дыхания…

— Я хоть раз подводил тебя?

Послышался другой голос, грубый и мрачный:

— Слишком долго.

— У меня есть причины для промедления.

В грубом голосе зазвучало презрение:

— Переспи с ней и кончай с этим.

Молчание. Смех Люка.

— Да. Именно этого я и хочу.

Обладатель мрачного голоса не засмеялся.

— Просто поимей ее и закончи задание.

На этот раз Люк ответил сразу:

— Мне самому не терпится.

Я бросилась бежать. Ноги едва касались асфальта. Я больше не хотела слушать. Воображаемый телефон жалобно пискнул и замолк. Он лгал. Он лгал собеседнику, тому, с мрачным голосом. Не мне. Если я скажу это три раза, мои слова станут правдой.

Восемь

На свадьбу, где я должна была играть, меня отвезла мама. Она занималась обслуживанием банкетов, и каждый специалист по проведению свадеб в радиусе двухчасовой езды знал, что в нашей семье есть музыкант, который может сыграть свадебный марш. Работа мне нравилась. Обычно я приезжала за полчаса до выступления, чтобы успеть проблеваться, а потом грациозной походкой выходила на сцену и отрабатывала свою сотню долларов. Дело того стоило, и гонорар тратился на диски в течение нескольких месяцев, до следующего торжества.

Но сегодня мне не хотелось играть. Я не могла думать о работе. Я думала о поцелуе Люка. Я анализировала поцелуй в деталях, потом решала, что слишком много о нем думаю, потом — что думаю о нем недостаточно.

Всю поездку мама молчала. Я чувствовала, что она что-то замышляет, и не ошиблась. Она выключила радио.

— Прошлой ночью… — Ну вот, началось. Раздражение, которое зрело во мне, словно отвратительный красный волдырь, наконец, прорвалось.

— Я не хочу говорить о Люке, — резко сказала я. Мои слова прозвучали, как пощечина. Мама даже поднесла руку к щеке, будто я и вправду ее ударила. Я нарушила правило: предполагалось, что я буду сидеть смирно, позволив ей копаться у меня в душе, согласно кивать, а потом сделаю так, как она скажет. Пустые ожидания.

Просто поимей ее и закончи задание. Мне самому не терпится.

Я сердито трепала подол голубого платья, которое купила мне мама. Отвратительное платье. В нем я выгляжу как старая дева. Не хватает только нитки крупного жемчуга на шее.

Что же получается? Люк заодно с чертовым кроликом? Зачем тогда он рассказал о феях? Хотел завоевать мое доверие, чтобы залезть ко мне в трусики?

Мама резко затормозила. Я подумала, что она собирается читать мне нотацию, но ошиблась. Просто мы уже приехали к церкви.

— Что у тебя на шее? — Ее голос был холоден, как полярные льды.

Моя рука потянулась к ключу Люка.

— С платьем смотрится дерьмово.

Упс. Неужели она и вправду сказала «дерьмово»? Значит, я по-настоящему ее разозлила.

Мне и самой не хотелось больше его носить. Я расстегнула цепочку, и ключ оказался на ладони.

— Положи в чехол для арфы, а то потеряешь. — Мама нажала кнопку, чтобы открыть багажник. — Не забудь телефон.

— Ты не останешься?

Ее голос стал еще более ледяным.

— Тебя заберет бабушка. Я еду домой. У меня дела. Позвони ей, когда закончишь.

— Ладно. Увидимся, — не менее холодно ответила я.

Взяв арфу, я положила ключ в чехол и направилась к церкви. Когда я дошла до массивных дубовых дверей, машина уже уехала с парковки.

В церкви царил полумрак, пол покрывал роскошный красный ковер. Пахло так, как пахнет в старых церквях — это запах множества прихожан, множества свечей, множества лег. Собравшиеся обсуждали музыку, убранство и время проведения церемонии. Желудок снова напомнил о себе.

— Ты, должно быть, арфистка. — Передо мной, словно чертик из табакерки, возникла, расточая вокруг себя запах парфюма, блондинка с прилизанными волосами. — Я Мэриан, распорядитель свадьбы.

Я молча кивнула. Если бы я раскрыла рот, мой завтрак очутился бы на ее платье.

— Меня предупредили о… твоей особенности, — сказала Мэриан, демонстрируя все свои зубы. — Дамская комната за дверью.

Со смесью благодарности и смущения я отправилась в крошечный туалет, отделанный под старину. Протиснувшись мимо стойки с цветами, слишком массивной для такого маленького помещения, я пробралась к унитазу. Меня стошнило, и желудок сразу же перестало крутить. Остался только неприятный осадок от воспоминаний о разговоре Люка и проклятого кролика.

Я намылила руки мылом с сильным запахом лаванды и смыла пену струей воды. В раковину ударило что-то тяжелое. Не успела я понять, в чем дело, как бабушкино кольцо упало в слив.

Я попыталась его достать, но старая раковина с большим сливным отверстием была будто создана для того, чтобы люди роняли туда кольца. Кольцо застряло где-то в трубе. И, конечно же, именно бабушка заедет за мной после церемонии. Она расстроится. Черт побери.

Я вышла из туалета и нашла Мэриан, чтобы уточнить, когда мне предстоит играть. Как всегда, все прошло отлично, и спустя полчаса у меня в руках был чек на сто семьдесят пять долларов.

Светские беседы с незнакомыми людьми — не мой конек, так что я выскользнула на улицу и набрала бабушкин номер.

— Ба? Мама сказала, ты меня заберешь.

— Ты уже закончила?

— Да.

— У тебя почасовая оплата выше, чем у моего доктора. — Из телефона послышался глухой шум.

— Наверное. Что ты делаешь?

— Я… ммм… — И снова шум. — Пытаюсь выкрасить предмет мебели, который упорно сопротивляется. Ладно, дела подождут. Я выезжаю, но дорога займет где-то полчаса.

На улице стояла жара; надеюсь, под березами неподалеку будет терпимей. Конечно, можно переждать в прохладе церкви, но тогда придется поддерживать разговор. Я сказала бабушке, что подожду, и направилась к деревьям.

Действительно, в тени деревьев жара казалась не такой невыносимой. Я прислонила арфу к стволу и прошла немного дальше. Пятьдесят деревьев росли ровными рядами, их стволы были стройными, а листва такой густой, что я не понимала, где кончается одно дерево и начинается другое. Трава под ногами тоже была сочной и зеленой. Я словно попала в зачарованный лес.

Я не могла сесть, опасаясь запачкать платье, поэтому стояла среди берез и смотрела, как на некоторых стволах потрескавшаяся кора обнажает гладкую кожицу. Красиво. Но чем это пахнет? Я принюхалась. Ноздри наполнил сладковатый запах, похожий на запах гниющих фруктов.

Поблизости возникло какое-то движение, словно перед моими глазами прокручивали киноленту. Запах гниения усилился. Там пряталось что-то большое и черное.

Я отступила за дерево. Мне хватило ума понять, что это не игра воображения. Снова что-то мелькнуло, уже ближе. Перед глазами возникли пятна, словно я посмотрела на солнце, а потом закрыла глаза. Не пятна. Силуэт животного, которое доставало мне до талии. Животного, готового к прыжку.

Оно напало сзади, и у меня перехватило дыхание. Я упала на землю, но боли не почувствовала. Я думала только о тяжести, давившей на спину, и о том, вернется ли ко мне способность дышать. И эта вонь… запах гниения, как будто начал разлагаться труп. К моей шее потянулись челюсти, слишком массивные для дикой кошки. Я выбросила руку, чтобы помешать клыкам впиться в шею, и они сомкнулись на моем предплечье. Я закричала… тщетно. Казалось, лес находится в тысяче миль от церкви и людей.

Рука горела от укуса. Пальцами другой руки я попыталась выдавить кошке глаза, и она с рыком меня отпустила. Потом снова прижала меня к земле, играя, словно с мышью, и впилась в руку. Под ее клыками, словно огонь, разлился по моим жилам. Я царапалась и вырывалась, но не смогла противиться стальным мускулам. Она со мной поиграет, а потом убьет. Потому что я уронила бабушкино кольцо в раковину. Я умру, потому что я чертова идиотка.

Неожиданно кошка зарычала и начала извиваться на месте, не разжимая клыков. Краем глаза я заметила… человека. Он тоже схватил меня за руку, пытаясь оторвать от зверя.

— Не надо, — сдавленно прошептала я. — Осторожней. Это не обычная кошка.

— Я осторожен! — рявкнул Люк.

О Боже. Что он здесь делает?

Кошка тянула меня в одну сторону, Люк — в другую. Вдруг с утробным рычанием тварь отпустила меня и кинулась на Люка. Она весила раза в два больше и ростом была выше, если стояла на задних лапах. Вот-вот должно было случиться ужасное.

Я только успела встать, а Люк уже схватил зверя за шкирку. Кошка потянулась клыками к его лицу, но у него в руках буквально из ниоткуда появился кинжал, который он всадил в горло зверя. Без видимых усилий. Его лицо оставалось непроницаемым и таким же спокойным, как в тот вечер, когда он разговаривал с Элеонор, а движения были легкими, заученными, профессиональными.

Кошка рухнула. Мертвая, она показалась мне еще больше. Люк насухо вытер кинжал о траву и вложил в ножны, скрытые штаниной. Стоило мне вспомнить выражение его лица, когда он убивал зверя, как кровь стыла в жилах.

Люк вопросительно посмотрел на меня. Так смотрят на бездомную собаку, протягивая к ней руку, чтобы понять, позволит ли она себя коснуться. Я вспомнила вопрос, который он задал мне раньше: «Я тебя пугаю?»

Как ни странно, голос у меня не пропал.

— Я уронила бабушкино кольцо в раковину.

Люку не требовалось другого разрешения. Он взял мою дрожащую руку, вытер кровь своей футболкой, изучил следы от укусов. Его пальцы касались синяков на моих плечах и царапин на шее. Он прижал меня к себе, прижал сильно, до боли. Я кожей чувствовала его дыхание. Потом он отпустил меня и спросил:

— Где ключ? Где кольцо?

У меня перехватило дыхание — не от страха, от его близости.

— Я же сказала, случайно уронила кольцо в раковину.

— А ключ?

— Мама велела мне его снять.

— Твоя мать идиотка!

Люк начал меня рассматривать, чтобы оценить, насколько я пострадала. Его джинсы, порванные в клочья, были покрыты пятнами крови.

— Ты ранен.

— Ты тоже. Все могло… кончиться гораздо хуже.

— За мной должна приехать бабушка, — вспомнила я. — Что же я ей скажу?

— Правду.

Смешно.

— Она ни за что мне не поверит. У нее не все дома, но не до такой же степени, чтобы верить в нападения диких кошек.

— Поверит. Ключ там? — Люк указал на чехол для арфы.

Я кивнула. Он достал ключ. Я тихо стояла, пока Люк застегивал цепочку на моей шее. Потом он поцеловал мою кожу возле ключа и обнял меня. От его поцелуя дрожь пробежала по телу.

— Прошу тебя, будь осторожна.

Мне не хотелось объясняться с бабушкой в одиночестве.

— Ты уходишь?

— Я буду за тобой присматривать. Но ей не понравится мое присутствие.

Когда он отошел на пару шагов, я задала ему мучивший меня вопрос:

— Как ты здесь оказался?

Люк пожал плечами.

— Тебя же надо было спасать, разве нет?

Девять

Главное достоинство бабушки и одновременно главный ее недостаток — она ни при каких обстоятельствах не впадает в панику. Как и у мамы, самые сильные эмоции хранятся у нее где-то очень глубоко, в особой шкатулке, которую она извлекает в исключительных случаях. Видимо, раны внучки, полученные при нападении сверхъестественного зверя, на исключительный случай не тянули.

Она помогла мне положить арфу в машину и постелила испачканное краской полотенце, чтобы я не измазала серую обивку сиденья кровью. Потом, не сказав мне ни слова, завела машину.

Я начала изучать свои раны. Я даже немного ими гордилась. Отличные раны: почти не болели, хотя выглядели ужасно. Бабушку они, похоже, совсем не трогали. Видимо, жалость хранилась в тех же тайниках ее души, что и остальные эмоции.

— У тебя есть бумажные полотенца?

Когда мы начали выезжать с парковки, я посмотрела в зеркало заднего вида в надежде хоть краем глаза увидеть Люка. Но кроме берез в зеркале ничего не отразилось. Интересно, тело гигантской кошки так и осталось лежать под деревьями?

— Влажные салфетки в бардачке, — ответила бабушка. — Доберемся домой и приведем тебя в порядок.

— К тебе? — переспросила я, открыв бардачок. Бабушка посмотрела на меня, будто увидела в первый раз. Я вздрогнула, заметив, как похожи ее глаза под нависшими веками на мамины.

— Ты хочешь объяснять матери, что произошло с твоим платьем? У меня осталась кое-какая твоя одежда.

Видимо, Люк не ошибся. Она действительно поверит в произошедшее.

— Что случилось? — спросила бабушка спокойным голосом, будто интересуясь, как прошел мой день.

Я вздохнула и рассказала все с самого начала, от потери кольца до того момента, как меня спас Люк. На самом деле эту часть истории я пересказала с особым удовольствием, помня о том, как она вела себя с ним в последнюю встречу. Я ждала ее реакции, но она молчала. Мы ехали в тишине, нарушаемой только шорохом листьев под колесами машины.

В конце концов, бабушка произнесла:

— Мы все обсудим, когда ты приведешь себя в порядок.

Вряд ли после того, как я сменю одежду, что-то принципиально изменится, но с бабушкой спорить так же опасно, как с мамой. Мы не разговаривали, пока не доехали до ее старого дома посреди кукурузного поля.

— Одежду возьмешь наверху, в гардеробе. Я поставлю чай.

Она отправилась на кухню, а я в комнату.

В доме всегда гулял сквозняк, как бы жарко ни было на улице. Хуже всего сквозило в гостевой комнате. Бабушка положила цветной вязаный коврик на скрипучий потрескавшийся пол, а на белые стены повесила абстрактные картины, но я все равно всегда здесь мерзла. Мерзла до самых костей, и никакой свитер не помогал. Папа рассказывал, что раньше в этой комнате жила Делия и что в детстве она в ней чуть не умерла. Даже если забыть о последней части истории, то, что именно здесь Делия выросла и стала таким чудесным человеком, не способствовало пробуждению теплых чувств к этому помещению. Я достала из шкафа одежду (так вот куда делись мои любимые вельветовые брюки!) и пошла в ванную. Вытирая засохшую кровь, я вспомнила, как Люк обнял меня, и буквально почувствовала его запах. У меня свело живот, но не от тошноты, а от приятных воспоминаний.

Где он теперь?

Я спустилась на кухню, жмурясь от ярких солнечных лучей, проникавших в окна. Бабушка дала мне кружку с чаем со льдом, усадила за круглый стол и внимательно посмотрела на мою руку — промыла ли я рану.

— Ты ведь имеешь представление о том, что происходит, верно?

— Феи? — спросила я, чувствуя себя глупо.

— Не произноси это слово! Произнесешь — и Они начнут подслушивать. Вот почему Их называют «добрые соседи» или «чудесный народец». То слово, что ты произнесла, для Них оскорбление. Ругательство.

Я выпила чаю. Бабушка никогда не клала достаточно сахару, считая, что простые углеводы вредны для здоровья.

— Значит, ты о Них знала. И ничего мне о них не рассказывала… Просто сунула уродливое кольцо…

Бабушка поджала губы, но я могла поклясться, что она пытается сдержать улыбку.

— Ты поэтому бросила его в раковину?

— Это была случайность. Правда.

— Ммм… Они всегда слегка досаждали женской половине нашей семьи.

Слегка досаждали… Меня только что чуть не разорвала кошка, по сравнению с которой акула из «Челюстей» покажется аквариумной рыбкой. Если это называется «слегка досаждали», не хотелось бы мне испытать весь репертуар.

Бабушка побарабанила пальцами по столу.

— Ты достигла возраста, когда Они начинают доставлять неприятности. Они весьма поверхностные создания и не интересуются старыми и некрасивыми. Их увлекают только новые игрушки. — Она пожала плечами, будто мы говорили о чем-то обыденном. — Вот я и дала тебе кольцо.

— Ты ведешь себя так, будто Их не стоит бояться.

Она снова пожала плечами.

— Если на тебе есть что-нибудь из железа, Они не в силах тебе повредить. Как ты думаешь, почему газеты не пестрят историями, как феи украли или подменили младенца? Нас окружает железо. Они досаждали твоей матери и Делии, когда те были девушками, потом сдались.

Странно. Не могу себе представить, чтобы феи тревожили мою прямолинейную мамочку. Да и Делию тоже. Забавный получился бы диалог. Феи: «Идем с нами, человеческое дитя». Делия: «А что вы мне за это дадите?» Феи: «Невыразимое наслаждение и вечную юность». Делия: «Я подожду предложения получше».

— Почему ты не вручила мне кольцо раньше? Например, при рождении?

— Я думала, что Они оставили нас в покое. А потом увидела его и поняла, что Они вернулись.

Мне не пришлось спрашивать, кого она имеет в виду. Под ложечкой засосало. Что сказать? Любое слово могло выдать мою одержимость. Вряд ли бабушка обрадуется. И даже если бы мне удалось задать вопрос с невинным видом, вряд ли мне понравился бы ответ.

Я вызвала перед глазами сцену, как он спасает меня и прижимает к себе. Я держалась за эту картину, как матрос держится за мачту во время шторма.

И шторм разразился.

— Дейдре, он один из Них.

Я покачала головой.

— Я точно знаю. Я видела его двадцать лет назад. Он выглядел так же, как сегодня.

Она его с кем-то путает.

— Он появляется перед тем, как приходят Они. Он приходил за Делией.

Я еле выдавила из себя:

— Бабуля, он меня спас. Ты не забыла?

Она с раздражающим равнодушием пожала плечами. Мне захотелось ударить ее за то, что она так небрежно разбила мне сердце.

— Дейдре, это всего лишь игра. Они любят игры. Жестокие игры. Разве ты не помнишь старые сказки? Они окружают людей загадками и обманом. Зачем Им тебя убивать? Они хотят украсть тебя. — Она неправильно истолковала мой взгляд, и в ее голос прокрались нотки сочувствия. — Не тревожься! Я найду для тебя другое украшение из железа.

Я сорвала ключ с шеи и протянула ей.

— Бабушка, он может касаться железа! Ты сказала, Они не могут. А он может. Он касался твоего кольца, он подарил мне ключ. Он предупредил меня о Них. — Я сердито отодвинулась на стуле. — Он не может быть одним из Них.

Бабушка позволила себе приоткрыть дверцу чулана, где хранила эмоции: она нахмурилась.

— Ты уверена, что он может трогать железо?

Я вспомнила, как его пальцы касались моей кожи возле ключа, сжимали руку, на которой было кольцо…

— Да.

Она нахмурилась еще сильнее.

— Должно быть, полукровка… Он при тебе использовал глазные капли?

Мое сердце начало биться быстрее при слове «полукровка»; при упоминании глазных капель оно остановилось. Мне не пришлось отвечать: ответ можно было прочесть на моем лице.

— Ему приходится использовать капли, чтобы видеть Их. — Она встала и задвинула табурет под стол. — Я подумаю, как держать его на расстоянии.

Я не сдержалась:

— Но зачем?!

Она пристально на меня посмотрела.

— Дейдре, все, что он говорил тебе, ложь. У Них нет души. У Них нет друзей. Они не умеют любить. Им нравится лишь играть. Они — большие жестокие дети, которым нужны новые блестящие игрушки. Ты для Них такая игрушка.

Было бы естественным заплакать, но глаза оставались сухими. Было бы естественным разозлиться, но я ничего не чувствовала.

— Полежи на диване. Я пойду в мастерскую, а когда закончу, отвезу тебя домой.

Я не ответила. У наполнявшей меня пустоты не было голоса. Я просто повиновалась: ушла в гостиную. Я попыталась вспомнить, как Люк обнимал меня, но у пустоты не было воспоминаний.

Я смотрела сериал, пока на диван не стали наползать длинные тени. Когда восьмисотый коп надел наручники на восьмисотого преступника, зазвонил телефон. Я посмотрела на номер и взяла трубку.

— Привет.

— Привет, Ди! — воскликнул далекий голос. Я не смогла ответить с должным энтузиазмом.

— Извини, что не позвонила. Я у…

— Бабушки. Твоя мама сказала мне. Голос у нее был злой. Злее, чем рев разъяренного буйвола. Можно за тобой заехать?

Я подумала. В одиночестве сидеть не хотелось.

— Давай.

— Я надеялся, что ты так скажешь. — За окном хлопнула дверца машины. — Я уже приехал, и возвращаться обратно было бы обидно.

Телефон замолчал, и я услышала, как открывается входная дверь. В гостиную зашел Джеймс. Я встала, чтобы сдвинуть на другой конец дивана книги по целительству. Он поставил на стол большой пластиковый стакан.

— Я знаю, что бабушка никогда не кладет достаточно сахара, так что я привез тебе нормальный чай. — Он взглянул на мою руку, чистую, но очевидно пожеванную. — Ты как?

Джеймс выглядел совершенно нормальным и надежным: загорелый парень в футболке с надписью «Вам нужен сарказм? Обращайтесь». Он напомнил мне о том, что теперь было мне недоступно. Где-то секунду я мужественно боролась с нахлынувшими эмоциями, потом не выдержала и разрыдалась.

— Тише. — Джеймс сел на диван и позволил уткнуться в свою футболку. Он не задавал вопросов и не пытался меня разговорить. Подумав, какой он чудесный друг, я расплакалась еще сильнее. Потом я подумала, как душераздирающе выгляжу, и зарыдала взахлеб.

Джеймс обхватил меня сильнее, словно живой свитер. Мои зубы выколачивали дробь. В конце концов, я, запинаясь, сказала:

— Наверное, у меня шок.

— Это из-за отметин на руке? Раньше я их не замечал. А я довольно внимательный.

Я засмеялась сквозь слезы.

— Если бы у меня с собой была видеокамера, я бы озолотилась. На меня напала гигантская кошка. — Я попыталась подавить рыдания. Меня снова затрясло. — Когда же я перестану дрожать?

— Когда успокоишься. — Он встал и взял мою здоровую руку. — Пойдем. Все, что тебе нужно, — это картошка фри.

Я позволила ему поднять меня с дивана. Мне уже стало лучше.

— Что мне действительно нужно, так это большое ружье с серебряными пулями.

— Заглянем в меню. Я еще не смотрел, какие предлагаются блюда дня.

— Надо сказать бабушке, что я ухожу. Она колдует у себя в мастерской.

Мы вышли на улицу и по мощеной дорожке отправились в мастерскую. По дороге нам попадались травы и странные цветы, в воздухе кишела мошкара. Я засмеялась, когда Джеймс отпрыгнул, испугавшись пролетевшей слишком близко пчелы.

— Ты взвизгнул, как девчонка, — поддразнила я.

— Помолчи!

Из-за двери мастерской донесся голос бабушки:

— Джеймс, это ты?

Он вошел за мной в полумрак.

— Ага.

Хотя помещение освещали три лампочки, а через открытую дверь падал свет, после солнечной улицы здесь казалось темно. Я поморгала, пока глаза не привыкли к перемене.

— Зачем приехал? — спросила бабушка из-за рабочего стола. Она отодвинула краски, кисти и лак в сторону, чтобы освободить место для своих занятий. Возможно, она делала что-то вроде газового баллончика, отпугивающего фей. Или что-то вроде мази против фей. Что бы это ни было, пахло оно резко и неприятно, словно в маленькой комнате распрыскали слишком много освежителя воздуха.

— Птичка насвистела, что Ди хочет есть. — Джеймс изучал полки, уставленные дощечками с разноцветными пятнами краски. — Я примчался на помощь. Я знаю, где можно перехватить насыщенных жиров.

Бабушка засмеялась. Ей нравился Джеймс. Впрочем, он нравился всем.

— За ней сейчас глаз да глаз. — Она замолчала. Думаю, прежде чем продолжить, она хотела понять, как много я ему рассказала.

Он взял камень с дырочкой и посмотрел сквозь него на бабушку.

— Мы ведь не хотим, чтобы Ди похитили сверхъестественные существа?

Бабушка, удовлетворенная его словами, продолжила разминать бедное растение в зеленую пасту.

— Нет, не хотим. У тебя есть с собой что-нибудь из железа?

— Нет.

Бабушка сняла с запястья железный обруч — гладкий, без рисунков, с двумя шишками на концах.

— Последнее, что у меня осталось. Забирай.

— Думаю, вам он нужен больше, чем мне.

Она покачала головой и показала на столик.

— Эта паста сработает лучше, чем железо, когда будет готова. Если ты собираешься находиться рядом с Дейдре, тебе потребуется защита.

Джеймс неохотно взял обруч и надел на запястье.

— Спасибо.

Бабушка ткнула в меня пестиком, измазанным чем-то зеленым.

— Думай головой и помни, о чем я тебе сказала. Увидимся вечером. Я принесу пасту. Только не говори маме, что я зайду, а то она сочтет своим долгом испечь трюфельный торт или заколоть свинью.

Я засмеялась. Верно подмечено. Джеймс подтолкнул меня к двери.

— Да. И еще. — Бабушка нахмурилась. — При Делии держи язык за зубами.

Очень интересно.

Десять

«Свинушка» — единственный настоящий ресторан в городе. В нем всегда шумно. Чтобы есть на улице, было слишком жарко, и мы присоединились к гомонящей очереди, ждущей свободного столика. Стоя возле двери, я вдыхала запах барбекю, как вдруг у меня появилось чувство дежа-вю, будто я выпала из времени. Я так часто здесь бывала, что теперь не могла вспомнить, сколько мне лет и что произошло до моего прихода сюда. Джеймс вернул меня к настоящему, подтолкнув локтем.

— Дейдре, вернись к миру живых, ну давай же. Дамы и господа, а вот и наша звезда.

Я посмотрела на него испепеляющим взглядом.

— Я задумалась.

— Судя по мечтательному выражению лица, ты думала, по меньшей мере, о космосе. — Он очаровательно улыбнулся польщенной официантке. — Стойло для двоих, только без дымовой завесы.

Официантка онемела от изумления. Я перевела:

— Столик на двоих в зале для некурящих.

Она молча кивнула и проводила нас к отдельной кабинке. Мы сели друг напротив друга. Когда официантка ушла, я наклонилась к Джеймсу.

— А она ничего.

Джеймс взял меню (как будто он еще не выучил его наизусть), пробормотал: «Не интересует» — и начал изучать обратную сторону меню. С передней стороны мне улыбалась свинья в клетчатом фартуке.

— Какая удача. Блюдо дня — ружья с серебряными пулями.

Я помахала меню у него перед носом.

— Ты ее очаровал.

Он забрал у меня меню и углубился в изучение гарниров.

— Не интересует.

— Почему? — Я слишком на него давила, а все из-за чувства вины. Я была готова упасть в объятия Люка, как мебель падает из перегруженной машины. Если бы Джеймс хотя бы пофлиртовал с кем-нибудь, я бы не чувствовала, что предаю нашу дружбу.

Он отложил меню и, прищурившись, посмотрел на меня.

— Меня интересует кое-кто другой, чтоб ты знала. — Он посмотрел в сторону. — Я не хотел тебе рассказывать.

Спасибо, Господи! Только бы она оказалась красавицей и умницей. И человеком.

— Ты можешь мне довериться. — Чувство вины захватило меня с новой силой. Я же ему не доверилась. — Я ее знаю?

Джеймс пожал плечами.

— Может быть. — Его лицо просветлело. — Мы познакомились на уроках естествознания. — Он улыбнулся, но глаза остались грустными. Я внимательно на него посмотрела, и он понял, что мне нужны подробности. — Ее зовут Тара.

Забавно. Он говорил, а я смотрела ему в глаза, и мне почудилось, что вокруг его головы появилось свечение, словно масляное пятно на поверхности воды. Я моргнула.

— У нее рыжие волосы, — продолжал Джеймс. Сияние приобрело более четкую форму. Над головой Джеймса можно было различить очертания женского лица. — Кудрявые. Зеленые глаза. — На меня внимательно посмотрели серые глаза. — Ты будешь смеяться, но она из готов. Черная подводка вокруг глаз, ну и все такое. Признаю, странный выбор.

Темноволосая сероглазая девушка передо мной не была готом. Это была я.

Я отвела взгляд. Видение исчезло.

— Как интересно.

Спокойно. Может, мне померещилось. Я просто представила свое лицо, загадочно возникшее в воздухе. Хотя вряд ли. Скорее всего, я прочитала его мысли.

Ничего себе. Чтение мыслей принять тяжелее, чем способность двигать ложки.

Если подумать, мне здорово не повезло. Я могла контролировать себя и не двигать ложки. Но я не могла всю жизнь никому не смотреть в глаза. За что мне все это?

— Дейдре, очнись! Тебя спрашивают, что ты будешь пить.

Возле столика стоял прыщавый официант, и я попробовала смотреть на него, не глядя в глаза.

— Извините, — вмешался Джеймс. — На мою подругу напала болонка моей матери. Думаю, она все еще в шоке. Принесите сладкого чаю. И картошку фри, пожалуйста.

Официант ушел. Я уставилась на стол.

— Да что с тобой сегодня? Ты как будто не в себе. — Джеймс приподнял мой подбородок. — Расстроилась из-за дикой кошки? Или девочки-гота?

Я с несчастным видом вздохнула.

— Так хотелось, чтобы мир стал необычным… а теперь мне это не нравится.

Он улыбнулся.

— Ди, ты сама никогда не была обычной.

— Ну не настолько же. Я никогда не была экстрасенсом.

— Ди, то, что ты двигаешь клевер и притягиваешь злых фей, не меняет того, какая ты есть. Все равно, что научиться играть на музыкальном инструменте. Твоя суть не меняется. А злые феи… Думай о них, как об обычных фанатах. Ты все такая же, какие бы большие ложки ты ни двигала, сколько бы фанатов ни раскачивало твой автомобиль. Единственное, что может тебя изменить, — твои собственные усилия.

Я нахмурила брови, стараясь не смотреть ему в глаза.

— С чего ты так резко поумнел?

Он постучал себе по лбу.

— Трансплантация мозга. Мне пересадили мозг кита. Теперь я могу учить уроки с закрытыми глазами. Одно мешает — трудно побороть в себе жажду крови. — Он пожал плечами. — Мне жаль кита, которому достался мой мозг. Наверное, теперь он плавает в водах Флориды, подглядывая за девушками в бикини.

Я засмеялась. С Джеймсом невозможно оставаться серьезной. И грустить в его присутствии тоже не получается. Я его недооценивала.

— Почему ты мне веришь?

— Почему бы и нет?

— Но мои слова звучат как слова безумца.

Глаза Джеймса потемнели, и мне показалось, что передо мной сидит не старый добрый Джеймс, а кто-то другой.

— Возможно, я тоже сошел с ума.

К тому времени, как Джеймс отвез меня домой, уже стемнело. Бабушка еще не приехала, а если и приехала, мама ни слова мне не сказала. Интересно, сколько времени занимает изготовление отворотного зелья? И где она научилась его готовить?

Я ускользнула от вопросов и надела рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть следы зубов. Вернувшись на кухню, я увидела маму, сидящую на барном стуле. Она подвинула мне кружку какао. Белый флаг. Я приняла капитуляцию без колебаний. Для начала я забыла, что она оставила меня в церкви. Ее домашнее какао могло загладить и не такие грехи.

Она выглядела юной и красивой в полутьме кухни цвета охры. Зная маму, можно было предположить, что цвет охры был выбран именно из этих соображений.

Она начала издалека.

— Как прошло выступление?

— Все в порядке. Потом мы с бабушкой хорошо провели время. Она… — Тут я вспомнила, что бабушка просила не предупреждать о ее приезде. — Мое платье осталось у нее. Я случайно пролила на него содовую, а она обещала его почистить.

— Джеймс пригласил тебя на ужин?

Я сделала глоток какао. Густой шоколадный напиток обволок горло, и я на секунду забыла, о чем она меня спросила. Ей пришлось повторить вопрос.

