Вера Александровна Колочкова

Трава под снегом

Роман

– Слушай, отстань, а? Не верю я никаким гаданиям! Да еще и за деньги! Я ж не совсем идиотка, чтобы последнюю копейку за болтовню отдавать!

Леся сердито дернула плечом, отвернулась к мойке, яростно заскребла металлической губкой по пригоревшему дну сковородки. Черт, все котлеты из-за этой дуры Ритки спалила! Зачем-то позволила ей затащить себя в гости «буквально на одну минутку», проявила в очередной раз душевную мягкотелость. Нельзя, нельзя Ритке ни в чем уступать, сколько уже было подобных душевных приказов подписано, а толку? Все равно ж зашла и в томительные переговоры вступила с этой дурацкой гадалкой, которую Ритка в гости привела, и блеяла, точно извиняясь, что-то невразумительное, интеллигентское. Как будто гадалке так уж важны причины отказа от процедуры насильственного выуживания на свет чужого будущего. Она ж не за спасибо, а за определенную мзду его выуживает. Пусть эту мзду Ритка и платит, а ей подобные сомнительные удовольствия не по карману. В общем, так долго отказывалась, что аккурат котлеты успели сгореть. Что ж, сама виновата! Надо было сразу разворачиваться да уходить. Молча. Без извинений и объяснений. Всегда хорошее решение приходит задним числом. А Ритка, дурища, еще и на кухню за ней притащилась, и стоит за спиной, и к совести ее женской взывает. Интересно, совесть-то тут при чем?

– Леськ, будь человеком… Жалко тебе, что ли? Чего ты отказываешься? Она ж недорого берет! Неужели тебе совсем неинтересно, что с тобой дальше будет?

– Нет, вообще-то мне интересно, конечно, только дорого. Ты где эту Матильду откопала, Рит? Да еще и домой ее привела…

– Да бог с тобой, Леська! – замахала на нее руками Рита. Выпучив глаза и воровато оглянувшись на дверь комнаты, прошептала восхищенно, с легким присвистом на выдохе: – Ты что! Это же замечательная гадалка! И никакая она не Матильда, ее Мирославой зовут… Она же та самая! Которую по телевизору показывают! Ну, которая ночную передачу ведет, как ее…

– «Уроки судьбы»? – автоматически подсказала Леся, продолжая с остервенением драить сковородку.

– Точно… «Уроки судьбы»! А ты что, тоже эту передачу смотришь?

– Нет. Не смотрю. Видела один раз, когда Илька с температурой под сорок лежал, а я уснуть боялась. Там она вроде посимпатичнее была и улыбалась очень уж душевно, даже помурлыкать хотелось в экран. А к тебе в гости совсем другая приперлась. Облезлая, старая и злая, и в каждом глазу по пятьдесят долларов светится. В итоге сто получается.

– Так там же, на телевидении, им грим накладывают! Прежде чем перед камерой посадить! А что, тебя только ее внешность смущает?

– Да ничего меня не смущает! Отстань, а? Видишь, из-за тебя мы с Илькой без ужина остались? Все котлеты сгорели! Теперь придется в магазин идти…

Вздохнув, Рита шагнула к холодильнику, вытащила из морозилки упаковку сосисок, бухнула ею по кухонному столу. Звук получился сердитый, холодный и глухой – Леся вздрогнула, обернулась от мойки:

– Ты чего там буянишь, Рит?

– Твой Илька сосиски больше любит, я знаю! Так что фиг с ними, с котлетами. Считай, что вопрос с ужином снят. Ну, пошли?

– Отстань. Никуда я не пойду.

– Имей совесть, Леська! Понимаешь, я ей обещала, что еще кого-нибудь приведу… Она бы из-за меня одной ни за что не пошла! Выручи, Лесь…

– Рит, ну не могу я! Не понимаешь, что ли? Откуда у меня лишних сто долларов? Я тебе за комнату триста плачу, а зарплата у меня – сама знаешь…

– Ладно, хрен с тобой. Уговорила. Пусть будет сто долларов в счет квартплаты. Вместо трехсот двести отдашь.

– Да я ж не к тому…

– А я к тому! Хватит со сковородкой обниматься, пошли уже!

Сбитая с толку таким поворотом событий, Леся легко позволила оттащить себя от мойки и впихнуть в дверь хозяйской гостиной. Гадалка Мирослава, растекшись грузным туловом по Риткиному дивану, мирно закусывала чем бог послал. Неплохо послал, кстати. Прямиком из Риткиного холодильника. Та всегда вкусную еду про запас держит. Стратегический гостевой пакет, в котором имеют место быть и крабы, и красная икра, и всякие игрушечные баночки с такими же игрушечными огурчиками-помидорчиками. Кокетливо утерев уголки напомаженного рта большим и указательным пальцами, гадалка дожевала деликатесную вкусноту, сделала последний контрольный глоток, потом приказала Ритке сурово:

– Убери все со стола, чтоб ничего, чтоб ни крошечки не осталось.

Потом, развернувшись толстым животом к Лесе, закивала одобрительно:

– Хорошо, что ты все-таки надумала. На меня еще никто не жаловался. Слушай, что говорить буду, и верь. Я и без карт уже вижу, что плохого за тобой нет. Чистая ты до убогости, потому и обиженная.

– В смысле – до убогости? Вы что имеете в виду? – подняла на нее удивленные глаза Леся. – Вы хотите сказать, что я глупая, да? Или больная-нищая?

– Хм… Почему сразу – глупая? Я, наоборот, в хорошем смысле… А ты думаешь, убогими одни только глупые да нищие бывают? Как бы не так… Убогий – это который рядом с Богом…

Вздохнув, она извлекла невесть откуда, как фокусник, старую, засаленную колоду карт, сосредоточилась на секунду и, дрогнув полными щеками, начала ловко выкидывать их по одной на стол. Карты тяжело плюхались рубашками вниз, как масляные холодные оладьи, и Мирослава вглядывалась в них сосредоточенно, сурово сведя толстые брови к переносью. Леся тоже стала вглядываться, придав лицу выражение искушенной заинтересованности, будто и впрямь понимала чего в этом действе. Хотя, как она подозревала, ничего особенного в этом гадании и не было. Они в детстве с девчонками тоже, бывало, на картах гадали и присваивали выпавшим на круг королям имена знакомых мальчишек. Сережка из шестого «Б» – крестовый король, а Дениска из седьмого «А» пусть уж, так и быть, червовым будет… В данный момент, как она ни вглядывалась, ни одного короля в Мирославиных руках так и не промелькнуло. Ни бубнового, ни крестового, ни захудалого червового. Дамы были в полном составе, а королей – шаром покати. Зря только Ритка пожертвовала на нее сотню долларов. Лучше б деньгами отдала. Можно было бы Ильке новые ботинки на зиму купить. А так… О господи! Стоит подумать только, а короли эти тут как тут! И бубновый, и пиковый выпали, сложились рядышком. Что ж, интересно. Послушаем, коли такой разврат пошел…

– Тяжело живешь, вижу, с трудом свою лямку тянешь. Чужое дитя воспитываешь, – монотонно проговорила Мирослава и замолчала, задумавшись.

Леся хмыкнула про себя, но снаружи недоверия не выказала. Ладно, пусть дальше чешет. Послушаем. А про трудную жизнь, лямку и чужое дитя гадалка Мирослава могла и от Ритки узнать. Хотя какой Илька чужой? Он не чужой, он племянник…

– … Все у тебя было раньше. Как по писаному было. А потом ничего не стало. Коришь себя да проклинаешь, а только не виноватая ты. Злодей пиковый в твоих бедах виноват. А ты – нет, ты душой чистая. Хоть и была в одержимости, а душенька чистой осталась…

Мирослава поджала губы, собрала толстыми складками и без того бугристый лоб. Потом долго еще смотрела в раскинутые по столу карты, кивала медленно и многозначительно, будто готовясь произнести самое важное. Наконец выдала оптимистической скороговоркой:

– А знаешь, все у тебя снова будет, милая! То же самое тебе на второй круг падает. И утерянное вернется, и даже больше вернется, чем думаешь. Через пикового злодея и вернется. Хотя нет, не через него, пожалуй… Пусть он и рядом. Через чужое дитя вернется. Ты просто перетерпи, милая. Холодно тебе, а ты терпи. Живи, как трава под снегом, и терпи! Пригнись. Видела, как майский снег на траву падает? Какая травинка затихла и пригнулась, та и выживает. И ты жди. Чужое дитя тебя к светлому теплу приведет.

– Это что значит? Она снова замуж выйдет, что ли? – ревниво подала голос со своего места Ритка.

– Так на то воля злодея будет… Хорошая воля. Да и злодей не злодеем обернется… – лукаво глянула на нее Мирослава и коротко пожала плечами – чего, мол, тут непонятного. И для достоверности ткнула пальцем в самую сердцевину карточного расклада и постучала острым ногтем по замасленному лицу пикового короля. – Видишь, рядом с ним десятка пик легла? Ну вот. А в ногах – бубновая жизнь…

– Хм… Ничего не поняла! – капризно констатировала Ритка, внимательно вглядываясь в карточный круг. – Это что значит, Мирослава? Про злодея-то? Странно даже. Какой же он злодей получается, если по его воле Леська мужика себе найдет? Всем бы такую злодейскую волю! А мне, значит, ни злодея, ни мужика самого завалящего не выпало… Так, что ли?

– А у всех судьба разная, милая. Ты в прибытке живешь, и Бога благодари. А ее снегом обсыпало. Ступаешь – больно.

– Кому? Кому больно? – с тихим раздражением переспросила Ритка, подняв тяжелые глаза на гадалку.

– Так траве… Той, которая под снегом…

Леся сидела, стараясь не вслушиваться в эту откровенную галиматью. Для того хотя бы, чтоб не заплакать. Потому что очень уж лихо Мирослава относительно травы под снегом высказалась, не убавишь и не прибавишь. А остальное – чушь собачья. Про светлое тепло, про злодея… Особенно про хорошую волю этого злодея, которая должна для нее семейное счастье определить. Ага, сейчас. Больше этому злодею делать нечего, как о ее счастье заботиться. Чего-то напуталось в этом месте у гадалки Мирославы, точно напуталось. Карты не так легли. И Риткино раздражение совершенно напрасно изливается досадливой завистью. Что ж, ее тоже можно понять – зря за гадание платила? За то платила, чтобы вызнать все про чужого злодея, который ее жиличке прекрасное семейное будущее обеспечит? Нет, ну точно галиматья…

– Все, больше гадать некому, Рита? Желающих больше нет? – деловито собрала со стола карты Мирослава и быстро глянула на Лесю ждущими, алчными глазами. Чего расселась, мол, деньги давай…

– Леськ, неси свои сто долларов! – на лету подхватила Мирославину алчность Ритка. – Чего сидишь, уши развесила? Еще одного короля ждешь?

– Так мы же вроде… – предприняла Леся попытку напомнить ей о давешних благородных зачетных соглашениях, но тут же и осеклась. Чего это она, в самом деле? Ритку не знает, что ли?

– Ага, размечталась! А вот этого не хочешь? – с готовностью выставила Ритка перед ее носом фигу, будто ждала Лесиной в отношении ее благородства оплошности. Фига получилась очень выразительная, с багровым идеальным ногтем, с нервно двигающейся туда-сюда фалангой большого пальца. Произведение искусства, а не фига. Леся отодвинула от нее на всякий случай лицо, покачала головой то ли обреченно, то ли понимающе. А может, и так и этак. А что, бывает. Особенно если человек живет себе слабой травой, мерзнет под снегом. И ничего ему не остается делать, кроме как заниматься пониманием да обречением перед каждой самоуверенной фигой. – Ты, значит, будешь вся при мужиках да при злодеях, а я за это платить должна? – пояснила свою позицию Ритка. – Мне, значит, пусто, а тебе густо? Так, что ли? Крутой бульон из-под яиц получается?

– Да ерунда это все, Рит… – тихо и виновато начала оправдательную речь перед лицом Риткиной фиги Леся, но тут же и осеклась, ткнувшись взглядом в обиженное Мирославино лицо. Хотя не столь оно было обиженным, сколько грустно насмешливым.

Стащив свое полное тело с дивана, она произнесла тихо, поправляя складки черной атласной блузки-разлетайки, плавно переходящей в широкую с вензелями и блестками юбку:

– Да заплати, заплати, не жалей… Потом вспомнишь, что я тебе сказала, и благодарна мне будешь!

– Хорошо. Я сейчас принесу, – покорно поднялась из кресла вслед за ней Леся. – Спасибо вам.

– Спасибо за гадание не говорят. Ты пойми, совсем не брать я тоже не могу… Знаю, что последнее отбираю, а не могу. Я ж не целительница, я гадалка. Да и вернется тебе, сто раз вернется.

Стодолларовая бумажка была и впрямь последней – лежала в дальнем отделении кошелька, заныканная от своих же глаз. Не то чтобы тупо впрок, а так, просто на всякое «вдруг». Непредвиденное, пугающее. Хотя как может защитить от этого непредвиденного и пугающего жалкая стодолларовая бумажка? Разве что символически, одним фактом присутствия в дальнем отделении кошелька. А раз так, то и бог с ней. Хотя лучше было бы Ильке новые зимние ботинки купить.

Мирослава ждала ее в прихожей, уже одетая. Короткая норковая шубейка, задуманная по фасону широкой трапецией, сидела на ней как влитая, не оставив для задуманной модельером формы и мало-мальского шанса. Молча вытянув из Лесиной руки заветную бумажку, Мирослава тут же сунула ее в карман, шагнула за порог не попрощавшись. Шибануло в нос крепкой цветочной композицией духов, дрогнул и тихо звякнул от хлопка двери декоративный колокольчик в проеме кухни. Другой колокольчик, уже побольше и потяжелее, висел в дверях гостиной, но его расшевелить было уже не так просто. Если только лбом о него шарахнуться. Ритке хорошо, она ростом не вышла, а ей постоянно приходилось получать от него тычки за свою долговязую рассеянность. Семь лет здесь живет квартиранткой и семь лет бьется об эту примочку, когда заглядывает в хозяйскую гостиную за разной надобностью.

Ритка вообще была любительница всяких приспособлений, которые по всем канонам фэн-шуй обязывались приманивать в дом семейное, замужнее счастье. И зеркала у нее висели по-особенному, и кровать стояла в нужном месте, чтоб спать головой куда надо, и стеклянные пирамидки вкупе с фарфоровыми ангелочками красовались везде, куда ни плюнь. Даже работу она себе нашла на дому, чтоб не растрачивать свое потенциальное домохозяйское счастье на офисную карьеру. Была Ритка по профессии бухгалтером, обслуживала несколько мелких фирм, ходила сдавать квартальные отчеты в налоговую четыре раза в год, особым трудом себя не напрягая. Но счастье все равно запаздывало. Загуляло где-то Риткино счастье в лице приличного мужчины, способного довести бедную девушку до Дворца бракосочетания. А заводить абы какие и ни к чему не обязывающие отношения Ритка не хотела. Как она объясняла, чтобы время зря не терять и святое место будущего супруга не осквернять паскудным адюльтером. Потому и Лесю с Илькой на постой пустила, что никоим образом они ее личную жизнь не нарушали по причине отсутствия таковой. Как Ритка полагала – временного отсутствия. Да и Лесины деньги, вносимые ежемесячно за съемную жилплощадь, лишними в хозяйстве не были. «Живите пока, – гостеприимно распахнула она двери третьей, никак ею самой не используемой комнаты, самой маленькой кстати. – Но как только замуж соберусь, чтоб в один день шмотки повязали и исчезли. Я скажу, когда надо будет исчезнуть. И не пищи, что с малым дитем тебя на мороз выкинула, поняла? Уговор такой».