Я сделала еще глоток. У какао был апельсиновый привкус.

— Да. В «Свинушку».

— Мне спокойней, когда ты проводишь время с Джеймсом, а не с Люком.

Я нахмурилась, но не подняла голову. Спорить гораздо легче, не глядя в глаза.

— Почему?

— Я знаю Джеймса. Знаю его семью. Я знаю, что с ним ты в безопасности.

Я вспомнила, как Люк молча воткнул кинжал под челюсть кошки, без колебаний пронзив ее мозг.

— С Люком я тоже в безопасности.

— Он намного старше тебя. И не из твоей школы. — Последнее предложение звучало неуверенно. Она говорила наугад.

Я посмотрела маме прямо в глаза. В неуверенности заключалась ее слабость. Я столько раз начинала с ней спорить — и неизменно проигрывала из-за своей самоуверенности.

— Ты права. Он приехал на лето. И он старше меня. Но я не собираюсь делать глупостей.

Мама моргнула, похоже, не зная, что сказать. Я никогда раньше не спорила с ней так аргументировано. Она все еще казалась молодой и красивой, но я увидела брешь в ее защите. Можно было подождать, пока она еще что-нибудь скажет, однако я, решила закрепить победу.

— У меня всегда с собой телефон, ты можешь позвонить в любое время. Ты хорошо меня воспитала. Ты должна доверять мне.

Хорошо сказано, черт побери! Я спрятала улыбку за кружкой с какао. Убийственный аргумент. Мама вздохнула.

— Наверное, ты права. Только обязательно предупреждай меня всякий раз, когда соберешься с ним гулять. — Она встала и пошла к раковине, чтобы сполоснуть кружку. Ее силуэт выделялся на фоне темного окна. — Что об этом думает Джеймс?

— Что ты имеешь в виду?

Она осуждающе на меня посмотрела.

— Дейдре, тебе хоть иногда стоит думать головой.

Одиннадцать

Мне снился Люк. Он сидел в своем верном Буцефале, опустив голову на руки, скрещенные на руле. Обруч на предплечье, его секрет, едва заметно блестел в темноте. Меня в машине не было; я словно превратилась в крошечную невидимку.

Его губы шевельнулись. Он едва слышно произнес:

— Я Люк. — Пауза перед следующими словами затянулась на часы. Бледный туман окружал машину, оставляя следы на стекле. — Минуло одна тысяча триста сорок восемь лет, два месяца и одна неделя. Пожалуйста, не забудь обо мне.

Туман обволакивал, будто завораживающая музыка, обещая покой умирающему человеку. Люк включил радио.

Динамики загрохотали, и я проснулась. Который час? В комнате было странное освещение. Потом я поняла, что это из-за тумана. В каждой поверхности отражалась луна. Я застонала и вытянулась на диване, пытаясь размять затекшую шею. Рай посмотрел на меня со своего поста на полу, словно намекая, что нам обоим спалось бы лучше на привычных местах.

— В моей комнате привидения, — прошептала я. Я села и снова потянулась. Часы показывали два ночи. Сон улетучился.

Не успев понять, что же все-таки меня разбудило, я услышала глухой стух в окно. Рай вскочил. Я тоже вскочила, испуганная скорее реакцией Рая, чем шумом. Из тумана материализовалось лицо и приникло к стеклу.

Рай заворчал, но я вздохнула с облегчением. Люк. Он прижался носом к окну и состроил рожицу. Я сделала ему знак подождать, вытащила из корзины для стирки на кухне джинсы и футболку с длинными рукавами и отправилась к черному входу. Рай, поскуливая, следовал за мной. Мне было немного неловко, что Люк видел меня в пижаме и с растрепанными волосами.

Только потом я вспомнила слова бабушки. Внутренний голос, соглашаясь с мамой и бабушкой, шептал: «Он из Их племени. Он играет твоими чувствами. Он украдет тебя. Он не боится железа. Держись от него подальше».

Внутренний голос мог не стараться. Как только я увидела Люка у окна, я поняла: ничто меня не удержит. Я должна была с ним встретиться. Ему и слова не пришлось сказать: при мысли о том, что он ждет, мое сердце билось сильнее. И пусть я веду себя глупо!

Я открыла дверь в серебристый незнакомый мир. Луна купалась в тумане, освещая все вокруг мерцающим голубым светом. Люк, будто сотканный из голубого пламени, стоял на крыльце. Его торс скрывала черная рубашка с длинными рукавами, руки он держал в карманах. Это больше напоминало тот сон, от которого я проснулась.

— Извини, если разбудил. — В его голосе не слышалось и тени сожаления.

Я закрыла за собой дверь, чтобы не потревожить родителей, и тихо ответила:

— Мне плохо спалось.

— А мне совсем не спалось. — Он отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня с легкой улыбкой. — Я эгоист? Разбудил, ожидаю, что ты меня развлечешь…

Я сложила руки на груди и подставила лицо легкому ветерку. Чудесно пахло свежей травой и цветами. Ночью кажется, что люди переоценивают солнце.

— Как мне тебя развлечь? Я немного умею бить чечетку, но с босыми ногами…

Люк задумался.

— Чечетку? Пожалуй, не стоит. Лучше… — Впервые он почувствовал себя неуверенно. — Я знаю, ты не хочешь, чтобы я на тебе тренировался. Но мы могли бы погулять, а я бы притворился, что всего-навсего увлечен тобой, и ничего больше.

У меня засосало под ложечкой. Потребовалось немало усилии, чтобы устоять на ногах.

— Я буду с тобой в безопасности?

Он вздохнул. Трудно было понять, о чем он думает.

— Возможно, что нет.

Я тоже вздохнула и протянула ему руку.

— Ты же слышала, как я сказал «возможно, что нет»?

Я кивнула.

— Плевать. Я иду с тобой. — Мне стоило этим и ограничиться, но слова сами сорвались с губ: — Ты должен сбить меня с толку, а потом украсть?

Он пристально посмотрел на меня. Я вновь не смогла промолчать.

— Бабушка рассказала мне, кто ты такой.

Не сводя с меня взгляда, он спросил:

— И… кто же я такой?

Я чуть не произнесла запретное слово.

— Один из Них. Она готовит зелье, чтобы держать тебя на расстоянии.

Слова как будто обрели собственную волю. Я не могла остановиться.

Люк замер. Его голос звучал напряженно.

— Ты тоже думаешь, что я один из Них?

— Не знаю. Мне плевать. Это я и пытаюсь тебе объяснить. Мне плевать, кто ты такой. — Я сделала шаг назад и закусила губу. Только что я выпустила на свободу все чувства, которые мы, женщины из семьи Монаган, должны держать при себе.

Люк сжал кулаки.

— Я не один из Них.

— Тогда кто ты?

— Я не могу рассказать. Никому. Скорее я научусь летать.

Внезапно меня озарило.

— Можешь.

— Нет.

— Тебе не придется ничего говорить. Позволь мне прочитать свои мысли. — Такая простая и в то же время гениальная мысль. Я видела образ над головой Джеймса. Если мне хватило короткого контакта глазами, то что же получится, если я как следует постараюсь?

На лице Люка отразилась борьба. Если бабушка права, он не согласится. Хотя, даже если она ошиблась, он тоже может не согласиться. Вот мне скрывать нечего… Впрочем, я бы не хотела, чтобы мои мысли кто-нибудь прочел.

Люк посмотрел в туман, потом подошел ко мне и тихо произнес:

— Ты умеешь читать мысли?

— По-моему, да. Сегодня у меня получилось.

Он прикусил нижнюю губу, как ребенок, который пытается принять решение.

— Не знаю. Это очень…

— Личное?

— Да. — Он вздохнул. — Ладно. Давай попробуем. Только не здесь. Выберем более безопасное место.

Что-то изменилось. Каким-то образом мы снова оказались по одну сторону баррикад. Я смотрела в прозрачную голубизну ночи, думая о том, от кого или от чего надо прятаться. И что можно считать безопасным местом. Мы же не поедем в город. Церковь?.. Церковь была в десяти минутах езды.

— Тут ведь кладбище неподалеку? — Люк нарушил ход моих мыслей. — По-моему, я его видел.

Я кивнула.

— Ты имеешь в виду то кладбище, которое за домом? Старое кладбище с ограждением?

— Там железный забор, мерно?

Я нахмурилась.

— Но там нет ворот.

— Не важно. Под железной аркой Им в любом случае не пройти. Там ведь есть арка? — Люк прижал кулак ко лбу. — Боже, не могу поверить. Ты не представляешь, какую глупость я сейчас совершаю. — Он протянул мне руку. Я дала ему свою, и он крепко ее сжал. — Глупо в смысле глупо.

Мы вместе прошли через двор под серебристыми деревьями, по старой тропе, ведущей к кладбищу. Вокруг двигались сияющие потоки воздуха, касаясь нас невидимыми холодными руками. Они висели между деревьями, словно мерцающая паутина, блестели на листьях, как драгоценные камни. В этой ночи не было ничего человеческого, кроме нас с Люком, идущих рука об руку. Магия окружала нас таким плотным слоем, что казалось, его можно потрогать.

У меня появилось ощущение, что за нами следят.

Люк не отпускал мою руку и держался настороже. Его движения выдавали внутреннее напряжение. Он был словно сжатая до предела пружина, готовая в любой момент распрямиться. Увидев его борьбу с кошкой, было трудно себе представить, какой враг может ему всерьез угрожать. Разве что он сам — этот враг.

Внезапно деревья расступились, и перед нами появилась арка старого кладбища. Люк быстро толкнул меня в нее, прыгнув вслед за мной, будто за нашими спинами сомкнулись гигантские челюсти. Я оглянулась. Перед аркой замерла, потом растворилась в тумане едва заметная тень. У меня мурашки побежали по коже. Я хотела спросить Люка, что это за тень, но мне было страшно услышать ответ.

— Войдем? — предложила я шепотом, указывая на мраморное сооружение в центре кладбища. Люк кивнул.

Мы начали пробираться к убежищу между могильных плит и платанов, и мертвые слушали наши шаги. Никогда не думала, что на кладбище буду чувствовать себя в большей безопасности, чем где-то еще.

Перед нами возникли белые, как снег, стены мавзолея. Внутри стояла статуя человека, баюкавшего дитя, тоже из белоснежного мрамора.

Я села в углу. Мраморная стена холодила спину. Люк достал из кармана пригоршню гвоздей и выложил их в линию у входа острыми концами в одном направлении, потом сел рядом со мной.

— Зачем это? — спросила я.

— Если кто-то попытается прорваться на кладбище силой, гвозди начнут двигаться. Если Они смогут пролезть в такую узкую дыру, их сущность повлияет на гвозди.

Я смотрела на его неподвижный силуэт на фоне мрамора.

— Ты говорил, что Им не пройти под аркой.

— Большинству. — Лицо Люка побледнело.

Я прошептала:

— Ты не передумал?

Он покачал головой.

— Что я должен делать?

Я в сомнении прикусила губу. Может, то, что случилось в «Свинушке», — простая случайность? Может, я и не умею читать мысли? Может, у меня были галлюцинации? Может, мы проделали путь на кладбище в компании с незримым преследователем только для того, чтобы сидеть в ледяной мраморной гробнице и смотреть друг на друга?

— Ди, что я должен делать? — тихо повторил Люк.

Его глаза блестели в холодном полумраке.

— Смотри мне в глаза.

Он вздохнул и притянул колени к груди, обняв их руками.

Какое-то время я могла думать только о том, как прекрасно иметь предлог смотреть на него, на прямую линию его носа, очертания его губ, светлые брови, нависшие над холодными глазами…

Над его головой вспорхнула белая птица. Я вздрогнула, и видение исчезло.

Люк уже был на ногах.

— Что случилось?

— Извини. Я увидела птицу. Испугалась от неожиданности.

Он нервно усмехнулся.

— Я думал о птице.

Мы вернулись на свои места.

— Подумай о чем-нибудь другом.

Хотя я и ждала чего-то необычного, я с удивлением увидела, как между нами появился клевер.

— Клевер? — спросила я.

Люк кивнул.

Но мне требовалось больше. Мне нужны были ответы, а не вопросы. Я хотела видеть всю картину.

— Не думай ни о чем.

Казалось, ему неуютно.

— Природа не терпит пустоты.

Он кивнул, подтверждая, что готов. На этот раз я почувствовала, что читаю его мысли. Точка между глазами налилась жаром. Пространство между нами замерцало. Я ощутила, что Люк колеблется: он пускал меня в свои мысли, но очень понемногу.

Послышался низкий хриплый звук. Звук исходил из свечения, из разума Люка. Трель флейты лилась над широкой равниной, усеянной валунами размером с человека. Картина исчезла, словно рассеянный по ветру песок. Потом я увидела темный бар, где в тесноте, локоть к локтю, музыканты играли какой-то безумный ритм. Это видение исчезло еще быстрее, чем первое. Связка ключей, открытая дверь машины… Вот я иду в школу… Мужчина с золотой прядью в темных волосах хлопает Люка по плечу…

Я почувствовала, как Люка затрясло. Перед глазами продолжали мелькать картины. Он находился в маленьком темном помещении, содрогаясь от холода. Скрипач играл мелодию, флейта Люка вторила. Прекрасная женская рука схватила Люка за шею. Он упал на колени. Под колесами машины мелькали белые линии.

Я будто смотрела ускоренное слайд-шоу. Убийственно красивый кинжал. Юноша, упавший лицом в грязь на улице, с кинжалом в боку.

Мужчина в странных одеждах (руки Люка на его шее с пульсирующей жилкой) ловит воздух ртом и падает. Невыносимая боль обжигает грудь Люка.

Женщина и душераздирающий крик. Лезвие кинжала касается ее белой кожи. Руки сжимают три железных гвоздя, до крови раздирая ладонь.

Другой юноша. Нож входит в его шею так же аккуратно, как в шею дикой кошки.

В луже крови — девушка моих лет. Жизнь покидает ее с каждым вздохом.

Безжалостный кинжал в руке Люка режет кожу на лоскуты, пытаясь снять золотой обруч. Белая птица бьется в крови. Восстает из крови. Еще тело. И еще. Руки, испачканные красным.

Голова закружилась. Задыхаясь, я упала на холодный мрамор. Раны на руке болели.

— Хватит!

Голос Люка был едва слышен. Бледный, как снег, он распластался на полу. Кровавая слеза скатилась по щеке, оставляя алый след.

Я поняла, что сделала больше, чем прочитала его мысли.

Двенадцать

Я лежала на мраморном полу целую вечность. О том, что время не остановилось, говорила только тень луны, плывущая вокруг старых могильных плит с давно забытыми именами. Меня сковал холод, просочившийся из мрамора в вены. Я лежала, надеясь и страшась, что Люк поднимет меня с пола, а перед глазами мелькали сцены смертей. Нет. Не просто смертей. Убийств.

Я не знала, что думать, и предпочла не думать вовсе. Наконец я смогла сесть. Силуэт Люка впечатался в мрамор светлой тенью, странной буквой из неизвестного мне алфавита. Опираясь щекой о стену, Люк пустым взглядом смотрел в ночь. На другой щеке все еще оставался кровавый след от слезы, проложившей путь из уголка глаза к скуле. Туман окутал надгробные плиты, сгустившись у их оснований.

Могилы. Как символично.

Я хотела было спросить, вправду ли он убил всех этих людей. А потом вспомнила его вопрос: «Я тебя пугаю?»

Он и вправду их убил.

Значит, он не один из них. Он — убийца.

Я посмотрела на него: он казался несчастным и полным раскаяния. Внезапно во мне закипел гнев, стало трудно дышать. Какая извращенная логика позволяла ему так скорбеть о смертях, но убивать снова и снова?

— Так это и есть твой секрет? — Мои слова прозвучали, как пощечина. Люк не повернул головы. — Ты — серийный убийца?

Выходит, сверхъестественные существа — не самая большая головная боль.

Люк словно превратился в статую.

Его молчание распалило мой гнев. Я встала, не отрывая от него обвиняющего взгляда.

— Ты должен был убить меня? Ты хотел спасти меня от Них, чтобы потом спокойно прикончить?

Он не пошевелился, лишь спросил безжизненным голосом:

— Ты испугана?

— Нет, я в ярости!

В конце концов, Люк взглянул на меня, молчаливо умоляя о понимании. Но как это можно было понять? В его мыслях я обнаружила не оргии, наркотики или постеры с Бритни Спирс. Нет. Я обнаружила гору трупов. Трупов, которые когда-то были живыми людьми и которым он перерезал глотку, как дикой кошке. Пожалуй, убийства — единственное, что не подлежит прощению. Я позволила себе приоткрыть забрало, чтобы он понял, как мне больно.

— Значит, не боюсь ли я его, меня спрашивал серийный убийца?

Он ответил бесцветным голосом:

— Это не совсем так.

Я обхватила себя руками.

— А как же тогда? Они все случайно напоролись на твой нож? Дай-ка я угадаю. Самозащита. Та девушка, что я видела, собиралась тебя убить.

Люк покачал головой. Он даже не пытался защищаться.

— Сколько? Сколько человек ты убил? — Как будто число жертв имело значение. Как будто это был тест по математике, где количество неправильных ответов влияло на оценку. Люк — убийца, и не важно, сколько трупов он оставил за собой.

— Не заставляй меня вспоминать.

— Почему? Тебе больно? Ты не думаешь, что им пришлось хуже? — Казалось, что мои слова резали его по живому, но он не мог рассчитывать на снисхождение. — Сколько? — крикнула я.

Не заставляй меня вспоминать. Мой гнев вырвался из-под контроля, я уже не могла унять дрожь в голосе.

— Негодяй! Я поверила, что ты хороший! Ты заставил меня поверить!

— Прости.

— Извинения не приняты! Ты убивал. Ты убивал не солдат, ты убивал простых людей. Я видела. Они тебе не угрожали. Ты… да ты просто чудовище!

Перед глазами вновь замелькали картины смерти. Меня мутило. Организм хотел избавиться от яда, но не мог. Люк не просто убил их. Он передал мне свои воспоминания. Как будто это я убила их.

Я вытерла слезу — настоящую, не кровавую — и снова рухнула на пол. Гнев исчез так же быстро, как и появился. Мне не хотелось больше ничего чувствовать.

— Ты сможешь меня простить? — прошептал Люк.

Я смахнула еще слезу, которая не успела упасть. Мне хотелось, чтобы ему было так же больно, как и мне. Я покачала головой, недоумевая, как он посмел спрашивать.

— Не смогу.

Его глаза молили о пощаде, молили о прощении. Я снова покачала головой.

— Нет.

Долгое молчание. Прошли годы, прежде чем Люк заговорил. Его голос был едва слышен.

— Я так и думал. — Он медленно поднялся и протянул мне руку. — Пойдем. Я провожу тебя домой.

Я посмотрела на его руку. Неужели он надеялся, что я ее возьму? Что я коснусь пальцев, запятнанных кровью? Пальцев, которые сжимали нож, перерезавший горло девушке?

Должно быть, мои мысли отразились на лице, потому что Люк уронил руку. Его несчастный вид разбивал мне сердце, но я не могла забыть, сколько крови он пролил.

Я встала, держа голову высоко. Если я чему-то и научилась от матери, так это выглядеть спокойной в любой ситуации. Так, как прежде, уже не будет никогда. Я посмотрела на него, тщательно скрывая чувства под коркой льда, и сказала:

— Хорошо, идем.

Почему я не боялась? Он мог убить меня, прежде чем я успела бы сделать шаг. Я даже знала, где он прячет кинжал — у лодыжки под джинсами. Но страх был заперт с остальными эмоциями. Не думаю, что они понадобятся мне в ближайшее время.

Люк вздохнул и собрал гвозди.

— Что бы ни случилось, я не причиню тебе вреда. Не смогу.

Я посмотрела на него ледяным взглядом.

— Ты не можешь причинить мне вред по той же причине, что не можешь рассказать о себе?

Он покачал головой. Его глаза изучали кладбище, хотя из-за тумана ничего не было видно.

— Нет. Пойдем, пока не появились Они.

По спине пробежал холодок. Наверное, глупо бояться Их, а не его, но я чувствовала, что Они желают мне зла. Я не могла поверить, что Люк тоже для меня опасен. Мы шли между могил молча, словно привидения. Хотя дорогу мешал различать туман, я была уверена, что мы идем не так, как пришли.

— Почему мы идем другим путем? — прошептала я.

— Перелезем через забор. Они думают, что мы выйдем под аркой.

Туман менял форму и мерцал, скрывая от глаз деревья. Даже забор я увидела только тогда, когда уже могла до него дотронуться. Высокая стена из железа выглядела черной и сплошной — единственный плотный предмет вокруг нас. Люк в мгновение ока оказался на ограде и протянул мне руку, чтобы помочь.

Не дотронувшись до его руки, я взобралась на забор и спрыгнула на землю. И тут почувствовала запах. Знакомый резкий, сладковатый запах гниющей травы.

Люк оттолкнул меня в сторону, крепко сжав пальцы на моем запястье. Может, пора его испугаться?

Послышался голос, мелодичный, словно музыка.

— Я думала, только мне не спится.

Сначала я не узнала голос. Из тумана вышла высокая белая фигура. Мы встречались при довольно обыденных обстоятельствах. Тем более пугающей она казалась сейчас.

Элеонор шла посередине дороги, ее силуэт становился все более четким. Не знаю, туман ли всему виной, или она и вправду возникла из ниоткуда. Люк оттолкнул меня, встав между мной и Элеонор, и спокойно произнес:

— Что тебе нужно?

Элеонор улыбнулась — такой совершенной улыбкой, что было больно смотреть.

— Предположим, мы встретились случайно. — Она достала длинный жемчужного цвета кинжал с простой рукояткой.

— Предположим, — прорычал Люк. — Какого черта тебе нужно?

Его вопрос прозвучал беспомощно, словно мольба.

От смеха Элеонор деревья зашелестели листвой.

— Похоже, ты не в настроении. — Она протянула ему отполированный кинжал, сделанный из кости. — Вот, принесла тебе. Кажется, свой ты потерял.

— Нет.

Она обошла вокруг нас. Люк до боли сжал мое запястье.

— Да, — в конце концов, промолвила она, — вижу. — Элеонор вытянула руку, и ее изящные пальцы едва не коснулись моего лица. Затем она удивленно одернула руку и посмотрела на секрет Люка, висевший на шее.

Люк отшатнулся, потянув меня за собой.

— Не смей ее трогать!

Элеонор начала изучать свои ногти.

— Мм… не знаю, чем ты так недоволен. Последние несколько дней мы снисходительно смотрим на твои фокусы. Все к тебе очень милы. У тебя была возможность хорошо отдохнуть. — Она снова протянула ему кинжал. — Давай, закончи то, что начал, и мы все вернемся к обычной жизни. — Она засмеялась, и от ее смеха деревья пригнулись к земле. — Вернее, большинство из нас.

Я представила, как жемчужная поверхность ножа прижимается к моему горлу, рождая красный след. Люк стольких уже убил… Вспомнилось, как кинжал вонзился в шею кошки. Но, несмотря на все доводы разума, я не могла заставить себя его бояться. Я воспринимала его как своего защитника.

Люк безмолвно покачал головой.

Элеонор снова обошла вокруг нас, не сводя с меня оценивающего взгляда.

— Люк, мы оба знаем, что ты не всегда делал правильный выбор. Однако сейчас ты совершаешь самую большую ошибку в жизни. — Ее слова сочились ядом. — Ты уверен, что не убьешь ее? Секунда — и все кончено. Я бы убила ее сама, но…

— Нет.

Я чувствовала, как он дрожит всем телом.

Элеонор мило надула губки. Рядом с ее красотой меркла прелесть цветов, а ангелы плакали от зависти.

— Что же мне ей передать?

— Передай… — Люк замолчал, а когда снова заговорил, в его голосе слышалось отчаяние: — Передай, что я отдаюсь ей на милость. Передай, что я не могу этого сделать и отдаюсь ей на милость.

Элеонор казалась озадаченной.

— Не можешь? Не можешь убить девчонку? Почему?!

— Я люблю ее, — сказал Люк так просто, как можно сказать «небо голубое».

У меня подогнулись колени. Если бы Люк меня не поддерживал, я бы упала.

Улыбка Элеонор засияла так ослепительно, что глазам стало больно. Она светилась от радости, и это пугало.

— Стоит ли передать ей и твои последние слова? — Элеонор захлопала в ладоши и прижала пальцы к губам, будто не могла поверить в чудесный подарок, который ей достался.

Люк хотел ответить, но она уже исчезла. Вдоль дороги ветер носил клубы тумана. Наконец Люк отпустил меня и сделал шаг назад, не отрывая глаз от того места, где только что стояла Элеонор. Он обхватил голову руками и застонал:

— Боже, что я наделал?

Хороший вопрос. Все, что я помнила, — его слова «я люблю ее». Эта фраза не выходила у меня из головы. Я слышала ее снова и снова. Картины убийств составляли странный контраст его признанию. Мысли путались, я не могла сосредоточиться. Люк начал метаться из стороны в сторону, держась за голову, а перед моими глазами замелькали воспоминания: маленький Люк, вцепившийся в руку взрослого; его волосы переливаются на закате; он что-то печатает на компьютере…

Я попыталась сосредоточиться на своей жизни, на своих воспоминаниях, однако бесконечной чередой появлялись и исчезали эпизоды из жизни Люка. Внезапно мои веки налились тяжестью, как будто я не спала всю ночь. Хотелось лечь на асфальт и заснуть, но я понимала, что моя усталость неестественного происхождения.

— Что со мной? — спросила я, прикрыв глаза.

Люк посмотрел на меня и вздохнул.

— Нет сил?

Я медленно кивнула.

Он в третий раз протянул мне руку. Не следовало ее брать… К черту, я слишком устала и не могла анализировать свои сомнения или думать о картинках из его прошлого. К тому же мне до боли хотелось опереться на него. Он крепко сжал мою руку и повел домой, как маленького ребенка.

— Ты когда-нибудь слышала об энергетических вампирах? Чтобы получить подпитку, они высасывают из людей энергию.

— Да.

— Эти вампиры могут только мечтать о том, чтобы сравниться с Элеонор. Для исчезновения ей требовалась энергия. Сначала я не понял, откуда она ее взяла.

Я споткнулась.

— Почему только у меня?

— Ты легкая добыча.

Он сказал еще что-то, но я уже не слушала. Я засыпала на ходу. Люк выпустил мою руку, и я сразу же стала падать, радуясь, что больше не надо идти.

— Нет, красавица, нам нужно домой. — Он подхватил меня на руки, как перышко. Голос разума шептал, что ему нельзя доверять, что нужно идти самой, но я уютно устроилась в его руках, уткнувшись носом в мягкую материю черной рубашки. Знакомый запах убаюкивал… жаль, что жизнь не может быть простой и понятной.

Я проснулась от холода: дома работал кондиционер. Люк пронес меня мимо ворчащего Рая по узкой лестнице. Я настолько обессилела, что даже не боялась мамы, которая может нас обнаружить. И совсем не удивилась тому, что он знает дорогу к моей комнате.

Он осторожно опустил меня на кровать и завернул в покрывало. Как здорово очутиться в своей постели, проведя две ночи на диване, как мягко и прохладно… Люк встал на колени, чтобы наши глаза находились на одном уровне. Я смотрела на него из-под опущенных ресниц. Он отвечал задумчивым взглядом. Высохшая красная дорожка оставалась на щеке.

— Теперь все кончено?

Я моргнула. Передо мной возникло видение: смеющийся Люк играет с собакой, похожей на Рая.

— Не знаю. — Не уверена, что я говорила вслух. Я не могла ответить на его вопрос, не поняв, почему он убил всех этих людей.

Еще видение: его пальцы срывают золотой обруч.

И еще: Люк тянется ко мне, но не может коснуться.

— Ты все еще видишь мои воспоминания?

Я усилием воли заставила себя открыть глаза и кивнула.

Его голос был едва различим.

— И я твои вижу.

— Я все испортила.

Он дотронулся до красной дорожки на щеке и опустил лоб на край кровати.

— О Ди… Что же мне делать?

Время текло незаметно. Может, я заснула? Он поцеловал меня, или мне приснилось? По пустоте в груди я поняла, что он исчез.

Я погрузилась в сон.

Книга третья

Сижу на берегу реки

С любимою своей.

А сердце рвется на куски:

Другая, плача от тоски,

Остаться просит с ней.

«Ветер колышет ячмень золотой»

Тринадцать

Я проснулась от звонка телефона и громких голосов внизу. Мама и Делия. Не удивительно. Для них ссориться — так же естественно, как дышать. Споры возникали спонтанно и были неизбежны. Я спрятала лицо в подушке от слишком яркого солнца. Похоже, я спала долго.

Перекатившись на живот, я вытащила телефон из заднего кармана (хорошо, что я достала джинсы из грязного белья, а то их с телефоном бы и постирали), села и протерла глаза. Казалось, что последние два часа меня не было среди живых. Даже телефонных трелей не слышала.

Люк.

В голове сразу всплыли мелодраматические события прошлой ночи. Я открыла телефон: четырнадцать пропущенных звонков, три сообщения. Все от Джеймса. Первый звонок в шесть утра, последний — минуту назад. Я начала читать сообщение.

Первое: «Просыпайся».

Второе: «Нужно поговорить».

Третье: «Позвони бабушке».

Конечно же, я не стала звонить бабушке. Я позвонила Джеймсу.

— Ты что, снотворное приняла? Я несколько часов пытаюсь тебе дозвониться!

— Что случилось?

— Ты бабушке позвонила?

Я выбралась из кровати. Я спала в джинсах, и ноги затекли.

— Нет, вот тебе звоню. Четырнадцать пропущенных вызовов!.. Я подумала, у тебя что-то важное.

— Да, важное. Мне кажется, с твоей бабушкой что-то случилось.

— В смысле?

— Она принесла тебе зелье?

Вообще-то нет. Я почувствовала легкий укол совести за то, что забыла.

— Нет. Твое беспокойство вызвано здравым смыслом или интуицией?

— Интуицией. Пожалуйста, позвони ей, узнай, все ли в порядке. Я хотел бы ошибаться, но меня терзают дурные предчувствия. Я все утро ворочался и даже освоил твою милую привычку.

— Тебя вырвало?!

— Да. Ты позвонишь?

— Хорошо, и сразу тебе сообщу.

Я повесила трубку, но, прежде чем я успела набрать номер бабушки, меня позвала мама. Интонация ее голоса подсказала: что-то случилось.

Может, она узнала, что произошло прошлой ночью? Тогда она подвергнет меня пыткам, убьет, потом воскресит с помощью обряда черной магии, чтобы убить меня снова. Мама не опускалась до воспитательных бесед про секс (для этого ей пришлось бы принять, что у меня может быть собственное мнение), но дала ясно понять, что думает о девушках, которые позволяют парням больше, чем держать себя за руку. Помню, однажды она подвезла меня на работу и увидела, как Сара на парковке целуется с парнем. Мама сказала: «У таких девушек отсутствует чувство собственного достоинства. Зачем покупать корову, если можно пить молоко бесплатно?»

Я замечталась, вспоминая губы Люка на моих губах.

— Дейдре! — снова крикнула мама. — Не заставляй меня подниматься!

Я приготовилась к бою и вышла на кухню. Мама, отец и Делия стояли в разных углах, у всех в руках были чашки, и все они выглядели уставшими в ярких солнечных лучах.

— Доброе утро, — поздоровалась я. Ни в чем не признаваться — таков был план.

Мама едва на меня взглянула.

— Тебе сегодня надо на работу?

Такого вопроса я никак не ожидала. Слегка удивленно я ответила:

— Да, к часу.

— Отец тебя отвезет, но Джеймсу придется за тобой заехать. Если у него не получится, позвони и отпросись. Я не смогу тебя забрать.

Она допила кофе и поставила чашку в раковину. У папы был виноватый вид. Видимо, до моего прихода тут горели жаркие споры.

— Нам с Делией нужно в больницу, — продолжила мама.

Почувствовав укол страха, я переспросила:

— В больницу?

Делия достала из сумочки огромную связку ключей и взяла маму за руку.

— Бабушка, похоже, упала. Скорее всего, ничего серьезного.

— Упала? — Моя бабушка не могла упасть. Она была из тех бабушек, что разрисовывают мебель и готовят зелье, чтобы отпугивать фей. Она не из тех бабушек, что падают. Почему-то мне вспомнилось, как улыбнулась Элеонор до того, как исчезнуть.

— Похоже, — повторила Делия громче, чем обычно, если такое возможно. — Мы должны убедиться, что с ней все в порядке. Уверена, ее скоро выпишут. Это простая предосторожность.

Мама так посмотрела на Делию, что мне стало интересно, о чем они спорили.

Не обращая внимания на сестру, Делия обратилась ко мне:

— Дейдре, ты с ней вчера виделась. Ничего необычного не заметила?

Вчера я была так поглощена собой, что вообще ничего вокруг не замечала. Необычно только то, что произошло со мной.

— Нет.

Мама бросила на Делию победный взгляд.

— Пойдем.

Нас с папой оставили одних. Как всегда, он был немногословен, как будто Делия и мама израсходовали все возможные слова. Наконец он потер подбородок и спросил:

— Ты встречаешься с тем парнем с флейтой?

Говорить с мамой трудно: с ней нужно следовать правилам игры, которые она сама и устанавливает. С папой проще. Я кивнула.

— Он тебе нравится?

Я не чувствовала смущения, но щеки все равно покраснели.

— Очень.

— А ты ему?

— Очень.

Отец кивнул и снял ключи от машины с крючка возле двери.

— Нужно завести машину. Выходи, когда будешь готова.

Он закрыл за собой дверь, такой же тихий, насколько шумной была Делия, а я пошла переодеться во что-нибудь, что не пахло бы так сильно влажной травой и ночными прогулками.

Я перекладывала телефон в задний карман чистой пары джинсов, как он зазвонил. Неизвестный номер.

— Алло.

— Привет.

Я сразу же узнала голос Люка и вздрогнула. От радости.

— У тебя есть телефон?

— Теперь есть. Раньше мне ни с кем не хотелось разговаривать. — Он помолчал. — Ты будешь со мной разговаривать?

— Не следовало бы… — Я вспомнила, что внизу ждет отец, и начала искать чистую пару носков. — Но буду. Ты задолжал мне объяснение за вчерашний вечер.

Молчание.

— Это телефонная версия печального лица, с которым ты говоришь, что не можешь мне ничего рассказать?

— Наверное. Я надеялся, что ты увидишь что-нибудь, что могло бы объяснить… все то… что ты прочла в моих воспоминаниях.

— Разве этому может быть объяснение?

Люк вздохнул.

— Будем считать, что я снова сделал печальное лицо.

Было много более важных вопросов, но любопытство заставило меня спросить:

— Что происходит, когда ты пытаешься мне рассказать запретное? У тебя немеет язык?

Молчание.

— Это больно. Горло словно обжигает. Я не могу предугадать, что именно почувствую, так что просто пытаюсь этого избежать.

— А если написать?

— Тоже больно. Очень.

— Понятно. Видимо, если ты попробуешь мне рассказать, кто мешает тебе говорить, мало не покажется.

— При одной мысли об этом меня пронзает боль, — сказал Люк, и по его голосу я поняла, что он улыбается. — Мы сегодня увидимся?

— Люк, бабушка в больнице. Мама и Делия только что туда поехали. Она вроде бы упала. Но…

— Она не из тех бабушек, которые падают, — закончил за меня Люк.

Я заколебалась.

— Это не могут быть…

— Могут. Хочешь, я к ней заеду? Я смогу понять.

— Она тебя ненавидит.

— Не она одна. Так что насчет встречи? Я увижу тебя снова? Ты можешь мне отказать. Этот вариант разобьет все мои мечты и надежды.

Наверное, всему виной гормоны. Иначе как объяснить мое аморальное поведение? Я видела кучу трупов, тем не менее, при мысли о свидании меня бросает в сладкую дрожь. Если он снова меня поцелует, я, скорее всего, взорвусь. Так, Дейдре, где твои мозги? Он убийца. Интересно, гору трупов можно как-то объяснить? Или я питаю напрасные надежды? Вслух я сказала:

— Тому, что я видела, может быть объяснение?

— Думаю, определенно может быть.

— И ты меня не убьешь?

Его голос стал серьезным.

— Обещаю. Я не могу обещать ничего другого, но это я тебе обещаю. Я никогда не причиню тебе вреда.

Как чудесно, должно быть, встречаться с нормальным парнем и не задавать таких вопросов. Хотя, если бы он был нормальным парнем с нормальным прошлым, были бы мои чувства к нему такими же?

Я решилась.

— Сегодня увидимся.

— Красавица, ты меня обрадовала. Я поеду к бабушке. А ты держи при себе мой секрет.

Телефон замолчал.

В кафе никого не было. Серо-голубое небо затянули облака, и желающих съесть мороженое не находилось. Я оперлась о прилавок, глядя в большие окна на сгущающиеся тучи, и играла с железным ключом, двигая его взад-вперед по цепочке. Я могла придумать тысячу мест, где мне хотелось бы очутиться.

На часы я не смотрела — они бы показали, сколько еще мне томиться в неволе. Сообщения Джеймса перечитывать тоже не хотелось. Они напомнили о том, что мне еще никто не позвонил, чтобы рассказать, как там бабушка.

— Это он тебе подарил? — вопрос Сары развеял мою скуку. Она наклонилась над прилавком, открыв слишком глубокое декольте. На ней был такой же скромный фартук, как и на мне, но почему-то казалось, что фартук — это все, что на ней есть.

— Да.

— Я видела вас в машине. Такой красавчик…

— Да.

Она снова наклонилась ко мне и с заговорщицким видом прошептала:

— Он старше тебя. Студент?

— Да.

Сара ущипнула себя за ухо и, прищурившись, посмотрела в окно, словно пытаясь разглядеть, что я там увидела.

— Я знаю, что уже говорила, но я не могу понять, как он на тебя запал. Не обижайся.

Раньше я безмолвно сносила ее подколки, но теперь молчать не собиралась.

— Ты не замечала, что парням постарше нравятся скромные девушки?

Она проследила направление моего взгляда (в ее декольте).

— Мм… Нет, не замечала. А что, правда?

— Да, — твердо ответила я, начиная верить в свою теорию. — Знаешь, парням помоложе только руки распускать. Парни постарше ищут в девушке глубину. — Я подавила улыбку и нанесла заключительный удар: — Поэтому я ни за что не стала бы встречаться с одноклассником.

Я не могла поверить, что мы болтаем, как две приятельницы. Интересно, девчонки, которые толкаются у своих шкафчиков в коридоре и шепчутся о музыке и парнях, притворяясь подружками, тоже ничего друг о друге не знают?

Сара раскрыла глаза.

— Так вот почему ты ни с кем не встречалась? Я думала, что ты просто белая ворона.

По десятибалльной шкале деликатность Сары не тянула и на единицу. Не понимаю, как я могла ее побаиваться. Я пожала плечами.

— Многие, кто меня не знает, так думают. Их проблема.

Восхищенный взгляд Сары стоил миллиона баксов. Чувство триумфа, которое я испытывала, тянуло еще на миллион.

Но тут появился рыжий незнакомец, и два миллиона баксов смыло в унитаз. Он снова выглядел как маменькин сынок из частной школы: воротничок на рубашке поло отглажен, на руках, которые он засунул в карманы идеально сидящих шорт цвета хаки, красовалась дюжина кожаных плетеных браслетов.

По сравнению с нашей первой встречей чувствовалась большая разница. Теперь я знала, что он — из страны фей. Дело даже не в пряном запахе, наполнившем кафе. Дело в его умопомрачительном совершенстве, таком же, как у Элеонор. Думаю, красота — Их отличительная черта. Он был не просто красив — на него было больно смотреть. К тому же он сиял изнутри. От него исходило сияние тепла и здоровья, хотя во флуоресцентном свете кафе и предгрозовом полумраке на улице мы с Сарой казались бесцветными. Как я могла подумать, что он человек?

Парень с улыбкой облокотился о прилавок. Под рукавом на левой руке блеснул обруч. Сара скромно поправила фартук и подошла к нему.

— Выбрали?

Он перевел взгляд с меня на Сару.

— Даже не знаю. Все кажется таким вкусным.

Сара улыбнулась. Я примерзла к месту. Из глубины подсознания начали всплывать воспоминания Люка.

— Можете подумать. Я не тороплю. — Сара жестом указала на пустое кафе.

Он оттолкнулся от прилавка, пробежал пальцами по стеклу витрины, двигаясь безостановочно, как во время нашей последней встречи. Бег его пальцев прервался, когда он дошел до железной полоски на витрине. Потом пальцы лениво возобновили движение, будто ничего не случилось. В моей голове мелькали смутные обрывки воспоминаний: вот он кидает в реку мычащего теленка, со смехом наблюдая, как тот исчезает в неожиданно глубокой воде; гладит окровавленную испуганную девушку, а кожаные узлы на браслетах оставляют раны на ее коже… Я сжала зубы, пытаясь забыть то, что только что увидела.

— Так сложно выбрать, — тихо сказал он, улыбаясь Саре. — Можно мне две, если я не смогу решить?

Вот придурок. Рыжий придурок. Сара посмотрела на меня и засмеялась.

— Мы все еще говорим о мороженом?

— А разве мы о нем вообще говорили? — Рыжий Придурок наклонился к Саре, облизнув свои безупречные губы. У меня был ключ, но Сару ничего не защищало.

Неужели мне придется за нее вступиться? Я подошла, приобняла Сару и твердо сказала:

— Выбирайте… мороженое или уходите.

К моему удивлению, Сара не запротестовала, а сделала шаг назад, подальше от него. Наверно, сработал инстинкт самосохранения. Даже самая беззащитная овечка может учуять волка, если он подберется достаточно близко.

С удивительной грацией Рыжий Придурок взлетел на прилавок. Сара испуганно вскрикнула. Он сел, свесив ноги. Я отступила, чтобы выйти из зоны досягаемости, и он защелкал языком.

— Ну же, не ломайся. Люк должен делиться своими игрушками. — Он посмотрел на меня с голодной улыбкой и показал на ключ. — Может, я избавлю тебя от этого.

— Подонок, — процедила Сара. — Убирайся, или я вызову копов.

Угроза не подействовала. Из его пустой ладони прекрасными бабочками посыпался клевер. От кривой улыбки кровь стыла в жилах.

— Милая, я могу показать тебе кое-что, чего Люк не умеет, — прошептал Придурок.

— Я тоже, милый. — В кафе зашел Джеймс. Он странно выглядел: на футболке надпись «Убирайтесь с моей планеты», а в руках наперевес, словно винтовка, железные щипцы для камина. Тем не менее, все вместе смотрелось гармонично.

Рыжий Придурок показал зубы и соскользнул на пол, высунув язык, словно жало змеи.

— Ты тоже хочешь со мной поиграть? — Он наклонился ко мне и вдохнул. — Хотя она пахнет лучше. Такой аромат, что я готов проглотить ее целиком.

Джеймс опустил руку с щипцами и с невозмутимым видом направился к Придурку.

— Убирайся.

Придурок пятился, пока не уперся спиной в дверь, потом посмотрел на меня и сделал грубый жест рукой.

Джеймс зарычал и занес щипцы над его головой. Но щипцы так и не коснулись тела Рыжего Придурка — он отшатнулся и ударился в дверь головой с такой силой, что зазвенели стекла. Потом он обмяк на полу.

Джеймс в него плюнул. Когда слюна коснулась щеки, Придурок открыл глаза и улыбнулся.

— Так вот в какие игры ты играешь.

Внезапно перед глазами возникло видение Люка: он прижимает Придурка к стене, держа кинжал у самого горла. Придурок усмехается и говорит: «Отличная будет игра».

Я оглянулась и увидела, как Джеймс стоит, уставившись на пустой пол. По тротуару на улице прыгал белый кролик. Мы провожали кролика взглядом, пока тот не скрылся в низкорослом кустарнике за парковкой.

— Проблемы с грызунами? — спросил Джеймс.

Я перевела дыхание.

— Откуда ты взялся?

Джеймс закинул щипцы за плечо и посмотрел в окно; собиралась гроза. Сара задала вопрос со своего места у миксера:

— Что, черт побери, происходит?

Я не знала, что ответить.

— Нашествие злобных фей, — пожал плечами Джеймс.

Сара выглянула в окно, чтобы посмотреть на парковку, где исчез кролик. Девушка, которая болтала без умолку, когда было нечего сказать, замолчала, когда предмет для разговора появился.

Я посмотрела на часы.

— Я закрою черный вход. Думаю, самое время выбираться отсюда.

Сара жевала нижнюю губу, погрузившись в раздумья. От внутренних усилий у нее изменилось лицо.

— Отличная идея, — поддержал Джеймс. — Я отвезу тебя проведать бабушку. И провожу Сару к ее машине.

Я подготовила кафе к закрытию, заперев черный вход и контейнеры с наполнителями для мороженого. Сара машинально вытерла миксер и прилавок. От ее молчания мне стало неуютно, захотелось сказать любую глупость, только бы заставить ее говорить. Внезапно меня посетила странная мысль: вдруг она все время болтала, чтобы вырвать меня из обычной задумчивости?

Мы закончили уборку, Джеймс поставил стулья на столы.

— Лучше поторопиться. Скоро пойдет дождь.

Мой телефон зазвонил. На этот раз я узнала номер.

— Люк?

Я едва его слышала.

— Я был у бабушки. Это Они.

Четырнадцать

Грозовые тучи заволокли голубое небо, засверкали молнии. Секундой позже раздался гром, от которого задрожали стекла старенького «понтиака» Джеймса. Я ослабла на сиденье, вдыхая знакомый запах кожаной обивки верблюжьего цвета. Запахи машины, старой кожи и коврика на полу всегда будут ассоциироваться с Джеймсом. В каком-то смысле эта машина и была Джеймсом. Он так долго и старательно собирал ее из руин, что она вполне могла стать частью его тела.

Джеймс выключил музыку. Казалось, он хочет что-то сказать и подбирает слова. Такое бывало редко, обычно мы все время друг друга поддразнивали.

Я не могла придумать тему для разговора. Потом спросила:

— Как ты понял, что бабушка в беде?

Джеймс побарабанил пальцами по рулю, не отрывая взгляда от дороги.

— Она сама мне сказала. Мне стало нехорошо, и почему-то я представил, как она работает в мастерской. Я начал звонить тебе; между звонками она мне и явилась. — Он шумно вздохнул. — Ди, я такой же фрик, как и ты. Скоро меня будут показывать по телевизору. «Наберите номер девять два ноля, и Джеймс прочитает ваше будущее в хрустальном шаре».

Я нахмурилась, глядя, как молния осветила его бледное, ничего не выражающее лицо.

— Тебе придется взять псевдоним, какое-нибудь звучное иностранное имя. Никто не поверит доморощенному медиуму.

— Может, Эсмеральда? — задумчиво протянул он.

Раздался громовой раскат, от которого заложило уши. Я переключилась на более насущные вопросы.

— Не могу поверить, что Они напали на бабушку. Мне Люк рассказал.

— Знаю, — Джеймс перевел взгляд на меня. — Она и об этом сказала. Сказала, что всему виной «эльфийское отродье».

Эльфийское отродье… В каком состоянии я найду ее в больнице? Я заерзала от беспокойства.

— Просто не верится. Это какая-то ошибка.

— Есть кое-что еще, — сказал Джеймс. — Я разузнал о Торнкинг-Эш. Помнишь их?

— Ага. Время от времени из колледжа звонят, пытаются убедить меня подать документы.

— Я тоже получил от них письмо. — Джеймс сбавил скорость возле указателя на больницу и свернул на трехполосное шоссе. Даже через роскошный зеленый балдахин листвы были видны тяжелые лиловые тучи. За деревьями на парковке поблескивали машины. У меня схватило живот при мысли о том, как там бабушка.

— Я думала, это что-то вроде консерватории.

— Да, я тоже так думал. А потом занялся поиском выпускников и начал их обзванивать. Они оказались фриками. Похоже, музыкальный гений идет об руку с экстрасенсорными способностями. Видимо, это и нас касается.

Среди моря машин Джеймс умудрился найти парковочное место. Автомобили отливали серебром, отражая лиловое небо.

Он заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— В конце концов, я вышел на рекрутера, с которым ты разговаривала, Грегори Норманди. Ты знала, что он там главный? Как бы то ни было, я ему позвонил. Он подтвердил, что сверхъестественные способности связаны со способностями музыкальными и что одаренные музыканты обычно одарены и в других сферах. То есть все они фрики. Он утверждает, что может определить, есть такие способности или нет, слушая, как музыкант играет.

— Неужели!

— Он знал, что я медиум. Люк тоже обладает каким-то даром… забыл, как называется. Ну и на десерт: Грегори заявил, что ты круче всех нас, вместе взятых.

Как ни странно, мне это польстило.

— Думаю, поэтому Они на тебя и охотятся. Не люди из Торнкинг-Эш. «Они» с заглавной буквы. Я хочу сказать, не слишком ли большое совпадение, что ты — ненормальная, а Они за тобой охотятся? — Джеймс нахмурил темные брови. — Может, Они тоже слышат что-то в твоей музыке. Разве вся эта история не на конкурсе началась?

Все началось с Люка.

— Зачем они собирают таких, как мы, в свою школу? «Они» с маленькой буквы.

Джеймс открыл дверь. Машину наполнил запах дождя.

— Похоже, что многие не могут справиться со своей ненормальностью. Сын Норманди в пятнадцать выступал с концертами на виолончели. Он покончил с собой. Думаю, школу построили, чтобы научить нас себя контролировать.

Я покачала головой. Из всего, что я узнала в последнее время, эта новость казалась слишком непостижимой. Школа для музыкально одаренных фриков.

— Я не могу сейчас об этом думать. Давай зайдем в больницу, пока мы не промокли.

Мы поспешили по уставленной машинами парковке к уродливому зданию. Оно напоминало огромную белую коробку, которую кто-то бросил на такой же уродливой зацементированной площадке. Какой-то маляр в приступе вдохновения выкрасил рамы в ярко-зеленый цвет, но менее уродливым задние не стало.

Внутри пахло антисептиком и старостью. Низкие потолки и химический запах мешали думать. Я могла сосредоточиться только на самых незначительных деталях: на шарканье ног по кафелю; на шуме факса; на жужжании вентилятора; на смехе актера из телевизора в холле.

— Я могу вам помочь? — Девушка за стойкой приемной приветливо улыбнулась. Я уставилась на ее пеструю форму. Если вглядываться достаточно долго, в таких узорах можно увидеть сфинкса или фермерский дом.

Джеймс меня подтолкнул.

— Как зовут твою бабушку?

— Мы хотим навестить Джейн Рейлли.

Девушка быстро набрала имя и, сморщив лоб, стала читать информацию.

— Посещение разрешено только родственникам.

— Я ее внучка.

Девушка посмотрела на Джеймса.

— А я чищу ее бассейн, — сказал он и показал ей руку со скрещенными пальцами. — Мы очень близки. Как одна семья.

Девушка рассмеялась и сказала нам номер палаты. Мы пошли (подошвы все так же шаркали, кондиционер все так же жужжал) по коридору в поисках триста тринадцатой палаты. На стенах висели фотографии, призванные создавать позитивную атмосферу.

Вдруг мы услышали свистящий шепот мамы. Я застыла в коридоре, Джеймс остановился позади меня.

— Это неестественно! — Мне пришлось постараться, чтобы разобрать слова. Зато голос Делии был отлично слышен.

— Она упала. Что здесь неестественного?

— Тут что-то не так. Похоже на…

Делия с насмешкой вставила:

— Похоже на что, Терри? На те сны, которые ты видела ребенком, когда писала в кровать?

— Я не писала в кровать! — яростно возразила мама. — Это Их ноги. У Них всегда мокрые ноги.

— Ну конечно. Помнится, тогда ты сказала, что Они тебе приснились.

— Это ты так сказала. И мама. Я никогда такого не говорила.

Делия засмеялась. Какой противный смех.

— Я не могла сказать, что они тебе приснились. Я ведь умирала, помнишь?

Мама заколебалась.

— Я все помню, черт побери. Прекрати улыбаться! Ты ведь в этом замешана, разве нет?

— Не глупи. Дейдре, заходи.

Мы с Джеймсом обменялись взглядами и вошли в палату. Мама с Делией стояли по разные стороны кровати, и под бело-зеленым светом больничных ламп казалось, что в их лицах нет ни кровинки. Мама выглядела испуганной.

— Дейдре, я не знала, что ты приедешь.

— Меня привез Джеймс, — объяснила я, без всякой необходимости показав на него.

— Пойду перекушу, — музыкальным голосом сказала Делия. Она улыбнулась маме. — Если, конечно, я тебе не нужна.

По маминым глазам ясно читалось «убирайся, да поскорей», и Делия упорхнула. Я подошла к кровати, чтобы посмотреть на бабушку, но увидела только переплетение трубок. В моем голосе помимо воли прозвучал упрек.

— Ты сказала, что она упала.

Я подошла к маме, но она отодвинулась, словно мы были частицами с противоположным зарядом.

Бабушка лежала неподвижно, руки застыли на аккуратно подоткнутом одеяле. Явных повреждений было не видно. Непонятно, что именно сделало с ней «эльфийское отродье». Тем не менее, она была без сознания, и вся палата словно погрузилась в тяжелое забытье.

Джеймс повесил голову, как будто быстрее меня понял, что с бабушкой.

— Мама, что с ней?

Голос матери оставался спокойным: все эмоции хранились в чулане подсознания.

— Она в коме. Никто не знает почему. Она не падала. Она не болела. Она просто впала в кому, и непонятно, когда из нее выйдет. Анализы не показали никаких отклонений. Говорят, она может очнуться в любую минуту.

Или пролежать так еще сотню лет.

Бабушка лежала тихо и неподвижно, как мертвая. Я ничего не чувствовала, будто смотрела сериал о моей семье, а сама сидела в безопасности на диване. Наверное, эмоции нахлынут позже, когда моя защита ослабнет. Так было в день нападения кошки.

Комната исчезла, в глазах потемнело. Я оказалась на улице, глядя на грязные тряпки во рву, почти скрытые водой. Сердце замерло. Через мгновение я осознала, что это тела, изломанные тела, переплетенные в зловещий пазл. Белая рука крепко схватила меня за предплечье под новым блестящим обручем. Молодой темноволосый человек с золотой прядью произнес:

— Люк, пойдем. Они мертвы.

Я продолжала смотреть на трупы, чувствуя холод и спасительную пустоту. Отчасти я была рада, что не могу плакать над телами братьев. Если бы я начала плакать, я бы ослепла от слез. Придется потратить часы на изготовление капель, которые позволят мне снова Их видеть. А до тех пор предстоит гадать, что они делают, пока я слепла.

— Люк, ты ничем не можешь помочь.

— Если бы я был здесь… — здесь, вместо того, чтобы выполнять ее приказ…

— Ты бы тоже был мертв. — Белая рука сжала мое плечо сильнее. — Пойдем. Мы заставим тебя забыть.

— Я никогда не забуду. — Я закрыл глаза, но тела все еще стояли перед горящими веками.

— Дейдре, ответь Джеймсу!

Прошло мгновение, прежде чем я отделила реальность от воспоминаний Люка, а смрад грязи и смерти сменился на запах антисептиков. Я смущенно моргнула и повернулась к Джеймсу.

— Что?

— Я не могу остаться, — повторил он. — Я играю на вечеринке с группой волынщиков. Не могу отменить выступление.

Мамино лицо внезапно затуманилось.

— Дейдре, у тебя ведь тоже выступление. На вечеринке у семьи Воршоу. Сегодня вечером.

— Я думала, выступление в воскресенье.

— Сегодня и есть воскресенье.

Как же я забыла! Она в тревоге заметалась по палате. Джеймс в удивлении поднял бровь, но я понимала причину маминого испуга. Она привыкла контролировать все аспекты жизни родных, расписывая за них планы в виртуальную книгу учета. Забыть о чем-то значило признать, что ее потрясло состояние бабушки, а признавать свои чувства она не привыкла.

— Как же ты туда доберешься? Делия уехала, а папа после работы должен забрать меня. Я здесь без машины.

— Я подвезу, — перебил ее Джеймс.

— Нет. У тебя свои дела.

Я покачала головой, пытаясь представить, как буду играть на вечеринке и блевать, пока бабушка в больнице.

— Ерунда, мама, я позвоню и все отменю. Пусть слушают диски или радио, или еще что-нибудь придумают. Это всего-навсего вечеринка, а бабушка в больнице.

Она с удивлением посмотрела на меня.

— Воршоу больше месяца планировали вечеринку. Нельзя их подвести. Ничего не изменится, если ты останешься здесь. — Она дрожащим пальцем показала на бабушку. — Если бы отцу не приходилось работать допоздна…

Я взорвалась от негодования. Как можно так держаться за чертовы планы?

— Если бы ты позволила мне сдать на права, я бы могла сама везде ездить. Хотя что за глупости я говорю — шестнадцатилетняя девушка с правами!

Мама нахмурилась.

— Дейдре, это смешно. Мы обе знаем, что ты не готова сидеть за рулем.

Не требовались экстрасенсорные способности, чтобы понять: намечается буря. Джеймс, укрылся в углу комнаты.

— Что за чушь! Я паркуюсь лучше, чем ты! Ты просто хочешь меня контролировать. Какие уж тут права — тогда не удастся следить за каждым мои шагом! — Я в ужасе подумала, что зашла слишком далеко, но не могла остановиться. Зачем мне это? Заткнись, Дейдре, заткнись. — Я устала делать все по твоей указке. Я устала от того, что ты все решаешь за меня.

Лицо мамы стало суровым.

— Вопиющая неблагодарность! Разве ты не понимаешь, как тебе повезло, что у тебя есть родители, которым небезразлично твое будущее? Я слишком тебя люблю и не позволю, чтобы ты загубила свое будущее.

— Потому что свое ты загубила? — огрызнулась я. — Зато Делия добилась всего, чего хотела ты.

Боже, нет. Неужели я сказала это вслух? Выражение ее лица не изменилось.

— Нам обязательно выяснять отношения именно сейчас?

— Мам, мы никогда ничего не выясняем. Ты никогда не спрашиваешь мое мнение. Ты просто все время на меня давишь. Нам нужно было все обсудить уже давно.

— Итак, что ты хочешь услышать? Что Делия украла мою жизнь? Что она добилась всего, что должна была получить я? Что у тебя есть шанс добиться успеха, которого не добилась я? Что я на тебя давлю? Что я — деспотичная мать? Так? Теперь ты довольна? — Она отвернулась от меня и открыла сумочку. — Я позвоню Делии. Может, она тебя отвезет.

Меня все еще трясло от собственного поступка. Как я могла кричать на маму над телом бабушки?

Перед тем как набрать номер Делии, мама заколебалась. Ей так же не нравилась перспектива звонить сестре, как мне — перспектива ехать в ее машине.

— Нет. Я позвоню Люку. Он меня подвезет. — Я набрала его номер, страстно мечтая выбраться из этой комнаты, уйти подальше от моей семьи. Даже подальше от Джеймса, который стоял в дверном проеме, будто и не слышал наш спор. Подальше от всего, что сейчас составляло мою жизнь.

— Алло. — Действие, которое производил на меня голос Люка, немного ослабили телефонные помехи, но все равно мне до боли захотелось быть рядом с ним.

— Люк?

Услышав имя Люка, Джеймс отвернулся. Но я уже о нем забыла.

— Я думал о тебе.

Я вспомнила о телах во рву.

— Я тоже. — В присутствии недоброжелательных слушателей большего я сказать не могла. — Я в больнице. Можно попросить тебя об одолжении?

Люк сразу же согласился скоро приехать. Джеймс пробормотал что-то вроде прощания и вышел из комнаты, прежде чем я успела придумать, что ему сказать. Мама застыла, скрестив на груди руки.

Я собралась с духом.

— Мам, что еще?

— Надень голубой кардиган.

Я уже двадцать минут ждала возле входа в больницу, когда за струями дождя увидела Буцефала, темный силуэт в серой бесформенной тьме. Я задрожала, отчасти от волнения, отчасти от облегчения, глядя, как старенькая «ауди» въезжает на стоянку через огромные лужи на асфальте.

Я побежала к машине. Сверкнула молния, секундой позже послышался оглушающий рокот грома. Я закрыла за собой дверцу, отгородившись от непогоды.

Машина тронулась, а я испытала странное чувство облегчения, будто меня отпустил приступ боли, о котором я и не догадывалась.

— Извини, что так долго.

Плевать, что он мне совершенно не подходит. Я так рада была оказаться с ним в одной машине, что больше ничего не имело значения.

Он смотрел на меня с улыбкой. Под его глазами, словно шрамы, темнели круги — раны, вынесенные из вчерашней ночи.

— Привет, красавица.

Я сказала правду:

— Очень рада тебя видеть.

— Ты даже не представляешь, как мне это важно. — Люк глубоко вздохнул. — Куда едем?

— Сначала домой за арфой. И за дурацким голубым кардиганом.

— У меня для тебя подарок. — Не отрывая взгляда от дороги, Люк полез в карман и положил мне на ладонь бабушкино кольцо.

— Достал из раковины? — Я надела кольцо на палец. Теперь, когда я знала о его защитных свойствах, оно уже не казалось уродливым. Рассеянно крутя кольцо на пальце, я смотрела на грозу. В окна машины бил ветер. Небо на мгновение осветила яркая вспышка, и я съежилась за секунду до раската грома. — Отличная погода для вечеринки.

Люк кинул взгляд в зеркало заднего вида, хотя за нами не было ничего, кроме стены серости.

— К началу вечеринки дождь закончится. Но вот молнии… — Его лицо потемнело. — Атмосфера напитана энергией.

Интересно, что он имеет в виду?

— Энергией, которую Элеонор использовала при исчезновении?

— Меня беспокоят не исчезновения, — удрученно ответил Люк. — Скорее, появления.

Так вот почему он все время смотрит в зеркало!.. Теперь и я не отрывала глаз от правого зеркала, хотя там не отражалось ничего, кроме дождя.

Мы подъехали к дому.

— Посидишь в машине, пока я возьму арфу и переоденусь?

Люк посмотрел через мое плечо на пустой дом, едва заметный за стеной дождя.

— Не хочу оставлять тебя одну. Пойду с тобой.

Мы побежали к черному входу. Я достала ключи мокрыми от дождя пальцами, и мы быстро укрылись в доме. Пробравшись на кухню, я посмотрела на Люка и охнула. Он насквозь промок.

— Ты целую вечность открывала дверь, чего удивляться? Где у вас сушилка? Пока соберешься, я посушу вещи.

При мысли о том, что я увижу его обнаженный торс, язык прилип к небу, так что я просто махнула в сторону ванной и ушла в комнату. Отказавшись от старомодного голубого кардигана, который выбрала бы мать, я остановилась на облегающей белой рубашке и юбке цвета хаки. Мне нравилось думать, что я выгляжу профессионально, но с изюминкой. В кардигане я бы казалась фригидной чудачкой.

Я пошла вниз, осторожно пробираясь по темной лестнице. Странно, когда нет никого из членов семьи. Без шума телевизора, без громкого голоса Делии, без жужжания маминого миксера дом казался пустым и тихим. Я подумала о том, что Люк ждет, и у меня задрожали руки, как перед выступлением.

Я вошла в темную комнату и увидела светлый силуэт. Люк смотрел в окно, опустив руки на подоконник. На нем не было рубашки, и я впервые по-настоящему разглядела его тело: мускулистое, гармоничное, созданное убивать. Шрамы покрывали плечи, словно нарисованная карта. Таинственно сверкал золотой обруч. Люк услышал, как я вошла: он слегка пошевелился, но продолжал еще несколько секунд смотреть на дождь.

— Ты быстро… — Он повернулся, и я увидела шрам у его сердца: огромный, белый, бесформенный. Я и не подумала скрывать свое любопытство и подошла к нему. Только тогда я поняла, какой опасной была сама рана.

— Откуда это?

В глазах Люка появилось такое же безжизненное выражение, как в ту ночь, когда я прочитала его мысли. Я провела по шраму осторожными пальцами и снова погрузилась в его воспоминание.