Леся тогда конечно же на все Риткины условия быстренько согласилась – деваться было некуда. А про себя подумала – не зря говорят, что нет ничего более постоянного, чем заранее оговоренное временное. Потому что шансов заиметь счаст ливую семейную жизнь у Ритки было совсем уж маловато. Природа, когда ее человеческий облик лепила, не то чтобы посмеялась, а скорее похихикала тихонько. Или, может, в этот момент в кривое зеркало с бодуна смотрелась. Потому и не поскупилась на диспропорции. Нет, все тут было очень даже по-женски соблюдено – и до минимализма узкие плечи, и широчайший зад, и ноги-руки из своих положенных мест произрастали, но присутствовала при этом огромная какая-то неувязка. Может, хлипкий Риткин верх слишком уж резко переходил в мощный округлый низ, может, руки были некстати полноваты, а ноги, наоборот, удивительным образом для низа худы… А если прибавить к этому еще и природную буйную волосистость, которая перла наружу изо всех мест и доставляла бедной женщине массу косметических неудобств, и нос аккуратной картошечкой, и узкогубый рот, сразу переходящий в маленький кошачий подбородок, то ничего и не оставалось, как только пожать плечами в сторону затейницы природы да обратиться к ней мысленно: сама-то хоть знаешь, чего наделала? Правда, глаза у Ритки были хороши, тут уж к природе никаких претензий не предъявить. Видно, напоследок уже опомнилась. Глаза у Ритки были как у княжны Марии Болконской – большие, глубокие и лучистые. Правда, у толстовской княжны эти лучи были теплые и светлые, чего о Риткиных лучах никак нельзя было сказать. Холодные они были и колкие, на жизнь несправедливую обиженные. Хотя в те редкие моменты, когда брезжила на горизонте надежда, выдавали они все, что природой было задумано, – и тепло, и свет, и таящуюся в глубине и ждущую своего часа мягкую счастливую женственность.

Обидно только, что надежда соизволила брезжить для Ритки нечасто. Да и не сама по себе она являлась, как таковая, а выуживалась на свет из разных источников исключительно Риткиными руками. Из Интернета, например. Из жениховского сайта знакомств. Вот уже семь лет Леся была свидетельницей этих знакомств – у каждого своя история, да такая, что хоть садись да роман пиши. С прологом и грустным эпилогом. А два года назад Ритка даже в Италию умудрилась съездить по гостевой невестинской визе. Целый месяц там прожила. Леся по прошествии этого месяца струхнула было, начала вещички потихоньку собирать. А потом Ритка вернулась – взбудораженная, трещала взахлеб про прекрасную страну Италию, где была да что видела, но про жениха – ни слова. Леся и не спрашивала, на рожон не лезла. Чего спрашивать, и так все ясно. Вскоре на горизонте появился вдовец с двоими детьми, за ним холостой маменькин сынок промелькнул, а следом Ритка чуть к брачному аферисту в лапы не попала, да разглядела его сволочизм вовремя. И все. И ни чего больше стоящего. Так, бегала на какие-то свидания по мелочи. Подружки у Ритки были из числа сердобольных да замуж крепко пристроенных и с удовольствием принимали участие в Риткиной судьбе, отыскивая ей где ни попадя холостого кавалера. И рекомендовали. И хвалили. И телефон Риткин давали. А потом цокали языком в телефонную трубку – ну надо же, мол, несправедливость какая, и что им, этим мужикам, еще надобно…

Леся в глубине души Ритку очень жалела. И уважала по-женски – она бы точно так не смогла, выдержки бы не хватило. Будь у нее даже своя квартира – все равно не смогла бы. Да и кому она нужна, пусть бы и с квартирой… Осколок разбившейся жизни – вот она кто. Права гадалка Мирослава – все у нее было, а теперь ничего за душой не осталось, кроме племянника Ильки. Кстати, о племяннике! Время семь часов, а он где-то бродит… Надо бы выбрать время да в школу сходить. А вдруг у него там неприятности? Хотя нет, пока идти не стоит. В прошлый раз на родительском собрании деньги собирали, а у нее не было. И сейчас нет. На гадалку последние потратила. Идиотка легкомысленная. Нет, что это за зверство такое – каждый раз деньги на ремонт школы собирать? И где он, этот ремонт, покажите? Прямо грабеж с разбоем посреди бела дня.

Вздохнув, она со злостью схватила лежащий на столе пакет с Риткиными сосисками, запихнула его в морозилку, от души хлопнув дверцей. Не надо ей подачек, раз так! Подойдя к плите, приоткрыла крышку кастрюли – картошка давно уже разварилась, полопалась рыхлыми крахмальными трещинами. Сейчас Илька придет, а она ему эту картошку под нос… Нет, он ничего не скажет, конечно. Съест молча. Еще и поблагодарит, проглотив эти тоскливые углеводы. Но она-то, она-то распрекрасно знает, как его растущему организму белки необходимы! А если знает, надо гордость да обиду спрятать в одно потаенное место и не побрезговать Риткиной щедростью. Тем более она наверняка и не заметит гордого поступка своей квартирантки в виде положенных обратно в морозилку сосисок. Слопает их сама за милую душу и глазом не моргнет.

Нет, по самому большому счету она неплохая баба, эта Ритка. Просто не везет ей с жизненными надеждами. И живут они с ней, можно сказать, душа в душу. Если действительно по большому счету. А малым счетом и кочевряжиться не стоит при нынешних сложившихся обстоятельствах. Черт бы их побрал, эти обстоятельства. И черт бы побрал эту хренову ясновидицу – разбередилатаки душу! Ну да, действительно, было у нее все, конечно же было. А только не ее это дело. Еще и советы дурацкие дает про майскую траву… Тоже нашла чего советовать! Пригнись, мол, и жди, когда снег растает! Такое и всякий дурак посоветовать может, коли другого ничего не остается. Неуместен совет, получается, когда ты одна-одинешенька на всем белом свете, и ума у тебя не палата, и племянника надо белками кормить, и за комнату платить, и тянуть как-то лямку, которую на заре жизни тянуть никто не учил… Мама, папа, почему вы меня этому не учили? Почему бросили, ушли в мир иной, оставив одну на холодном ветру?

Пискнув от накатившей к самой себе жалости, Леся шмыгнула носом, принялась выуживать из кипятка разваренные картофелины. Потом шагнула к холодильнику, достала упаковку с сосисками, сердито разодрала ногтями толстую вакуумную упаковку. Как плохонькая тигрица, добывшая кусок мяса своему детенышу. Бросив три сосиски в крахмальный кипяток, подумала, потом бросила еще одну. Себе. Эта последняя чужая сосиска совсем уж доконала ее, и кухня поплыла перед глазами, извиваясь сквозь слезную пелену причудливыми плавными формами. Даже захотелось поплакать в голос: что же это со мной творится, мамочка с папочкой? Как жить дальше, как тянуть непосильную лямку? Одними воспоминаниями жить и остается. Да, все у нее было. Действительно, было…

* * *

Жили они бедно, но весело. Квартирка для семьи из четырех человек маленькая, всего лишь кирпичная хрущоба с двумя комнатами-клетушками, зато дом находился в хорошем месте – выходишь из подъезда, и городской парк начинается. Гуляй – не хочу. В маминой-папиной комнате, по совместительству служившей и гостиной, стояла старая, но добротная мебель, и потому менять ее ни у папы, ни у мамы не возникало никакого резону: диван-книжка исправно распахивался на ночь, двустворчатый шкаф с тяжелым зеркалом стоял себе на толстых ножках и вмещал ровно столько одежды, сколько было в доме, и даже круглый стол, плотно занявший место посреди комнаты, послушно превращался при гостевой необходимости в длинный и овальный, и скатерть на нем стелилась нарядная, из прабабкиных запасов, холщовая, в едва заметную крапинку из ниточных узелков, которые отчего-то воспротивились процессу отбеливания и предпочли прожить свой вещный век в натуральном дерюжном цвете. Мама очень гордилась этой прабабкиной скатертью. Говорила, что от нее идет особая энергетика тех, ушедших поколений. Хотя ни одного прославившегося или знаменитого в тех поколениях не водилось. Обыкновенные все были люди, земские врачи да сельские учителя, бухгалтеры да юристы. И мама с папой тоже были обыкновенные, рядовые, с инженерными специальностями. И прочно за них держались даже тогда, когда весь народ со своих насиженных научно-исследовательских стульев сорвался и дружно рванул в капитализм за лучшей долей. Не захотели папа с мамой жить, как все порядочные люди, в материальной озабоченности. Говорили – духом проживем. И детей научим.

И действительно – учили. По крайней мере, старались. Девочки, старшая Александра и младшая Олеся, а по-домашнему Саша и Леся, росли здоровыми и крепкими, как два огурца на грядке под солнцем. Каждое раннее утро, даже в святое для детского сна воскресное, под руководством папы обтирались мокрыми жесткими полотенцами, завтракали полезной овсянкой, после школы ходили в бесплатную, чудом сохранившуюся детскую изостудию при Доме культуры железнодорожников. А еще знали наизусть много чего хорошего из детской классики, с самого раннего детсадовского возраста шпарили на утренниках Агнию Барто и Корнея Чуковского так, что от зубов отскакивало. Особенно преуспевала в детском развитии верткая Саша, а Леся за сестрой припаздывала. Саша в пять лет уже читала бегло, в восемь Агнию Барто в сторону отставила, перескочив на классическое подростковое чтение – Майн Рида и Фенимора Купера, – а потом и вовсе начала читать все без разбора. Вернее, ей казалось, что без разбора. Родители конечно же тактично подсовывали ей именно то, что, по их разумению, нужно было, и зорко следили за тем, чтоб не попало в этот стремительный водоворот развития интеллекта ничего пошлого. Потому как, не дай бог, не удастся привить ребенку вкуса к хорошей литературе. Это была бы совсем уж катастрофа, как искренне полагали мама с папой. Действительно, как же бедный ребенок в таком случае дальше жить будет? Без хорошей литературы-то?

Леся, когда подросла, к огорчению родителей, к чтению не пристрастилась. Как они над ней ни бились. А потом, перестав огорчаться, отступили, рукой махнули. Ребенок здоровый, веселый, жизнерадостный – и без интеллектуальной загруженности обойдется. Другая у нее дорога, значит. Тем более к пятнадцати годам вылупилась из Лесиного подросткового тела настоящая стопроцентная красота со всеми модельными признаками – фотогеничностью, юным надменным обаянием полудетского лица и той особенной смелой статью, которая присутствует в каждом уверенном в родительской безусловной любви ребенке. Правда, до подиума дело не дошло. Тут уж мама с папой не то чтобы воспротивились, а выставили хитрое условие относительно достижения дочкиного совершеннолетия, втайне надеясь, что как раз к совершеннолетию эта блажь и пройдет. На том все и успокоились, объединенные общей радостью, – Саша в тот год с блеском сдала вступительные экзамены в университет, на бесплатное бюджетное место, подтвердив тем самым правильность родительского выбора относительно духовных жизненных приоритетов.

Они очень любили друг друга, мама с папой. Сидели вместе, как в песне поется, на белом облаке, держась за руки и свесив ножки вниз. Счастливые, абсолютно нашедшие друг друга люди, добрые, ребячливые, всегда чем-то восхищенные. «Оля! Оля! Иди скорее в комнату! По телевизору Любарова показывают!» – с выпученными от восторга глазами появлялся в дверях кухни папа, и мама бросала стряпню – гори оно огнем в самом буквальном смысле! – и мчалась вслед за папой в комнату, и оба замирали у телевизора, внимательно вслушиваясь и зорко всматриваясь в экран. Из своей комнаты прибегала Саша, тоже становилась в этом ряду, тоже вслушивалась и всматривалась. И Леся тоже смотрела – из уважения к их прыткому духовному интересу. Там, на экране, был дядька как дядька. Из деревни Перемилово. Хотя не простой, конечно, дядька. Художник. Голова нестриженая, глазищи большие и грустные, лицо худое и одухотворенное, чуть порченное простительной для гения пагубной привычкою. Потом камера под комментарий корреспондента выхватывала его картины, и Леся тихонько пожимала плечами – господи, ерунда какая… Чем они так дружно восхищаются, интересно? Какие-то деревенские мужики и толстые краснолицые бабы то ли пляшут, то ли над полем летят, а то и вовсе среди облаков плывут, и на настоящих женщин и мужчин совсем не похожие, а просто будто похулиганил немного художник. Она в детстве и то лучше рисовала…

– Нет, ты посмотри, Паш, чудо какое… – с придыханием говорила мама, положив руку на грудь. – Он же по самому лезвию ножа идет и держится! Просто изумительный, просто гениальный баланс… Это ж надо, так суметь прочувствовать абсолютно тончайшую грань между карикатурой и примитивизмом и плясать на ней… Было бы на чем! Воистину дух живет в этом художнике неисчерпаемый, удивительный. А ведь такая же тварь земная и человеческая, как мы все…

– Да, да, ты совершенно права, Оленька, – тихо вторил ей папа, не отрываясь от экрана телевизора, – удивительное, просто потрясающее явление этот Любаров…

Камера, будто услышав про дух, вновь разворачивалась объективом в лицо бородатого художника, и мама, чуть подавшись вперед, ойкала испуганно на вдохе, будто этот самый дух, о котором толковал папа, шел через экран прямиком ей навстречу. И Саша медленно начинала качать головой, полностью одобряя мамин восторг, и впивалась в это худое бородатое лицо острыми глазками. Ей тоже было все понятно и про лезвие ножа, и про чуткий талант, и про необыкновенный художников дух. Леся чувствовала себя в такие моменты совсем неловко, будто чужая им была. Стояла тихонько за их спинами, сопела уважительно. Нюхом чуяла, как на кухне котлеты горят. Но с места ступить не смела, боялась нарушить момент истины. А потом репортаж с выставки обрывался, уступая место другим новостям, и разом уходил из комнаты дух вместе с истиной, и мама, ойкнув, опрометью бежала на кухню к сгоревшим котлетам, и папа шел по своим делам, и Саша садилась за письменный стол, под лампу с зеленым стеклянным абажуром, в круге света которого были навалены горой учебники и мелко исписанные тетради с конспектами. Глядя на нее, Леся думала: и охота же ей так над книжками пропадать…

Нет, вообще она Сашу очень любила. И гордилась старшей сестрой-отличницей. Искренне гордилась, с большим удовольствием. И даже более того – охотно признавала свою сестринскую вторичность. И даже когда Саша, насмешливо улыбаясь, говорила о том, что «насчет большого умца для младшенькой Боженька поскупился», не обижалась, а подтверждала сей факт летучей улыбкой. Ну да, поскупился. Не любит она над книжками сидеть, хоть убей. Не умеет «уплыть в строку и междустрочье», как умеют это делать и мама с папой, и старшая сестра. Зато она любит их всех, и они ее любят. А у телевизора замереть, когда там какого-нибудь художника Любарова или композитора Губайдулину показывают, она вместе с ними из обыкновенной семейной солидарности может. Жалко ей, что ли? Пусть сама и не видит в этот момент никакого духа, и не чувствует, но раз папа с мамой от него замирают, значит, он есть. А уж посидеть меж папой и мамой, когда, к примеру, идет по телевизору концерт Андрея Макаревича – воистину бесценное удовольствие. В этом человеке, по их мнению, тоже дух присутствовал в огромном количестве, и они тихо переговаривались через ее голову:

– Нет, это просто удивительно, Оленька… Послушаешь – вроде и голос у него так себе, правда? И музыка – не сказать чтоб шедевр, и внешность… Но ты посмотри, какое дивное сочетание стихов и музыки получается! Каково единение!