Стоя спиной к старому деревянному зданию, Люк прижимал острие кинжала к своему плечу, осторожно проводя линию к обручу. Выступила кровь. Его глаза оставались пусты. Следующая рана была глубже. Следующая — еще глубже. Какое-то безумие. Если он пытался избавиться от обруча, то напрасно — на нем не появилось ни царапины. Люк кромсал свою кожу на лоскуты, а обруч оставался на бицепсе. Кровь текла из каждой новой раны, заливая золото обруча.

В конце концов, Люк опустил дрожащую руку с ножом. Я вздохнула от облегчения. Слишком рано. Быстрый, как гадюка, он вонзил кинжал в свою грудь и с силой повернул его. Руки разжались, голова упала на бок, извивающееся тело повалилось на землю.

Я задохнулась и усилием воли прогнала видение. На моих глазах блестели слезы.

— Ты хотел себя убить. — Слова сделали видение реальностью. Я посмотрела на него и повторила: — Ты хотел себя убить?

Люк застыл. Пытаясь подобрать место для этого эпизода в мозаике его воспоминаний, я провела пальцами по шрамам, спускавшимся к обручу.

— Почему?

— Ты все видела. У меня были причины желать смерти.

Шестнадцать лет, проведенные в лоне католической церкви, подсказывали мне аргументы, но все они казались неубедительными, и я промолчала. Внезапно стало ясно, что мне не нужен его ответ. Я не хотела ничего говорить. Вместо этого я обняла его, притянув стройное тело к себе, прижавшись щекой к шраму на плече.

Люк оперся подбородком о мою голову. Наши сердца бились в унисон. Потом я ощутила его губы, нежные и в то же время настойчивые, ощутила горячее дыхание на моей прохладной коже. Какая-та часть меня хотела, чтобы он остановился, пока я не потеряла разум, но другая часть жаждала чувствовать, как он покрывает поцелуями мою шею, мои щеки, как его губы найдут мои и выпьют мое дыхание.

Я не могла ни о чем думать: мускусный запах его кожи и прикосновение пальцев, зарывшихся в моих волосах, сводили с ума. Мой разум кричал, что я зашла слишком далеко, но тело действовало по собственной воле, прижимаясь ближе к его телу.

Я вскрикнула от резкой боли. Люк окаменел и отшатнулся, прижимая руки к сердцу. Его глаза потемнели. Боль снова пронзила мою грудь.

— Что происходит? — прошептала я.

Грудь лизнуло пламя огня. Люк съежился и прижался к подоконнику, смахнув крышку от кастрюли, которая со звоном покатилась по полу. Трясущейся рукой он потянулся в поисках опоры и рухнул рядом с крышкой на кафель. Обруч на его руке засиял белым светом, будто под действием какого-то ужасного колдовства.

Только тогда я догадалась. Это была не моя боль, а его. То, что я чувствовала — всего лишь отголосок его муки. Когда я впервые проникла в его мысли, между нами появилась странная связь. Я встала рядом с ним на колени. По моему телу пробегали волны огня.

— Люк. — Я дотронулась до его лица, он прикусил губу и посмотрел на меня. — Что с тобой происходит?

Это было страшнее всего на свете: чувствовать содрогания его тела под рукой, видеть, сколько усилий ему стоило не закричать. Он ответил сдавленным голосом:

— Меня… наказывают.

Я посмотрела в окно, пытаясь понять, кто мог за нами следить.

Люк, увидев направление моего взгляда, выдавил:

— За то… что… я сказал Элеонор.

Он застонал.

Я вспомнила лицо Элеонор, ее удивление, когда она спросила, почему он не может убить меня, заурядную девчонку. Эльфийское отродье! Я не заурядная девчонка!.. Я потянулась рукой к груди Люка, чувствуя, как медленно и с усилием бьется его сердце.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как я двигала клевер. С закрытыми глазами я увидела пламя в груди Люка, пламя, опаляющее крылья бьющегося в ужасе голубя. Пламя отражалось белым и красным в его глазах, от жара перья становились черными и бесполезными.

— Погасни, — прошептала я.

Огонь продолжал гореть. Голубь приоткрыл клюв и посмотрел в небо пустыми холодными от боли глазами.

Мне нужно сосредоточиться. Отчего может погаснуть огонь? Недостаток кислорода, верно? Я представила, как высасываю воздух, не оставляя пищи пламени.

Пламя затрепетало и погасло на одном из крыльев. Мое сердце отозвалось болью.

— Нет, — застонал Люк. Я открыла глаза и увидела, как он качает головой. — Не надо. Оставь меня.

— Но почему?

— Она поймет. — Моя рука почувствовала, как его сердце судорожно забилось. — Она поймет, что ты опасна. Сейчас… она может только догадываться…

Каждый дюйм его тела кричал от боли.

— Я не могу просто смотреть на твои мучения.

— Я… солгал ей… сказал, что ты… не угроза… — Он отвернулся. Из губы текла кровь. — Пожалуйста, Ди… не надо…

Я не знала, что делать. Я так боялась, что он умрет, здесь, на кухонном полу, лежа возле крышки от кастрюли. Хотя мог ли он умереть? После того, что я увидела, я не была уверена в его смертности. Но я знала, что он чувствует боль, и смотреть, как он корчится от муки, было тяжелее, чем страдать самой.

Я легла рядом с ним, прижавшись лицом к его шее. Чем горячее становилось тело Люка, тем крепче я его сжимала. Я лежала с ним, пока он не перестал дрожать, пока не успокоился, тяжело дыша. Все это время я знала, что могу прекратить его страдания, и решение ничего не делать оказалось самым тяжелым в моей жизни.

Люк открыл глаза и положил руку на мою щеку. Я еле расслышала его слона:

— Спасибо.

Хотя, может быть, он их и не произнес вслух.

Пятнадцать

Мне не хотелось на вечеринку. Учитывая состояние бабушки, принимать участие в празднике было бы странно. Теперь, после того, как я видела муки Люка на полу кухни, это казалось полным идиотизмом. Шестое чувство подсказывало, что время дорого, и не стоит терять его ради сборища богатых юристов.

— Жизнь продолжается, — ответил Люк, когда я поделилась с ним своими мыслями. — Не надо ничего отменять. Да и чем ты займешься вместо того?

Проведу время с тобой. Мы будем лежать на кровати, я постараюсь запомнить твой запах, звук твоего голоса, чтобы никто не отнял у меня воспоминания.

— Ди… — Он накрыл ладонью мою ладонь, переплетя наши пальцы. — Тебе нужно жить обычной жизнью. Если что-то изменится, Они придут и сделают за меня мою работу.

Мы взяли арфу и поехали к Воршоу. Как Люк и предсказывал, небо очистилось, и тучи, последние признаки ненастья, скрылись за деревьями. Пока Люк вел машину, погрузившись в свои мысли, я устроилась на сиденье рядом и набрала эпическое послание Джеймсу, выплеснув всю правду. Все время, пока мы дружили, свои мысли мы доверяли письмам (точнее, смс-сообщениям), когда предмет разговора был слишком деликатным, чтобы обсуждать его лично. Помню, как мне пришло длинное сообщение от Джеймса, в котором он размышлял, у всех ли есть ангел-хранитель, и еще одно, с вопросом, является ли интровертность душевным недугом. Я тоже как-то отправила длинный текст о том, что мне трудно находить с людьми общий язык, и еще один, о музыке как возможной машине времени (у меня ушел целый час, чтобы его набрать).

Это сообщение было короче:

Джеймс мне надо было сразу признаться, но я боялась тебя обидеть и разрушить нашу дружбу, я много времени провожу с Люком и думаю, что начинаю в него влюбляться, я знаю — это безумие, но ничего не могу поделать, он как-то связан с феями, я прочла его мысли это моя новоприобретенная способность и обнаружила, что он убил много людей, я знаю, звучит жалко, но я думаю его заставили, он должен убить меня, но он не хочет и теперь я боюсь, что тот кто за этим стоит, сделает с ним что-то ужасное, может быть я должна его спасти, пжст не злись мне нужна твоя помощь.

Я вздохнула, стерла сообщение и, закрыв телефон, повернулась к Люку.

— О чем ты думаешь?

— Размышляю, в каком жанре обо мне снимут кино — трагедию или эпическое фэнтези.

Я засмеялась.

— И снимут ли в твоей роли симпатичного парня?

— Нет, я все думаю, чем фильм закончится: поцелуем или смертью. — Он посмотрел на меня и погладил мою руку, прежде чем сосредоточиться на дороге. — Я надеюсь на поцелуй, но второй вариант тоже возможен.

Я нахмурилась.

— Ты можешь мне рассказать, кто мучил тебя там, на кухне?

Люк помолчал.

— Кто-то… кто раньше был, как ты.

— Очень конкретно.

— Конкретней не могу.

Я прищурилась, глядя на вечерний свет, размышляя, какая же я.

— Кто-то застенчивый? Угнетенный деспотичной матерью? Музыкант?

Люк отверг все мои предположения.

— Думай глобально.

— Женщина? Человек?

— Вуаля! Девочка заслужила приз! — Зажмурившись от света, Люк потянулся за солнечными очками: в них он выглядел сногсшибательно. Несправедливо, что в его арсенале столько оружия, которое делает Дейдре беззащитной.

— Теоретически, если она похожа на тебя, я могу говорить о тебе и не быть наказанным.

— У меня уже голова кружится, но я постараюсь понять.

— Ладно. Давай поговорим о твоем даре. Он не меняет твоей сущности. Это как… — он пытался подобрать слова, — как быть пьяным. Алкоголь не меняет сущность человека, а лишь освобождает его от комплексов. То есть алкоголь помогает выявлять истинную сущность человека. Если ты хороший человек, то и под влиянием алкоголя ты останешься хорошей. Вот ты — чокнутая талантливая девчонка с потрясающей силой воли, и твой дар только помогает тебе расцвести сильнее.

— Я уже твоя. Тебе не обязательно делать мне комплименты.

Люк пожал плечами.

— Само собой выходит. У тебя потрясающий хвостик, мне хочется его потрогать. Видишь, опять вырвалось.

— Если я покраснею, я тебя ударю. — Я обрадовалась его внезапной смене настроения. Это был тот Люк, который флиртовал со мной на конкурсе, а не тот, который плакал кровавыми слезами на кладбище или содрогался на полу кухни.

Он наградил меня сияющей улыбкой.

Я прикусила губу и все равно покраснела.

— Давай продолжим. Я могу предположить, что кто-то еще обладал таким же даром, но этот кто-то не был хорошим человеком, и, обнаружив свой дар, он исправился. — Слово «дар» я произнесла с сарказмом. Я еще не решила, согласна ли я с терминологией Люка.

— Нет. Та, о ком мы говорим, была злой, болезненно подозрительной девицей, которая обожала навязывать людям свою волю. Открыв в себе дар, она так и осталась злой, болезненно подозрительной девицей, которая навязывает людям свою волю и терзает их, если они посмеют ослушаться. Она замучила много людей.

Я подумала.

— Как это касается тебя?

— Она заставляет меня страдать, если я ей перечу. — Люк едва заметно взглянул на обруч.

— Как это касается меня?

— Я же сказал, она болезненно подозрительна.

— Она боится арфисток?

— Думай, Ди. О чем мы только что говорили?

Меня осенило.

— Телекинез! Так вот почему ты пытался убедить ее, что я заурядная. — Я снова задумалась. — Но это глупо! Если бы со мной не начали играть и подкидывать четырехлистный клевер, я бы никогда и не узнала, что феи на самом деле существуют! Я представляла бы угрозу только тем, кто мог оказаться между мной и туалетом, когда я нервничаю.

Люк усмехнулся. Я никогда не видела его таким веселым.

— Я же говорю, у нее паранойя.

— Вряд ли я единственная, кто… о… — Внезапно я начала понимать, откуда взялись трупы. — Так вот почему… — Подслушанные разговоры теперь обрели смысл. — Это она заставила тебя. Но почему тебя?

Люк ответил вопросом на вопрос.

— Ты хочешь спросить, почему не Элеонор?

Я вспомнила Элеонор, ее изящные пальцы у моей шеи… у ключа на моей шее…

— Железо… Элеонор не может его касаться. Но Королева… она же человек.

— Теперь уже не совсем.

Я покачала головой.

— Я видела, как ты страдаешь от того, что делаешь. Как она тебя заставляет?

— Я не могу рассказать.

Я вспомнила, как Люк вонзает кинжал в свое сердце, пытаясь положить жизни конец. Вспомнила, как он сидит в гробнице и жалобно спрашивает, смогу ли я простить его. Что бы ни заставляло его совершать убийства, это что-то должно быть ужасным. Мне в голову пришла кошмарная мысль.

— Ты впадаешь в транс? Или она способна контролировать твои действия?

— Боюсь, что я полностью осознаю, что делаю. Но вот появилась ты, и все закончилось. — Он неожиданно улыбнулся. — У меня кружится голова. Так вот на что похожа любовь? — Я не успела ответить, как он резко затормозил. — Похоже, приехали.

Я осмотрелась.

— Да.

С дороги был хорошо виден огромный кирпичный дом Воршоу. Фасад с колоннами величественно смотрелся на фоне большого двора. Люк медленно вел Буцефала вдоль дороги, разглядывая просторный сад.

— Что-то не видно машин. Ты уверена, что мы вовремя?

— Сейчас семь тридцать, верно? — Я посмотрела на часы. — Да, мы вовремя. Мистер Воршоу сказал, что вечеринка начинается в восемь и что мне надо обойти дом и устроиться в ротонде. Я тут уже была, меня приглашали на вечер, который давала его дочь. Они с мамой друзья.

— У твоей мамы есть друзья?!

— Не язви.

Люк улыбнулся и припарковал машину. Он взял арфу, я взяла сумку, и мы, держась за руки, обошли дом, пройдя мимо искусно обрезанных кустов и фонтана (в виде писающего мальчика). Если я стану богатой и знаменитой, надеюсь, деньги не настолько сведут меня с ума, чтобы украшать свой сад писающими мальчиками.

В просторном дворе тоже не было людей, хотя у стены и крыльца стояли складные столы и стулья. Вечерний воздух налился оранжево-зеленым. Я провела Люка к ротонде, кругу из колонн, увенчанных куполом.

— Мы, наверное, слишком рано. — Люк раскрыл для меня складной стул, а сам сел на перилах. Помолчав, он сказал: — Я знаю о твоем брате.

Я отвлеклась от арфы.

— О моем брате?

Он достал флейту из поношенного полотняного рюкзака.

— Узнал из твоих воспоминаний. Сколько тебе было лет, когда мать потеряла ребенка?

Я могла бы изобразить удивление, но я помнила точный месяц, день и час, когда мама потеряла ребенка. Я помнила, какая была погода и что я ела на завтрак. Что еще Люк мог прочесть в моих мыслях?

— Десять.

Его ловкие пальцы собрали флейту, пока глаза сканировали двор. Он всегда держался настороже.

— Тебе неприятно об этом говорить?

Я вспомнила, как слишком быстро исчез огромный мамин живот, и как я в последний раз видела ее слезы. Но это была не моя скорбь. Ее беременность казалась мне немного нереальной.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

Взгляд Люка скользил по деревьям вокруг ротонды.

— Прежде чем решить, что мне кто-то не нравится, я всегда пытаюсь понять, что заставило человека стать таким, какой он есть.

— Ты обо мне?!

Он ответил негодующим взглядом.

— Я о твоей маме, глупышка.

Я прикусила губу, чувствуя желание вступиться за нее, и одновременно облегчение: не только я считаю, что у нее сложный характер.

— Она хорошая.

Люк нахмурился.

— В твоих воспоминаниях я увидел достаточно, чтобы понять, какие у вас отношения. По-моему, она довольно давно не в себе. А твоя тетушка… — Он покачал головой. — Нам нужно защитить твою семью. Если я не причиню тебе вред, Они будут искать способ, как тебя ранить.

Я представила, как пытаюсь убедить маму надеть железное украшение. И как веду с отцом осмысленную беседу о феях. А Делия сама о себе позаботится. Может быть, использовать ее как подсадную утку?

Люк засмеялся, увидев мое лицо.

— Думаю, нам надо разобраться, что делала бабушка, когда Они до нее добрались.

Я погрустнела, вспомнив, что пока мы здесь смеемся, бабушка лежит на больничной койке.

— Смогут ли доктора ее вылечить? Ты не знаешь, как ей помочь?

Люк пожал плечами и покачал головой.

— Боюсь, что нет. Возможно, знают Они, но даже лучшие из Них могут быть опасны.

— Разве не все Они как Элеонор или Рыжий Придурок?

— Рыжий Придурок?

— Тот рыжий фрик. Он был на вечеринке после концерта. И в кафе.

Люк нахмурился.

— Эодан… — Его глаза сузились. — Он приходил в кафе?

— Джеймс прогнал его каминными щипцами. — Тут я кое-что вспомнила. — Похоже, Джеймс к тебе ревнует.

Люк закатил глаза.

— Думаешь? — Он поднял флейту, будто собираясь играть, потом снова положил ее на колени. — Ди, вы знакомы тысячу лет. У него была масса возможностей, но он их упустил.

Я приподняла бровь.

— Так ты не боишься соперничества?

Люк покачал головой и сыграл «ля».

— Нет. Я люблю тебя больше, чем он.

Я вздохнула. Если бы можно было сохранить этот момент, завернуть его в оберточную бумагу и дарить себе всякий раз, когда плохо…

Люк посмотрел на дом.

— Мы совершенно точно приехали рано. Не хочешь немного разогреться?

Я предпочла бы вновь услышать, что он меня любит, однако перспектива поиграть дуэтом тоже казалась заманчивой. Гладкое дерево арфы идеально легло на плечо. Как давно я не касалась струн…

— Конечно.

Люк пробежал пальцами по флейте и сказал:

— Мы давно не играли. С чего начнем?

Я перечислила мелодии. Он знал все, кроме одной. Я начала наигрывать веселый мотив, Люк его подхватил. Мы подходили друг другу, словно два кусочка из одного пазла: в высоком хрипловатом голосе флейты было все, чего не хватало арфе, а ритмичные арпеджио арфы пульсировали в унисон с пением флейты, наполняя музыку такой силой, что я забыла обо всем.

Закончив играть, я пальцами притушила колебание струн. Внимание Люка сразу же вернулось к деревьям.

Я коснулась его руки, чтобы привлечь внимание, и требовательно спросила:

— Куда ты смотришь? Я ничего не вижу. Там кто-то есть?

Люк покачал головой.

— Я уверен, что ты можешь видеть Их, если хорошенько приглядишься. Но там никого нет. Пока.

— Пока? — Его ответ меня не успокоил.

Он показал на двор.

— Здесь есть холм, боярышник, только что прогремела гроза… Не могу представить себе более идеальное место и время для появления даоин ши.

Имя показалось мне странно знакомым.

— Кто они?

— «Вечно юные». Существа, почитающие Дану. Они… — Люк попытался найти слова, — обожают музыку. Живут ради нее. — Он пожал плечами, сдаваясь. — И если есть музыка, которая способна их призвать, так это твоя.

Я дотронулась до ключа на шее.

— Нам стоит волноваться?

— Вряд ли. Они не признают, что подчиняются Ей, а Она сделала все, чтобы разрушить Их клан. Из всех кланов фей Их клан обладает наименьшей силой в мире людей. Для того, чтобы появиться до солнцестояния, им нужна гроза. — Люк не отрывал взгляда от кустов боярышника, и я поняла, что он все-таки считает Их реальной угрозой. — Я тебе говорил, что не существует безобидных фей. Некоторые Ши могут пойти на убийство, чтобы завладеть твоим голосом.

Огорошенная его словами, я смотрела на кусты боярышника.

— Я никому не позволю тебя обидеть, — тихо сказал Люк.

Я почти поверила ему, но веру в его непобедимость подрывали воспоминания о том, как он корчился от боли на полу кухни, хотя его врага даже не было в доме. Однако я подняла голову и снова прислонила арфу к плечу.

— Знаю. Хочешь сыграть еще что-нибудь?

— В твоем присутствии мне хочется играть, пока я не свалюсь от усталости, а потом подняться и играть снова. Конечно, хочу.

Я наклонилась к арфе и наиграла грустную мелодию, медленную и протяжную. Люк сразу же узнал мотив и поднял флейту.

Мелодия звучала неистово и таинственно, вдохновляюще и безысходно. Высокий надрывный голос флейты перечил низкому голосу арфы. Мы оба вкладывали в музыку все, чем мы жили, и любой, кто захотел бы слушать, мог проникнуть к нам в душу. В темноте за кустами кто-то шевельнулся. Мелодия дрогнула. Словно биение сердца, зазвучала барабанная дробь. Я почти видела, как музыка натянулась и вызвала к жизни тени. Каждая страстная нота, каждый наполненный надеждой такт, каждый звук, полный чувства, обрел форму, и под покровом кустов мелодия ожила, музыка обрела плоть. Возле боярышника возникли две фигуры. Стройные, с бледно-зеленой либо от рождения, либо от игры света кожей. Мужчина с юным лицом держал в длинных зеленоватых руках скрипку, женщина держала барабан. В отличие от Элеонор и Рыжего Придурка, они даже не напоминали людей: их отличала неземная красота.

Я позволила мелодии стихнуть, ожидая, что они тоже исчезнут. Но они не исчезли, а остались наблюдать за нами из своего укрытия.

Люк прошептал мне на ухо, и я вздрогнула от неожиданности, потому что он даже не пошевелился:

— Я Их знаю. Я зову Их Брендан и Уна.

— Что значит «ты их зовешь»?

Он тихо ответил:

— Даоин ши никому не говорят своих истинных имен. Они считают, что так над ними можно обрести власть. Встань, когда будешь с Ними говорить, иначе Они обидятся.

Он встал, поднял голову и обратился к феям:

— Брендан. Уна.

Брендан подошел поближе. На его лице отражалось если не дружелюбие, то любопытство.

— Люк Диллон. Я так и думал. В музыке слышалось твое фирменное страдание. — Он сделал было шаг к нам, но отступил, держа руки перед лицом. — Как обычно, вооружен до зубов.

Я подумала, что он говорит о спрятанном кинжале, однако его взгляд остановился на ключе. Люк кивнул.

— Больше, чем обычно.

Брендан поднял скрипку — прекрасный инструмент, покрытый какой-то краской или позолотой, украшенный вырезанными цветами и виноградными лозами.

— Ты ведь знаешь, я терпеть не могу эту дрянь. Не мог бы ты ее снять, чтобы мы могли поиграть вместе, как в старые добрые времена?

Люк покачал головой и посмотрел на меня так покровительственно и с такой любовью, что у меня на душе потеплело.

— Боюсь, на этот раз не получится.

Уна (еще более изящная, чем Брендан, ее светлые густые волосы были заплетены в дюжину косиц) сказала из-за куста, то ли дразня, то ли смеясь:

— Посмотри, как он светится в ее присутствии.

Брендан нахмурился и повернулся к ней, потом снова кинул на меня оценивающий взгляд.

— Голос, который я слышал, принадлежит тебе. Ты играешь почти так же хорошо, как мы. — Я поняла, что получила невероятный комплимент.

Я встала, пытаясь вспомнить, что говорится в старых сказках о правилах этикета при общении с феями. Вроде бы надо быть вежливым, не есть предложенную ими еду и оставлять на ночь лишнюю одежду, чтобы избавиться от домовых. Не очень полезная информация на данный момент. Я решила, что стоит немного польстить (это всегда срабатывало с клиентами маминой фирмы).

— Вряд ли такое возможно, но все равно спасибо.

Услышав комплимент, Брендан едва заметно улыбнулся, и я вздохнула с облегчением, что ответила правильно.

— Думаю, ты стала бы счастливей в нашем мире, исполняя музыку вместе с нами, — сказал он. — Ты, конечно, знаешь, что Люк Диллон и его музыка превосходят все, что можно встретить в мире смертных.

Уна добавила:

— Он учился у лучших.

Ее голос прозвучал неожиданно близко. Я обернулась. Она стояла в двух шагах. Люк обнял меня, как будто защищая. Несмотря на очевидную настороженность, он дружелюбно ответил:

— Не то чтобы я тебе не доверяю, Уна…

Она улыбнулась и затанцевала на траве.

— О Брендан, гляди, как он ее обнимает!

Брендан посмотрел на нас изучающе, без улыбки.

— Так вот она, Дейдре. По Тир-на-Ног ходят слухи о Люке Диллоне и его неповиновении. О том, как человек, не знавший любви, мучается в ее когтях.

Люк задумчиво ответил:

— Это правда.

— Мы ценим смелость, но она навлечет на тебя беду. Королева ревнива. — Брендан посмотрел на меня. — Знаешь ли ты, какое наказание ждет его за то, что он пощадил тебя?

— Она меня об этом не просила, — резко ответил Люк.

Уна подошла ближе, казалось, не так боясь железа. Я растерялась, завороженная глубиной ее зеленых глаз. Она улыбнулась, и вокруг ее глаз собрались морщинки.

— Ты его любишь?

Люк застыл. Существовал миллион причин сказать «нет», но только один ответ был бы правдой.

Я кивнула.

Люк с облегчением вздохнул.

В тени деревьев, полуосвещенный солнцем, Брендан нахмурился.

— Любопытно. Смертных трудно понять. Даже тебя, Люк Диллон, хотя ты очень похож на нас.

Уна порхнула к Брендану, дотронулась до его груди и закружила вокруг.

— Друг мой, ты когда-нибудь слышал такую музыку от смертных? Должно быть, это и есть любовь.

В голосе Люка прозвучало сочувствие:

— Это всего лишь мелодия любви.

— Или ее симптом, — ответил Брендан, будто любовь — это болезнь, которую могут подхватить только люди. Однако в его голосе прозвучало что-то вроде приязни и уважения. — Вы оба глупцы.

Я освободилась из объятий Люка.

— Скажите — почему. Расскажите мне о Люке, если он сам ничего рассказать не может. — На меня посмотрели три пары удивленных глаз, но я стояла на своем. — Я хочу знать, кто навязывает ему свою волю, кто не дает ему делать то, что он хочет. Я знаю, что вы знаете. — Я вспомнила, что феи любят вежливость, и добавила: — Пожалуйста.

Уна посмотрела на Брендана, ослепительно улыбаясь.

— О, Брендан, пожалуйста. — Она произнесла «Брендан» с толикой сарказма, передразнивая Люка. — Если она все будет знать, у них появится шанс. И ты порадуешь меня.

Брендан с раздражением нахмурился.

— Не помню, чтобы за последние четыреста лет тебя что-нибудь радовало.

— Это порадует. Посмотри на Люка Диллона, как он стоит рядом с ней, хотя Королева…

— Заткнись, — сказал Брендан, и я засмеялась от неожиданности, услышав от него такое современное словечко. — Я расскажу, но не бесплатно. — Он посмотрел на меня. — Что ты можешь предложить взамен?

Уна засмеялась и затанцевала в траве. Я задумалась. Чем заинтересовать фей? Губы Люка коснулись моего уха, когда он прошептал:

— Песня.

— Обманщик, — с укором промолвила Уна.

— Заткнись. — Брендан повернулся к ней, и Уна улыбнулась, видя его раздражение.

Я сказала ему:

— Я спою вам песню. Это необычная песня. Я сама ее сочинила.

Брендан притворился, что размышляет, но по его глазам я видела, что он купился.

— Справедливо. Начинай.

Я посмотрела на Люка, тронула струны дрожащими пальцами, не в силах справиться с волнением, и заиграла самую сложную мелодию из тех, что я написала, быструю, техничную и красивую. Я сыграла ее безупречно, потому что у меня не было другого выхода. Когда я закончила, я встала и с ожиданием посмотрела на Брендана.

— Мне завидно, — произнес он. Казалось, он говорит искренне, и вспомнила слова Люка о том, что некоторые из Них готовы убить, чтобы завладеть голосом. Теперь я ему верила.

— Зато ты высокий, — засмеялась Уна и грациозно закружила к ротонде и обратно.

Брендан словно ее не услышал. Он спросил меня, хотя глядел в это время на Люка:

— Рассказать все с самого начала? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Рассказать о талантливом юноше, единственном сыне короля, отказавшемся убить врагов отца на поле битвы? Рассказать о юноше, душа которого бродила по свету, пока он спал? О юноше, который играл на флейте так, что вызывал зависть фей? О юноше с золотыми волосами и лицом, пленившем Королеву фей?

— Как поэтично, — проворчал Люк.

Впервые Брендан улыбнулся.

— Хорошо. Тогда я расскажу о юноше по имени Люк Диллон, который неосторожно отправился на прогулку в день солнцестояния и которого украло создание, называющее себя Королевой фей. «Приди ко мне!» — сказала она ему.

— «Поцелуй меня! — воскликнула Уна. — Полюби меня! Я истомилась в тюрьме, в которую сама себя заточила!»

— Да заткнись же, — перебил ее Брендан. — Она потребовала от него любви, а он ей отказал. Прежде ей никто никогда не отказывал.

Уна схватила барабан и начала выбивать ладонью зловещею дробь, под которую Брендан продолжил рассказ:

— И вот, узнав, что душа юноши бродит одна, без защиты, Королева украла ее и заточила в клетку вдали от тела.

Перед моими глазами мелькнуло видение: рука схватила Люка за шею, он упал на колени, из его рта выпорхнуло облачко в виде голубя.

— Королева обрекла человека с невинной душой на участь убийцы, потому что она упивалась его страданиями. И он убивал, ведь стоило ему ослушаться, и она обращала его жизнь в ад. Все феи знают его историю: знают, как его использует Королева, чтобы обойти нашу боязнь железа; знают, как ее враги пали от его кинжала.

Люк отвернулся с искаженным от боли лицом.

Брендан продолжил, явно получая удовольствие от своего рассказа:

— Он молил отпустить его, но злая Королева не знала жалости, не знала пощады. Она помнила о его отказе так же ясно, как и в тот день, когда это произошло. Она не простила. И он продолжал убивать. Он стал гончей своей Королевы. Он охотился так, как до него не охотился никто. Он не мог умереть, но он и не жил. Однажды, когда необходимость убивать стала невыносимой, он обратил оружие против себя. Но разве ведьма могла позволить своей игрушке умереть, особенно смертью, которую он сам для себя избрал?

— Никогда! — крикнула Уна.

Люк закрыл глаза.

— Ходят слухи, что для его воскрешения она принесла в жертву собственную дочь… Как бы то ни было, он не умер. Он убивал снова и снова, а его душа томилась в клетке. И вот, наконец, ему велели убить девушку, носившую имя Королевы. Но эту Дейдре он полюбил и не убил ее.

Брендан замолчал.

— Пока не убил, — добавила Уна. Она посмотрела на ноги Люка, будто могла видеть кинжал, спрятанный под штаниной.

Я не знала, что сказать. Мне хотелось взять Люка за руку, но он стоял в нескольких футах от меня, скрестив руки на груди, глядя туда, где солнце скрывалось за деревьями.

— Ты готов рискнуть и вызвать гнев Королевы ради меня?

— Не «рискнуть», — ответил за него Брендан. — Королева никогда не простит предательства.

Голос Люка прозвучал невыразительно:

— Мне все равно.

Уна вздохнула.

— Как благородно.

Брендан шагнул вперед, и солнечный луч упал на его лицо.

— Тебе все равно, потому что ты не знаешь, что такое ад. Я…

Люк повернулся к нему и прорычал:

— Не смей так говорить! Я тысячу лет живу в аду. Я тысячу лет жалею, что родился на свет. — Он указал на меня. — Только она наполнила мою жизнь смыслом, и если мне суждено провести лишь несколько месяцев, несколько дней рядом с ней, это больше, чем я мог желать. Неужели вы думаете, что Бог простит кровь на моих руках, даже если моя душа обретет свободу? Как бы все ни закончилось, я попаду в ад. Позвольте мне любить, хоть и безнадежной любовью, пока есть еще время. Позвольте мне притвориться, что у моей истории может быть хороший конец.

Я закрыла лицо руками, желая скрыть слезы. Уна с интересом смотрела, как они капают сквозь пальцы.

— Можно мне одну?