– Да. Да, Пашенька, ты прав, как всегда, – тихо качала головой мама, светлея лицом. – Настоящий талант в особой форме и не нуждается. Он сквозь эту форму перетекает целостностью, потому как просто присутствует. Духовная энергия через междустрочье стихов плещет и создает особую плотность восприятия…

Леся улыбалась блаженно, закрыв глаза и прижавшись к теплому маминому плечу, вслушивалась в отрывистые строчки про то, как певец на «кухне пил горький чай» и очень переживал за свою любимую, которая обожала «летать по ночам» и могла в одночасье взять да и «забыть дорогу домой». А потом она чуть размыкала веки, чтоб взглянуть в лица родителей. О, это тоже было, между прочим, зрелище! Вот папа поворачивает голову, смотрит на маму… Так смотрит, будто это не песенная героиня, а мама только что вернулась из ночных полетов, целая и невредимая. Дорогу домой, слава богу, вспомнила. Такое вот счастье у папы на лице было написано. А Макаревич тем временем уже про другое поет, про то, как в дороге «тянет поговорить», а папа и не слушает вовсе, а по-прежнему на маму смотрит…

Все это было хорошо, конечно. Тепло, светло и замечательно. Другое было плохо – носить нечего. С модной одежкой в их доме – полная катастрофа. Нет, попросить, конечно, можно было, они напряглись бы из последних сил, купили бы… Однако просить почему-то не хотелось. Не вписывались модные одежные просьбы в их быт. Хотя сестру Сашу, когда она поступила в университет, приодели от души, чтоб не чувствовала себя новоявленная студентка неловко. Но опять же – отнеслись к процессу покупки одежек будто играючи, не придавая ему жизненной первостепенности. Леся, с завистью разглядывая Сашины обновки, в первый раз тогда пожалела, что вымахала на две головы выше – даже и костюмчика сестринского в школу надеть нельзя. Придется свой жалкий гардеробчик терзать, в котором хоть и было все для пятнадцатилетней девицы необходимое, но, если уж по совести, для полноценной жизни совершенно недостаточное. Ни стильных джинсов со стразами там не было, ни пиджаков модного цвета фуксия, ни коротких платьев из цветастого легкого трикотажа, которые так хорошо смотрятся с высокими сапогами из толстой кожи с расшитым цветными нитками голенищем. Собственно, и сапог у нее никаких тоже не было, а стояли в прихожей ботинки черные на среднем каблуке, удобные и прочные. Ноги в слякоть не промокают, и простуда, соответственно, не страшна – чего еще нужно ребенку для счастья? Так мама искренне полагала. А папа вообще от этого всего далек был – двадцать лет носил на работу один и тот же замшелый костюмчик. Если бы в одночасье случилось чудо и утром на плечиках оказался другой костюм, новый и модный, он бы и не заметил даже. Надел бы и пошел. И как прикажете признаваться им, родным и любимым, в своих низменных и совсем не духовных страстях?

С одеждой выручала подруга Верка из соседнего подъезда. Чисто золото была эта Верка. Хотя почему – была? Она и сейчас есть. Единственный оставшийся свидетель той спокойной и счастливой жизни рядом с мамой, папой и сестрой Сашей. Хотя Верка совсем тогда не считала, что Лесина семья представляет собой какую-то особенную ценность. Бедно, мол, живут. Чего в этом хорошего-то? Потому, наверное, и ее жалела и от души делилась модным гардеробом, на который не скупились для подрастающей дочери ее родители. Бились в работе как рыбы об лед, но дочку наряжали во все самое лучшее. Чтоб не хуже других была. Чтоб упрека людского не удостоиться. Хорошую одежку, ее ж люди глазом видят и по ней дочку оценивают, а без духовного воспитания она все равно как-нибудь проживет, уж с голоду точно не зачахнет, и на том спасибо.

Переодевалась она в Веркины одежки тайно. Это была у них целая процедура, продуманный и просчитанный во времени процесс, в котором надо было учесть каждую мелочь. Например, Лесе надо было перед школой выскочить из подъезда вовремя и затаиться где-нибудь во дворе, укараулить момент, когда Веркины родители на работу уйдут. Потом пулей бежать к Верке, напяливать приготовленные заранее одежки и уже вместе с Веркой бежать в школу, чтобы не опоздать на первый урок. После школы процесс обратного переодевания проходил уже в более спокойной обстановке – и Веркины, и Лесины родители были еще на работе. Правда, существовала опасность встретить по пути из школы сестру Сашу, но они учли и этот момент – пробирались домой дворами, и Верка, подходя к дому, первая выходила на разведку и делала знаки поджидающей за углом соседнего дома Лесе, что путь к обратному переодеванию свободен. Хотя повстречать родителей, будучи обряженной в модные Веркины одежки, Леся особенно и не боялась – наверняка они бы ругать ее за это не стали. Не страх дочерний ею двигал, а скорее неловкость за свое предательство и явное отступничество от семейного духа. А вот Верку подводить не хотелось. Ее родители бы точно не поняли доброты своей дочери, загрызли б обидой да упреками.

Так они и жили в семейной любви и Лесином тайном и никому не обидном отступничестве, пока не постигло их испытание любовью другого рода. На первом же университетском курсе вспыхнул и разгорелся у Саши роман с женатым преподавателем. Настоящий, большой, с бурными страданиями и ночными рыданиями в подушку, с истерикой, плавно переходящей в депрессию, с маминой валерьянкой и папиным жалким лицом и полным плюс к тому непониманием ситуации. Действительно, как же можно было так жестоко воспользоваться юной неопытностью и вскружить девочке го лову? Взрослый человек, семейный, профессор почти… Папа даже навострился было идти к нему для выяснения отношений, но мама его не пустила. Еще хуже, мол, сделаешь. Саша потом не простит. Может, и зря не пустила. Потому как закончился этот роман Сашиной беременностью. Об этих двух фактах – о кончине романа и присутствии в себе новой жизни на пятом уже месяце – Саша и сообщила родителям в одночасье, и они приняли оба факта с завидным смирением. В самом деле, чего огорчаться-то? Все же хорошо кончилось. Девочка больше любовью несчастной не мучается, а ребенок… Да это же прекрасно, что будет ребенок! Обоих дочек вырастили, и внука вырастят. Мама поплакала с Сашей на кухне, утерла ей слезы и тут же пообещала декретный отпуск на себя, как на бабушку, оформить, чтоб Саша дальше учиться смогла. В общем, полный семейный хеппи-энд вышел, с какого боку ни посмотри.

Илька родился здоровым и крепким и на удивление спокойным. Даже в младенчестве не плакал, а будто извинялся за свое неожиданное в семье появление, кряхтел вежливо – подойдите хоть кто-нибудь, смените пеленки. Извините, что описался и побеспокоил. И они все в едином порыве на это кряхтение бросались, будто пытаясь доказать ему свою любовь и абсолютно желанное его в этом доме присутствие. Леся даже в какой-то момент про свои одежные страдания забыла и перестала по утрам забегать к Верке, чем обидела ее до невозможности. Потом, правда, они помирились, вместе гуляли по двору, и Леся гордо катила перед собой коляску, будто она давала ей некое женское преимущество перед всеми Веркиными сапогами, французской косметикой и стразами от Сваровски, вместе взятыми.

А через три года и Лесе судьба подарила бурный роман, короткий и яркий и, в отличие от Сашиного, благополучно закончившийся свадьбой. Случилось это аккурат после выпускных школьных экзаменов, и у мамы с папой голова шла кругом, куда бы пристроить младшую дочку на обучение. Хотя бы в техникум, что ли. Иль в училище хорошее. Самой Лесе вообще было все равно, из какого заведения получать бумажку об образовании, – никакой тяги к четкой определенной профессии у нее не было. Один ветер был в голове, веселый и солнечный. Почему, интересно, плохим человеческим признаком считается, когда ветер в голове дует? Кто такую ерунду придумал? Неужели это не здорово, когда улыбаться хочется каждому прохожему на улице, когда есть у тебя мама и папа, которые любят друг друга и умеют быть счастливыми от одного только не понятного никому, кроме них, междустрочья, когда бежит к тебе навстречу из ясельной группы двухлетний племянник Илька, раскинув от радости пухлые ручонки? От всего, от всего хочется улыбаться и пропускать легкий ветер через голову. А с серьезными лицами и без ветра в голове делаются самые глупые и нехорошие дела на свете – так, кажется, говорил барон Мюнхгаузен из комедии Марка Захарова, которую часто любят смотреть мама и папа?

Вот так же и будущему мужу она улыбнулась. Легко и солнечно. И он ей. Хотя Игорю в тот момент улыбаться как раз никакого резона не было – Леся, выходя из дверей супермаркета и зазевавшись, от души проехалась по его белой рубашке шоколадной глазурью мороженого. Он повернулся было, чтоб высказать хулиганке свое отношение к происходящему, но тут же и обмяк от ее улыбки и произнес весело, показав пальцем на подтекающее в ее руке мороженое:

– Вот растяпа… Дай хотя бы откусить, что ли, раз измазала!

– На! – мгновенно откликнулась Леся и даже подпрыгнула слегка на носочках.

Вышло у нее это смешно и искренне, как у доброй и милой, совершенно случайно напроказившей дитяти, неловко измазавшей шоколадом большого дяденьку, и обоюдная смешинка пробежала меж ними легкой забавой, задрожала крохотной искоркой в моментально образовавшемся общем пространстве.

А он и впрямь тогда откусил от ее мороженого. Наклонился и откусил вполне торжественно, причмокнул измазанными белыми губами и даже изобразил лицом полученное сверхудовольствие на глазах у снующего через стеклянные двери народа. Хотя народу и не было никакого особо дела, что там у этой застрявшей в дверях парочки про исходит. А что, собственно, происходит? Стоят молодые люди, улыбаются друг другу, мороженое жуют. Их толкают во все стороны входящие и выходящие, а они все равно стоят, все равно облизывают подтекающее от июньской жары мороженое. По очереди. Вот такое знакомство у них получилось романтическое, хоть кино снимай. Корот кометражный фильм про зарождение чувства. Кто-то сильно толкнул Лесю в спину тележкой, и она подняла удивленно бровки, будто спрашивая взглядом у своего кавалера – что это такое было? Он первым опомнился, взял ее под локоток, повел прочь от толпы, от людских глаз. А потом мороженое кончилось. И пошло-поехало, словно пленка в том фильме побежала в ускоренном режиме, торопливо подгоняя сама себя, – прогулки, улыбки, первый скороспелый поцелуй, и вот уже до неодолимой и обоюдной тяги молодых организмов дело дошло, и голова прочь, и «не могу без тебя», и «люблю», и «никому не отдам»…

В общем, к концу лета Леся была представлена родителям Игоря не просто как «моя девушка», а как «моя невеста». Они и не возражали, поскольку родители жениха все справки о юной пассии сына к тому времени успели навести. Не зря же будущий Лесин свекор, Алексей Иванович Хрусталев, на этом профессиональном деле собаку съел. Одно время даже свое сыскное агентство держал, пока на более сытные хлеба в частную охрану не подался. Да и анкета у Леси была та, что надо анкета. Родители вполне приличные люди, тихие, интеллигентные. Бедные, правда. Но это даже и хорошо, что бедные. Значит, девчонка не избалована, будет мужнин хлеб уважать и копейку ценить. И со здоровьем у нее полный парад, карточка в поликлинике тонюсенькая-претонюсенькая оказалась, еле нашли. Ни одна болезнь глаз не зацепила, кроме всенародной гриппозной. Так отчего ж выбор сына и не одобрить? Возраст подошел – пусть жену в дом ведет. Благо что дом действительно позволяет, как раз к тому времени и отстроили. В хорошем месте, в престижном пригороде, рядом с усадьбой хозяина, за чью драгоценную жизнь вот уже пятнадцать лет подряд отвечал отец Игоря, будучи начальником службы охраны. Потому и дом свой построил рядом – так хозяин велел. Забор в забор. Чтоб всегда под боком. Доверенное лицо все-таки. Да и вся жизнь семьи Хрусталевых, как потом уже Леся разглядела, была повернута лицом к этому забору. И душами тоже была повернута. Не задаром, конечно. Хозяин эту «повернутость» высоко ценил, даже и в демократичность некую порой любил удариться, и в гости на рюмку коньяку захаживал запросто, и в баньке по субботам с Алексеем Ивановичем попариться любил. И жена Алексея Ивановича, Татьяна Сергеевна, со всеми женами хозяина передружить успела, начиная со старой, доставшейся с молодости, и кончая третьей, молодой амбициозной модельершей. Правда, к моменту свадьбы и поселения Леси в доме наметился уже модельершин исход – хозяин себе новую жену присмотрел. Молоденькую сериальную актрису. И находился в состоянии легкой эйфории от первых ухаживаний, то есть щедро засыпал юное дарование цветами и бархатными коробочками, таящими там, внутри, на мягкой подушечке, осуществление мечты каждой приличной девушки о самых лучших своих друзьях. И к свадьбе Игоря, сына преданного Алексея Ивановича, хозяин отнесся вполне благосклонно – почтил ее своим присутствием. Появился в дверях, как статуя Командора, – они, кстати, все его так и звали – Командор, – скользнул по невесте глазами, и Леся сжалась вся, будто холодок внутри пробежал. И было ему от чего пробежать. Никогда на нее с таким холодным презренным интересом не смотрели. Не было в этом интересе ничего живого и человеческого. Так примеривается несчастный язвенник к куску сырого мяса в остром маринаде, с какого боку его шампуром проткнуть и на угли положить, а потом глазеть с неприязненным вожделением, как он будет шипеть и исходить молодым мясным соком. И не потому, что шибко съесть хочется, а процесса ради. Раз не моя еда, значит, и невкусная. Она даже передернулась немного под пышной фатой, и Игорь торопливо погладил ее по руке – ничего, мол. Не бойся. Я с тобой. На то он и хозяин, чтоб иметь право смотреть, как ему хочется. И потянул ее вверх под локоток – пора было целоваться. Командор так возжелал. Блеснул холодным глазом, выплюнул сквозь твердокаменные губы – «горько!». Все гости тоже со своих мест повскакивали, кося глазами на Командора, подхватили нестройным хором это «горько». На секунду глаз выхватил лица родителей – совсем нездешние. Не вписались они в это застолье, сидели вжавшись друг в друга плечами, улыбались вежливо и осторожно. Мама в платье с белым воротничком, с гладкими волосами, папа в старом костюме и новой рубашке, торчащей колом из засаленных лацканов. Вроде и молодые еще, а как два старичка. На миг дернулось сердце – так их жалко стало. Это уж потом она поняла, отчего сердце дернулось. Не от жалости, а от предчувствия.