Я прикусила губу и посмотрела на нее.

— Что я получу взамен? — выдавила я.

— Одолжение, — сразу же ответила она. — Тебе понадобятся все одолжения, какие только можно получить.

Я вытерла лицо и протянула руку к ротонде. С моего пальца упала слезинка. Уна поймала ее на ладонь и исчезла в кустах, как всегда улыбаясь. Я повернулась к Люку, который смотрел на меня пустым взглядом.

— Поцелуй меня, — попросила я. Он не шевельнулся. — Пожалуйста.

Он сделал шаг вперед и уткнулся лицом в мою шею. Я крепко обняла его, и мы долго стояли, не двигаясь. Потом Люк поднял голову и нежно поцеловал меня в губы. Я почувствовала кровь — он прокусил себе губу.

— Дейдре?

При звуке голоса мы отпрянули друг от друга. Я прищурилась, пытаясь разобрать, кого скрывают сумерки. Брендан и Уна исчезли.

— Миссис Воршоу?

— Да! Что ты здесь делаешь? — Она с явным удивлением смотрела на нас.

Смутившись, я показала на арфу.

— Меня пригласили играть на вечеринке.

Миссис Воршоу прикрыла рот рукой.

— Неужели ты здесь с половины восьмого?.. Боже, Дейдре, вечеринка ведь на следующей неделе!

Ничего себе.

Я собралась с мыслями.

— Мама сказала, что вечеринка сегодня. И столы…

— Да нет же! Столы остались после празднования свадьбы. Вечеринка только на следующей неделе. Боже, все это время ты ждала? Вместе с…

— Люк, — представила я и сразу добавила: — Мой парень.

Мой сверхъестественный, обреченный, восхитительный парень.

— Заходите к нам, перекусите. Не могу поверить, что вы столько времени ждете. Мы только что вернулись из Колумбии и услышали голоса.

— Спасибо, — ответила я, — но нам пора. Моя бабушка попала в больницу. Мама перепутала даты от расстройства.

Миссис Воршоу начала выражать свое сочувствие, повела нас в дом и сунула мне в руки пакет со сладостями, приготовленными их поваром (только подумайте, у них есть собственный повар!). Прежде чем проводить нас к Буцефалу, она заставила меня пообещать, что я попрошу маму позвонить, когда будут новости. Мы сели в темную машину и долго просидели в молчании.

Люк глубоко вздохнул.

— Знаешь, — сказала я ему, — Уна мне даже понравилась.

Люк криво улыбнулся.

— Ты ей тоже.

Мы ехали домой с несостоявшейся вечеринки. Я смотрела в окно и думала, как эта летняя ночь похожа на все летние ночи и как на самом деле она от них отличается. Главную улицу города освещали фонари, в свете которых роились насекомые. На темных тротуарах не было ни души. Жизнь после заката у нас замирает. Казалось, мы с Люком единственные, кто не спит в объятом дремотой городе.

Я страшно хотела есть. Обычно после выступления я со своим водителем (кто бы меня ни подвозил) заезжала в «Свинушку» перекусить картошкой фри и сэндвичами (надо же растранжирить хотя бы часть заработка). На этот раз денег я не заработала, а свой кошелек забыла дома. Глупо, но после всего, через что нам пришлось пройти, я стеснялась попросить Люка накормить меня ужином. И стеснялась попросить его остановить машину, чтобы достать из багажника сладости: он мог подумать, что я намекаю на ужин. Так что я терпела, хотя от голода сосало под ложечкой, и размышляла, как же мама могла перепутать даты. Чем больше я об этом думала, тем тревожней становилось на душе: мама, живой компьютер, сломалась при вычислении простейшего уравнения. Другие родители могут забывать о мелочах; моя мать ради мелочей живет.

Зазвучала музыка, и мы оба подпрыгнули от неожиданности. Телефон. «Сара Мэдисон», подсказал определитель номера.

Я посмотрела на Люка.

— Это Сара.

Я настороженно поднесла телефон к уху.

— Алло.

— Дейдре? Это телефон Дейдре?

Она говорила очень громко. Я не могла соотнести голос с самой Сарой, не видя ее пышной фигуры с грудью, распирающей фартук.

— Да, это Ди.

— Это Сара. — Представившись, она без паузы продолжила: — Ладно, скажи мне прямо: вы двое меня разыграли? Скажи правду, а то я сама не своя с тех пор, как приехала домой. Мне надо знать.

Я не собиралась ее обманывать. Только не сейчас, когда Рыжий Придурок мог вернуться за ней, чтобы отыграться за поражение.

— Сара, все серьезно. Я не стала бы над тобой шутить, ты сама это знаешь.

— Да. Да, знаю. Просто сложно поверить. Он ведь превратился в… Боже! Я больше не смогу спокойно смотреть на кроликов!

Люк не то чтобы улыбнулся, но у него дрогнули уголки губ, и я невольно расхохоталась.

— Послушай, Сара, тебе нужно быть осторожней. Я не знаю, чего Они хотят. Может, ты никого из Них больше не увидишь, а может, и увидишь. Но твоем месте я бы держала рядом что-нибудь железное. Они боятся железа.

— Да, я поняла. Джеймс был похож на супергероя со своими каминными щипцами. Скажи, Они все выглядят как головокружительно красивые парни?

У меня заурчал живот, и я кашлянула, чтобы заглушить звук.

— Нет, не все. Некоторые из Них выглядят как головокружительно красивые девушки.

— Ясно. Они похожи на меня, — сказала Сара.

Я не сразу поняла, что она шутит.

— Да ладно, я прикалываюсь. Но Они настоящие? Мне не нужно сдаваться в психушку и пить транквилизаторы?

— Они настоящие, — подтвердила я, удивленная собственной уверенностью. — А насчет психушки решай сама.

Сара помолчала, затем рассмеялась. Похоже, между нами световые годы, раз до нас так медленно доходят шутки друг друга.

— Хорошо, спасибо. Ты меня подбодрила.

Я взглянула на Люка.

— Позвони, если кого-то из Них увидишь, ладно?

— Без проблем.

Закончив разговор, я какое-то время смотрела на телефон. Неужели мир сошел с ума? Сара Мэдисон звонит и спрашивает о феях, будто это очередная сплетня. Хотя то, что Сара мне позвонила, факт более удивительный, чем существование фей. Стоило мне оценить преимущества своей неприметности, как неприметной я быть перестала.

Мы заехали на парковку, и я с удивлением посмотрела на неоновую вывеску с нарисованным поросенком.

— Ты же сюда обычно ходишь, верно?

Я перевела взгляд с вывески на задумчивое лицо Люка.

— Ну да.

Он состроил рожицу.

— Прочел в твоих воспоминаниях и узнал вывеску. Голодная?

Я кивнула.

— Не прочь перекусить.

Он с облегчением сказал:

— Слава Богу. Я умираю от голода. Пойдем, я угощу тебя ужином.

Мне не давало покоя чувство вины. Я иду ужинать в ресторане, а мама в таком состоянии, что перепутала даты.

— Надо позвонить маме.

Люк застыл, положив руку на ручку дверцы.

— Зачем? Сейчас она думает, что ты на вечеринке, а если ты ей позвонишь, она узнает, что это не так. Тебе очень этого хочется?

— Ты прав, — сказала я, выбираясь из машины. Он обошел автомобиль и протянул мне руку.

Лицо Люка в неоновом свете отливало красным. Интересно, надоест ли мне когда-нибудь прикосновение его пальцев?.. Мы прошли через пустую парковку в ресторан. Там работали кондиционеры, и было прохладно. Официантка (не та, что запала на Джеймса) провела нас к столику.

Люк сел, а я застыла у стола, барабаня пальцами по ноге, разрываясь между смелой Дейдре и обычной Дейдре.

— Что-то не так? — Он с удивлением поднял бровь.

Я решилась и скользнула на диванчик рядом с ним, так быстро, что он чуть не задохнулся от неожиданности.

— Я к тебе!

— Чудная ты, — засмеялся он.

— Кто бы говорил.

Мы сидели совсем рядом, изучая одно пластиковое меню на двоих, как будто мы — нормальная пара, а не чудачка со сверхъестественными способностями и убийца, душу которого похитили феи. Я замечталась, представляя себе, как все могло обернуться, будь я обычной девушкой, а он — обычным парнем. Мы бы ели одинаковые сэндвичи, он держал бы меня за руку и позволил бы сесть за руль. Мы бы делали все, что делают нормальные влюбленные. Мы бы ходили в музеи и пытались понять современное искусство. Мы бы смотрели глупые боевики и смеялись над любовными похождениями героев. Мы бы гуляли в парке и любовались на закат. Я бы потеряла девственность под сенью деревьев на ложе из листьев. Зимой он держал бы мои замерзшие руки и говорил, что любит меня и никогда не оставит.

Я смотрела на меню, но не видела ни слова.

— Так вот как оно обычно бывает? — мягко спросил Люк, и я поняла, что он думает о том же, что и я.

Я кивнула.

— Это было бы наше место. — Я растерялась от его близости и от темноты за окном.

Люк придвинулся ближе, чтобы хорошенько меня рассмотреть.

— Твой… дар становится сильнее после захода солнца?

Так вот почему я чувствую себя такой живой?

— Не знаю. А что?

— Ее дар становится сильнее после заката, и я подумал, что у тебя тоже. — Люк накрыл мою руку и притянул ее к себе. — У меня появилось странное чувство, будто от тебя исходит электрический разряд.

Он снова сравнил меня с неизвестной мне Королевой, которая превратила его в своего раба. Не уверена, что мне нравится такое сравнение.

— Когда ты с ней, у тебя появляется такое странное чувство?

— Нет. Но с ней я не менялся воспоминаниями. Ты проникла в мою голову.

Я увидела, что он улыбается, и, в конце концов, призналась:

— Да, я странно себя чувствую. Я почти не спала прошлой ночью, но меня переполняет энергия. Может, поэтому?

Люк пожал плечами.

— Похоже…

Подошла официантка, и он на полуслове замолчал.

Мы так и не прочли меню, так что я заказала нам обоим мои любимые сэндвичи со свининой. Официантка ушла на кухню, желая поскорее отделаться от последних посетителей.

Люк сказал:

— Ты должна развивать свой дар.

От неожиданности я чуть не захлебнулась чаем.

— Я думала, что ты не хочешь, чтобы она знала о моих способностях.

Он начал говорить медленно, будто не до конца веря в то, что хотел предложить.

— Когда она пытала меня, вмешиваться было нельзя. Она не должна догадаться, что кто-то способен остановить пытку. Если бы ты потушила огонь, она бы все поняла. Но если ты будешь тренироваться осторожно, она не узнает, пока не станет слишком поздно.

— Слишком поздно для чего?

— Слишком поздно, чтобы понять, что ты можешь сама о себе позаботиться и ей лучше оставить тебя в покое.

Почему-то мне не верилось, что несколько трюков с телекинезом смогут обеспечить мою безопасность.

— Ты в это веришь?

Люк наклонился и коснулся губами моей щеки. От его дыхания кружилась голова.

— Я хочу в это верить.

Я закрыла глаза и потянулась к его губам. Я не могла не отметить, что о своей безопасности он не говорит. Сколько времени нам осталось? Если Королева действительно отправит его душу в ад, что случится с частицей моей души, которая теперь с ним связана?

— Заведи мою машину, — прошептал мне на ухо Люк.

Я раскрыла глаза.

— Мне послышалось, что ты сказал «заведи мою машину».

Люк хитро улыбнулся.

— Ты не веришь своим ушам?

— Почему-то мне не кажется, что ты намерен отдать мне ключи, — проворчала я. — Это в случае, если ты выражался буквально, а не позволил себе грязный намек.

Улыбка Люка стала еще шире, когда он показал на окно.

— Все должно быть просто. Машина находится в поле твоего зрения.

— То есть завести машину без ключей — достаточно безопасная тренировка? Как насчет того, чтобы задушить Элеонор без помощи рук?

Он подумал.

— Идея заманчивая, но вряд ли безопасная.

Я посмотрела на Буцефала, одиноко стоявшего в углу парковки; в лобовом стекле отражался веселый поросенок с вывески.

— Максимум, что я делала, — двигала листок клевера.

— Пока не попробуешь, не узнаешь.

Я вздохнула, чувствуя себя глупо, и наклонилась, чтобы лучше видеть машину. Нахмурившись, я попыталась вспомнить тепло между бровей, которое ощутила, когда читала мысли на кладбище.

Ночь проникла сквозь окно и заполнила мои глаза. Передо мной встал призрак Буцефала. Я была в машине. Но как же завести чертов агрегат? Я представила рычаг переключения передач и замок зажигания, замечая странные детали, на которые не обращала внимания раньше: в магнитоле кассета «Джетро Талл», на руле потертости от рук Люка… Я попыталась представить себе ключ в замке зажигания, но видение не становилось четче.

Если бы знать хоть что-нибудь об устройстве автомобиля!.. Увы, вспоминались только взрывы из фильмов. Так я могла чертову машину и подорвать… Может, зря я все усложняю?

«Заводись, — с яростью сказала я. — Заводись». Бесполезно. Ничего не происходило. Образ машины ускользнул, я снова оказалась в ресторане. Люк прошептал:

— Позови его по имени.

«Буцефал, — подумала я. Образ машины появился вновь, так четко, будто я одновременно была и внутри, и рядом с ней. Я видела педаль тормоза, газа, замок зажигания, сиденья, и все одновременно. — Буцефал, заводись».

Машина на парковке замигала фарами и подпрыгнула, когда мотор пробудился к жизни.

Официантка поставила перед нами две тарелки.

— Съешь сэндвич! — Люк сиял ярче, чем фары.

— Принести вам соус?

— Лучше чего-нибудь покрепче, — ответила я.

— Она шутит, — объяснил Люк. Официантка ушла, а он, улыбаясь уголками губ, сказал: — Может, заглушишь мотор? Теперь, когда мне не платят зарплату сверхъестественные существа, при наших-то ценах на бензин лучше экономить.

Я попыталась убедить мотор замолчать, но безуспешно. В конце концов, Люку пришлось пойти заглушить машину самому. Я смотрела, как он садится за руль, потом открывает капот и что-то там делает. Закрыв капот, он снова сел на водительское место, и через несколько секунд машина стихла.

Люк вернулся, немного запыхавшись.

— У тебя энергии, как у атомной бомбы. Пришлось повозиться, чтобы заглушить мотор.

Я не смогла сдержать улыбку. Когда я двигала предметы днем, я уставала, но сейчас мне было хорошо. Ночь пульсировала в моих венах, качая сквозь тело волны энергии.

Мне хотелось кричать, но я нашла слова только для банального вопроса:

— Откуда ты узнал, что нужно назвать машину по имени?

— Помнишь, я тебе говорил, что Они считают имена чем-то важным? Так оно и есть.

Я нахмурилась.

— Поэтому никто не может запомнить, как тебя зовут?

Он кивнул и с набитым ртом невнятно произнес:

— Имя — отличный способ запомнить человека. Большинство людей не могут запомнить не только мое имя, но и меня самого.

— Я же тебя помню. Я могу произнести твое имя: Люк Диллон. И Они тоже. По крайней мере, Брендан мог.

— Они по-другому смотрят на мир. Думаю, ты тоже. Удивительно. — Он дотронулся до уголка моих губ, у края улыбки. — Доедай.

Я вспомнила, что голодна, и мы в молчании прикончили сэндвичи. Потом Люк обнял меня за плечи и притянул к себе. Опустив голову ему на грудь, я слушала ретро-мелодии, наслаждаясь прохладным прикосновением кресла. И снова я подумала, что хотя в «Свинушке» все как обычно, этот вечер останется в моей памяти.

Люк прошептал мне на ухо:

— Я бы хотел разделить с тобой жизнь.

Его дыхание согревало меня, пальцы гладили мне шею, ночь стучала в окна, и что-то перевернулось в груди. Я схватила его за руку и настойчиво потащила на улицу.

— Давай выйдем.

Минуты текли медленно, пока он расплатился по счету и оставил чаевые. Я вытащила его из ресторана на парковку, едва освещенную красным отблеском вывески. С каждым шагом, который я делала в ночи под пристальным взглядом луны, я чувствовала, будто сбрасываю старую кожу, под которой оказалось светящееся легкое создание. Шестнадцать лет я возводила вокруг себя стену, и с каждым биением сердца эта стена рушилась. К тому времени, как мы дошли до машины, меня трясло, и прежде чем Люк успел достать ключи, я поцеловала его, обхватив за шею.

Застигнутый врасплох, Люк только через мгновение обнял меня, сминая рубашку, и впился в мои губы. В наших поцелуях было что-то дикое и честное: страх и предчувствие потери, мысль о которой мы не допускали в сознание. Он крепко сжал меня, приподнял и посадил на капот, чтобы мне не приходилось становиться на носочки. Я целовала его шею, его лицо, его губы, пока хватало дыхания, а потом обхватила его ногами и снова поцеловала.

В машине, невидимый, зазвонил мой телефон. Я не собиралась отвечать. Я не хотела, чтобы это мгновение кончалось, потому что не знала, что принесет завтрашний день. Но Люк выпустил меня из объятий и обессилено положил голову мне на плечо.

— Нужно ответить.

Я хотела сказать «нет». Но пока я придумывала предлог, Люк снял меня с капота и достал из кармана ключи. К моменту, когда я добралась до телефона, он уже замолчал, однако на дисплее определился номер родителей.

Почему-то я начала дрожать. Набрав номер, я поднесла телефон к уху. Люк стоял, обнимая меня сзади, прижавшись щекой к моей щеке, пока я слушала гудки.

— Дейдре? Где ты? — В голосе мамы звучала странная нотка, которую я не узнавала.

— В «Свинушке». Мы…

— Возвращайся домой. Немедленно.

Этого я не ожидала. Может, ее безупречный радар сломался?

— Мы только что поужинали. Вечеринка…

— Дейдре, возвращайся домой.

Телефон замолчал. Я несколько минут смотрела на него, прежде чем пересказать разговор Люку. Он сразу разжал объятья.

— Хорошо. Садись.

Я залезла в машину, расстроенная, что все так обернулось.

— Я не хочу ехать.

— Я тоже. Но что-то произошло. Нужно возвращаться.

Мы за рекордно короткое время добрались от «Свинушки» до дома родителей. Все окна горели, в кухонном окне виднелись силуэты. Люк крепко сжал мою руку, и мы вместе вошли.

Мама мерила шагами кухню, словно тигр в клетке; ее лицо казалось незнакомым в неярком желтом свете. За кухонной дверью я увидела отца, говорящего по телефону. Услышав скрип двери, мама замерла на месте и пристально посмотрела на меня.

— Дейдре. — Ее взгляд, став неожиданно жестким, остановился на моей руке, где ее сжимала рука Люка. Она подлетела ко мне и рванула меня в сторону.

— Мама! — вскрикнула я.

Она не отрывала глаз от моих пальцев.

— Ты носишь кольцо бабушки. Это ее кольцо.

Меня испугал ее взгляд. Я вырвала руку.

— Бабушка подарила его мне на день рождения.

— Кольцо у тебя, — повторила мать. — Все это время оно было у тебя. До того, как она впала в кому.

Я отшатнулась от создания с дикими глазами, в которое превратилась моя мать. Люк поддержал меня за плечи.

— Мам, она сама мне его дала.

Мама без слов показала на кольцо трясущимся пальцем, потом сжала руку в кулак.

— Она умерла.

Я сознавала, что должна была почувствовать при этой новости, но, как ни странно, осталась бесстрастной, словно исследователь из «Нэшнл географик», который наблюдает за событиями и фиксирует их в журнале. Дейдре опечалена новостями о смерти бабушки и, более того, начинает опасаться за жизни своих родных и близких.

На самом деле я ничего не почувствовала. Должна была, но не почувствовала, как будто мама просто отругала меня за то, что я поздно вернулась домой.

— Ты слышала? — Казалось, она даже не замечает Люка. — Бабушка умерла. Нам звонили из больницы. Твой отец сейчас с ними разговаривает.

— Как? — удалось выдавить мне.

— Какая разница? — Голос мамы задрожал.

— Терри! — позвал отец. — Ты не могла бы подойти на секунду?

Мама метнулась к нему. Без ее безумной энергии кухня словно опустела. Не знаю почему, но мне не хотелось смотреть на Люка. Может, я боялась, что он увидит мои сухие глаза и решит, что я бессердечный человек. В моем кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение. Телефону было все равно, что сейчас не подходящий момент шуметь, что сейчас нужна тишина.

Люк взял меня за руку, повернул к себе.

— Ди, слезы придут позже. — Он посмотрел на меня, сузив глаза. — Мне придется разузнать, над чем она работала. Твоя бабушка что-то придумала, чтобы защитить семью.

Я не чувствовала горя, но почувствовала страх.

— Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

— А если бы умер твой отец? — Люк поднял мой подбородок. — Сначала я подумал, что это он.

На моих глазах наконец-то появились слезы, но не из-за смерти бабушки. Я позволила Люку нежно поцеловать меня и обнять, прежде чем он ушел.

Книга четвертая

Юный певец ушел на войну,

Ищи его в лапах смерти.

«Менестрель»

Шестнадцать

Мне снился один из таких снов, когда не поймешь, спишь ты или бодрствуешь. Чудилось, что я лежу в своей кровати с открытыми глазами, но голова была тяжелой, будто я все-таки спала. Звучал неуловимо-прекрасный голос — то высоко, то низко, в рваном неприятном ритме. Голос шептал, что имя «Дейдре» значит «скорбь». Он рассказал мне историю другой Дейдре. Ее обручили с королем Ольстера, хотя она любила не его. Дейдре сбежала с возлюбленным, чем привела короля в ярость. Он убил ее избранника и его братьев и украл Дейдре, чтобы сделать своей женой. Ослепленная горем, она выбросилась из кареты и разбилась о камни. Голос из сна поведал, что все Дейдре обречены.

По крайней мере, ей хватило ума убить себя, пока все не стало еще хуже. У старинных ирландских легенд всегда плохой конец. С чего я решила, что у меня будет по-другому? «О, смертная, — завораживающе шептал голос. — Уйди от боли этого мира».

Я будто слушала сверхъестественную версию записей, предназначенных для избавления от алкогольной зависимости.

Я открыла глаза. Тело ломило, словно ночью я таскала тяжести. Мою бабушку убили феи, лучший друг в меня влюбился, мой парень — убийца, лишенный души, и служит психопатке из другого мира, а моя подушка промокла насквозь.

Промокла? А почему? Я быстро села, с отвращением рассматривая постель. Что за черт! Простыня промокла. И наволочка. На прикроватной тумбочке сверкали идеально круглые капли воды. Куда бы я ни посмотрела, все было словно покрыто росой, источавшей знакомый аромат. Я посмотрела на окно. Оно оказалось распахнуто. Мои пальцы пахли тимьяном.

Что, черт возьми, происходит? Я посмотрела на Рая, который неподвижно лежал на полу возле кровати. Утренний свет отражался в бриллиантах росы на его шерсти.

— Тоже мне, сторожевая собака. Ты на чьей стороне, на Их или на моей?

За окном, очень близко, послышался смех, серебристый и звонкий. Я выбралась из кровати и так быстро подбежала к окну, что у меня перехватило дыхание. Яркое утреннее солнце слепило, но мне показалось, что краешком глаза я заметила тень. Я поднесла к глазам руки: на ладони прилипли лепестки. Похоже на маки.

Чертовы феи. Я весь день буду пахнуть, как будто облилась духами. Я отряхнула ладони и смахнула лепестки на землю. Вернувшись в комнату, я потянулась к телефону. Джеймс трубку не брал, а ящик голосовой почты был переполнен, так что я набрала номер Люка. Гудки, снова гудки. Потом раздался странный звук, и соединение прервалось.

Я посмотрела на трубку телефона в руке, отметив, как побелели костяшки пальцев, проступив сквозь кожу. Можно было придумать тысячу причин, почему они не берут трубку, но при мысли о большей половине из этих причин у меня сжималось сердце.

Сама не своя от волнения, я вышла в коридор — и замерла, увидев сияющие в темноте огромные зеленые глаза.

— Черт побери!

Лишь через мгновение я поняла, что это глаза Делии, а большими они казались, потому что она стояла совсем близко. Один из талантов моей тети — появляться бесшумно.

Она протянула мне трубку.

— Тебя к телефону.

Взяв трубку, я постаралась, чтобы мое лицо не слишком явно выражало надежду. Делия повернулась ко мне спиной, я закрыла дверь и поднесла трубку к уху.

— Алло.

Я не сразу узнала голос; к сожалению, звонил явно не Люк.

— Алло. Это Ди?

Тут меня осенило: Питер, старший брат Джеймса. Я давно с ним не общалась.

— Питер? Да, это я. Как неожиданно, что ты позвонил.

Пауза.

— Я не звонил. Твоя тетя мне позвонила.

Я нахмурилась и посмотрела на дверь. Интересно, Делия подслушивает?

— Странно… Откуда у нее твой номер?

— Я не в Калифорнии. Я у родителей.

Что-то в голосе Питера подсказало, что я невнимательно прислушивалась к его интонации.

— Что случилось?

— Я прилетел из Калифорнии ночью. Боже, Ди, ты еще не знаешь? Мама с папой тебе не сказали?

Иногда я словно чувствую, что человек собирается сказать. Это был как раз такой случай. Я присела на край кровати, схватившись за одеяло. Лучше выслушать новость сидя.

— О чем они должны были сказать?

— Джеймс… — сдавленно произнес Питер и замолчал, чтобы взять себя в руки. — Вчера вечером он попал в аварию по пути с концерта. Он… врезался в дерево.

Я уронила голову, так крепко сжав руку в кулак, что ногти впились в ладони. Другой рукой я прижимала трубку к уху.

— Как он?

— Ди, машина полностью разбита. Ее левую часть просто снесло. Полиция с собаками все еще ищут… Джеймса.

Я поняла, что он хотел сказать «тело». Значит, все безнадежно. Мне стало плохо при мысли о том, что машина Джеймса, в которую он вложил столько души, разбита в лепешку. Сколько раз мы оставляли ее в самой отдаленной части парковки, чтобы владельцы соседних машин не поцарапали краску дверцами…

Я сглотнула.

— В машине его не было?

Питер молчал долго, почти минуту, потом сказал изменившимся голосом:

— Они думают, что он выбрался из машины. Что он куда-то отполз и умер. Там везде кровь, я сам видел. Боже, Ди!

Ногти впились в кожу. Хотелось его утешить, но мне самой требовалось утешение.

— Пит… я не знаю, что сказать.

Я чувствовала себя глупо. Мы оба любили Джеймса, и я должна была подобрать более подходящие слова.

Потом я спросила:

— Ты поможешь мне искать его?

Питер заколебался.

— Ди… ты не видела, сколько крови… о Боже.

— Вдруг он жив? Я не могу просто сидеть на месте.

— Ди… — У Питера задрожал голос. Потом он снова заговорил, короткими четкими фразами, будто с ребенком. — Джеймс умер. Там слишком много крови. Полицейские ищут в реке. Они сказали нам не питать надежд. Он умер. Так они сказали.

Нет. Нет, он не умер. Не умер. Я не поверю, пока не увижу его тело.

— Где это произошло? Я поеду сама.

— Ди, не стоит. Я жалею, что поехал. Увиденного мне не забыть никогда.

— Скажи мне где.

Я все записала на конверт из колледжа и повесила трубку. Теперь надо было найти кого-то, кто мог меня отвезти.

Я набрала номер Люка, подождала двадцать гудков и сбросила вызов. У меня словно комок застрял в горле, и он стал только больше, когда Люк не снял трубку. Я натянула старые джинсы и кроссовки. Меня сверлило желание начать поиски, и стоило одеться соответствующе. Когда я была готова, то удивилась, что смогла сохранить холодный рассудок и расчетливость. Вновь возникло ощущение, что я смотрю кино со своим участием.

Из гостиной слышались голоса.

— Терри, ты не будешь готовить еду для похорон собственной матери. Пусть этим займутся Джулия или Эрика. — Голос Делии звучал как всегда громко и покровительственно.

— Черт меня подери, если я позволю своей семье есть какую-то дрянь у гроба моей матери! — Мама почти сорвалась на крик.

— Нашей матери.

Мама рассмеялась, как безумная.

— Ты в своем репертуаре!

Мне не хотелось входить к ним. Может, стоило тайком взять машину, пока они ссорились. Может, папа меня отвезет. Я вошла в кухню и увидела, как отец допивает последний глоток кофе и засовывает в карман бумажник. У него был загнанный вид.

— Джеймс…

— Делия нам сказала.

Ну, конечно, сказала. Наверно, с улыбкой на лице. Интересно, есть ли у нее душа.

— Я хочу отправиться на поиски.

Папа поставил чашку и посмотрел на меня. Я, наверное, выглядела как сумасшедшая, стоя на кухне с безумными глазами и конвертом в руке. Он тихо сказал, кладя телефон на стол:

— Ди, пока ты была наверху, я поговорил с его родителями. Они сказали, что он умер.

— Тело не нашли. — Я знала, что говорю, как упрямый ребенок, но не могла остановиться. — Я хочу отправиться на поиски.

— Ди…

— Пожалуйста, отвези меня. Я хочу посмотреть на его машину.

Глаза отца наполнились жалостью.

— Ди, тебе не стоит этого видеть. Поверь мне. Пусть полиция делает свою работу.

— Питер сказал, что они ищут в реке! Они не верят, что он жив, они плохо ищут! Пап, он мой лучший друг! И не надо меня оберегать!

Отец молча покачал головой.

Я не знала, что делать. Мне раньше никогда ни в чем не отказывали, потому, что я ничего не просила. Если бы у меня была своя машина, если бы у меня были права, я бы уже уехала.

— Ненавижу, когда со мной обращаются, как с ребенком! Ненавижу!

Я чувствовала себя беспомощной. От крика легче не стало. Я выбежала на улицу, села на крыльцо и сняла с джинсов нитку. Казалось неправильным, что небо такое голубое, а солнце так приятно пригревает, словно это самый обычный летний день… Мир никогда не станет прежним.

Я взяла телефон и прокрутила список номеров, пока не нашла номер Сары. Я колебалась всего секунду, потом набрала.

— Да? — Единственного слова, сказанного Сарой с ее типичной интонацией, хватило, чтобы вернуть меня к реальности.

— Это Ди.

— О Боже, Ди. Я слышала о Джеймсе Моргане. Боже, о нем передавали в новостях. Мне так жаль.

Как ни странно, от ее сочувствия я чуть не расплакалась. Проглотив слезы, я сказала:

— Вряд ли это была простая авария.

— Что?! Ты же не думаешь, что он сел за руль пьяным?

— Нет. Я думаю, все подстроили феи.

Сара молчала, и я испугалась, что она не примет меня всерьез.

— Черт. Надо же. Ты уверена?

Меня охватило облегчение.

— Да. Тело не нашли; может быть, он еще жив. Я хочу отправиться на поиски, но родители…

— Родители против. Да. Как обычно. Родители ничего не понимают.

Я набралась смелости.

— У тебя ведь есть права, может, ты…

Сара перебила меня.

— Дай мне пару минут. Где ты живешь? Жди на улице. Черт, я схожу с ума. Дай мне пару минут. Я уже еду.

Прошло не две минуты, а двадцать, но Сара приехала. Она остановилась неподалеку от дома, как я ее и просила, и я села в ее старенький «форд-таурус», прежде чем родители успели понять, что происходит. Мы проехали пару миль и открыли карту, пытаясь разобраться, как попасть к месту аварии.

— Та дорога никуда не ведет. Что он там делал, черт побери? — спросила Сара.

В неловком молчании мы выехали из города и покатили по бесконечным похожим друг на друга проселочным дорогам, узким, извилистым, иссохшим от жаркого солнца. Небо затянуло белыми облаками, и только в маленькие разрывы виднелись голубые проблески. Сложно было поверить, что в такой чудесный день могло что-то стрястись.

Я согнулась над телефоном, прокручивая опции. Принятые звонки. Пропущенные звонки. Набранные номера. Голосовая почта. Сообщения. Буквы расплывались перед глазами, слова ни о чем не говорили смятенному разуму. Мои пальцы замерли, и я слепо уставилась на сообщение, которое бессознательно искала.