Через два месяца родителей у Леси не стало – погибли совершенно по-глупому. То есть сначала погиб папа – пырнули ножом хулиганы какие-то. Прямо у мамы на глазах. Возвращались из гостей поздним декабрьским вечером, холодно было. Чтоб сократить путь, шли дворами. И надо же им было на эту злобную хмельную толпу набежать? Нет чтоб стороной ее обойти! Папа пьяненький был, вздумал замечание сделать – мол, все спят уже, а вы, молодые люди, на всю улицу сквернословите… Нехорошо, мол. Вот «молодые люди» и не стерпели. Окружили, бить начали. А потом еще и ножом… «Скорая» его уже мертвым в больницу привезла. А мама от инфаркта умерла. Тут же и свалилась, когда ей об этом объявили. Потом хоронили – много друзей, народу всякого пришло. На поминках плакали, обнявшись, тихо пели любимую песню – как это здорово, мол, сидеть вдвоем на облаке и, свесив ножки вниз, друг друга называть по имени…

Леся тоже плакала. Наверное, горше всех. Игорь все время был рядом, поддерживал присутствием.

И Татьяна Сергеевна тоже рядом была. Тоже поддерживала, называла ее нежно «доченькой». И Алексей Иванович денег на похороны дал. Не поскупился.

А Саша не плакала. Не могла, наверное. Смотрела на происходящее сухими больными глазами, будто спрашивала присутствующих – как жить-то теперь? Одной, с ребенком? Заработка никакого нет, до диплома – еще год учебы… Татьяна Сергеевна, добрая душа, и ее тоже обласкала – обещала помочь. Приходи, сказала, в наш дом за любой надобностью, поскольку ты есть сестра нашей Олесечки. Саша только кивнула медленно и скорбно: «Да, приду. Куда ж я денусь? Приду, конечно. Спасибо на добром слове».

Жизнь у Саши после смерти родителей и впрямь не задалась. Трудно было. До диплома дотянула, а вот с работой ничего хорошего не выходило. Часто приходила к Лесе, оглядывала вполне благополучный дом, поджимала губы твердой складочкой. Совсем не шла к ее и без того сердитому маленькому лицу эта складочка – делала его серым, будто обидой припыленным. Леся уж и не знала, как угодить сестре. И виновато соглашалась на ее упреки в незаслуженном везении. Действительно, несправедливо все вышло. Саша и умнее, и лучше ее во всех отношениях, и образование высшее получила, а судьба к ней отчего-то материальным боком не торопилась поворачиваться. А младшую сестру, глупую, совсем не духовную личность, взяла да и обласкала. В один из таких приходов Саша отвела ее в сторону, проговорила решительно:

– Слушай, Леськ, я решила квартиру продать…

– Да? А зачем, Саш? – хлопнула удивленно ресницами Леся. – А где ты жить будешь?

– А нигде. Я в Америку хочу уехать. Пред ставилась такая возможность. По фиктивному браку.

– Ой… Как это – по фиктивному? Я не понимаю, Саш…

– А тебе и не надо ничего понимать. И не старайся. Не твоего умца это дело. Пристроила свою глупую задницу и сиди. Ты же у них, в этом доме, прописана, правда? Значит, я одна на родительскую квартиру претенденткой остаюсь?

– Ну да… Ты одна… Претендентка…

– Слава богу, дошло. В общем, я ставлю тебя в известность – квартиру я продам. На эти деньги там и устроюсь.

– Саш… А как же Илька? Ты что, его с собой заберешь?

– Да нет, конечно. Что я, с ума сошла – тащить его в неизвестность? Ильку я хочу пока на тебя оставить. Возьмешь?

– Да. Да, конечно! Я спрошу у Игоря… Нет, лучше у Татьяны Сергеевны… Или лучше у Алексея Ивановича спросить? Как ты думаешь?

– Да ладно, не напрягайся. Я сама с ними поговорю. Ты же все равно не сможешь правильно объяснить, совершенно не так преподнесешь ситуацию, с твоим-то умцом… А меня они уважают. Я знаю. Они мне не откажут…

* * *

От звонка в дверь Леся вздрогнула. Вот всегда так. Вроде и не виновата ни в чем, а вздрагивает, как трусливая зайчиха. Наверное, это память так пугливо от сердца отскакивает, бежит в свое невидимое постороннему глазу пространство, уступая место реальности. По коридору уже торопливо топала медвежьей поступью Ритка, торопясь открыть дверь. Так уж было у них заведено – Ритка всегда свою хозяйскую дверь сама открывала, не уступая эту сомнительную прерогативу жиличке. Вроде того – пусть каждый свое место чувствует. Что ж, пусть открывает, жалко, что ли? Никто на ее хозяйские права и не претендует. Это Илька, наверное, наконец из школы пришел. Хотя нет, он никогда так настойчиво в дверь не звонит…

– … Да я на минуточку, на минуточку только! – послышался из прихожей Веркин голос, и вот она уже сама нарисовалась в дверях кухни, кося сердитым глазом куда-то вбок и кривя презрительно губы. – Ну, забежала по пути к подруге, жалко вам, что ли? Да понимаю я, что вы здесь хозяйка, прекрасно понимаю…

– Тише ты, развыступалась! – зашипела на нее испуганно Леся. – Чего ты ее дразнишь? Хочешь, чтоб меня на улицу выставили?

– Ой, да ладно! Никуда она тебя не выставит! Потому как от скуки помрет! На ком отрываться-то будет?

Верка плюхнулась на кухонный хлипкий табурет, распахнула полы дорогой шубы, положила ногу на ногу. Потом переметнула ногу обратно с одной на другую, снова поставила их коленочка к коленочке, подтянула повыше сапоги-ботфорты – сплошная Суета Ивановна, а не Верка. Потом оглядела тоскливым взором кухню, вздохнула:

– Курить здесь конечно же не полагается…

– Нет. Не полагается. Говори, чего пришла.

– Ни фига себе, как ты любимую подругу встречаешь…

– Вер… Я ж тебя просила! Если соскучишься – позвони! Я сама приду, куда скажешь!

– Вот вся ты в этом, Быстрова… Тебя жмут со всех сторон, а ты дрожишь, как серая овечка, слово в свою защиту не можешь сказать! Вот и разбаловала эту лахудру, хозяйку свою. В гости уже нельзя к ней зайти!

– Во-первых, я давно уже не Быстрова. Я Хрусталева. А во-вторых…

– Ага. Хрусталева она! Одна фамилия и осталась на память от прошлой жизни! Все отобрали, сволочи!

– … А во-вторых, я совсем не серая овечка, и никто меня особо не жмет. Просто жизнь такая. Если б я серой овечкой была, как ты говоришь, то давно бы уже пропала где-нибудь. А так, видишь, живу. И племянника воспитываю.

– Ага. Воспитываешь. На дорогую сестру Сашеньку пашешь. Она там, в своей Америке, живет себе и в ус не дует, а ты тут седьмой хрен по съемным хатам глодаешь. Чего у нас тут на ужин приготовлено, а? Для дорогого племянника? Опять, поди, картошечка вареная? Я угадала, да?

– Почему – картошечка? Вот, сосиски варю!

– Иди ты! Ну ты даешь, подруга! Успехи делаешь, черт возьми!

– Да ну тебя, Верк… Чего ты взъелась? И без тебя тошно… Пришла и взъелась…

Вяло махнув рукой, Леся подошла к темному окну, стала вглядываться в хлипкий круг света, отбрасываемый подъездной лампочкой. Редкие колкие снежинки, вырываясь из темноты, красиво вальсировали в световом конусе, тихо ложились на черную затоптанную наледь асфальта. Где ж так долго Илья бродит? Уроки в школе давно закончились… Хоть бы позвонил, поганец! Знает же, как она волнуется!

– Да я не взъелась, Леськ, чего ты… – виновато проговорила за ее спиной Верка. – Это я просто психую так неправильно, из-за отсутствия в жизни справедливости.

– А чего из-за нее психовать? Когда нельзя ничего изменить, и психовать не стоит. Надо просто жить, надо просто исполнять свои обязанности…

– Ишь какой ты философиней стала! От бедной жизни, что ли? А вот я с тобой не согласна, между прочим!

– В чем ты со мной не согласна?

– А в том, что изменить ничего нельзя!

– Так я ж действительно ничего не могу изменить! Квартиры у меня нет и не будет, Ильку я не брошу…

– А как насчет Саши? Она не хочет своим сыном сама заняться? Она тебе хоть звонит когда-нибудь вообще? Или опять пропала, сволочь такая?

– Звонит. Конечно звонит.

– И что?

– Да ничего. Отстань.

Вот же зануда эта Верка! Ну кто ее просит бить по больному? Не рассказывать же ей, что Саша, например, позавчера как раз и звонила? И что после разговора этого хныкало все внутри, как у маленькой глупой девочки, и непонятно было, что там так хныкало – то ли привычное с детства чувство неполноценности перед умной старшей сестрой, то ли пристыженность за свои действительно не шибко умные поступки. Можно сказать, ужасные поступки. Даже теперь, когда об этом разговоре Верка случайно напомнила, внутри нехорошо стало, будто отбросило ее туда, в дом Хрусталевых, на семь лет назад. Нет, нельзя ей об этом думать! И хныкать нельзя, хоть и виновата кругом, и перед Сашей тоже, получается, виновата…

– … Леся, обязательно занимайся с Ильей английским языком! Найми хорошего репетитора, поняла? Ты слышишь меня? – дробился в трубке короткими волнами далекий и строгий Сашин голос. – Как он учится, кстати? Ты в школе когда последний раз была?

– Да не успеваю я в школу, Саш… У меня график неудобный, с десяти до восьми! А на английский у меня денег нет… Может, ты пришлешь немного?

– О господи! Да где я возьму, Леся? Ты думаешь, тут доллары на каждом шагу раздают всем желающим? Их, между прочим, зарабатывать надо! В поте лица! Тут такая жизнь сложная… Господи, да что я тебе объяснять буду? Все равно не поймешь. А уроки английского обязательно Илье давать надо. Если я его сюда заберу, а он ни в зуб ногой… Что я с ним делать буду? Ты поняла меня, Лесь?

– Да, поняла, Саша. Как только появится возможность, я обязательно…

– Опять ты мне про возможности, Леська! Между прочим, у тебя этих возможностей было – хоть отбавляй! Сама ж во всем виновата! Сама наворотила, сама опозорилась! И как ты вообще сообразила такое? Я тогда позвонила, помню, Игорю, и он мне объявил… Я ж чуть с ума не сошла! Даже не поверила ему сначала. Это ж надо было такое вытворить!

– Это не я, Саш… Нет, вообще-то все так и было, конечно… Но я не виновата, оно само вышло!

– Да ладно, чего уж теперь прошлое ворошить… Назад не воротишь.

– А когда ты приедешь, Саш? Я ж тут одна совсем…

– Не знаю. Не могу сказать. Ладно, давай, пока. Я и без того на разговоры с тобой бешеные деньги трачу…

Деньги, деньги, всюду эти проклятые деньги! На жизнь не хватает, на еду толковую не хватает, ни на что не хватает… Может, у Верки подзанять, раз она так искренне о ней переживает? Вон и Сашу обругала, сволочью назвала…

– Вер, ты мне взаймы не дашь немного? – резко обернулась она к подруге. – Я отдам… Честное слово. Сверхурочные возьму и отдам…

– Да ты что, Лесь, рехнулась, что ли? – обиженно подняла на нее глаза Верка. – Ты же знаешь мою ситуацию… Мой же мне ни копейки в руки не дает! На работу не гонит, но и денег не дает… А сейчас, когда всех этим дурацким кризисом пугают, так вообще зверь зверем стал! Видишь, в одной шубе второй год уже хожу?

– Ну да. Вижу, – грустно усмехнулась Леся. – И сочувствую. Очень большое горе – вторую зиму одну и ту же шубу носить…

– А ты не смейся, Леська. Для меня и правда горе. И в Новый год мы нынче никуда не поедем, будем дома сидеть. Эх, что за жизнь пошла? Ты знаешь, мне кажется, что этот кризис жадные мужики сами себе придумали, чтобы от жен отмахиваться. Нашли отмазу. А на самом деле никакого такого кризиса и нету…

– Есть, Верка. Есть. У нас на работе слушок прошел, что большие сокращения грядут. Боюсь, в одночасье работу потеряю. Тогда вообще труба мне будет.

– Слушай… Так ты у этой… У бывшей своей свекровки денег попроси! Она ж вроде с тобой отношения поддерживает?

– Ну да, поддерживает… Тайком от мужа и сына. Потому и денег мне дать не сможет. Откуда у нее? Она и так мне помогает. Ильке вон на зиму теплую куртку и ботинки приволокла, телефон сотовый… Правда, не новое все. Уж не знаю, где она это берет. А спрашивать неудобно. Может, знакомые какие отдают. Все вещи дорогие, приличные. Хорошая женщина Татьяна Сергеевна, душевная.

– Так чего ж она тогда, семь лет назад, за тебя не заступилась?

– Она заступилась. Только никто ее не послушал. Не могли они ее послушать, возможности такой не было. Да ты сама все знаешь…

– Ну да. Помню. Что ж, держись, подруга… Что я могу тебе еще сказать? Нет, я бы точно денег дала, если б у меня были. Говорю же, мой меня круто прижал! Даже в Новый год никуда не едем! Господи, дался же мне этот Новый год… Нет, правда, когда такое было-то? Настраиваешься весь год на этот дурацкий праздник, а что выходит? Дома встречать, в семейном кругу перед телевизором? Какая мне на фиг радость от этого семейного круга? И тем более от телевизора? Да еще и домработницу, зараза, уволил…

Верка вздохнула тяжко, осела на табурете мягким кульком, запахнув на коленях полы норковой шубы. Потом встрепенулась, глянув на часы, подскочила резво:

– Все! Побежала я, Леська! Мне еще в магазин за продуктами заехать надо! Я ж теперь не просто мужняя женщина, я еще и кухарка! Надо ужин готовить! Хотя кулинарка из меня, как из балерины шпалоукладчица… Не провожай, я сама за собой дверь захлопну!

Чмокнув Лесю в щеку и взмахнув полами легкой шубки, она проплыла по коридору к входной двери, как сытая черная моль. Леся смотрела ей вслед улыбаясь – хорошая девка эта Верка! Верная подруга детства. Приходит, не забывает… Правда, она не дружить, а скорее самоутверждаться на ее фоне приходит, но все равно хорошая. А кто не без греха? Приятно же осознавать, что кто-то в сто раз хуже тебя живет. Нормальное, вполне женское чувство…

– Вер! Погоди, Вер! – неожиданно окликнула она ее в черную норковую спину.

– Чего? – уже у самой двери притормозила Верка и обернулась.

– А мне сегодня нагадали, что у меня скоро все хорошо будет… Чтоб я жила пока, как трава под снегом, пригнувшись, а потом снег растает, и…

– … и все прямо с неба на тебя упадет! Прямо в руки! Богатый мужик тебя в этой съемной хате найдет и с чужим ребенком замуж возьмет! – неожиданно зло проговорила Верка, возясь с замком. Открыв дверь и ступив одной ногой в парадную, застыла на секунду, потом обернулась, произнесла грустно: – Дура ты, Леська, дура. И раньше дурой была. Тебя жизнь бьет, а ты все никак не поумнеешь. До сих пор в сказки веришь…

* * *

Вот так. Получила от подруги. Спасибо, утешила. И зачем приходила, спрашивается? Она и сама знает, что не шибко умна. Была бы умной, жила бы сейчас в законных невестках Хрусталевых, носила бы норковые шубки, как Верка, да на кризис бы с высоты своего благополучия так же красиво жаловалась. Хотя при чем тут… В той ситуации никакой ум ей вовсе бы и не пригодился. И вообще, хватит об этом думать! Столько уже думано-передумано, пролито горячих слез в одинокую ночную подушку, найдено объяснений и самой себе сомнительных оправданий… Вот именно, что сомнительных. Нет ей никаких оправданий. Что было, то было. От реального факта никуда не денешься, как сказал тогда свекор Алексей Иванович.

А как все хорошо тогда у них было! С Игорем жили – даже поругаться толком не умели. Так, подуются немного друг на друга из-за мелочовки. Она ему хорошей женой была. Не капризничала, в дела не лезла, денег сверх меры не просила, по подругам да по клубам без мужа – ни ногой, к свекру да к свекрови – с почтением. Чем не идеальная женушка? И к устою жизни семьи Хрусталевых быстро привыкла, хотя Саша и называла злобно этот устой холуйским. Вроде того – вся семья в холуйском жизненном ритме живет. Ну да, живет. Что в этом особенного? Не помешало же ей, однако, это обстоятельство в их семье своего сына оставить, а самой в Америку уехать, счастье искать. А Ильку они приняли и любили, как могли. И холуйские устои им не помешали.

Игорь каждое утро рано вставал, уезжал вместе с отцом в офис к Командору. Он там тоже при должности был, хоть и при маленькой – отвечал то ли за сигнализацию, то ли за видеонаблюдение, – Леся в тонкости его обязанностей не вникала. Ее задачей было раньше мужа с постели подскочить да на кухню спуститься, завтрак мужчинам сообразить. Она любила это утреннее время. За окном птицы поют, в открытое окно запах росы и медовых трав рвется, смешивается с ароматом кофе и сырных гренок. Игорь любил на завтрак сырные гренки. А Алексей Иванович яичницу на сале любил. Не на беконе, а чтоб именно на сале, и чтоб оно шкварчало на сковороде до темной корочки. А потом она выходила с ними на террасу, смотрела, как они идут по двору, садятся в машину, ждут, когда Командор из дому выйдет. С террасы усадьба Командора хорошо просматривалась. Специально так дом и строили в свое время, на взгорке, чтоб каждый уголок просматривался. Каждый кустик. Поначалу ей это странным казалось, а потом ничего, привыкла. Ну хочется человеку, чтобы вся его жизнь под чьим-то бдительным оком проходила, что здесь такого? Может, ему так спокойнее? Тем более бдительное око ему не чужое, оно в лице верного Алексея Ивановича представлено. А на приложенных к этому оку домочадцев можно и внимания не обращать.

Сама она Командора боялась. Всегда старалась прошмыгнуть незаметно в спальню, когда он в их дом заходил за какой-нибудь надобностью. Очень боялась. Почему – объяснить не могла толком. Когда убежать не успевала, изо всех сил старалась не показать своего перед ним страха, улыбалась покорно и вежливо, а внутри все деревенело от его, казалось бы, равнодушного, но в то же время леденящего душу взгляда, и тут же появлялось странное чувство стыда за свое никчемное с ним рядом присутствие. Хоть сквозь землю проваливайся. А он ухмылялся противно и глумливо. Чувствовал ее страх. Нравилось ему, видно. Некоторые люди жуть как любят чужой страх. И даже мелким страшком, таким, как у нее был, девчачьим, не гнушаются. Интересно, если б она вовремя спохватилась и начала изживать из себя эту непонятную скованность в присутствии Командора, все бы по-другому в ее жизни сложилось? Если б знать тогда, если б знать…

Проводив мужа и свекра, она возвращалась к себе в спальню, бездельничала остаток утра, пока Илька не просыпался. Татьяна Сергеевна вставала поздно, у нее ночная бессонница с мигренью была, спала потом до обеда. Они уж и нагуляться успеют, и на озеро сходят искупаться, а она все из спальни не выходит. Места там были замечательные! Не дураки ж они, люди состоятельные, умеют себе участки для загородных домов выбирать. На их территории, например, сосны вековые стояли, толстые-претолстые, а за забором лес начинался, больше на парк похожий. А за лесом озеро по утрам светилось, как большое гладкое зеркало, и никого кругом нет, только птицы поют да дятел стучит по дереву. Можно прямо в купальнике от озера идти и не бояться, что встретишь загулявших на природе шашлычников. На той природе точно не встретишь. Частные владения, все для своих, для избранных. Господи, как же хорошо было в этой избранности, пусть и холуйского слегка происхождения…

Правда, иногда состояние беззаботности нарушалось мужским раздражением, привезенным вечером из командорского офиса. Леся не раз слышала, как переговаривались отец с сыном Хрусталевы, дымя сигаретами на террасе, тихо и сердито сплетничали про своего шефа. Вроде того, нечего на подчиненных трудности личной жизни переносить. Лучше отпусти, мол, прежнюю бабу с миром да отступного хорошего дай, а потом уж новую молодую заводи. Леся с вопросами не совалась, конечно, но сразу догадывалась, что речь идет о строптивой модельерше, с которой Командор затеял бракоразводный процесс. Модельерша та не промах оказалась и потребовала законного дележа имущества, чем и ввергла Командора в злобное состояние, стрелой полетевшее в верных соратников. Ничего, стерпели. Тем более вскоре в командорском доме поселилась та самая сериальная актриса, и Леся с восторгом следила за ее утренними передвижениями от красивой каменной террасы к бассейну и обратно. Нравилась она ей. В домашней жизни, без косметики и нарядных буйных локонов, девушка выглядела даже краше, чем на экране телевизора. Сниматься Командор ей больше не разрешил – таково было главное условие сомнительного замужества. Игорь говорил, что она даже контракт специальный подписала, что в кино больше не пойдет. Леся еще подумала тогда, примеривая ситуацию на себя, – ни за что б на ее месте кино на Командора не променяла. Такая красавица, такая талантливая, как же она с этим холодным и властным чудовищем в постель ложится? Замерзает, наверное, бедненькая.

Видно, и актрису потом стали подобные вопросы мучить. Леся видела из своего укрытия, с каким лицом она к полудню выползала на солнышко – краше в гроб кладут. Под глазами круги, щеки бледные, полные губы изломаны страданием. Командор над ней суетился, конечно. Наряжал, в свет вывозил. Но это вечерами в основном, а день-деньской куда денешь? Скучно ей, бедненькой.

– Да какая она тебе бедненькая? – удивленно уставилась на нее Татьяна Сергеевна, когда Леся поделилась с ней своими впечатлениями. – Все бы такими бедненькими были… Ты знаешь, какое он ей колье на свадьбу подарил? Такое только в музеях показывать!

– И все равно мне ее жалко! Посмотрите, какое у нее лицо заплаканное.

– Ну так иди, пожалей, раз такое дело… Поговори, пошушукайся по-своему, по-девичьи, ей и легче станет.

– Как это? А разве можно?

– Так отчего ж нельзя? Чего на нее издалека любоваться? Она тебе нравится?

– Ой, конечно!

– Ну, так пойди познакомься! Может, и подружитесь. Вы обе молодые, вам есть о чем поговорить. А то со скуки засохнешь со мной, больной старухой, сидеть.

– Ой, да я стесняюсь… Как это – познакомься? Кто я и кто она…

– Да кто, кто она? Обыкновенная девица! Подумаешь, в сериале снялась! Туда сейчас всех прямо с улицы берут, и киношного диплома даже не требуют! Иди, иди, не бойся…

Актриса явлению на своей территории Леси очень обрадовалась. Встала с шезлонга, с улыбкой пошла навстречу. Только представилась почему-то Валей. Хотя Леся точно помнила, что зовут ее Валерией. И тут же сомнения свои вслух высказала, на что Валя рассмеялась доверчиво:

– Какая ты странная, Лесь… Не могла же я Валентиной в титрах да в интервью называться! Что это за имя для актрисы – Валентина? Допотопное какое-то, из пятидесятых годов… Валентина Серова в шляпке и фильдеперсовом платье! Тем более и фамилия у меня не совсем звучная. То есть была не совсем звучная… Слушай, а давай мы с тобой чего-нибудь выпьем! Ты вискарик будешь?

– Да я вообще-то не пью…

– Что – совсем?

– Ага… Мне ж еще детей рожать!

– Ну да. Молодец. Правильно. Я тоже раньше совсем не пила. А как замуж вышла… Нет, Андрей меня любит, конечно, он все для меня делает… А только… Ладно, я лучше выпью. За знакомство! Сейчас, погоди… В дом за бутылкой схожу…

Она неловко выкарабкалась из матерчатого нутра шезлонга, подвязала поясок на коротком халатике-кимоно, шаткой походкой направилась в дом. Леся вдруг поняла, что она уже пьяна в стельку, но отступать было поздно. Не сбегать же домой трусливо, пока Валя за своим вискариком ходит!

Вернувшись с большой бутылкой и двумя стаканами в обнимку, Валя уселась прямо на траву, согнула длинные ноги калачом. Плеснув коричневую жидкость в стаканы, улыбнулась размыто:

– Давай, поддержи компанию… И ради бога, не смотри на меня так. Что я тебе, телевизор, что ли? Ты думаешь, все актрисы святые? Не пьют, не лгут, замуж за старых пердунов не выходят? Да ни фига подобного… А… А Андрей еще и не старый вовсе…

Икнув, Валя лихо опрокинула в себя содержимое стакана, махнула рукой, потом ткнулась носом Лесе в плечо, помотала туда-сюда неприбранной головой.

– У тебя лицо хорошее, Лесь… Живое. Давно я таких лиц не видела. Соскучилась даже. Понимаешь, тошно мне… Казалось, все абсолютно сыграть могу, и даже любовь могу. Да не тут-то было. Он от меня любви ждет, хотя бы киношной, липовой, а я не могу… На тусовках телок обнимает и все в мою сторону глазом косит – ждет, что я в ревность ударюсь, кучу эмоций выдам. А я не могу, и все! Переклинило меня! Что теперь делать-то, а?

– Не знаю. Валь… Слушай, а пойдем в лес погуляем!

– Куда? – уставилась Валя на нее пьяными удивленными глазами.

– В лес! Знаешь, как там хорошо? А еще за лесом озеро есть, там вода чистая-чистая… Искупаемся, поплаваем!

– Так вон же бассейн… Плавай себе сколько хочешь… – вяло махнула Валя рукой в сторону голубой воды бассейна. Слишком голубой, чтобы быть настоящей.

– Да ну, это не то! Пойдем, я покажу тебе, где черника вместе с земляникой растет! Целая поляна! Знаешь, как красиво? Черное с красным. Я сама бы не заметила, мне Илька показал.

– А кто такой у нас Илька?

– Да это племянник мой. И его тоже с собой возьмем. С ним в лес ходить – одно удовольствие! Он маленький еще, а красоту уже по-особенному чует… Идет, идет себе, и вдруг встанет как вкопанный и замрет надолго. Спросишь его, отчего замер, а он ручку протягивает и говорит шепотом: «Смотри, как солнышко сквозь листочки красиво сломалось…»

– Творческий человек растет, значит?

– Ага. Сильно творческий. А еще он музыку любит слушать. И рисует хорошо. Игорь говорит, что его в художественную школу возить пора.

С осени начнем, наверное. Ну так что, пойдешь с нами в лес?

– Что ж, пойдем… Пойдем! А то напьюсь опять… Сейчас, погоди, я оденусь только…

Так они и задружили на фоне лесных прогулок. Гуляли, беседовали о своем, о девичьем, пили потом чай на террасе у Хрусталевых в компании Татьяны Сергеевны. Валя к себе в дом Лесю зазывала, но та держалась стойко, чуяла свое место. Дружба дружбой, а дом дому рознь. Для Вали же Леся оказалась просто кладом – была и советчицей, и благодарной слушательницей одновременно.

– … Слушай, Валь! А ты ребенка роди! Тогда и в жизни смысл появится! А то ведь действительно с ума сойдешь без работы, без творчества или сопьешься!

– Ага, роди… Легко сказать – роди! От кого я рожу-то?

– Так от мужа, от кого еще?

– Нет, Леська. Не все так просто, как кажется. У него детей в принципе быть не может.

– Да ты что? Откуда знаешь?

– Так он сам сказал… У него давно, в молодости, пулевое ранение было. Он же из бывших бандитов, из сильно круторылых в бизнес пришел.

– И что, ранение в то самое место было, что ли?

– Да нет, с этим местом все как раз в порядке… В относительном, конечно, но в порядке. Просто пуля задела там что-то… Он говорил, я не запомнила. В общем, баб меняет как перчатки, а детей нет. И не будет. Несчастный мужик. Сильно крутой и сильно несчастный. Да ладно, чего мы все о нем… Больше поговорить не о чем, что ли?

А потом пришел тот проклятый день, забыть бы его, стереть из памяти к чертовой матери! День рождения Вали. Угораздило ее приболеть слегка, потому и отмечать решили в домашней обстановке, в узком семейном кругу. И Хрусталевы были приглашены. Валя на этом настояла, наверное. Все-таки Леся теперь у нее в подругах числилась. В сентябре это было. С утра радовало нежаркое осеннее солнышко, а к вечеру дождь пошел, и гостевая тусовка перетекла с усадьбы в хозяйские покои, распределилась по большому каминному залу, кто где. Кто у стола выпивал, кто на диванах мягких развалился. Валя пропала куда-то, и Леся пошла ее искать, забрела случайно в коридорчик какой-то. И чего ее понесло туда?