Ди, я тебя люблю.

Я вытерла глаза. Нужно сохранять спокойствие.

— Спасибо, что отвезла, — в конце концов, сказала я, нарушив молчание.

Казалось, Сара испытала облегчение, когда я заговорила.

— Да мне не тяжело. Слушай, а что за проблема у твоих родителей?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Дело в том… вчера умерла моя бабушка.

— Черт. — Сара остановилась у знака «стоп», гадая, какую дорогу выбрать.

Комок застрял у меня в горле. Я не знала, что сказать.

— Думаю, это хорошо, что ты горюешь из-за нее.

Я удивленно посмотрела на Сару. Я не обиделась, но ее слова показались глупыми.

— Моя бабушка… ну та, что у меня осталась… она как будто невидимая. Словно с другой планеты. Она не смотрит кино. Не знает музыку, которую я слушаю. Мы говорим только о погоде, потому что больше ее ничего не интересует. Однажды я задумалась о ней и не смогла вспомнить ни одного платья, которое она носит. Разве не ужасно? Мне стыдно, что я ничего к ней не чувствую, но она словно… словно уже умерла. Мир изменился и оставил ее позади.

Мы с Сарой никогда не касались личных тем. Странно. Я чувствовала, что нужно сказать что-нибудь подобающее, чтобы навсегда закрепить дружбу. Но ничего не могла придумать. В конце концов, я выдавила:

— Вот так и начинаешь бояться старости.

— И дряхлости. Кстати, когда я стану слишком старой, чтобы носить мини-юбки, пристрели меня.

Я посмеялась. Она тоже.

— По-моему, сюда.

Мы ехали почти в полной темноте, деревья с необъятными кронами возвышались над дорогой, словно стены храма. Я не могла придумать ни одной причины, почему Джеймс здесь очутился.

— Наверное, машину увезли. Придется поискать место, где все произошло.

Это была самая длинная минута в моей жизни. Я вглядывалась в зелено-коричневую темноту в поисках следов разрушения, опасаясь увидеть доказательства, что все, что мне дорого, утеряно безвозвратно.

Сара затормозила возле дерева, которое ничем не отличалась от остальных дубов, нависавших над дорогой. Я не могла понять, чем оно показалось ей особенным.

Она выключила зажигание.

— Ты не возражаешь, если я останусь здесь? Я падаю в обморок при виде крови.

— Хорошо.

Я вышла из машины. Стоя на повороте дороги, вдыхая запах влажной листвы и леса, чувствуя холод в тени деревьев, я увидела то, что увидела Сара: с одного из дубов была содрана кора, а на земле валялось боковое зеркало, которое, видимо, не заметили, когда забирали машину. На дороге виднелось темное пятно. Такие пятна остаются, когда машина сбивает оленя. Но это был не олень.

Пятно было ужасной формы: казалось, здесь кто-то боролся. Я закрыла глаза и постаралась отвлечься. Мне не стоило думать о Джеймсе. Мне предстояла работа.

Я подошла к дереву и подняла зеркало… Нет, не поможет. Надо сосредоточиться на образе Джеймса. Оставив дерево позади, я стала пробираться через заросли папоротника. Меня окружали бесформенные тени и вечные неподвижные сумерки. Слышался только отдаленный щебет птиц в листве. Я шла медленно: нельзя было пропустить в траве какой-нибудь след.

Футах в пятидесяти от места аварии я наступила на что-то твердое. Встав на колени, я прищурилась и увидела в темноте белое пятно.

Я осторожно протянула руку и замерла от ужаса. Пузырек с глазными каплями. Открыв пробку, я почувствовала запах клевера. В голове словно сработал прожектор: я увидела тысячу воспоминаний одновременно. Вот Люк закапывает глаза, Люк старательно готовит капли, Люк сует пузырек в карман…

Я прикусила губу, потянулась за телефоном, и, секунду поколебавшись, набрала номер Люка.

Раздались гудки. И вдруг, в нескольких футах от меня, вековую тишину нарушил современный звук.

Мне хотелось захлопнуть телефон и притвориться, что я ничего не слышала, но было поздно. Я пошла на звук и обнаружила грязный телефон, втоптанный в землю. Я потянулась к нему и увидела кровь на траве.

Ноги подкосились. Я прижала руку ко рту, сдерживая слезы. Нужно оставаться сильной и не делать преждевременных выводов. Слезинка все-таки соскользнула по щеке. Потом вторая, третья, пока из глаз не полился водопад слез. Сидя на корточках в порванных джинсах, глядя на красную каплю на телефоне, я оплакивала бабушку, Джеймса и Люка.

Закончив плакать, я заметила, что мои руки и ноги трясутся, как в тот раз, когда я пыталась двигать предметы. Из меня словно высосали энергию. Я вспомнила это ощущение и оглянулась, опасаясь увидеть Элеонор или кого-нибудь похуже.

И увидела Уну. Устроившись на бревне неподалеку, неправдоподобно изогнувшись, она облизывала пальцы, словно сытая кошка. В зеленом свете леса ее кожа казалась менее зеленой, чем раньше, но ее все равно нельзя было принять за человека. Я сразу же обратила внимание, что она странно одета: на военном жакете в стиле восемнадцатого века красовалась дюжина пуговиц и высокий воротник. Снизу была белая юбка с оборками. Какое необычное сочетание шика и вещей из секонд-хенда, мужского и женского гардероба…

Заметив мои слезы, Уна сморщила носик.

— Ты снова плачешь?

Я вытерла щеку рукой и, вспомнив совет Люка, встала, прежде чем ответить.

— Я уже закончила.

Она лучезарно улыбнулась.

— Смотри, как надо.

Ее изящные черты исказились от горя, брови нахмурились, губы задрожали, и единственная слеза (моя слеза!) скатилась по бледной как мел щеке. Когда она уже готова была упасть, Уна подставила ладонь и спрятала ее до следующего раза. Улыбка вернулась на лицо так же быстро, как исчезла, и она засмеялась, звонко и безудержно.

— Получилось идеально, разве нет?

Я шмыгнула носом.

— Лучше, чем у человека. — Уверена, уж ее-то нос не был забит.

Неожиданно Уна спрыгнула с бревна и закружила вокруг меня, словно птица, так близко, что я уловила ее аромат, одновременно мускусный и сладковатый, как запах дикого зверя. Она прошептала мне на ухо:

— Я знаю, кого ты ищешь.

Стараясь не смотреть на забрызганный кровью телефон, я сглотнула.

— Знаешь?..

Она засмеялась и вновь пробежала взад-вперед по поваленному дереву, прежде чем вернуться ко мне.

— Это ужасно трогательная история. Лучше я про нее спою. Думаю, в миноре.

Мне хотелось ее придушить: разве трудно просто все рассказать? Усилием воли я поборола нетерпение и, стараясь говорить как можно вежливей, попросила:

— Спой прямо сейчас, пожалуйста.

Уна загадочно улыбнулась, глядя себе под ноги.

— А ты уйдешь со мной в мою страну навсегда?

Я слишком легко забыла, что она так же опасна, как Рыжий Придурок.

— Хотя и заманчиво, но вряд ли. Ты споешь только при этом условии?

Она посмотрела на меня и дружелюбно ответила:

— Нет, глупое создание. Я спою тебе и ничего не попрошу взамен, потому, что Брендан разозлится, когда узнает.

Уна очутилась рядом со мной и полупропела-полупрошептала мне на ухо:

Юный волынщик недвижим лежит,

С кровью жизнь его покидает.

Юный любовник под пыткой лежит,

Муки его сердце злое питают.

Чтобы свободу свою возвратить,

Нужно им душу твою погубить.

Я стояла, загипнотизированная мелодией и ее голосом, не в силах ни пошевелиться, ни произнести ни слова.

Уна неодобрительно зацокала языком и щелкнула пальцами у моего лица.

— Милая, тебя может зачаровать самая простая песня. Как же ты собираешься спасти своих любовников, если ты не в состоянии сохранять голову на плечах? Ты же не хочешь меня разочаровать?

Я моргнула, все еще под властью ее голоса.

— Они мне не любовники. Я хочу сказать, что один из них не мой любовник… то есть… — Действие магии потихоньку рассеивалось, и до меня начал доходить смысл ее слов. — Значит, они не погибли?

Уна пожала плечами и порхнула в сторону, длинным прыжком пролетев над папоротником, затем вернулась назад и отвесила глубокий поклон.

— Пока нет!

Я вновь смогла дышать. Мне казалось, что в моих легких не было воздуха с тех пор, как я увидела кровь на телефоне Люка. Теперь, впервые за долгое время, я глубоко вдохнула и выдохнула. Все во мне пело: они живы.

— Она забрала их. Я имею в виду Королеву.

Медленно пританцовывая, Уна подошла, остановившись в каком-то дюйме от меня. Она протянула пальцы к ключу, ближе, ближе, почти дотронулась до него, наклонилась и зашептала мне на ухо. Ее голос звучал одновременно радостно и серьезно:

— Близится солнцестояние. Видишь, как прибывает наша сила? Скоро сам Охотник сможет до тебя дотронуться. Скоро Эодан, самый подлый из всех подлецов, сможет коснуться тебя своими грязными пальцами. Они заберут твои песни и спрячут их так далеко, что ты и не узнаешь, что утратила их. Они будут играть с тобой до тех пор, пока ты не улыбнешься и не призовешь смерть.

Я замерла, лишь теперь почувствовав, как она опасна, это дикое, нечеловеческое создание, которое подошло так близко, что могло видеть высохшие дорожки слез на моих щеках.

Краем глаза я заметила, как Уна улыбнулась.

— Теперь самое время просить меня об услуге, которую я обещала в обмен на слезу, — прошептала она, потом отпрянула. Я тряслась мелкой дрожью от ее близости, а она изучала меня.

Я подняла голову, собрав остатки мужества. Посмотрев в бездонные зеленые глаза, я пыталась найти в них признаки чувства, прочесть ответ, но не увидела ничего, кроме бесконечной глубины. Я кивнула и сказала, как будто идея только что пришла мне в голову:

— Хочу попросить тебя об услуге.

— Я думала, ты никогда не попросишь. — Уна очертила в воздухе круг и подозвала меня кивком головы. — Вам, смертным, нравятся смертные, так?

Я не знала, что ответить.

Она снова очертила круг, и на этот раз он не исчез, когда она опустила палец.

— Видишь его?

Я заглянула в круг, однако увидела лишь дуб, росший напротив меня.

— Нет.

Уна раздраженно хмыкнула.

— Попробуй смотреть глазами.

Она снова очертила круг, и вдруг я почувствовала боль от его сияния. Оно обжигало, словно солнечный свет.

Я его увидела — мужчину лет сорока с длинными волнистыми волосами. Он читал книгу, сидя в середине поля.

— Кто он?

— Томас-Рифмач. Один из ее слуг. Человек. Мужчина. Мне еще уточнить?

— Думаю, я поняла. — Я надеялась, что она объяснит, чем мне поможет человек с волнистыми волосами, а то что это за услуга?

— Посмотри, он все еще человек, — пропела Уна, когда Томас перевернул страницу. Не знаю, что она имела в виду — его внешность или то, что он сам переворачивает страницы. — Тебе стоит с ним поболтать.

— Где он?

— Там.

Я снова поборола желание ударить ее и уточнила вопрос:

— Как я могу туда попасть?

Я очень надеялась, что она не ответит «пешком», потому, что в противном случае я вряд ли сдержусь.

— Я и забыла, как люди глупы, — весело сказала Уна. Она растянула границы круга, и я поняла, что человек сидит на пастбище возле моего дома, там, где я видела кролика. Затем она сунула палец в рот, словно обожглась, и повернулась ко мне. — Если честно, сама удивляюсь своему великодушию.

— Спасибо, — ответила я.

Уна плюнула в круг, и тот испарился, оставив клубы дыма.

— Еще одна подсказка. Тоже безвозмездно. Даром. Утопи гончую Охотника, которая живет в твоем доме. Тебе всего-то придется подержать ее под водой пару минут. — Она сделала движение, будто держала кого-то под водой. — Пока не перестанут идти пузыри.

Я моргнула. Уна, похоже, не заметив моего ужаса, с очевидным усилием предложила:

— Хочешь слезу назад? Она тебе пригодится.

— Нет, спасибо. Тебе она больше идет.

Уна улыбнулась.

Сара заблудилась по пути домой, так что ей пришлось пустить меня за руль. Хотя у меня мало практики, я гораздо лучше ориентируюсь на проселочных дорогах. От радости кружилась голова. Плохо, когда тебя подвергает пыткам Королева фей, но это гораздо лучше, чем быть мертвым. Смерть необратима. Внезапно я начала замечать детали, которые ускользали от моего внимания: какой стоял чудесный день, как громко трещали цикады, как тянулись кверху листья, обещая дождь, несмотря на безоблачное небо. По дороге назад я заметила и то, что раньше не замечала: машину Люка.

Я нажала на тормоз.

Сара вскрикнула:

— Черт! Ты с ума сошла?

Я подъехала к неприметной проселочной дороге, где стояла машина.

— Извини. Я кое-что увидела. Просто хочу проверить, ладно? Две секунды.

Сара выглянула из окна, потом потянулась за журналом. Видимо, она думала, что мои «две секунды» будут длиться так же долго, как ее. Я подошла к машине Люка, припаркованной у въезда на проселочную дорогу к кукурузному полю. Судя по тому, как Люк оставил Буцефала, было очевидно, что он торопился. Я представила, что он примчался на помощь Джеймсу и помог ему выбраться из разбитой машины. Это лучше, чем представлять, как окровавленный Джеймс вываливается на асфальт.

«Ауди» была не заперта. Чувствуя себя немного глупо, я забралась на место водителя и захлопнула дверцу. Откинувшись в кресле Люка, я закрыла глаза и, вдыхая запах, представила, что он рядом со мной. Хотя мы виделись только вчера, я невероятно по нему соскучилась. Благодаря нашей незримой связи я почувствовала, что он очень далеко от меня, в месте, куда невозможно добраться. Когда он был со мной, я знала, что меня любят, хотят, оберегают. Теперь мне казалось, что я лодка, одиноко дрейфующая по бурному морю.

Я открыла глаза. Было темно. Ночь окутала машину плотным одеялом. Я не сразу поняла, что погрузилась в воспоминание Люка. Я сидела за рулем, и сердце колотилось от избытка адреналина.

Нужно было спешить, добраться до места аварии раньше, чем Они. На полу у пассажирского сиденья стояла банка с желто-зеленой пастой. Нужно нанести пасту на подошвы. Но тогда не хватит Ди или ее родителям. Рисковать нельзя. Они охотились не за мной. По крайней мере, пока Ди жива. Черт. Я оставил банку на полу и выпрыгнул из машины в надежде, что парень еще жив.

Воспоминание прервалось на звуке открывшейся двери. В настоящем мире, моем мире, дверь все еще была закрыта, а я сидела на месте водителя. Я повернула голову и, конечно же, увидела банку с бабушкиным варевом, лежавшую на полу в тени.

Так он нашел! Я вздохнула, подняла банку с противным тепловатым содержимым, которое как будто жило собственной жизнью, и вышла из машины. Ужасно хотелось придумать какой-нибудь предлог, чтобы забрать Буцефала домой.

Что-то загородило от меня солнце, сиявшее сквозь редкие деревья на краю поля. В десяти — пятнадцати футах от машины шло высокое существо с кожей темной, как дорожная пыль. Ему приходилось осторожно пробираться сквозь ветки деревьев. Обнаженное тело было мускулистым, словно у оленя или скаковой лошади. Хотя все мое внимание должна была приковать нагота этого существа, я не могла отвести взгляд от его хвоста. На конце длинного, похожего на хлыст хвоста красовалась кисточка, как у козла. Существо явно принадлежало стране фей. Оно остановилось и медленно повернуло ко мне голову. Его глаза были слишком близко расположены друг к другу, нос был слишком длинным и тонким, а рот — слишком широким для человека. В его взгляде сквозила первобытная жестокость. Это существо знало, кто я, ничего не боялось и ничем не интересовалось. Я подождала, пока оно не исчезнет из виду, и села в машину Сары, осторожно держа банку.

— Что это? — спросила Сара, опустив журнал.

— Средство против фей, которое приготовила моя бабушка.

— Bay. Где ты его взяла?

— В машине Люка.

— Люка? Того крутого парня? А где он сам?

— Понятия не имею.

Сара нахмурилась.

— Что-то мне не по себе. Мы словно угодили в фильм ужасов, а все знают, что самые красивые девчонки умирают первыми. Так что давай выбираться отсюда.

Мы уехали, оставив единственное доказательство существования Люка у дороги.

Семнадцать

— Почему ты ищешь в Интернете «солнцестояние»?

Я согнулась над ноутбуком отца, набирая слова «солнцестояние», «галлогласс» и «Томас-Рифмач», словно помешанная, и не заметила, как подошла Делия.

— Черт! — Манера тетушки бесшумно подкрадываться начинала раздражать. Я повернулась и увидела, что она стоит совсем рядом, с чашкой кофе в руке, и смотрит на меня своими зелеными глазами. Боже, из нее била энергия! Как будто прежде я смотрела на черно-белую фотографию, а теперь ее раскрасили. Я испугалась. Я больше не чувствовала угрызений совести за то, что намазала бабушкиной пастой подошвы обуви родителей, но не Делии.

Она наклонилась и через мое плечо посмотрела на экран. Я сидела на сайте под названием «Мир фей», страница была открыта на списке растений, которые позволяют заманить фей в ваш сад. В статье говорилось, что в летнее солнцестояние граница, отделяющая мир людей от мира фей, становится совсем тонкой. Читателям рекомендовали оставлять блюдца с молоком и жечь тимьян, чтобы привлечь внимание фей. Я безуспешно пыталась представить, как существо с козлиным хвостом или, еще лучше, сам Эодан лижет молоко из блюдца, словно ручной котенок. Ну и чушь!

Делия засмеялась.

— Что еще ты изучаешь?

Я подумала, не убежать ли мне вместе с ноутбуком, но вместо этого отодвинулась и позволила ей щелкать по открытым окнам. Она пробежала глазами балладу о Томасе-Рифмаче, которого Королева фей выкрала и наделила даром правдивости, затем перешла к сайту, где давалось определение слову «галлогласс» (элитный кельтский воин, наемник). Она читала, а в ее глазах отражался квадратный монитор. Закончив, Делия сделала шаг назад.

— Ты будешь утверждать, что это для школьного доклада?

Если раньше она казалась просто странной, то теперь ее странность граничила с недоброжелательностью.

— А ты будешь утверждать, что Люка до концерта не видела?

Пришел черед Делии ходить в словесном шахматном поединке.

— У меня есть увлекательная тема для твоего доклада.

Она наклонилась надо мной, поставила курсор в строку «поиск» и напечатала «как освобождать заложников». Потом наманикюренным пальцем нажала клавишу «ввод».

Я уставилась на список ссылок и вспомнила, что именно Делия дала мне трубку в тот день. Она ведь знала, что случилось с Джеймсом. И сама позвонила ему домой, чтобы я узнала тоже.

— Должно быть, он сильно искалечен, — сказала в никуда Делия. — Я слышала, там было много крови. Если он все еще жив, то времени почти не осталось.

Хотелось закрыть глаза и уши, чтобы не слышать ее голос, притвориться, что в моей все более ненормальной жизни хотя бы тетушка — звезда эстрады осталась той же.

— Ты о чем?

Делия протянула руку.

— Почему бы тебе не отдать мне бабушкино кольцо?

Я заморгала, придя в замешательство от ее слов.

— Нет. Бабушка хотела, чтобы оно принадлежало мне.

— Мы должны похоронить его вместе с ней.

— Нет.

Делия с неожиданной силой сжала мое запястье, а другой рукой схватила кольцо, сорвала его и сунула себе в карман. Ключ Люка, спрятанный за воротником легкого свитера, обжигал мне кожу. Я боялась, что Делия каким-то образом узнает о существовании ключа и тоже его заберет.

— Теперь тебя ждет прогулка. — Она указала на дверь.

— Ты с ума сошла? — Я вскочила и двинулась к гостиной. Мне следовало бежать со всех ног, но я все еще не могла отделаться от привычки слушать свою тетку.

— Мам!

Делия железной хваткой взяла меня за руку.

— Она тебя не услышит.

Я попробовала вырваться, моя кожа горела под ее пальцами.

— Зачем тебе все это?

— Не делай вид, что ты настолько глупа. — Делия бесцеремонно потащила меня на улицу. Я вырывалась, но под розовым драповым костюмом скрывались стальные мышцы. Не зря в сериале про копов, который я смотрела у бабушки, говорили, что люди под действием аффекта приобретают нечеловеческую силу. — Ты ведь сложила два и два, разве нет?

Вот теперь все кусочки пазла встали на свои места. Комната в бабушкином доме, где Делия чуть не умерла. Мокрые следы на простынях в маминой постели. Рай, шпион из страны фей, живший в доме с моего рождения. Все это началось задолго до моего появления.

— Твоя жизнь. Они спасли твою жизнь.

— Не забывай о самом интересном, — сказала Делия и тут же пропела руладу безупречным голосом, который принес ее пластинкам рекордные продажи. — Думаешь, это мой голос?

Я прошептала:

— Он принадлежал маме…

Она резко толкнула меня и потянулась к ручке двери. Под тяжестью моего тела сетка от комаров порвалась, и я упала на мощеный дворик, ударившись головой о землю. Перед глазами замелькали пятна.

— Что тебе от меня надо?

Ее жестокие глаза сверкали.

— Я хочу, чтобы ты исчезла.

Делия захлопнула дверь и закрыла ее на замок.

Я застонала и медленно села, подтянув босые ноги. Возле двери я заметила металлическую пластинку, на которой что-то дымилось. Тимьян! Она жгла тимьян, она вышвырнула меня из дома!

Я едва успела подумать «моя чертова тетушка предала меня», как заметила, что на заднем дворе меряет ногами землю создание с темными волосами. У его ног скулила сотня собак, похожих на Рая. Некоторые из них были поджарыми, как гончие, некоторые — огромными, как мастифы, но все такого же цвета, как Рай.

Существо не отбрасывало тени, его едва удавалось рассмотреть на фоне деревьев. На нем была старая облегающая одежда разных оттенков зеленого и коричневого. Короткая куртка и узкие штаны были сшиты из кожи, рукава — из замши или мха. Со штанин и рукавов свисали связки высушенной травы, словно оборки на викторианском костюме или наряде огородного пугала. Казалось, он сделан из земли и с легкостью вернется в землю, но его лицо обладало такой же совершенной симметрией черт, как лицо Рыжего Придурка и Элеонор.

Он смотрел то в одну сторону, то в другую, не замечая меня. Я могла попробовать вернуться в дом, но в окне застыл зловещий силуэт Делии. Поколебавшись какое-то мгновение, я обратилась в бегство. Я неслась по двору, а в памяти всплывали слова, которые когда-то сказала бабушка: «Собаки охотятся только на тех кошек, которые убегают».

Добежав до сада соседей и петляя между терракотовых горшков, я услышала протяжный вой. Ужасный звук. Собаки начали охоту. Секунду спустя масса белых тел прорвалась через ограду. К тому времени я уже неслась по полю за соседским двором, сминая ногами прохладную траву.

Солнце обжигало. Я пробиралась через заросли травы, доходившей мне до пояса. Снова раздался высокий протяжный вой, больше похожий на птичий щебет, чем на лай гончих. Мастифы поддержали гончих низким мелодичным лаем.

Я сорвала с себя свитер и прибавила скорости, однако собаки нагоняли. У меня не было шансов выбежать на дорогу. Меня поймают раньше, чем я добегу до пастбища. Я слышала, как они приближаются.

«Я могу быстрее», — с яростью подумала я. Гончие быстры, но я быстрее.

И я их обогнала. Перепрыгнув через кусты, я очутилась на потрескавшейся дороге. Легкие разрывались, ноги болели. Я пыталась найти на пастбище то, что мне показала Уна. Томас-Рифмач должен быть где-то здесь.

Я оглянулась. И зря — свора белых псов заполонила дорогу, словно волна. Позади них неторопливо шагал Охотник.

Только бы он был тут. Только бы Томас-Рифмач был тут.

Никакой гарантии, что если я найду Томаса-Рифмача на коровьем пастбище, то он мне поможет, однако иной надежды не оставалось. Я видела, как близко Уна могла подобраться к ключу; не хотелось думать о том, что со мной сделает свора гончих.

Задыхаясь, я добежала до края пастбища. Хоть бы здесь была проволочная ограда… Забор оказался деревянным. Черт побери законы нашей страны, запрещающие уродливые заборы!.. Я перебралась на другую сторону, не так проворно, как мне хотелось бы, и внезапно поняла, что стою перед холмом из видения Уны.

Позади меня собаки одним прыжком перелетали через забор. Я снова повторила: «Я быстрее. Я найду Томаса. Я буду в безопасности».

И побежала вверх по холму. Мои мышцы стонали от напряжения, а сзади приближались собаки. Я едва успела рассмотреть неровный круг из грибов, росших на вершине холма. Вот оно. Я прыгнула в круг за секунду до того, как собачьи клыки сомкнулись на моей ноге.

Все вокруг стихло. Нет, не совсем стихло. Я будто вставила в уши затычки. Разъяренный вой псов не стих, но казалось, что он доносится издалека.

Я осмотрелась. За кругом из грибов виднелось широкое поле, кончавшееся у дороги. А там, где должны были бежать собаки, мелькали только светлые и темные пятна. Может, просто в глазах рябит?

— Умеешь ты эффектно появляться. У Нее тоже впечатляющая свита, хотя и не такая мохнатая, как у тебя.

Я поняла, чей это голос, еще не успев повернуться. Как и в видении, у Томаса-Рифмача были длинные волнистые волосы, и добродушные глаза окружали морщинки. Высокий и худой, одетый в разноцветный балахон с дюжиной пуговиц и облегающие кожаные штаны, он сидел на земле, скрестив ноги; длинная тень выходила за пределы круга из грибов.

Я с облегчением выдохнула:

— Вы здесь.

Он озадаченно улыбнулся.

— Конечно, я здесь. Более того, ты тоже здесь.

— Вы знаете, кто я?

— Дейдре Монаган. Все знают, кто ты. — Томас говорил протяжно, с шотландским акцентом. — Даже если бы я не знал тебя в лицо, факты, — он указал на почти невидимых гончих, кружащих снаружи, — говорят сами за себя.

Я побоялась спрашивать, что он имеет в виду. Может, он хотел сказать, что гончие не смогли проникнуть в круг за мной. Или то, что меня преследует целая свора. Наверное, последнее ближе к правде.

— Вы и вправду не умеете лгать?

— Да. Но, знаешь, то же самое я бы сказал, если бы лгать умел. — Томас пожал плечами и посмотрел на мою длинную тень; та дрожала, невидимые тела проходили сквозь нее за пределами круга. — Если угодно, я позволю тебе прочитать мои мысли.

Предложение казалось заманчивым, но мне не хотелось добавлять к сумбуру в моей голове воспоминания кудрявого барда с шотландским акцентом.

— Поверю на слово. Уна, одна из даоин ши, сказала, что мне стоит с вами поговорить, и показала это место.

— Обычно их племя недружелюбно относится к людям.

Все тело болело от попыток удержать собак вне круга. Я вспомнила ощущение силы, непобедимости, которое испытала, когда усилием мысли завела Буцефала. Если бы только охоту на меня начали ночью…

— Я здесь часто бываю, — сказал Томас. — Всем известно, что отношения у меня с Королевой натянутые. Но почему фея решила, что нам нужно встретиться?

Я почувствовала укол неприязни.

— Я надеялась, что вы сами знаете.

Томас посмотрел на меня, с отсутствующим видом выдергивая траву возле ног.

— Итак… что бы ты хотела узнать?

На этот вопрос существовала тысяча ответов, но я начала с того, который больше всего меня волновал.

— Почему она желает мне смерти? Если бы она не вмешалась в мою жизнь, я бы никогда не узнала о своих способностях.

Томас пораженно посмотрел на меня.

— Ты думаешь, она желает тебе смерти, потому что ты умеешь делать это? — Он показал на границу круга, где едва заметно мелькали лапы. Мои силы иссякали, контроль над кругом ослабевал. — Дитя, телекинез — всего лишь симптом. Существует много людей, способных зажечь огонь без помощи спичек.

Мне не понравилось слово «симптом». Будто мы говорим о болезни.

— Симптом чего?

— Ты не задумывалась, почему Королева оказалась так близко от тебя? Почему твой порог обивает столько фей?

Я почувствовала себя идиоткой.

— Я думала, их вообще много.

— Они здесь из-за тебя. Феи не похожи на людей. Их королевство и тела не имеют определенного места в пространстве.

Я воспользовалась возможностью показать, что кое-что понимаю.

— То есть они используют энергию грозы или человека, чтобы появиться?

Томас одобрительно кивнул, взмахнув кудрями. Я подавила желание протянуть руку и пригладить их.

— Точно. Фей притягивает определенный вид энергии. Они словно планеты-спутники вращаются вокруг своего солнца. Королевство фей строится вокруг монарха, обычно человека, который излучает такую энергию.

Все становилось на свои места.

— И Королева убивает всех, кто притягивает Их так же, как она?

Он кивнул.

— Телекинез — всего лишь побочный эффект такой способности.

— Значит, Королева здесь? Где-то неподалеку? Или в Ирландии? Я хочу сказать, она же человек? Ее не притягивает моя энергия?

— Они называют смертных, излучающих такую энергию, клеверными, потому что клевер тоже притягивает фей. — Томас покачал головой. — Нет, ее тоже к тебе притягивает, как и меня. Чем больше времени мы проводим в стране фей, тем больше становимся похожими на них. Это значит, что нас тоже притягивают клеверные. Да, она близко, и приближается с каждым часом. Чем сильнее ты становишься, чем ближе солнцестояние, тем ближе она к тебе. Когда граница между мирами станет совсем тонкой, она не сможет тебе не показаться.

Ужасная мысль. Ладно, обдумаю ее позже.

— Значит, Люка Диллона тоже ко мне притянуло? Ты знаешь, кто он?

Глаза Томаса стали мрачными, что противоречило его добродушному лицу.

— Галлогласс Королевы? Все знают, кто он такой. Когда человек живет с феями, он не умирает, но перенимает их слабости. Люку Диллону не нужно жить с ними, чтобы оставаться молодым, как мне. Он не может постареть. — Лицо Томаса казалось озабоченным. — Ходят слухи, что он тебя любит.

Я сглотнула.

— И что ты любишь его. Дитя, это опасная игра.

— У меня нет выбора. — Мой голос прозвучал непроизвольно холодно. — Я не по своей воле оказалась клеверной. Если хотите знать мое мнение, это ужасно нечестно. Я не умерла, поэтому она украла моего лучшего друга и Люка. Разве это справедливо?

Томас лег на траву, глядя в глаза одной из гончих. Их стало легче различить, чем раньше.

— Не вини меня. Я уже наказан за несогласие с ее мнением о жизни и смерти. Поэтому и сижу в кольце грибов, разговаривая с ее последним врагом, вместо того, чтобы целовать ей руки.

Я не могла больше сдерживать ярость.

— Как насчет моего лучшего друга? Она отпустит его, только если я умру?

Томас постучал по воздуху на границе кольца из грибов. Раздался звук, будто он постучал по стеклу. С другой стороны донесся вой, и зубы клацнули возле его пальца.

— Волынщик? Он слишком хорош для этого мира. Такой волынщик может привлечь неподобающее внимание. Хуже, чем внимание фей. Я слышал от многих, что ему безопасней было бы умереть.

— Умереть? Ну, уж нет! — рявкнула я. Мои пальцы начали дрожать. Бессознательная попытка удержать собак на расстоянии слишком быстро выкачивала силы.

Томас с сочувствием посмотрел на меня.

— Дитя, мне жаль, но она никогда не позволит тебе сохранить жизнь, пока сама жива. Ты подвергаешь опасности ее существование. Одна из вас должна умереть.

Я смотрела на него, слушала его слова и пыталась сохранить кольцо непроницаемым. Казалось, я смотрю сериал: «Один из вас должен умереть. Город слишком мал для вас обоих».