Командор вырос перед ней неожиданно, как из-под земли. Она даже испугаться толком не успела, как обычно. Просто впала в состояние, которое даже испугом назвать нельзя. Это было другое что-то, похожее на жестокий гипноз. Он схватил ее, поволок куда-то, и даже ни одной здравой мысли в ее бедной голове не промелькнуло, что можно было оттолкнуть, сопротивление оказать… Какое там сопротивление, боже мой! Пока он с нее платье сдирал, стояла истукан истуканом, даже дышать не могла. А уж потом и тем более себя не чувствовала. Будто со стороны на себя смотрела и ужасалась происходящему. Если б она понимала тогда, что еще одни глаза за ней наблюдают… Вернее, один глаз. Портативная камера послушно записала весь эпизод, мигнула красным зрачком. Да если б и знала, что б это изменило? Она и не человек тогда была, и не женщина, а так, существо, мерзкой чужой властью раздавленное. Пока он на ней возился, старалась хоть как-то сосредоточиться, потолок рассматривала. Красивый в той спальне был потолок. С золотой лепниной. Потом, как сквозь вату, услышала насмешливое и грубое:

– Ну? Чего разлеглась, давай вставай! Иди к гостям…

Она кое-как сползла с мягкого пружинного ложа, дрожащими руками натянула на себя платье. Вышла из дверей, постояла немного, соображая, куда ей идти.

– Направо! Направо! – услышала за спиной глумливый голос. – Соображаешь, где право?

Выйдя вслед за ней из спальни, он развернул ее за плечи, показал рукой направление. И подтолкнул в спину – иди… Она и пошла. Заплелась на неверных ногах в гостиную, рухнула на диван, уставилась в мельтешащее гостями пространство не мигая.

– Лесь, что с тобой? Ты напилась, что ли? – участливо подсел к ней Игорь, взял ее вялую руку в горячие ладони. – Тебе плохо, да, Лесь? Может, домой пойдем?

– Да… Да, пойдем… Сейчас, погоди… – пролепетала она так тихо, что он с тревогой наклонился над ее лицом, провел ладонью по щеке.

– Ты бледная такая… Господи, да что с тобой? Погоди, я тебе воды принесу!

Она протянула вслед ему вялую руку, будто не хотела отпускать от себя. Лучше бы и впрямь они домой пошли. Там можно под горячий душ встать. Отогреться. Оттаять в теплом домашнем пространстве, не чувствовать себя куренком, вынутым из морозильной камеры. А потом – будь что будет. Рассказать, например, все Игорю. Или нельзя? Или он не поймет? Нет, нельзя, наверное, про это рассказывать. Да и не получится у нее, чтоб рассказывать.

– Ой, господа, я же совсем забыла, сегодня же нашу Валерию по телевизору будут показывать! – заполошно возопила какая-то тетка с открытыми полными плечами, бросаясь к телевизору. – Включайте скорее! Где у вас пульт, Валерочка?

– Да ну… – лениво отмахнулась Валерия от тетки, кокетливо хохотнув. – Ладно бы интервью какое, а то пригласили в качестве гостьи на «Пусть говорят»… Нет, не надо, не включайте, я там плохо выгляжу! И вообще ужасная передача. Приводят всякий сброд с улицы, а потом заставляют комментировать эту маргинальную галиматью… К чему? Что это изменит? Нет, не люблю! Не включайте!

Тетка ее не послушала, заполошно начала рыскать по углам в поисках пульта и успокоилась, когда получила его таки в руки. Все заинтересованно сгрудились у экрана – кто стоя, кто плюхнувшись в многочисленные кресла и креслица. И с Лесей рядом присела на диван высокая женщина с мосластыми плечами и стрижкой под мальчика, заняла место Игоря. Выходит, так и не добежал до нее молодой муж с обещанной водой. Не успел. Хотя в тот момент это значения уже не имело. Вернее, в следующий момент значения не имело.

На экране возникло сильно заплаканное полное женское лицо, прорыдало что-то в камеру, и модный ведущий с небритыми щеками, оттененными белоснежной кипенью рубашки, бросился к этому лицу по-отечески, демократично присел на валик белого кресла, красиво покачивая аккуратной ножкой. Леся не слушала, что они там говорили. Не могла слушать. Поискав глазами Игоря, попыталась было встать, но тут же огромный экран телевизора погас и зарябил крупной рябью, выдав в углу логотип «видео». И тут же высветился снова. Другим кадром. Спальня. Постель. Седая голова Командора. Потом спина. Потом твердая, ходящая ходуном задница. А вот ее бледное кукольное лицо крупным планом. Почти неживое. Открытая голая грудь. Лепнина на потолке. С позолотой. И звуки, производимые Командором. Звериное мерзкое кряхтение. И голос его за спиной, уже отсюда, уже не с экрана – удивленный, громкий, весело-глумливый:

– Фу, господа… Кто и зачем этот гадкий сюрприз устроил, а? Признавайтесь! Кто приволок сюда эту кассету? Разве можно такое, при молодой жене… Она ж меня теперь со свету сживет, каждый вечер скалкой по голове бить будет! Уберите, уберите это немедленно!

В наступившей гробовой тишине половина голов повернулась на его звонкий хохот, половина – в сторону застывшей у экрана с бокалом в руке Валерии. Народ ожидал скандала. Однако Валерия как стояла, так и продолжала стоять, задумчиво вертя в длинных пальцах ножку бокала. Ничего особенного, кроме крайней степени удивления, на ее лице написано не было. Ни ревности, ни гнева, ни других приличных для случая чувств. На Лесю никто не смотрел. Наверное, ее и не узнал никто там, на экране. Не идентифицировал. Для них она – просто баба под Командором. Никто. И звать никак. Кроме семьи Хрусталевых, разумеется. Вон они, в сторонке сгрудились. Стоят, как током ударенные. Только что волосы дыбом не торчат и глаза из орбит не выкатываются. Удивительно, как это ей удалось самостоятельно встать с дивана? Встать и пойти к выходу, прямо глядя перед собой. Даже не толкнула никого, хорошо дошла. Потом по розовой плиточной дорожке к своему участку под сильным дождем шла, потом по террасе дома, потом на второй этаж поднялась, оставляя за собой мокрые следы… Даже к Ильке в комнату заглянула. Он спал на животе, безмятежно раскинув руки по подушке с синими рюшечками, сопел тихонько.

А вот встать под вожделенный горячий душ сил не хватило. Забралась, как была, в мокром шелковом платье под одеяло, натянула его на голову, затряслась, как лихорадкой прибитая. Сколько так билась, не помнила. Потом успокоилась. Окунулась в сырую горячую дрему, скопившуюся под одеялом от слез и мокрого платья. Очнулась от голосов, доносившихся снизу, но разобрать ничего не смогла, как ни прислушивалась. Что-то отчаянно говорил, почти кричал Игорь, ему вторил возмущенный басок Алексея Ивановича. Потом все смолкло. Открылась тихо дверь спальни – Игорь вошел. Сел на край кровати, дотронулся до нее через одеяло, произнес убито:

– Вставай, Лесь… Поговорить надо.

Она еще больше сжалась под одеялом, потом резко скинула его, села на постели, заговорила быстрым отчаянным шепотом:

– Я… Я не знаю, как это получилось, Игорь! Я сама не знаю! Я испугалась… Я не виновата, Игорь…

– Да знаю я, что ты не виновата! Успокойся. Я тебе верю, Лесь. Но понимаешь, тут такая штука… Нельзя тебе больше здесь оставаться. Совсем нельзя. Ты пойми, не может отец место терять. Ну как, как мы дальше жить будем, после всего случившегося? Тут же нашего ничего нет, этот дом на деньги хозяина построен… Такая жизнь, Лесь. Ничего не поделаешь.

– А… Как же мне теперь? Куда мне? Ты… разведешься со мной, да?

– Выходит, разведусь. Нельзя мне перед хозяином быть посмешищем. Отец прав. Прости меня, Лесь…

Он дернулся было к ней, скривился лицом по-мальчишечьи, но на полпути опомнился, шарахнулся обратно, как от прокаженной, сжал голову руками, заскулил щенком. Леся видела сбоку, как замерла мутной каплей слеза на самом кончике его носа. Повисела немного и капнула на ковер. Потом еще одна повисла. Шмыгнув, он отер щеки тыльной стороной ладони, встряхнул головой, решительно встал с кровати. Распахнув дверки шкафа, начал выкидывать на кресло ее одежду – платья, джинсы, костюмы, туда же и шубка норковая полетела, еще не надеванная. Красивая, беленькая, с большим капюшоном. Вместе в магазине выбирали. Скользнув, шубка выпала из общей одежной кучи, упала ему под ноги вялым жалким комком. Он не заметил, ступил на нее ботинком. Потом обернулся к Лесе, развел руки в стороны, проговорил тихо:

– Ну, вот и все вроде бы. Сейчас чемоданы принесу…

– Мне что, прямо сейчас надо уйти? Илька же спит…

– Нет. Куда ты пойдешь ночью? Все это завтра… А Ильку можешь оставить. Пока не устроишься. Мать отца уговорила его оставить. Они привыкли к нему…

– Нет. Он со мной пойдет. Он мой, а не ваш.

Бог его знает, откуда у нее в такой ситуации гордость взялась. Но произнесла она эту фразу определенно с гордостью. Игорь посмотрел на нее удивленно, снова задрожал губами, потом не выдержал, кинулся к ней, обхватил руками, прижал к себе. Сильные у него были руки. Привычно сильные. Она раньше думала, что он сильный, ее муж.

– Лесь… Давай хоть последнюю ночь… Вдвоем…

– Нет. Не будет никакой последней ночи. Иди неси чемоданы. Мне собираться надо.

Он повиновался молча, от двери обернулся, произнес тихо:

– Прости… Не уберег я тебя…

Ранним утром она вместе с Илькой спустилась вниз – гладко причесанная, бледная до синевы, наглухо застегнутая на все пуговицы длинного черного плаща. Игорь нес чемоданы, осторожно спускался за ней по ступенькам, весь будто сосредоточившись на этом занятии. Илька ничего не мог понять спросонья, лупил глазами в белесых ресницах, жался к ее боку испуганно. Вышла из кухни Татьяна Сергеевна – с черными полукружьями под глазами, следами горькой ночной бессонницы.

– Лесь… Давай я его хоть завтраком накормлю… – потянулась руками к Ильке.

– Нет. Не надо. Спасибо.

Вслед за женой выглянул из кухни мрачный Алексей Иванович, глянул виновато и тут же отвел глаза. Пробурчал сердито:

– Тебе есть куда идти, Леся?

– Нет. Некуда.

– Тогда вот…

Он протянул ей какую-то бумажку, и она взяла ее автоматически, сунула в карман плаща.

– Там адрес… Я договорился, это съемная квартира, тебя там ждут. Я за месяц вперед заплачу, живи, пока не устроишься. А Ильку оставь. Он нам не мешает.

– Нет. Он поедет со мной.

– Ну что ж… Тогда с богом. Тебя отвезут. Не держи на нас зла, Леся. Никто не виноват, это жизнь такая. Надо ж ее как-то жить, мать твою…

Махнув рукой, он вздохнул тяжко, сильно провел рукой по плешивому затылку. Леся молчала, смотрела поверх его головы. Надо было сказать что-то, попрощаться по-человечески, но она не могла. Испугалась, что после первого же человеческого слова заплачет, потеряет последние силы, упадет на колени, будет ползать перед этими людьми, просить прощения… Нет, лучше уж так – повернуться молча и уйти. Действительно, не в прощении тут дело. Они бы простили. Они и без прощения все поняли. Только кто она им? Никто. Не перетянет она чашу весов. Куда ей с Командором тягаться.

В той съемной квартире они с Илькой прожили оплаченный Алексеем Ивановичем месяц. Развели их с Игорем в районном ЗАГСе быстро, в один день. Все по-деловому прошло, без слез. Тем более Игорь сильно торопился куда-то, все на часы поглядывал. Татьяна Сергеевна приходила потом, поддерживала ее, как могла. Только поддержка ее на Лесю никак не действовала – сидела в кресле, обхватив коленки худыми руками, смотрела на нее удивленно. А после ухода Татьяны Сергеевны тихо плакать начинала. Хотелось, конечно, по-настоящему пореветь, навзрыд, но Ильку было жалко.

Мальчишка все чувствовал, глядел на нее прозрачными понимающими глазами, ничего не просил, жался к плечу белобрысой головой.

Через месяц хозяйка квартирная позвонила, потребовала решительно: или съезжайте, или дальше платите. А куда им было съезжать? Пришлось тете Маше Яшиной звонить, многодетной маминой подруге, просить совета, как дальше жить. Тетя Маша заохала, запричитала в трубку поначалу, а потом собралась с мыслями, велела к ней приезжать. В двухкомнатную квартирку, где и без Леси с Илькой проживало восемь человек – тетя Маша с мужем, старенькая бабушка и пятеро детей от мала до велика. Старшему было двадцать, как Лесе, а младшему всего шесть, как Ильке. Даже спать на ночь на полу устроиться – и то проблема.

Но ничего, устраивались. Тетя Маша здорово ей тогда помогла, надоумила на курсы компьютерные пойти, где программам всяким операторским учат, и денег дала. Хорошие были курсы. Даже бумажку ей там по окончании выдали, удостоверяющую, что она теперь, Леся Хрусталева, не абы как попусту небо коптит, а является квалифицированным оператором персонального компьютера, всякие разные учетные программы знает. Вскоре она на первую работу устроилась – этим самым оператором. И сразу от тети Маши ушла, поблагодарив ее сердечно за помощь. Квартиру однокомнатную сняла. Правда, потом с той съемной квартиры съехать пришлось, потому как заработанных денег хватило впритык на ее оплату. Потом она подешевле жилье нашла, на окраине города. Их много еще было, квартир всяких. И все равно плата за них в нужный зарплатный баланс никак не вписывалась. Надо было комнату искать. Съемный угол. Так ее судьба в Риткину квартиру и привела…

– … Ну что, все еще дуешься? – прозвучал у нее за спиной Риткин голос, и Леся вздрогнула, улыбнувшись – помяни Ритку в мыслях, она уж и тут как тут. Как черт из поговорки.

– Да делать мне больше нечего… – равнодушно отмахнулась она от нее. – Сейчас все брошу и дуться на тебя начну…

– Ну вот и молодец. А с деньгами – это я так, погорячилась немного. На, возьми свои сто долларов. Нет, сама прикинь, а? Где в жизни справедливость? Я ее в гости пригласила, стол накрыла, а она мне – пустые хлопоты… А тебе – кучу мужиков…

– Да какую кучу, Ритка? Ерунда все это! Не верь.

– Да я и не верю! Откуда у тебя мужики возьмутся? Ты на себя в зеркало давно смотрела? Ходишь – лахудра лахудрой, не одета, не обута… Твоя подруженция могла бы и приодеть тебя с барского плеча! А то ходит тут, на нервы действует!

В прихожей на полуноте тренькнул дверной звонок, и Леся вздохнула облегченно – наконец-то!

Явился племянничек. Только он так в дверь звонил – будто извинялся.

– Иди открывай… Твой пришел. Мужик обещанный.

Ритка хохотнула коротко, уступая ей дорогу, потом вздохнула вслед – ишь как помчалась… Потом постояла еще в коридоре, чутко прислушиваясь к диалогу в прихожей:

– Ты почему так долго, Илюш? Знаешь же, что я волнуюсь!

– Да к нам в школу тетки приходили из какого-то фонда! Пять моих рисунков с собой забрали, будто бы на выставку в Москву повезут…

– Ух ты! Здорово! А почему ты мне не позвонил? Я бы не дергалась…

– Да я, Лесь, телефон потерял.

– Как?! Где?

– Я и сам не знаю… Сунулся – а его в портфеле нет…

– Ох, горе ты мое рассеянное! Это же подарок был, дурья твоя башка! Татьяна Сергеевна старалась, покупала, а ты…

– Да я понимаю все. Но что теперь сделаешь?

– Ладно. Действительно, ничего не сделаешь. Да ладно, не расстраивайся! Жили без телефона и еще проживем. Раздевайся, иди мой руки. Сейчас ужинать будем.

Вздохнув, Ритка махнула рукой, на цыпочках пошла к себе в комнату. Ничего с этой жиличкой не сделаешь – глупая баба, она и есть глупая баба. Вместо того чтоб шею парню намылить, она его утешать взялась. Да если б ее сын вот так заявил, что телефон потерял! Да она бы… Одна только неза дача – нету у нее сына. И даже племянника самого завалящего у нее тоже нет. Никто не подкинул…

* * *

И вовсе он не терял его, этот телефон. Старшеклассники отобрали. Рыжий Селиванов из десятого «Б» самолично сумку перетряхивал, а другие смотрели, улыбались довольно. Еще и подзатыльник потом дали. За что подзатыльник-то? Мало им, что ли, телефона? Стояли, смотрели, как он свое барахлишко обратно в сумку складывает, втянув голову в плечи. Не драться же с ними, в самом деле. Он один, а их много. Потом, правда, пацаны из класса подошли, сочувствие проявили. Только что толку от их сочувствия, если каждый сам за себя? Вон у Кольки отец в прокуратуре работает – его не трогают. А у Артема старший брат есть. Сначала они к Артему привязывались, а потом брат пришел, поговорил с ними, и отстали. А у него ни отца, ни брата – одна только тетка, которой самой защита требуется, если по большому счету. Нельзя, чтоб она узнала про Селиванова и его компанию. Расстроится, плакать будет. Уткнется ночью в подушку и будет сопеть через забитый слезами нос. А когда она плакать начинает, ему совсем невмоготу становится. Насобачилась уже по ночам плакать, думает, он не слышит! Глупая. Того не понимает, что он давно уже ее сопение сердцем во сне чует и просыпается сразу, только виду не подает. Потому что нельзя. Потому что нет у него права ее жалеть. Вот станет взрослым мужиком, тогда уж… Тогда уж никто его тетку не обидит! А кто обидит, и трех дней не проживет…

Илья вздохнул тяжко, поежился на декабрьском ветру. И сам усмехнулся грозным своим мыслям – надо же, какая ерунда в голову пришла! Трех дней не проживет, главное… Это оттого, наверное, что он на старшеклассников озлобился. Да разве можно на них по большому счету обиду держать? Они ж по ошибке думают, что если раньше родились и больше его ростом вымахали, то, значит, и сильнее. Глупости все это. Сила вовсе не в силе, сила в другом. Она внутри человека живет, а не снаружи. А эти… Они ж не понимают. Чего с них возьмешь? Пусть считают себя крутыми и сильными. Вон стоят у школьного крыльца, гогочут, рыжие патлы Селиванова издалека огнем так и горят. Надо переждать здесь, за углом, потоптаться в снегу. Звонок прозвенит, они на первый урок уйдут. А денег, что они вчера затребовали, у него все равно нет. Хоть они и ждут. Знают же, сволочи, что химичка Светлана Петровна собирает на ремонт своего кабинета, и ждут. Угораздило же Семочкина ей кабинет испортить! Говорили же ему, что не надо, а он – порох, порох… Теперь за этот порох все должны по две тысячи на ремонт нести. Все и принесли, только он один в должниках остался. А у Леськи еще зарплаты не было…

– Эй, парень, где тут ближайшая аптека? Не знаешь? – вывел его из задумчивости хрипловатый мужской голос.

Илья вздрогнул, завертел удивленно головой, пытаясь обнаружить, откуда идет голос, поскольку рядом ни одной живой души не было. Потом понял – спрашивали из приоткрытого окошка машины, остановившейся на выезде меж двумя домами-высотками. Господи, где ж тут аптека? Нахмурив лоб, он завертел старательно головой, словно помогая себе вспомнить местонахождение ближайшей аптеки, но ничего путного память не выдавала, и он виновато пожал плечами, разведя руки в стороны. Тем временем дверь машины открылась, и высокий молодой мужик в длинном черном пальто выскочил на утоптанную дорогу, тряхнул знобко плечами, улыбнулся ему белозубо и весело.

– Хотел чего-нибудь от похмелья купить и аптеки не вижу, блин… – зачем-то пояснил ему мужик, потерев лоб большой ладонью. – Что у вас за район такой, что аптек нигде нет?

– Я не знаю… – виновато откликнулся Илья. – А вы жвачку попробуйте. Хотите? У меня есть. Мятная.

– Давай, – шагнул к нему мужик. – А то от меня несет, как от пивной бочки. Только до первого гаишника доехать.

Илья торопливо порылся в кармане куртки, с готовностью протянул ему початый пакетик с белыми подушечками мятной жвачки. Похмельный незнакомец протянул руку, ковырнул сразу две подушечки, небрежно кинул в рот.

– А ты чего здесь мерзнешь? Ждешь, что ль, кого?

– Не-а. Я не мерзну. Я в школу иду. Жду, когда звонок дадут.

– Не понял… А зачем его ждать-то? Опоздаешь же!

– Так я и хочу опоздать… Там пацаны из десятого «Б» меня у крыльца поджидают…

– Наезжают, что ли?

– Ага. Наезжают. Думают, у меня деньги есть.

– А они у тебя есть?

– Не-а…

– Что ж, понятные дела… Много их, пацанов-то?

– Много. Пятеро.

– Ни фига себе! Так ты бы отцу пожаловался! Или западло считаешь?

– Конечно западло! Да и нет у меня отца… У меня тетка только.

– Ни фига себе! Ну что с тобой делать… Пошли, что ли?

– Куда?

– На разборки, куда! Пошли, пока звонок не дали! Ну? Чего стоишь? Перетрухал совсем? Не боись, сейчас разберемся с твоими пацанами… Вон там, что ли, твоя школа?

Слегка подтолкнув его за плечо, он решительно направился к школьному крыльцу, и Илья потрусил за ним, так и не осознав перемены в своей судьбе. Если б он знал тогда, какая это будет перемена…

А на разборки они таки опоздали. Пока шли к школе, звонок вдарил свою бодрую музыку по полной программе и рыжая голова Селиванова мелькнула огнем уже в дверях.

– Блин, не успели… – разочарованно протянул мужик.

– Да ладно! Ничего! Я сам разберусь как-нибудь! – попытался успокоить его Илья, пятясь к школьным дверям. – Вы идите! Спасибо вам!

Развернувшись, он с ходу ткнулся в появившуюся некстати сзади химичку, чуть не сбив ее с ног. Она отступила, потом возопила возмущенно:

– Быстров! Это что такое?

– Ой, простите… Простите, Светлана Петровна! Я нечаянно…

– А кто это с тобой, Быстров? – заинтересованно уставилась химичка на мужика, сердито-кокетливо приподняв свою строгую учительскую бровь.

– Да нет… Это никто… Это не со мной…

– Ну как же – не с тобой? Я же видела, что вы вместе шли! Вы кем ему приходитесь, мужчина? Вы родственник?

– Я… Да, я родственник! А что такое? – весело отозвался мужик.

– Ну, наконец-то! Хоть один родственник у Быстрова объявился! А то как родительское собрание, так никто не приходит… Прямо беспризорный ребенок какой-то!

– Я не беспризорный! У меня тетка есть! Только она на собрания ходить не может, у нее график неудобный!

– Иди в класс, Быстров… Мы тут без тебя разберемся, – сухо повернулась к нему Светлана Петровна.

– Так я…

– Иди, иди! – весело поддержал его незнакомец, махнув рукой. – Ничего, мы и впрямь без тебя разберемся!

Уже от дверей школы Илья обернулся, сделал умоляющее лицо, и новый знакомый кивнул едва заметно – не беспокойся, мол, все путем. И тут же выставил перед лицом руку лопатой, что означало – не выдам, не беспокойся. Понимающий оказался мужик. Не хлипкий какой жалобщик. Такой точно полученную информацию про наезд химичке не выдаст. Потому что это дело совсем другое, не учительское. Тут вызовом селивановских родителей в школу никак не обойдешься, еще хуже сделаешь.

– Понимаете ли, в чем дело… Мы собираем с родителей по две тысячи на ремонт кабинета химии, и мне хотелось бы…

Ну, кому до чего, а химичке лишь бы свою жалобную песню спеть! Илья вздохнул, толкнул школьную дверь. Сейчас она бедного мужика обездолит на две тысячи. А сам виноват, нечего было в благодетели записываться. И вообще, странный какой-то мужик. С виду крутой, и тачка у него дорогая, а жвачку попросил, как обыкновенный дядька-прохожий. И пальто длинное на нем сидит нелепо, как с чужого плеча. Кажется, что оно ему жить мешает. И зачем напялил, если мешает?

* * *

Андрей не спеша вернулся к машине, потоптался, отряхивая снег с ботинок, нырнул в ее теплое нутро. Хороший пацан. Жаль, помочь ему не удалось. Ничего, сам справится, с кем не бывает. Все через это проходят, и он такие наезды в школе терпел. Ничего, не умер. Тоже, между прочим, без отца рос.

Зато прогулка по морозцу пришлась ему, кажется, кстати. В голове явно посвежело, будто волна похмелья отхлынула. Зря они вчера так сильно перебрали. Анька теперь целую неделю верещать будет, что дома не ночевал. И тещенька ее поддержит, будет губы поджимать ниточкой, изображая оскорбленное материнское достоинство. А все Кирюха со своими звонками на мобильный – зазнался, зазнался… Достал! Ничего он не зазнался. Он и сам давно хотел посидеть, чтоб как раньше, чтоб душа нараспашку. Чтоб на столе запотевшая бутылка стояла, а на закуску – вареная картошка с огурцом. Хорошо они раньше с ребятами сидели! Не злоупотребляли, нет. Так, собирались с зарплаты в охотку, вроде как пивка попить, а потом и до водки дело доходило, и до картошечки. Кирюха один живет, у него и собирались. Благо что у него бабы в женах не держатся, не устраивает он их чем-то. А может, наоборот, не благо. Может, это горе Кирюхино. Он вообще-то нормальный мужик, со своей собственной жизненной философией. Все хочет, чтоб его бабы за просто так любили. То есть за прекрасные душевные качества. Вчера тоже на эту тему спорить взялись, да чуть не разругались в пух и прах. И впрямь – что за романтика в их солидном уже мужицком возрасте? Бабе – ей же гнездо семейное подавай, да стабильность, да зарплату в клюве. А душевные всякие качества ей вообще по фигу, если уж по большому счету. Вот как его Аньке, например.

Лихо вывернув на большую дорогу, он ловко вписался в промежуток между застывшим на светофоре джипом и раздолбанной желтой маршруткой, успел даже закурить до зеленого сигнала. Снова подумалось мельком и с виноватостью – надо было все-таки помочь тому пацану… В последнее время он заметил, на него часто такой зуд нападать начал – помогающий. Вчера, когда на рынке продукты для пьянки с Кирюхой брал, к бабке какой-то ни с того ни с сего привязался. Очень уж она ему в глаза бросилась, эта бабка. Стоит, главное, яблоко рукой гладит, как котенка. Яблоко в ее сухонькой ладошке такое нахальное – большое, зеленое, гладкое. Потом положила его на лоток и стоит рядом, словно к месту пришитая, не может от этого яблока взглядом оторваться. То ли умиляется на него, то ли вожделеет. Знакомая ситуация, между прочим… Он в детстве так же на рынок ходил, помнится, – всякие вкусности глазами поесть. В общем, достала его эта бабка до самой печенки. Подошел втихаря, сунул ей в руку двести долларов, еще и оглянулся – не заметил бы кто. А она уставилась на него так, будто он ей не деньги, а бомбу тайком подложил. Нет, не возмущенно, а скорее – с неловкой перепуганной благодарностью. Интеллигентная, видать, бабка попалась. Ничего не сказала, только губами задрожала, то ли плакать собралась, то ли отказываться. Он засмущался, отошел от нее побыстрее. Потом уже, когда с рынка выходил, бутылками да закуской по самое горло упакованный, увидел, как она свои котомки к выходу волочет. Шустро, не догнать! Из одной котомки рыбий хвост да зелень всякая торчком торчат, а из другой – прозрачный пакет с яблоками. С теми самыми, гладкими да зелеными. Здорово, конечно. Только он почему-то удовольствия от собственного благородного порыва все равно не прочувствовал. Действительно, откуда ему взяться, удовольствию? Деньги-то не его, отцовские деньги-то.

Ну да, есть они у него теперь, эти деньги. Много. Навалом просто. И отец у него теперь есть. Воскрес из героически погибших. Так мать ему с детства говорила, что он героически погиб. В милиции, говорила, работал, и будто скосила его в одночасье сволочная бандитская пуля. Он, дурак, верил. Гордился даже. Виделся ему отец в образе капитана Жеглова, ни больше ни меньше. А потом оказалось, что к образу этому киношному он никакого отношения вовсе не имеет. Можно сказать, и рядом не стоял. Совсем другим оказался отец. Взял и воскрес из небытия, взболтал всмятку всю его налаженную жизнь…

А что, неплохая у него жизнь была, между прочим. Его вполне устраивала. Жили они с матерью хоть и бедно, но дружно. Мать медсестрой в больнице работала, там и его прикармливала казенными больничными харчами. Любила она его, хоть и не баловала. Наставляла все время – ты сам, сам должен в жизни пробиться. Хотела даже в институте выучить, но он характер проявил, наотрез отказался. Не лежала душа к учебе – пять лет волынку канючить, чтобы потом в конторе паршивой у батареи задницу греть да копейки до зарплаты считать! Кирюха вон, к примеру, после школы в институт поступил, и дальше что? Закончил, а потом все равно в автослесари подался. От судьбы, говорят, не уйдешь. Кесарю, говорят, кесарево, а слесарю – автослесарево. Хорошая специальность, в любые времена кусок хлеба даст. Мать, когда первую зарплату от него в руки получила, расплакалась, а он ей и опомниться толком не дал – в магазин повел. Новое платье покупать. Как сейчас он помнит это платье – цветастое, с широким ремнем, с белым кружевным воротником. Красавица мать у него была! А уж добрая какая! Даже с Анькой сразу общий язык нашла, сумела к ее нравному, скандальному характеру пристроиться. Трудно ей было, а сумела. Хотя, может, и зря. Может, и стоило тогда Аньку прищучить, дуру нахальную.