Я больше не могла сдерживать псов. Я слишком ослабла.

— По правде говоря, — добавил Томас, — я бы предпочел, чтобы умерла она.

Только спустя мгновение я поняла, что он имеет в виду. В тот же момент невидимые стены рухнули, и свора собак ворвалась в круг, затопив волной все пространство и плотно прижимаясь к моим ногам.

Запах тимьяна стал невыносимым.

Восемнадцать

Невыносимо было чувство давления собачьих тел. Невыносимо было чувствовать прохладу их шерсти, удушающий запах трав и клевера. Невыносимо было слушать завывания мастифов и резкий лай гончих: наша добыча, мы догнали нашу добычу.

Ко мне приближался Охотник, и собачьи тела расступались перед ним, словно вода. Его шаги заглушала какофония собачьего лая. Я еле расслышала, как он приказал: «Молчать».

Лай стих. Тишину нарушал только шум проезжавших по дороге машин. Можно было закричать, но зачем? Водители никого, кроме меня, не увидят.

Охотник остановился на расстоянии вытянутой руки. Он не напоминал человека, и от странности его вида захватывало дыхание. Глубоко посаженные глаза были бездонными, как у ястреба. Золотые пряди были золотыми в буквальном смысле слова и поблескивали среди обычных темных волос. На шее виднелись странные черные рисунки, похожие на татуировки.

— Дейдре Монаган.

При звуке его голоса меня мгновенно закружил вихрь воспоминаний: Люк смотрит на тела своих братьев во рву, Охотник убеждает его уйти. Охотник с бесстрастным лицом прижимает Люка к земле, пока фея с песнопением надевает на его руку обруч. Охотник вытаскивает Люка из колодца и без тени злобы говорит: «Тебе предстоит много работы». Охотник со склоненной головой и закрытыми глазами слушает игру флейты. Охотник тащит окровавленного Люка в большую комнату, оставляя за собой алый след.

Томас прошептал мне на ухо:

— Только Люк может убить тебя, пока ты под защитой железа. Будь смелой, дитя.

Охотник посмотрел на него.

— Томас-Рифмач, сохраняй молчание.

Судя по ауре древности, он охотится уже тысячи лет. Его странность пугала меня больше, чем злой смех Элеонор. Я боялась заговорить: наверняка нужно следовать какому-то протоколу.

— Что тебе нужно, Охотник? Разве для твоей своры нет более достойной дичи?

В его глазах мелькнуло странное выражение.

— В самом деле. — Он изучал меня сквозь полуопущенные ресницы. — В самом деле, ты слишком легкая добыча.

— Ты не можешь ее убить, — сказал Томас. — Так зачем охотиться?

— Повелеваю тебе замолчать, Рифмач. — Он снова повернулся ко мне, и, казалось, молчание затянулось на века. В конце концов, он потянулся к бедру и вытащил длинный кинжал с вырезанными на рукоятке головами животных.

— Дейдре Монаган, ты — клеверная и должна умереть.

Не настолько я испугалась, чтобы сидеть и покорно ждать удара. Я сделала шаг назад, чуть не споткнувшись о тела гончих.

— Я знаю, ты не ударишь меня кинжалом.

Томас поморщился, по всей видимости представив, каким болезненным, если не смертельным, будет удар.

— Сними с себя железо, — приказал Охотник. — Я чувствую его запах.

— Черта с два! Держись от меня подальше.

Лицо Охотника не дрогнуло — что тратить нервы на жалкого кролика, который норовит увернуться. Он сделал шаг вперед, немного подняв кинжал, и повторил:

— Сними с себя железо.

Я посмотрела на край поля. День клонился к концу, и наползала тьма, хотя еще не смеркалось. Но какая-то часть меня ощущала приближение ночи и впитывала ее энергию.

Я подняла руку, и кинжал стрелой полетел к моей ладони. Кончик лезвия рассек кожу, и я вздрогнула. Однако кинжал не выронила и направила его на Охотника.

— Возвращайся к ней и скажи, что мне нужен мой друг. И я желаю видеть Люка.

Охотник прищурился, будто он силой мысли пытался вырвать кинжал из моей руки.

— Я никогда не отпускаю свою добычу.

— Меня ты отпустишь. — Я удерживала кинжал. — Передай ей мои слова. — Я вытянула к нему другую руку, представив, что в грудь Охотнику упирается гигант. Я толкнула Охотника, вложив всю энергию, которую могла собрать в темноте, еще не ставшей тьмой.

Охотник полетел вниз по холму.

— Уходи, или я сокрушу тебя, — солгала я. У меня еле хватало сил держать кинжал. Оставалось надеяться, что Охотник поверит в мою угрозу.

Он долго смотрел на меня.

— Свора, за мной.

Волна серебристых тел устремилась за ним. Вытянув дрожащую руку, я ждала, пока они не скроются из вида.

— Он ушел? — в конце концов, прошептала я.

Томас кивнул, не в силах поверить в произошедшее.

— Да.

— Отлично, — сказала я и рухнула на землю.

Во сне я лежала на холме в кольце грибов, сиявших белым в свете звезд. Меня окружала тьма, укачивая, как в колыбели. Я глядела на мириады звезд и на диск луны, белый, словно мел. Я знала, что сплю, потому что на поверхности луны мне виделись птицы с белыми крыльями, переплетенными между собой в невозможном пазле. От их красоты хотелось плакать.

Я не сразу поняла, что рядом кто-то есть, и сначала услышала вздох. А потом повернула голову.

— Я думала, ты умер.

Люк казался усталым. На его лице засохли струйки крови, в голосе звучала странная тоска.

— Боюсь, что нет.

Я проглотила слезы. Они комом стали у меня в горле.

— Я бы так хотела, чтобы ты был рядом.

Сев рядом со мной, он теплыми руками взял мои замерзшие ноги, грязные от пробежки босиком.

— Да, милая, я тоже. Но я рад и сну. Ты замечательно придумала.

Перед тем как заснуть, я ни о чем не думала. Я упала на траву, мечтая, чтобы поскорее наступила тьма.

Я села, придвинувшись ближе к Люку. Он обнял меня и прошептал на ухо:

— Не позволяй Им отнять мой секрет. Это все, что я смог тебе дать.

В его голосе звучало отчаяние. Я искренне сказала:

— Все, что мне от тебя нужно, это ты.

Люк протяжно вздохнул.

— О Ди, я никогда так сильно не жаждал свободы, как сейчас. Я и не подозревал, что будет так больно.

— Я спасу тебя.

Он отстранил меня, держа за плечи, и посмотрел мне в глаза.

— Не важно, что я буду говорить потом, помни: я никогда не причиню тебе боль. Я не способен причинить тебе боль.

Не знаю, Кого он хотел убедить, меня или себя самого.

— Скажи, что мне делать, — попросила я.

Люк нахмурился, и я подумала, что он не ответит.

— Доверяй себе.

Я не могла доверять себе. Каждый раз, когда я доверяла себе, я проникала в чьи-нибудь мысли, заводила машину на расстоянии или падала в обморок. Я не ведала, что творю. Я, словно ребенок с пистолетом, играла с силами, которые не могла контролировать. Я отвела взгляд от птиц на поверхности луны, подумав, что они воплощают все, чего я не знаю.

— Прекрати, — сказал он. — Я знаю, у тебя все получится. Ты умная девушка, Ди. Самая умная из тех, что я встречал.

— Ум мне не поможет, — резко ответила я, отвернувшись. — Я могу многое вычитать из книг, многому у кого-нибудь научиться. Но как понять то, что происходит? Насколько я знаю, в книгах о таком не пишут.

— Ты вечно на меня злишься, — покачал головой Люк. — Даже во сне.

Я посмотрела на его усталое бледное лицо, в бледно-голубые глаза, отражавшие лунный свет. В темноте он казался уязвимым, как все смертные. Я вздрогнула.

— Я боюсь, что все испорчу и потеряю вас обоих.

— Научись доверять себе. Тебе не нужны советы.

Может, нужны. Может, я не готова к независимости, к которой так стремилась. Я закрыла лицо руками, не в силах смотреть на свет.

Люк взял мое запястье и мягко произнес:

— Помни, ты можешь все, чего захочешь. А теперь давай попрощаемся. Я не знаю, увидимся ли мы еще.

От его слов я вздрогнула. Прежде чем он меня поцеловал, сильно прижавшись губами к моему рту, я заметила, как на его щеке блеснула мокрая дорожка. Обхватив Люка за шею, я держала его, а он целовал меня снова и снова. Его слезы оставили на щеке еще одну дорожку и смешались с моими.

Затем он потянул меня за собой на траву, прижавшись ко мне стройным телом, и прошептал:

— Прощай, красавица.

Лунные птицы запели тоскливую песню, полную одиночества. Дюжины голосов выводили странную мелодию. И тут я проснулась.

Девятнадцать

— Просыпайся, девочка, уже почти солнцестояние.

Я открыла глаза и посмотрела в небо. Луна из сновидения исчезла. Моя кожа была влажной, в желудке бурчало. Хотя Томас исчез, я была не одна.

Рядом сидели три феи ростом с ребенка, обнаженные, если не считать ожерелий из цветов. Они оборвали траву возле меня и усыпали ею мои ноги. Я начала отряхивать джинсы, и они засмеялись.

Их маленькие лица были так очаровательны, что я тоже засмеялась.

— Очень забавно, — сказала я.

Они вскрикнули от радости, вскочили и стали тянуть меня за руки.

— Вставай, вставай, будем танцевать!

Я не хотела отказываться, но слышала о людях, которые танцевали с феями до беспамятства. Скрывая беспокойство, я вежливо предложила:

— Вы танцуйте, а я посмотрю.

— Ты такая светлая и красивая, — сказала одна из них, благоговейно касаясь моих волос. — Мы хотим, чтобы ты потанцевала с нами. Мы хотим увидеть, как ты танцуешь.

Они напоминали детей, маленьких безнравственных детей. Я протянула руку.

— Мне нужны цветы.

Феи снова завизжали от удовольствия и повесили мне на шею гирлянду цветов.

— Теперь потанцуем?

Я покачала головой.

— Танцевать буду я, а вы смотрите. Потом я посмотрю, как вы танцуете. Справедливо?

Они рассмеялись, словно дети на игровой площадке. Звезды на небе и тусклые грибы в траве освещали их счастливые лица.

— Очень умная девочка.

Справедливее некуда! Их слова напомнили мне о Люке. Не обращая внимания на глухую боль в груди, я встала и поправила гирлянду. Посмотрев на трех маленьких фей, которые стояли, обнявшись, я спросила:

— Музыка будет?

— Музыка! Да! Ей нужна музыка!

Одна из фей захлопала в ладоши и затопала ногой, громко и ритмично, вторая стала издавать низкий мелодичный звук. Третья запела на незнакомом языке. Это была джига. Я начала отбивать чечетку, стараясь не наступать на грибы. Думаю, я неплохо справилась: я хлопала в ладоши и била ногами в безумном ритме, как могла бы танцевать Уна. Закончив, я обнаружила, что задыхаюсь.

— Ты светишь ярче луны, — сказала одна из фей. — Ты останешься жить с нами?

Я покачала головой.

— Нет. Но я спою вам песенку. Короткую. Хотите послушать?

— Да! Да! Она нам споет! — Они захлопали в ладоши от радости и уселись вокруг меня. Я не знала песен, которые были бы такими же разнузданными, как их песни. Я спела им «Марш Брайана Бору», быстрый, энергичный и печальный. Узнав мелодию, феи загикали и начали танцевать. Они двигались в такт, словно одно целое, кружили друг вокруг друга, хлопая в ладоши после каждого поворота. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь испытывал такое удовольствие от танца. Закончив, они захлопали в ладоши и обнялись.

— Я хочу подарить тебе кое-что, — сказала одна фея.

— Что-то, что мне нужно? — с подозрением спросила я.

Они расхохотались над мои вопросом, и я тоже засмеялась. Мне показалось, что я им понравилась.

— Я прошепчу тебе на ухо.

Я нахмурилась, не зная, можно ли им доверять. В конце концов, я наклонилась, так, чтобы фея доставала мне до уха. Я почувствовала сладкий цветочный запах. Она прошептала:

— О'Брайан.

Остальные феи взвизгнули и закрыли рты руками, будто услышали что-то неприличное.

— О-хо-хо, ты сгоришь за это!

Увидев мое озадаченное лицо, они рассмеялись:

— Она не знает!

Я подняла бровь.

— Это фамилия.

Они снова завизжали, захлопали в ладоши и закружились. Фея, которая прошептала мне имя, прикусила губу. В ее глазах сиял опасный озорной огонек.

— Ты не забудешь мои слова?

— Не раньше, чем ты их сама забудешь, чертенок, — ответила я.

Они повалились на землю, обессилев от смеха, — младшеклассники, которых поймали на курении за спортзалом.

Я терпеливо улыбнулась.

— Мне пора. Я должна спасти друга. Вы знаете, где он?

— Который? Тот, что истекает кровью? — уточнила одна из фей. — Или твой любовник?

Она показала на область гениталий, и я закатила глаза. Ну точно как подростки.

— Оба.

— Конец приводит к началу, — сказала та, что прошептала «О'Брайан».

— Очень загадочно. Спасибо.

Они снова расхохотались.

— Потанцуешь с нами еще?

— Если останусь жива, занесу себе в ежедневник, — пообещала я.

Летнюю ночь наполняла музыка. Из сотни разных направлений доносилась сотня разных мелодий. Я спешила к дому родителей. Лучи света разрезали тьму — это развлекались феи. Меня не оставляло впечатление, что за мной наблюдают, но ко мне никто не подошел.

Ноги буквально отваливались. Я сбила их до крови, когда убегала от псов, и прогулка босиком к дому родителей была не намного приятней. В комнате родителей горел свет, машина Делии все еще стояла на парковке. Интересно, какую лапшу она навешала им на уши, чтобы объяснить мое отсутствие?

Я разрывалась между желанием забрать кроссовки и страхом встретиться с Делией. Вспомнилась фраза маленькой феи: «конец приводит к началу». Существовало бесчисленное количество способов истолковать ее слова, но я знала, где для меня все началось. В школе, где я встретила Люка. И если я хочу туда пойти, мне нужна обувь. Точка.

Я пробралась к двери на кухню и подергала замок. Не заперто. Я почувствовала укол совести. Наверное, мама не заперла кухню на случай, если я забыла ключ. Но я не могла сказать родителям, что со мной все в порядке, если хочу продолжить поиски Люка и Джеймса.

На темной кухне мне пришлось подождать, пока глаза привыкнут к тусклому свету от электронных часов на микроволновке.

Мои кроссовки валялись там же, где я их оставила после поездки с Сарой. Я натянула их на босые ноги и оглядела кухню — боялась притаившейся и готовой напасть Делии. Тетку я нигде не обнаружила, зато увидела ее сумочку. Мне пришла в голову опасная мысль. Обыскать сумочку я успела за пару секунд. Я осторожно вытащила ключи, стараясь, чтобы они не звенели, схватила пригоршню маминых печенюшек и выбралась на улицу, не веря в собственную дерзость.

Оглянувшись на дом, чтобы убедиться, что за мной не следят, я открыла машину Делии. В ней воняло ее духами, отвратительными, как и она сама. Почти пустую банку с бабушкиным варевом я положила на пассажирское сиденье.

Сучка. Надо будет расколошматить машину, когда я закончу с делами.

Я сунула ключ в замок зажигания и представила, как машину окутывает непроницаемое покрывало.

— Тише, — пробормотала я и повернула ключ.

С едва слышным свистом двигатель пробудился к жизни. Снова посмотрев на дом, чтобы удостовериться, что никто не услышал шум, я выехала со двора.

То, что я делаю, выходит за рамки закона.

Я засунула в рот печенье, чтобы подбодрить себя.

Отъехав от дома, я включила фары и направила машину к школе. В проигрывателе стоял диск с записями Делии, так что я включила поиск радиостанций и нашла рок-волну. Мне требовалась поддержка тяжелых басов и рычащих гитар. Я закинула в рот еще печенье. Стало легче: я и не думала, что так проголодалась. Расставим приоритеты. Что мы имеем? Зловещую Королеву фей с маниакальными наклонностями. К сверхъестественной задаче нужно подходить как к любой другой: как к сложной задачке по математике; как к мелодии, которую почти невозможно приручить; как к этюду, на котором можно сломать пальцы. Раньше мне удавалось справляться со сложностями, разбивая задачу на несколько этапов.

Ладно. Мне предстоит встретиться с Королевой. Что я о ней знаю? Ничего, кроме того что она похожа и на человека, и на фей, потому что долго прожила среди них. Можно не тешить себя надеждой сыграть на ее чувствах. Или стоит обратиться к ее человеческой стороне, если в ней осталось что-то человеческое?

Вот только как это сделать… Я взяла еще одно печенье.

У уличного фонаря возле школы горел большой костер. В мигающем оранжевом свете бился и рычал черный бык, в то время как рогатые твари голыми руками бросали пылающие угли на его бока и голову. Я буквально физически почувствовала, как тонка грань между человеческим миром и миром фей. Она словно покрылась трещинами, истончилась и стала особенно хрупкой.

Действие разворачивалось прямо передо мной. Чтобы попасть в школу, нужно было выйти из машины. Я обратилась к небесам с молчаливой молитвой: «Я идиотка. Пожалуйста, не дай мне умереть из-за черной коровы».

От лобового стекла отлетел горячий уголек, оставив на капоте черное пятно. Я чуть не выругалась, но вспомнили, что это машина Делии. Рогатые твари расхохотались, будто подшутили над кем-то, кто их не видит.

Я схватила банку с пастой с заднего сиденья, открыла дверцу и вышла к ним. Я смелая. Вспомнился случай, который произошел, когда мне было лет тринадцать. Соседские мальчишки швыряли грязь в раненую птицу и смотрели, как она бьется в агонии. Я долго стояла, думая, что им сказать, в отчаянии от собственной нерешительности и их жестокости. Потом рядом со мной появился Джеймс и произнес: «Неужели вы думаете, что это лучший способ растратить свою ничтожную жизнь?»

Почерпнув мужество в воспоминаниях, я приняла вид Снежной королевы. Мой голос источал презрение:

— Хорошо проводите время?

Рогатые твари обернулись ко мне. Их узкие, черные как смола тела, казалось, поглощали свет, а не отражали его.

— Клеверная, — прошипела тварь. Это был тот же голос, который разговаривал с Люком. — Она — клеверная.

— Да, — признала я, не отходя от машины. От испуга подгибались ноги. — Думаю, в ночь всех ночей можно заняться более интересными вещами.

Губы твари исказила улыбка. Я вздрогнула, заметив, что под ее бровями нет глаз, только пустые глазницы. У других тоже не было глаз.

— Твоя правда. Например, мы можем трахнуть тебя.

— Иди к черту.

Возможно, мои слова звучали смешно — эти твари сами напоминали дьяволов. Но их главарь ответил всерьез, и его голос прозвучал, как шепот тысячи голосов:

— Черт не страшен тем, у кого нет души.

Другая тварь, такая же высокая, со слишком большим количеством позвонков в хребте, предложила:

— Подойди к огню, скажи нам, чего хочешь. Предлагаю обмен: тело Водяного Быка, — он указал на огромного быка, — на твое тело.

Я открыла крышку банки.

— У меня есть идея получше. Отпустите быка, или этой ночью вам уже не придется веселиться.

Та тварь, что угрожала меня трахнуть, приблизилась странной походкой.

— Сейчас ты лжешь, клеверная.

Я набрала пригоршню зеленого месива, стараясь не думать, какое оно противное (такое ощущение, словно берешь пригоршню свежего собачьего дерьма), и бросила в него.

В первый миг ничего не произошло, и я подумала: «Бабуля, ты меня подвела». Затем тварь судорожно вздохнула, повалилась на землю и затихла.

Я подумала, что мне станет плохо. Вместо этого я чувствовала облегчение. Я показала банку остальным.

— Осталось немного. Но на вас хватит. Попробуете?

Одна из тварей прошипела:

— Зря ты желаешь Водяному быку свободы. Он утащит тебя к воде, и твоя жижа тебе не поможет.

Я посмотрела в расширенные зрачки быка. Его огромное тело содрогалось, освещенное костром и серо-зеленым светом фонаря. Это существо принадлежало другому времени и другому месту.

— Я не боюсь. — Я заставила себя перешагнуть тело твари, которую убила. — Уходите.

С сердитым жужжанием, словно пчелы, твари отошли к огню, всем видом выражая почтительный страх. Они зашли в костер, и их тела сразу же обратились в пепел.

Бык опустил голову и ударил копытом, глядя на меня огромными умными глазами. В нем ощущалось что-то древнее и чистое, и моя душа наполнилась сожалением о неуловимом прошлом, которое я никогда не знала.

Я слегка поклонилась.

— Пожалуйста.

Бык раздул красные ноздри и исчез в ночи.

Кожу покалывало. Вокруг кишели феи. Нужно было возвращаться к началу, пока не стало слишком поздно.

Книга пятая

Любимая, я

Прикрою тебя от ветра, дождя и от града.

Но пули летят

Быстрее, чем град.

Умрешь — я умру с тобой рядом.

«Нед с холма»

Двадцать

Двери школы оказались закрыты, но светила луна, и мне не о чем было беспокоиться. Хватило одной секунды, чтобы мысленно взломать замок, а потом аккуратно защелкнуть его за собой. Внутри коридор освещался болезненным голубовато-зеленым флуоресцентным светом, и двери в классные комнаты смотрелись черными прямоугольниками на фоне стен. Я почувствовала знакомый запах сотни студентов, книг и еды из столовой, и живот свело от тревоги. Я словно никуда не уходила. Потребовалось время, чтобы собраться с духом и напомнить себе, какой сильной я стала.

Куда идти? Фея сказала, что конец начинается в начале. Но где оно, начало? В туалете, где Люк нашел меня в обнимку с унитазом? На скамье во дворе, где мы флиртовали?

Нет. Конечно же, нет. Все началось, когда мы вышли на сцену перед залом, полным людей. Именно тогда я впервые использовала свои способности, сама об этом не догадываясь.

Я пошла к залу по скрипящим под ногами половицам. Все казалось подозрительным. Я прислушивалась, не раздастся ли шум других шагов, хотя вряд ли могла услышать их из-за скрипа. Я заглядывала в каждый дверной проем, чтобы убедиться, что на меня никто не нападет. Но школа была покинутой и пустой. Вспомнились слова Люка: «Доверяй себе».

Его голос словно придал мне сил, и я расправила плечи. Я сильная.

А вот и двери в концертный зал.

Кресла утопали во тьме, однако сцена был освещена, словно шло представление. В углах сцены виднелись фрагменты декораций от постановки «Сна в летнюю ночь», в центре был очерчен круг, в середине которого лежало что-то темное.

Я точно знала, что лежит в круге. Мне хотелось ринуться вперед, но разум говорил, что меня ждет ловушка. Зачем еще класть Джеймса в луч прожектора, как не для того, чтобы заманить меня на сцену?

Я осторожно пошла вдоль темного ряда кресел, принюхиваясь, не появится ли запах тимьяна. Но зал был пуст, как и вся школа. Я дошла до лестницы на сцену и поднялась на гладкие деревянные подмостки. Я все еще была одна.

Чувствуя себе голой под ярким светом, я пробралась к кругу и узнала любимую футболку Джеймса. Я не видела его лица, но понимала, что меня ждет страшное зрелище.

Только бы он был жив.

Я присела и нерешительно дотронулась до его плеча.

— Пожалуйста, очнись.

Рыжий Придурок повернул ко мне голову и ухмыльнулся.

— Вуаля…

Я отшатнулась, скользя по гладкому полу, и Эодан сел. На нем была окровавленная рубашка Джеймса, на руке блестел обруч. Его позабавил мой ужас. Ноздри Эодана затрепетали, будто втягивая мой запах, и он облизнулся.

— Где Джеймс?! — прорычала я, делая шаг назад.

Мысль о том, что Эодан может до меня дотронуться, внушала такое же отвращение, как то, что на нем была футболка Джеймса. Он снял футболку, пока Джеймс истекал кровью. Я не могла перестать об этом думать.

— Что ты с ним сделал?

— Почти ничего. Основную работу сделала машина.

Отступать было некуда. Еще шаг — и я упаду вниз, в темноту.

Эодан с завораживающей скоростью оказался позади меня. От пряного запаха закружилась голова.

— Скоро я смогу до тебя дотронуться, — прошептал он мне на ухо. Пальцы Эодана потянулись к моей шее и замерли в миллиметре от нее, так близко, что я видела каждый узел и каждое пятно на кожаном браслете у него на запястье. Опять перед глазами возникло воспоминание Люка, как Эодан мучает девушку, и видение запятнанных кровью браслетов на его руках.

Сделай же что-нибудь. Сделай что-нибудь. Тут вмешался инстинкт. Я ударила ногой, но попала не по гениталиям, а в бедро. Я выбросила вперед кулак, надеясь выбить ему пару зубов. Он отступил на шаг и ухмыльнулся, склонив голову набок. Он был похож на злую безнравственную модель, ускользнувшую с обложки глянцевого журнала.

Я попыталась пробраться к середине сцены, чтобы дать себе больше места для маневра. Эодан насмешливо наблюдал за моими попытками ускользнуть.

— После того как Она наказала Люка за непослушание, я спросил, не отдаст ли он мне тебя. Я более чем уверен, что он сказал «да».

— Придурок.

Эодан облизнул палец и вытянул руку, указывая на что-то за моей спиной.

— Смотри под ноги, милая.

Я резко обернулась. О, черт, черт, черт… В обломках декораций с торчащими гвоздями и осколками лежало полуобнаженное тело. Мне не хотелось приглядываться к джинсам в темных пятнах, лицу в синяках… Я с трудом подавила рвотный позыв.

— Думаю, пробито легкое, — произнес ясный мелодичный голос. — Когда я принесла его сюда, он уже не дышал.

Прекрасная Элеонор благожелательно смотрела на меня. Ее элегантное белое платье было забрызгано кровью. Она слизнула кровь с ногтя. Земля под моими ногами покачнулась.

— О, снова дышит… — промолвила она таким чарующим голосом, что на глаза навернулись слезы. — Да он боец! Правда, Эодан?

Позади меня Джеймс хрипло вдохнул.

— Сука! — крикнула я. Как бы мне хотелось знать слова похуже.

Элеонор непонимающе нахмурилась.

— Я и забыла, как легко их расстроить…

В сердце вскипел и разросся гнев. Я чувствовала, что кожа вот-вот лопнет, не в силах сдерживать мою ярость. Рыжий Придурок снова двинулся вперед, и я взорвалась. Все, что пылало во мне, я вложила в удар. Эодан буквально перелетел через сцену и упал в оркестровую яму.

Элеонор прикрыла рот рукой.

— Ну, надо же. Как невежливо с твоей стороны. — Она покачала головой. — Милая, Ей это совсем не понравится. Если ты продолжишь в том же духе, Она придет и положит конец нашему веселью.

Веселье… У меня пропал дар речи. Как можно иметь дело с созданиями, у которых такое представление о веселье?

— Дейдре Монаган… — Элеонор словно пробовала мое имя на вкус. Из ее уст оно прозвучало элегантно. — Мне жаль, что ты не получаешь от происходящего удовольствия.

— Я здесь не для этого, — пробормотала я.

— Хорошо. — Элеонор звонко рассмеялась, и волоски на моих руках поднялись. — Ты здесь для того, чтобы вырвать своего друга из наших когтей. И вырвать Люка Диллона из Ее когтей. Я сразу поняла, что ты — амбициозная девушка.

Она подошла и провела пальцем возле моей щеки, так близко, что я почувствовала ее тепло.

— Но вряд ли ты обдумала все до конца. Помочь тебе разобраться в головоломке?

— Не стоит.

Элеонор рассмеялась, как будто я удачно пошутила, и вышла под свет прожектора. Раскинув руки, в испачканном кровью платье, она стояла, словно распятая королева красоты.

— Весь мир — театр. Было бы досадно упустить возможность сыграть на этой сцене. Давайте разыграем маленькое представление. Эодан, вставай, ты нам нужен.

Эодана не требовалось просить дважды. Моя яростная атака не повредила ни одного волоска из его модно уложенной прически.

— Смотрите, у нас даже есть реквизит. Свет, пожалуйста! — Элеонор хлопнула в ладоши. Звук отразился от стен, и маленькие огоньки светлячками порхнули с ее ладоней. Она подула на них, и они полетели в дальний угол сцены.

Моя арфа. Ее неожиданное появление раздавило меня. Значит, Они были в моем доме. Они взяли мою арфу. Я представила, как Делия с улыбкой открывает Им дверь.

— Ни одна пьеса не возможна без хорошего реквизита. — Элеонор протянула ко мне руку и жестом приказала сесть за арфу. — Сыграешь?

Я ответила сквозь сжатые зубы:

— Лучше посмотрю.

— Отлично. Я буду Дейдре. — Она поднесла руку к груди, и я почувствовала, как из меня высосали энергию. Передо мной стояла Дейдре, но говорила она голосом Элеонор. — Эодан, сыграешь роль обреченного и несчастного Люка Диллона?

— Я слишком красив… Впрочем, в роли Люка Диллона есть свои преимущества. — Он посмотрел на меня. Теперь я была готова защититься от оттока энергии. Но когда лицо Эодана превратилось в лицо Люка, я увидела, как тело Джеймса содрогнулось на куче мусора.

Элеонор нахмурилась, прекрасная даже с надутыми губами.

— Очень эгоистично с твоей стороны. Ему это повредит больше, чем тебе. — Она оглядела сцену. — Ты не участвуешь в пьесе, все остальные отмечают солнцестояние, так что в роли волынщика придется использовать тело.

Она снова хлопнула в ладоши.

— Нам нужна музыка!

Арфа начала играть мою аранжировку «Песни девушки». Элеонор запела.

Солнечный лучик заглянет в окно,

Но на душе моей будет темно.

Душу не радует солнечный свет,

Если со мною любимого нет.

Буду сидеть у окна я и ждать,

Буду судьбу я свою вопрошать:

Скоро ль услышу я голос родной?

Скоро ль любимый вернется домой?

Услышу ли я голос твой,

Вернешься ли домой?

Услышу ли я голос твой,

Будешь ли со мной?

Она замолчала и поднесла руку к груди.

— О, мой бесценный Люк, я так тебя люблю!

Эодан засмеялся. Его усмешка странно смотрелась на лице Люка.

— И я тебя люблю, милашка.

— Я освобожу тебя от цепей.

Эодан приблизился к Элеонор.

— А я освобожу тебя от одежды.

Элеонор улыбнулась.

— Это судьба, не правда ли? Мы сбежим вместе.

— Да, и сделаем еще кое-что вместе. — Эодан потянулся к руке Элеонор, но она отдернула руку и оперлась о нее подбородком, будто в глубокой задумчивости.

— Но как же мой отвергнутый возлюбленный? Волынщик умирает… — Элеонор с искренней грустью взглянула на тело Джеймса. — Знаю! Мы отведем его к доктору.

— Не в силах смертных противиться воле Божьей, — заметил Эодан.

Элеонор потянулась к Джеймсу и подняла его руку. Он испустил душераздирающий стон, услышав который я бросилась к нему. Элеонор жестом остановила меня, отпустила руку и печально сказала Эодану:

— Все бесполезно, Люк, любовь моя. Волынщику ничто не поможет. Оставим его и убежим.

Она потерла руки, будто втирая крем, и медленно их развела. Между ее пальцами возникло что-то похожее на грязного голубя.

— Я нашла твою душу. Я освобожу тебя.

Эодан сделал шаг вперед и театрально выпятил грудь.

— Верни мне ее.

Элеонор вдавила туманного голубя ему в грудь и снова запела:

Нет, не вернется любимый ко мне.

Голову он положил на войне.

Некого больше мне ждать у окна.

Сердце навечно сковала зима.

Не петь мне больше для тебя,

На арфе не играть.

Не петь мне больше никогда,

Тебя не обнимать.

Эодан широко улыбнулся, затем упал на сцену и закатил глаза. Элеонор притворилась, что утирает слезу, и обратилась к воображаемым зрителям:

— Вас, наверное, шокировал такой поворот событий. Почему мой возлюбленный лежит мертвый, хотя я освободила его? О, но вы позабыли, как стар галлогласс. Как же может остаться в живых тысячелетний юноша?

Она повернулась ко мне, и под моими чертами проступило ее собственное лицо.

— Теперь ты видишь, какую глупость затеяла? Его нельзя освободить, какими бы благородными ни были твои намерения. Либо сегодня, либо тысячу лет спустя, его душа отправится в ад. Я видела его жизнь, и поверь мне, он это заслужил.

Я застыла, глядя на Эодана, лежавшего на сцене. Я не могла пошевелиться, пока он не стал снова похож на себя. Эодан поднялся, с нескрываемым удовольствием наблюдая за моей реакцией.

Когда я решила, что хуже уже некуда, мне показалось, будто выключили свет и звук. За моей спиной упал занавес, ниспадая к земле бархатными складками. Потом зрение и слух ко мне вернулись, а занавес задрожал и поднялся.

С высоко поднятой головой вышла Королева. В том, что это именно она, не могло быть никаких сомнений: от нее исходило ощущение силы и древности, хотя ее лицо казалось таким же юным, как мое. Золотой обруч на мягких светлых волосах странным образом напоминал обруч на руке Люка. В ее присутствии любая женщина почувствовала бы себя уродиной. Древние глаза распахнулись. Я почувствовала отвращение: я словно заглянула в детскую коляску и нашла там змею.

Элеонор и Эодан низко, до земли, поклонились.

Королева окинула взглядом сцену: мою арфу, Джеймса на груде мусора, меня.

— Почему она еще жива? — К моему удивлению, ее голос звучал устало и немного напоминал голос Люка. Видимо, именно таким становится человеческий голос через тысячу лет жизни.

Эодан ухмыльнулся.

— Мы развлекались.

— Будете развлекаться, когда она умрет. — Королева смотрела на меня, будто не веря своим глазам. — Ты и есть Дейдре? Я думала, что, увидев тебя, пойму, почему Люк Диллон меня ослушался. Но ты… — она пожала плечами, — такая заурядная…

Ее слова прозвучали так по-человечески, что я осмелилась заговорить.

— Ты сама когда-то была заурядной.

Королева с недоумением спросила:

— Ты сравниваешь ценность своей жизни с моей? Ты — ничто. А я — все. Так вот почему ты не хочешь умирать? Думаешь, что твоя жизнь чего-то стоит? Твоя история была написана тысячу раз, и каждый раз она кончалась твоей смертью и смертью твоего любовника.

Она приблизилась ко мне, источая силу, которая заставила меня отступить. Неужели она права? Неужели мне суждено разделить участь героини из «Песни девушки»?

Внезапно я почувствовала, как что-то сжало мою лодыжку. Спустя мгновение я оказалась в воздухе вверх ногами, цепочка с ключом свисала с моей шеи. Я потянулась руками к веревке, но меня крепко держала наиболее очевидная из всех возможных ловушек.

По сцене разнесся смех Эодана. Не обращая внимания на мрачное лицо Королевы, он захлопал в ладоши, подошел и встал лицом к моему лицу. Между нами висел ключ.

— Я уже начал думать, что ты не попадешься.

Я почувствовала жар его пальцев, когда он потянулся и расстегнул цепочку с ключом.

Нет. Черт побери, только не это.

Я призвала тьму, клубившуюся во мне, чтобы швырнуть ее в лицо Эодана. Все что угодно, только бы он не забрал секрет Люка.

— Нет, Дейдре Монаган, — равнодушно сказала Королева. — Ничего не выйдет.

Стоило ей произнести мое имя, как я почувствовала себя опустошенной, бессильной, обездвиженной. Так вот почему феи держат свои имена в тайне.

— Теперь я могу с ней поиграть? — Эодан обращался к Королеве, не сводя с меня глаз.

— Он хорошо поработал и заслужил награду, — кивнула Элеонор.

Королева сделала небрежный жест рукой, будто говоря, что ей все равно, и Эодан сразу же полез перерезать веревку. Я пыталась что-нибудь придумать, но мои мысли ускользали, словно вода в песке, и только сердце продолжало бешено колотиться.

Я упала, не успев сгруппироваться, и боль пронзила сначала мою голову, потом левую руку. Я лежала в той же груде мусора, что и Джеймс, стараясь не потерять сознание. Я не могла двигаться. Не могла дышать. Боль в руке была невыносимой.

О Боже. Я посмотрела на руку и меня затошнило. Сквозь ладонь прошел длинный гвоздь, кончик выступал на несколько дюймов.

— Больно?

Эодан сел на меня и прижал мою целую руку к полу, не обращая внимания на поврежденную. Его глаза сияли, от тела исходил невыносимый жар, а запах тимьяна вызывал тошноту. Мне следовало испытывать ужас, но думать я могла лишь об одном — как хорошо, что Люк меня не видит.

— Думаю, мы позабавимся на славу.

При этих словах Джеймс рядом со мной пошевелился и сквозь стиснутые зубы едва слышно сказал:

— Слезь с нее.

— Милашка, тебе придется немного подождать. — Эодан потянулся к кинжалу на ремне. — Мне нужно заняться твоим другом.

С меня довольно. Он занес руку с кинжалом, а я напрягла все силы, которые остались, и ударила левой рукой с торчащим из нее гвоздем по смазливому лицу Рыжего Придурка. Кончик гвоздя вошел ему в щеку.

Он выронил кинжал и отшатнулся, дотронувшись до раны. Она была легче, чем у меня — ничего смертельного, однако в его глазах я прочитала обратное.

Из ранки вылез молодой зеленый росток, который превратился в лист. И еще один, и еще. Его щеку покрыли побеги, мгновенно выраставшие в чудесные белые цветы с желтыми тычинками, лиловые маргаритки с черными сердцевинами и маленькие розовые соцветия. За доли секунды невероятная красота родилась из грязи, которой был Эодан, принося жизнь и надежду. Он упал, превратившись в ворох цветов, с тихим шорохом разлетевшихся по сцене.

Я вытащила гвоздь из ладони и схватила ключ. Рука была вся в крови, но не болела. Дурной знак. Королева посмотрела на новоявленные цветы, потом на Элеонор.

— Время для шуток прошло. Приведи Люка Диллона.

У меня остановилось дыхание.

— С удовольствием, — сказала Элеонор, наступая на цветы, будто они для нее ничего не значили. Я склонилась над Джеймсом, заслонив его от Королевы, хотя понимала, что ничего не смогу сделать. Она знала мое имя.

Взгляд Королевы скользнул по моему лицу, по окровавленному ключу и по телу Джеймса.

— Ты недостаточно сильна, и сама это знаешь. У тебя не хватит сил, чтобы убить меня. И не хватит сил, чтобы править Ими.

Я положила руку на колено и, опустив плечи, ответила:

— Я не хочу править Ими.

Она пожала плечами.

— Тогда Они убьют тебя. Разве ты не слышала легенды? Разве не знаешь, что случается с клеверными, которые не могут управлять феями? Им вырывают глаза. Обездвиживают. Убивают.

Ее слова были похожи на правду. Я начала припоминать сказки своего детства. И вдруг погрузилась в воспоминание Люка: он играет какую-то безудержную мелодию в кругу фей, которые танцуют и бьют в барабаны. Я узнала Брендана, увидела улыбку Уны, услышала дикую красоту мелодии. Это было одно из самых чудесных воспоминаний Люка, и только ради него стоило читать мысли.

— Дейдре! — рявкнула Королева. — Ты уже проиграла. Положи ключ, и я обещаю, что твоя смерть будет быстрой.

Я нахмурилась. Что-то в ее словах напомнило мне легенду о третьей Дейдре, которую пел утром призрачный голос.

Но не успела я понять, почему это так важно, как вернулась Элеонор. Одна. Боже. Где же Люк? Неужели он мертв?

Выражение ее лица было непроницаемым.

— Пришли даоин ши, моя Королева. — Элеонор подняла изящно очерченную бровь, и я могла поклясться, что она сдерживает улыбку. — Требуют аудиенции.

Казалось, Королева удивлена. Но потом она усмехнулась.

— Даоин ши — никто. У них нет права требовать.

— Я так им и сказала, моя Королева. Но они утверждают, что клеверная спасла жизнь одному из их племени, Водяному быку, а закон гласит, что взамен его жизни они должны вручить спасителю дар.

Королева помрачнела, но не возразила Элеонор.

— Даоин ши слишком слабы, чтобы прийти без призыва, даже в такую ночь. Кто призвал их? Это запрещено. Кто призвал их?

— Я.

По моему телу пробежала дрожь. Я поняла, кто говорит, даже не повернувшись.

— Люк Диллон! — Если мне казалось, что прежде выражение лица Королевы было мрачным, то теперь оно стало устрашающим.

Элеонор отошла, пропуская на сцену Люка. Он нашел меня взглядом, и я увидела в его глазах боль. Я не могла не смотреть на него, на его светлые волосы, на лицо, чью бледность подчеркивала черная футболка, на широкие плечи, в глаза, в которых сквозило отчаяние.

— Люк Диллон, — повторила Королева. — Призывать даоин ши запрещено. Ты хочешь, чтобы я отправила твою душу в ад?

— Все кончено. — Люк уронил кинжал на подмостки, и тот упал на блестящие половицы со стуком, в котором слышалась необратимость. — Я больше не подчиняюсь тебе.

Королева была вне себя от ярости. В ее глазах сверкнуло заходящее солнце.

— Галлогласс, тебе есть что терять. Как ты смеешь ослушаться?

Люк произнес, обращаясь к ней, но глядя на меня:

— T'mo chr I istigh inti.

— Как ты можешь любить ее? — взвизгнула Королева. — Она ничто!

И тут, под взглядом Люка, который словно говорил мне «извини, больше я ничего не могу сделать», я вспомнила. Боже, ну я и дура!

— Не смей так говорить. — Я встала. — Не смей так говорить, Дейдре О'Брайан!

Королева с недоверием повернула ко мне свое совершенное лицо.

— Тебя ведь так зовут? — Я шагнула к ней. Мне не нужен был ответ; я чувствовала, что это правда.

Я ощущала власть, которую принесло мне ее имя. Власть над ней. Вместе со сгустившейся темнотой на улице оно дало мне неуязвимость. Сейчас, за полночь, я сильнее, чем она.

Я посмотрела в ее старые змеиные глаза и увидела одно из воспоминаний Люка. Этот Люк был на сотни лет моложе, но с таким же юным лицом. Он стоял перед Королевой. Королева выглядела так же, как и сегодня. В ее глазах сквозила древность.

— Я не полюблю тебя, — говорил он. — Я не солгу. Я не полюблю тебя.

Королева обошла вокруг Люка; тяжелые полы платья тащились по земле, задевая его ноги. Он стоял неподвижно в ожидании вспышки гнева. Если он и боялся, в воспоминании Люка я этого не чувствовала.

Королева пробежала пальцем по его бицепсу, там, где сейчас поблескивал обруч. Казалось, она задумалась, потом улыбнулась.

— Ты пожалеешь о своем выборе.

Гнев вернул меня к настоящему. Я хотела убить ее. Я могла увидеть все, что она сотворила с Люком, и могла использовать тьму, чтобы сокрушить ее.

Мне хотелось растоптать ее, а потом сказать что-нибудь гадкое, глядя, как она корчится и умирает.

Как будто прочитав мои мысли (а может, и вправду их прочитав), Королева презрительно сказала:

— Ты все еще недостаточно сильна, чтобы повелевать феями. Ты сильна только в полной тьме. Но нам нет нужды сражаться… Я могу научить тебя. Я могу научить тебя, как находить тьму, что прячется в углах комнаты. Как приручить ночь, ютящуюся между ветвями деревьев. Как использовать тьму твоей души. Я могу сделать тебя большим, чем ты есть сейчас.

Она говорила, а я видела, как в ее глазах таится вечер, как на ее коже распускаются цветы, не поглощая ее, как поглотили Эодана. Волосы Королевы ниспадали летними водопадами, так и не достигая пола. Ее пальцы, увитые виноградной лозой, потянулись ко мне, как тянется лоза к источнику света.

— Нет. — Я посмотрела на Люка. Он безмолвно подошел ко мне и крепко взял за руку. Боже, у него такие холодные пальцы. — Нет, не стоит. Я хочу видеть даоин ши.

Ярость волнами исходила от Королевы, но она не могла отказать. Теперь мы были равными фигурами в этой шахматной игре.

Она повернулась к Элеонор.

— Принеси душу Люка Диллона.

Двадцать один

Парковку заполнили феи разных форм и размеров. Костры взмывали в небо, посылая к звездам искры и угольки. Тут были феи в обличье птиц с огромными клювами; тут были феи более прекрасные, чем самые красивые модели. Тут были мужчины, которые словно только что вылезли из воды, и дети, которые словно только что упали с неба. Отовсюду лилась музыка, все танцевали, кружились, пели…

Мы стояли возле двери, словно фантастическая семья. Люк сжал мою руку и как ястреб внимательно осмотрел парковку. Королева стояла в нескольких футах от нас. Казалось, ей совсем не место на грязном асфальте, но тем более впечатляюще она выглядела.

Из толпы вышел Томас-Рифмач с развевающимися волосами и встал перед Королевой.

— Хорошего солнцестояния, миледи. — Его голос был если не искренним, то почтительным.

— Прочь с глаз моих, Рифмач. Ты свой выбор сделал. — Королева подняла руку, и Томас рухнул к ее ногам. — Я разберусь с тобой и твоим языком позже.

Люк протянул руку. Томас принял помощь и поднялся. Мы встретились глазами; ничего не сказав, он шагнул за мою спину.

Кажется, я обрастала свитой.

— Я не вижу даоин ши, — молвила Королева. — Думаю, они забыли о тебе.

Может, и так. Я не представляла, что делать дальше.

— А вот и не забыли! — знакомый голос то ли пропел, то ли произнес заклинание.

Элеонор широко распахнула глаза, когда из-за ее спины бесшумно появилась Уна.

— Не надо делать такое лицо, — сказала Уна. — Я всего лишь тебя ущипнула.

— Потише, — предупредила Королева и подняла руку, — или я разорву тебя надвое.

— Идите сюда! — Прокладывая дорогу между веселящихся фей, на серой в яблоках кобыле, украшенной колокольчиками, ехал Брендан, почти такой же величественный, как Королева. Колокольчики на копытах лошади звенели с каждым шагом, а колокольчики на упряжи — каждый раз, когда лошадь шарахалась от танцующей толпы. За ним следовала еще дюжина лошадей, все серые в яблоках; их шерсть отражала пылающие вокруг яркие краски. Перелив колокольчиков должен был превратиться в какофонию, но они звенели в такт, сливаясь в мелодию невиданной красоты.

Уна подбежала к Брендану и ухватилась за поводья, чтобы вновь услышать звон колокольчиков.

— Разве я тебе не говорила, что все произойдет у этой двери? И кто теперь выглядит глупо? — Она показала пальцем на Королеву и Элеонор, стоявших позади. Королева держала накрытую тканью клетку. — Посмотри, вон павлин и его дрессировщик.

Не уверена, кого она назвала павлином — Королеву или Элеонор. Ни одну из них сравнение не обрадовало.

— Говорите, что хотели сказать, — прорычала Королева.

Люк слегка поклонился Брендану, не выпуская моих пальцев.

— Хорошего солнцестояния, Брендан. Пожалуйста, поторопись. Времени почти не осталось..

Брендан кивнул и взглянул на спутников. Они подвели своих коней. Их было семь, все стояли в ряд, плечом к плечу, касаясь друг друга босыми ногами.

— Дейдре, — сказал Брендан. — Сегодня ночью ты спасла Водяного быка, одного из нас, и связала нас узами благодарности.

Он запел:

Птичка по полю летает,

Семечки она клюет.

Что из клюва потеряет,

Снова в землю упадет.

Я непонимающе смотрела на него. Он ответил ожидающим взглядом. Видимо, я должна была сказать что-то умное.

Томас наклонился и тронул мое плечо.

— Жизнь за жизнь, — прошептал он. — Это песня равновесия. Взамен жизни, что ты спасла, они подарят тебе жизнь.

О…

Перед глазами встало воспоминание, как Элеонор вдавливает грязного голубя в грудь Эодана, и он замертво падает. Но все не обязательно должно так закончиться. Я могу попросить жизнь Люка. Я могу вернуть ему душу. Может быть, я не в последний раз держу его за руку. Может быть, у моей истории счастливый конец.

— Спаси жизнь Джеймса, — прошептал Люк, касаясь губами моего уха. — Поторопись. Его время истекает.

Слезы навернулись на глаза от сознания тяжести своей вины. Я не понимала, как могла позабыть о Джеймсе, который остался на сцене, теряя последние капли жизни. Что я за человек? Конечно, я должна спасти Джеймса. И о чем я думала?

Я повернулась к Люку, глотая слезы.

— Но тогда… тогда… если я… если ты получишь душу…

Люк поцеловал меня в ухо, так коротко и легко, что можно было не заметить, и произнес одними губами:

— Я знаю. Я знаю, красавица. И всегда знал.

Я так сильно хотела его, что заболело сердце. Я хотела сказать: «Спасите Люка». Это было бы так просто.

И так неправильно.

Я смотрела на асфальт, разглядывая каждую его трещинку. Если смотреть достаточно долго, можно заметить вкрапления другого цвета. На асфальт упали две блестящие капли. Я вскинула взгляд на Брендана и вытерла щеку.

— Спасибо за эту милость. Правда, вы очень добры. Пожалуйста… пожалуйста, спасите моего друга Джеймса. Если можно. — На последних словах у меня сдавило горло, но я успела их произнести, прежде чем упала еще одна слеза.

— Хорошая девочка, — нежно проговорил Люк.

— Где он? — спросил Брендан. К нам протиснулась Уна.

— Я знаю где. Я слышу, как он умирает.

Брендан спешился и последовал за ней к двери, обойдя меня и мой ключ стороной. Он оглянулся и сказал:

— Мы исполним твою просьбу.

Я расплакалась. Мне было все равно, кто смотрит — Королева, Элеонор, все феи мира… Плевать. Люк стиснул меня в объятьях, позволив уткнуться лицом в свою грудь. Я почувствовала, как он, глядя на Королеву, поцеловал меня в макушку.

— Отойди от нее, — приказала Королева каменным голосом.

Я подняла голову, чтобы посмотреть на нее. В глазах Королевы снова сияли красные заходящие светила. Пожалуйста, не отпускай меня. Он не отпустил.

— Отойди от нее!

Элеонор улыбнулась, услышав гнев в голосе Королевы.

— Только если она сама меня об этом попросит, — ответил Люк. — Еще раз говорю: я тебе больше не подчиняюсь. Если мне суждено умереть, пусть будет так.

Если он и боялся, я этого не чувствовала.

Королева метнулась к клетке у ног Элеонор и сорвала накидку. Под ней в клетке из тонких прутьев сидел голубь такой ослепительной белизны, что у меня заболели глаза. Он в ужасе забил крыльями, ударился грудью о стенку и упал на дно клетки. Люк вздохнул, не отрывая взгляда от птицы. Его тело крепко прижималось ко мне, но мысли бродили где-то далеко.

— Отвратительная птица. Справедливо, что душа убийцы воплотилась в такой грязной заурядной пичуге.

Я не выдержала:

— Ты смеешься? Это самое прекрасное создание, какое я видела!

Глядя на голубя в клетке, я поняла, какими могут быть люди, если выберут верный путь в жизни. Королева нахмурилась.

— Последний шанс, Люк Диллон. Скажи, что полюбишь меня, и я тебя отпущу.

Люк покачал головой. Я почувствовала его движение щекой. Я освободилась из его объятий и шагнула к Королеве.

— Пойми: нельзя заставить любить! Ты можешь заставить убивать. Ты можешь заставить подчиниться. Но не любить!

Королева взвизгнула:

— Меня любят подданные! Я не заставляю их подчиняться!

Элеонор подняла брови, будто на что-то намекая. Надеясь, что правильно поняла, я сказала:

— Докажи. Докажи это.

— Ты умрешь, клеверная! — прорычала Королева так громко, что заглушила музыку, смех и веселье. Все замерли. В тишине этой странной ночи повисла магия. — Вы видите меня, мои хорошие? Видите мою красоту? Теперь посмотрите на клеверную — какая она заурядная простушка, какая уродина! Она — ничто… но она утверждает, что мои подданные меня не любят!

Легкая улыбка тронула губы Элеонор, стоявшей позади Королевы. С каждым ее словом улыбка Элеонор становилась шире, пока не стала такой прекрасной, что было больно смотреть.

Королева раскинула руки и, словно летняя молния, разразилась неистовым криком:

— Выбирайте свою Королеву!

Воцарилась тишина. Такая тишина, что я слышала треск цикад в поле через дорогу и кваканье лягушек в овраге за школой. Откуда-то издалека доносился шум машин, над головой тихо гудел фонарь.

Потом все феи кинулись к Королеве. Под натиском безумной толчеи из блестящих тел, крыльев, клювов и когтей меня оттащило от Люка. Стоял невыносимый гвалт. Раздавались крики, смех и вой. Я не понимала, что происходит, и больше не видела Люка, Королеву и никого из знакомых лиц. Но один звук довлел над всеми: высокий, тонкий, дикий визг звучал и звучал, и от него кровь стыла в жилах. А потом я увидела, как мимо протискивается существо с шерстью на плечах, держа клок белокурых волос, длинных волос, с которых капала кровь. Я не сразу поняла, что это значит, пока не увидела, как компания грациозных гибких фей тащит окровавленную руку. Потом я заметила двух фей небесного цвета, тянувших длинный кусок ткани от платья Королевы.

— О Боже! — Я в ужасе прикрыла рот рукой. Возле меня засмеялась Элеонор.

Высокое существо с лошадиными ушами подняло над головой окровавленную добычу, и толпа заулюлюкала, опьянев от крови.

Они убили ее.

— Ди! — Люк оттолкнул Элеонор, будто не заметив, и схватил меня за руку. — Ты в порядке? Я думал… — Он замолчал, глядя, как змееподобное существо тащит в клыках руку.

— Я не ожидала, что они ее убьют.

— Я испугался за тебя. — Внезапно до меня дошло, что Люк впервые в жизни потрясен. — Я увидел, как они тащат руку, и…

— Замолчи. Я в порядке. — Как приятно его успокаивать. — Что случилось?

Прекрасное существо попросило всеобщего внимания и подняло в воздух окровавленный обруч с головы Королевы. Его голос звучал, словно тысяча голосов, слившихся вместе.

— Мы выбрали нашу Королеву.

Он пошел сквозь толчею, и феи перед ним расступались. Он направлялся прямо ко мне — с покрытой кровью ужасной короной. Люк крепче сжал мою руку.

О Боже! Только не это!

Существо приближалось, прокладывая дорогу через толпу.

«Нет. Только не я. Только не я», — лихорадочно шептала я.

Существо остановилось возле меня, и я увидела, как кровь с короны падает на землю.

Только не я.

Оно шагнуло, приблизившись ко мне вплотную, и надело обруч на голову Элеонор.

— Да здравствует Королева!

— Спасибо, — улыбнулась она.

Книга шестая

Любовь рождается в сердцах

И обрекает их на муку.

Не быть им вместе до конца,

Не биться в унисон сердцам…

Влюбленным суждена разлука.

«Рыбачья лодка из Килдэра»

Двадцать два

В полной тишине Элеонор обвела взглядом парковку. По небу медленно плыла луна, на поверхности которой все еще трепетали птицы. Серебристое сияние смешивалось с отвратительным желтым светом фонарей.

— Я долго ждала, — в конце концов, сказала Элеонор. Она наклонилась и подняла клетку с изяществом, недоступным человеку. — Люк Диллон, ты служил последней Королеве, но не мне. Забери свою душу, милый.

— Спасибо, — сказала я.

— Это не подарок, — произнес Люк безжизненным голосом.

Элеонор улыбнулась. Ее улыбка завораживала и пугала.

— Ты всегда отличался умом. Так ты возьмешь душу или нет? Ты много сделал, чтобы ее вернуть.

Люк отпустил мою руку, взял клетку и поставил ее между нами, как будто она принадлежала нам обоим.

— Что ждет Дейдре?

Элеонор пожала плечами.

— Возможно, весьма скучная жизнь. Уродливые дети. Кризис среднего возраста. Больничная утка. Смерть.

— Ты не причинишь ей зла?

Элеонор улыбнулась, будто эта мысль доставляла ей удовольствие, и покачала головой.

— Не бойся, милый. Есть много других приятных занятий. — Она оглянулась на окружавших нас фей и хлопнула в ладоши. — Кстати говоря, мои хорошие, где же музыка? Или сегодня не день солнцестояния?

Парковка вновь наполнилась звуками музыки и танцующими.

Элеонор доброжелательно улыбнулась.

— Ну что же, Дейдре, ты отдашь галлоглассу его душу? Он глаз от нее не может отвести.

Она была права. Люк все время смотрел на птицу; та его часть, которой он поделился со мной, тоже стремилась к ней. Я почти ненавидела ее. Я понимала, что нам предстоит распрощаться. Но хуже всего было неведение: что случится с ним, когда он вернет душу? Права ли Элеонор? Придется ли ему платить за грехи Королевы?

— В конце ирландских песен герой неизменно умирает, ты не замечала? — Голос Люка едва слышался. Он наклонился, чтобы посмотреть на свою душу, и я увидела, как белизна голубя отражается в его зрачках.

— Подождите! — Из школы, пританцовывая, выпорхнула Уна; за ней следовал Брендан, без видимых усилий держа на руках Джеймса. Он подошел ко мне так близко, как только мог, и опустил Джеймса на асфальт.

— Жив?! — спросила я, подбежав к ним.

Брендан попятился от близости железа, а я, опустившись на колени, увидела, как движется грудь Джеймса. Я положила руку на его рот и ощутила теплое дыхание.

— Вряд ли это была хорошая идея. — Брендан покачал головой. — Но волынщик жив. — Он повернулся к Люку. — А что будет с Люком Диллоном?

Люк посмотрел на меня через сотни миль, которые нас разделяли. Думаю, ему было страшно.

— Ди, что будет со мной?

Я глубоко вдохнула. Что бы ни произошло, я останусь в проигрыше. Но может быть, это не полное поражение. Я посмотрела на Брендана.

— Помнишь, что ты сказал, когда мы впервые встретились?

— Он помнит все, — перебила меня Уна. — У него память, как у слона.

Брендан поднял руку.

— Заткнись. — Он повернулся ко мне. — И что же я сказал?

Я замялась, не зная, как подобрать слова.

— Ты сказал, что Люк играл с тобой… что в прошлом вы вместе играли. Ты сказал, что он больше похож на вас, чем кто-либо из людей. И… — я нашла глазами наблюдавшего Томаса-Рифмача. — Томас сказал, что люди, которые живут с феями, не умирают. Если я верну ему душу, как ты думаешь… есть ли у него шанс доказать, что его душа принадлежит вашему миру?

Люк быстро взглянул на меня, потом на Брендана. Я даже не знала, хочет ли он того, что я пытаюсь для него получить. Может, для него это просто еще одна тюрьма. Потом он перевел взгляд на Уну.

— Вы примете меня?

Брендан нахмурился.

— Ты так много времени провел среди железа…

— В самом деле, — согласилась Уна.

Люк замер.

Брендан нахмурился еще сильнее. У меня перехватило дыхание.

— Ты воняешь железом. Не могу представить, как среди нас… — Уна захихикала, и Брендан пихнул ее локтем. — Пожалуй, нет. Извини.

Люк начал было что-то говорить, но тут Уна расхохоталась, причем так безудержно, что ей пришлось сесть на тротуар. В конце концов, она выдавила:

— Брендан, любимый, Люк Диллон тебе поверил!

Люк скорчил гримасу и перевел взгляд на Брендана.

— Ты надо мной смеешься?

Отвращение мгновенно исчезло с лица Брендана, вместо него появилась легкая улыбка.

— Тебе и твоей флейте не нужно спрашивать, примем ли мы тебя, Люк Диллон. Для нас это честь. Ты гораздо больше принадлежишь нашему миру, чем миру людей.

Уна сморщила нос.

— Но ты такой доверчивый…

Люк вздохнул — с печалью или от радости, я не знаю.

Это было несправедливо. После всего, что мы сделали, после всего, что произошло, я должна была остаться с ним. Увы, справедливость не всегда торжествует.

— Хватит грустить, — сказала Уна. — Ты можешь провести с ним весь остаток солнцестояния. Мы останемся здесь, пока звучит музыка.

Я подошла к клетке. Люк поцеловал меня в щеку, в лоб, в губы. Затем прошептал:

— Спасибо за то, что ты придала моей жизни смысл.

Элеонор подошла к нам, величественная в своей окровавленной короне, и протянула мне кинжал из белой кости.

— В самом деле, это была чудесная игра.

Я не сразу поняла, что она дает мне кинжал, чтобы я им открыла клетку.

Не раздумывая, я ударила лезвием по крышке клетки. Прутья поддались. Голубь испуганно затрепыхался на дне. Я видела через тонкую кожу, как колотится его сердце.

— Шшш, — прошептала я. Я потянулась к нему, прижав крылья к его бокам. Он почти ничего не весил; казалось, сожми руки слишком крепко, и он исчезнет. Я посмотрела на Люка, не сводившего с меня глаз.

В моих руках голубь затрепетал. Я поднесла птицу к его груди. Я представила себе молодого, живого, смеющегося Люка, и ту жизнь, которую мы могли прожить вместе. Я хотела сказать что-то вроде «прощай», но в ожидании конца мы все друг другу уже сказали. Я позволила душе вернуться в его тело.

Люк начал ловить ртом воздух, потом заморгал… Он был жив. Он был настолько жив, его глаза так сияли, лицо так светилось, что я поняла: я ничего о нем не знала. Он превратился в странное, юное, дикое создание. Он улыбнулся и крепко меня поцеловал.

Уна подошла и коснулась его плеча.

— Теперь ты один из нас. Ты связан музыкой. Ты принадлежишь музыке. Музыка — твоя жизнь.

Люк посмотрел на меня.

— Я останусь с тобой, пока не кончится ночь, пока играет музыка. Возьми свою арфу, красавица.

Благодарности

За помощь в появлении этого романа я должна благодарить нескольких человек: великодушного и очаровательного издателя Эндрю, поверившего в меня, когда роман еще был гадким утенком; мою подругу Наиш, которая бросала все дела и без устали исправляла ошибки, которые бы не сделала даже пьяная обезьяна; мою сестру Кейт, которая с нескончаемым энтузиазмом следила за развитием отношений Люка и Дейдре и хихикала со мной во время работы над сюжетом; мою сестру Лиз, которая угрозами втянула меня в эту историю… нет, правда, она мне угрожала, у меня есть доказательства; мою маму, без которой меня бы не было на свете; моих интернет-друзей, которые меня поддерживали, особенно Венди (она живет в стране, где люди ходят вверх ногами); и, конечно, моего мужа, раба своей любви Эда, у которого страдальческое выражение лица, но преданное сердце.

Об авторе

Самые важные решения в жизни Мэгги Стивотер принимала, исходя из своей неспособности устроиться на хорошую работу. Если человек разговаривает сам с собой, смотрит в пространство, приходит на работу в пижаме, и при этом работает официантом, инструктором по каллиграфии или техническим редактором (а она пробовала и одно, и второе, и третье), на него косо смотрят. Но это вполне простительно для писателей и художников (именно этим она и зарабатывает на жизнь с двадцати двух лет). Сейчас Мэгги ведет удивительно эксцентричную жизнь в Виргинии со своим милейшим мужем-пуританином, двумя детьми и нервной собакой.

Примечания

1

Здесь и далее в переводе А. Бухаровой.

Content

Мэгги Стивотер
ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ. ЛОЖЬ КОРОЛЕВЫ ФЕЙ

Пролог

Книга первая

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Книга вторая

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Книга третья

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Книга четвертая

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Книга пятая

Двадцать

Двадцать один

Книга шестая

Двадцать два

Благодарности

Об авторе

Примечания