Жену себе, а для матери невестку он из армии привез. Так получилось. Бегал в самоволку на танцы в ближайшую деревню, там и подженился. Надо сказать, деревня та сибирская совсем из отсталых была. В смысле нравов. Прошелся вечерком с девушкой по улице – уже и жених. Хотя ему и не до нравов деревенских было. Здоровый юношеский гормон свои пляски выплясывал, и плевать ему было на эти нравы и на суровую солдатскую службу вместе с ее ранними отбоями-подъемами. Организм воздержания не хотел принимать, и все тут. Вот и выхватил из толпы на деревенских танцах ту девку, которая первой под руку попалась. Аньку то есть. А та, дура, и пошла! Он и не разглядел ее толком. Ну, справная. Стать крестьянская, крепкая, ширококостная. Грудь колесом. Волосы простые русые, лицо круглое, румяное, как вынутая из печи шаньга со сметаной. Веснушки по носу рассыпаны мелким бесом. Девка как девка, молоком и травой пахнет. Чего еще для солдатского короткого счастья надобно? Она, между прочим, сама его тогда на сеновал потащила, долго уговаривать не пришлось. Там их и застала поутру мать Анькина – спящими в обнимку. Тепленькими еще. Сразу и вопрос ребром поставила – женись, раз девку мою оприходовал. Женись, и все тут! А иначе, заявила, к начальству твоему военному пойду, по судам затаскаю. Женись, или полетит твоя дурья башка под трибунал. Он с первого перепугу отбрыкаться хотел, а потом взял да и согласился. Даже смешно стало – и в самом деле, чего бояться-то? Все равно ж когда-то жениться надо. Анька так Анька. Тем более у них все неплохо ночью сладилось, там, на сеновале.

Мама, когда Аньку первый раз увидела, сразу лицом поникла, конечно. И вообще как-то потерялась городской худосочностью на фоне здоровенного Анькиного тулова. Может, потому и ляпнула что-то не так. У Аньки внутри тоже природное деревенское хамство не задержалось, выплеснулось наружу громким голосом да кулаками в крутые бока. В общем, разругались вдрызг в первый же вечер совместной жизни. Анька уснула довольная, а мама, он слышал, ворочалась на своем диване всю ночь, вздыхала тяжело. Утром же произошло бурное примирение с обоюдным лобызанием и произнесенными в унисон просьбами о прощении. Так и стали жить – более-менее сносно. Мама взрывной невесткин характер сразу приняла к сведению, посчитала его за предмет устоявшийся и перевоспитанию не поддающийся. Но в то же время и не сказать, чтоб она Аньке так уж во всем потакала, вовсе нет. Каким-то причудливым способом удавалось ей лавировать от уступчивости к хитрости, от хитрости к редкому, но очень обидному для навязчиво общительной Аньки равнодушному молчанию, да прибавить к этому мамину природную смешливость и легкий нрав – вот вам и основа для мирного и вполне дружественного сосуществования двух разных женщин в двухкомнатной малометражке. Хотя, наверное, трудно так жить, все время лавируя вокруг бомбы взрывного хамства, заложенного в Анькин характер. Никто ж такого подвига не видит и не ценит, обычно принимают как должное. Вот и он не видел и не ценил, пока мать была жива…

Заболела она как-то вдруг. А может, это для них – вдруг. Скрывала, наверное. Враз осунулась, почернела лицом, тихо лежала на своем диване, уставившись в телевизор. Когда он подсаживался, улыбалась грустно, все его по голове погладить норовила, как маленького. А однажды произнесла тихо: «Помираю я, сынок. Рак у меня обнаружили, в последней, неизлечимой стадии». Он не поверил, конечно, тормошить ее начал, выспрашивать, что да как. И Анька из кухни пришла, прилепилась с другого боку, тут же поплакать настроилась. Он на нее глазами вызверился – не смей! А мама за Аньку заступилась – пусть, мол, поплачет, не мешай нам. И сама заплакала, уткнувшись лицом в горячее Анькино плечо. Так он и сидел истуканом, глядел молча, как его женщины рыдают. И сделать ничего не мог. А что тут сделаешь? Были бы свои слезы в организме, он бы присоединился. Не было у него слез. Боль была сухая от бессилия и злая, а слез не было.

Тот роковой вечер он и сейчас может воспроизвести по минутам – в точности помнит, как все было. Как с работы пришел, как сразу, не поев и не умывшись, присел к матери на диван, глянул ей в лицо осторожно. А она будто и не заметила его присутствия – от экрана телевизора взгляда не могла оторвать. А потом вдруг протянула к телевизору иссохшую ладонь с дрожащими на весу пальцами, проговорила тихо:

– Надо же… Какой он красивый к возрасту стал…

– Кто – он, мама?

– Он? Да вот же, в телевизоре. Посмотри, Андрюша, это твой отец…

Его будто ошпарило изнутри от страха. Подумал – все, больной бред у матери начинается. Заговаривается уже. Плохо дело. А она глянула на него строго и вполне осмысленно проговорила:

– Да посмотри, посмотри же! Видишь того седого мужчину? Того, что с краю сидит? Он и есть твой отец, Андрюша. Надо же, в какие большие начальники вышел… По телевизору показывают… Что там внизу написано, посмотри? Когда его крупным планом берут, там, внизу, сразу надпись идет… Погоди, сейчас она снова будет… Я совсем слепая стала, не разберу…

– Председатель правления акционерного общества «Альфа-капитал» Комиссаров Андрей Васильевич… – прочитал он медленно и неуверенно и снова глянул на нее с осторожным недоумением.

– Да. Точно, он. Андрюша Комиссаров. Ты знаешь, только я одна могла звать его Андрюшей… Все его боялись почему-то, а я нисколько не боялась. Да и не нравилась мне эта его кличка дурацкая – Командор. Он злился, а я все равно его Андрюшей звала…

– Ты же говорила – он умер! От бандитской пули погиб!

– Так врала я тебе, сынок. Чтобы тебе не так обидно было расти безотцовщиной. А потом, когда ты уж большенький был, я слышала, будто убили его. Застрелили бандиты какие-то. Я еще подумала – грех на мне, наворожила, мол. И еще грех, что про тебя ему не сказала. Обиделась я тогда на него – изменил он мне. Бабник был страшный, ни одну смазливую девчонку пропустить не мог. И сейчас, поди, по пятому разу женат… Дайка мне телефонную трубку, Андрюша…

Он молча протянул руку, снял с рычага телефонную трубку. Тихое ее гудение будто отрезвило его, вывело из состояния удивленного ступора. Продолжая сжимать трубку в кулаке, спросил осторожно:

– Мам… А куда ты звонить собралась?

– Так ему…

– Зачем?

– А пусть знает, что у него сын есть.

– Не надо, мама! Зачем?

– Надо, Андрюша. Не хочу с этим грехом на тот свет уходить. Пусть он знает. Тем более я ж не помощи просить у него собираюсь. Даже когда тебя растила, помощи не просила. А теперь уж чего… Теперь ты самостоятельный взрослый мужик…

– А ты что, его телефон знаешь?

– Нет. Не знаю. Сейчас узнавать буду. Дай мне трубку, Андрюша…

– Да не надо, мам… Ну что ты придумала? А вдруг он пошлет тебя куда подальше с этим признанием, ты расстраиваться потом будешь…

– Не пошлет.

– Так он же крутой, мам! Ты сама видела!

– Дай трубку, Андрюша! Я знаю, что делаю. А ты иди лучше в порядок себя приведи. Помойся, побрейся, причешись. И рубаху новую надень! Ту, голубенькую, что я тебе на день рождения дарила. Ты в ней такой красавец…

Он сердито сунул ей трубку, но с места не встал. Странное было у него внутри ощущение, он и сам его не понимал. То ли волнение поднялось, как перед школьным экзаменом, то ли досада на свое трудное детство, обманно приукрашенное образом капитана Жеглова. Сидел смотрел, как мать, поджав губы, терпеливо тычет в кнопки телефона, пытаясь дозвониться в справочную службу. Надо же, дозвонилась-таки. И название фирмы, в которой начальником был этот новоявленный отец, четко в трубку произнесла. Вот уже и телефон какой-то пишет на белом газетном поле… Господи, зачем? Это ж наверняка секретарский номер. Что она, секретарю будет объяснять, кто она такая?

– … Девушка, соедините меня с Комиссаровым Андреем Васильевичем. Скажите, что это Анна Котельникова звонит. Он знает.

Нет, Андрей больше не мог при этом присутствовать. Просто не мог, и все. Сейчас секретарша скажет этому крутому мужику, что звонит ему некая Анна Котельникова, и тот конечно же ни за что ее не вспомнит, и секретарша объявит об этом матери… Подскочив с дивана, он быстро прошел через комнату, запер дверь ванной, торопливо разделся, встал под обжигающий душ. Упругие струи вдарили спасительно по макушке, и он тут же доверился их спокойному теплу. Надо только постоять вот так подольше, «прийти в адекват», как говорит Кирюха, то есть переварить и обустроить в себе полученную информацию, а заодно и придумать, как бы половчее потом успокоить мать. Потому что это как божий день ясно – тот ни за что ее не вспомнит. При такой-то надменной роже. Даже через экран телевизора, как ему показалось, эта твердокаменная надменность в него просочилась. Одно слово – Командор. По-другому и не назовешь. Да и на фига ему теперь, спрашивается, вообще какой-то отец сдался? В детстве – это да, в детстве и правда нужен был, хотя он довольно ловко в отцы себе капитана Жеглова приспособил. А этот… А об этом лучше не думать. Не впускать его на теплое место капитана Жеглова, и все тут. Да и сам он про мать наверняка не вспомнит. Точно не вспомнит…

Он вспомнил. По маминому торжествующему лицу, когда вышел из ванной, сразу было понятно, что вспомнил. Да и Анька суетилась по квартире заполошно, пытаясь навести скороспелый порядок. Он и спросить ничего не успел, как дверной звонок взорвался требовательной трелью, и мама дрогнула нервно губами, будто пытаясь приклеить к ним соответствующую случаю улыбку.

– Иди, Ань, открой… – скомандовала она тихо. – Пусть сюда, ко мне в комнату проходит…

Запах дорогого одеколона проник в комнату еще до того, как его обладатель, то есть воскресший из небытия отец, появился на пороге. Крупный, бросающийся в глаза породистой, солидной, мужицкой красотой, словно прожаренной возрастом до золотистой твердой корочки. Чужой человек. До основания чужой, изо всех сил отторгаемый обстановкой их скромного жилища. Казалось, пространство комнаты съежилось от его присутствия и шипело злобно, не желая близко подпускать чужого к своей умирающей хозяйке. Впрочем, он и не претендовал на особую близость – стоял каменным изваянием в дверях, немного брезгливо рассматривая бывшую свою возлюбленную. Потом глянул в сторону Андрея с осторожным и жадным интересом, улыбнулся с трудом. Странная у него была улыбка. Будто лицо не хотело улыбаться, а он его заставлял изнутри. Вернувшись взглядом к лежащей на диване женщине, проговорил насмешливо:

– Здравствуй, Анна. Я тебя бы и не узнал, если б на улице встретил. Этот, что ли, говоришь, мой сын?

И опять Андрею показалось, что он с трудом присобачил к голосу эту насмешливость, как давеча улыбку. Будто защищался от них. А может, не от них. Может, от себя. В общем, не простой был мужик этот его отец. Не обманул телевизор.

– Да. Здравствуй, Андрюша, – с тихим достоинством произнесла из своего угла мать. – Не стой в дверях, проходи, садись… Сколько мы с тобой не виделись? Тридцать пять лет? Ну да… Столько и есть. Раз Андрюше недавно тридцать четыре исполнилось.

– Ты сама так захотела, Анна. Сама ушла, сама пропала. Обиделась тогда на меня? Я уж и не помню, за что.

– Ну, не помнишь, и не надо. А если вдруг вспомнишь, то знай, что я простила тебя. На всякий случай. А это сынок твой, познакомься. Я его тоже Андреем назвала.

– Ты уверена, что он мой? – глянул он в сторону Андрея так, будто приценился с сомнением, будто собирались ему против воли навязать некачественный товар. Даже захотелось встать и выйти из комнаты. Или в морду дать.

– Уверена, – спокойно продолжила мать. – Как мне быть в этом не уверенной? У меня, кроме тебя, вообще никого и никогда не было…

Он внимательно посмотрел на нее, и Андрею показалось, будто что-то живое на секунду мелькнуло в его взгляде, хотя от этого желание дать ему в морду не уменьшилось. Но отчего-то он понимал, что нельзя. Ради матери и нельзя. Надо стерпеть эти дурацкие смотрины, раз ей того захотелось.

– А если я экспертизу сделаю?

– Я думаю, ты не понял меня, Андрей… – тихо усмехнулась мать. – Я сына тебе вовсе не навязываю. Он у меня хороший парень, самостоятельный, ни в чем не нуждается. А насчет экспертизы… Пустое это все, Андрюша. Не в экспертизе тут дело. Не нужен тебе сын – так ты иди с богом…

– Я должен точно знать. Мне это важно. Ты даже не представляешь, Анна, как мне это важно. Иначе бы я не приехал, – не отрывая холодных голубых глаз от лица Андрея, проговорил он, едва шевеля губами. Потом помолчал минуту, вздернул подбородок навстречу его сердитому взгляду и, чуть растянув губы в улыбке, произнес уже более сносно, почти миролюбиво: – Ну, чего ты на меня бычишься? На экспертизу не хочешь? Ты пойми, мне это важно знать…

– Ой… Ой, батюшки… – тихо выплыла откуда-то сбоку Анька. – Да вы что же такое говорите, ей-богу… Какая такая экспертиза, когда и простому глазу видно, что вы схожи, как два яичка от курочки…

Суровый гость даже не повернул голову в сторону Аньки, но ее простые слова подействовали на него неожиданным образом. Опершись плечом о косяк, он будто расслабился, обмяк, поплыл в улыбке оттаявшим лицом:

– Похожи, говоришь? Как два яичка от курочки?

– Так вы встаньте, встаньте оба к зеркалу, коли сами не видите! Одно ж лицо! Тут и слепой не обманется! – с готовностью подсунулась к нему Анька. И поторопилась представиться: – А я жена его, значит… Сыночка то есть вашего… Давайте познакомимся! Меня тоже Анной зовут!

– А я всегда хотел сына… Всегда хотел! – тихо проговорил гость, не замечая настойчивых Анькиных реверансов и обращаясь только к Андрею. – У меня в молодости пулевое ранение было… Ну, это после того, как я с твоей матерью расстался. Мне тогда сказали, что я детей в принципе иметь не могу. А я всегда хотел сына! Я не знал про тебя. Но так же не бывает…

Он неожиданно запустил тяжелую пятерню в причесанную волосок к волоску седую гриву, мотнул головой, как уставший конь, подобрался с трудом, оттолкнулся плечом от косяка. Потом произнес медленно:

– Ладно. Будем считать, что у меня теперь сын есть. Да, будем считать. Не потеряемся, надеюсь?

– Да вы хоть обнимитесь для начала, что ли… – снова подсунулась к нему со слезливым сентиментальным советом Анька.

– Ладно, сын, до встречи. Ты знаешь, я рад. Очень рад.

Андрей молчал, смотрел на него с сердитым недоверием. Не то чтобы злился, а просто не знал, как себя вести. Да и за мать было по-прежнему обидно. Хотя он краем глаза видел – лицо у нее было совершенно умиротворенное, как после молитвы.

– Прощай, Андрюша… – тихо прошелестела она из своего угла. – Не поминай злым словом, что скрыла от тебя…

Гость неловко пожал плечами, затоптался в дверях, видимо подыскивая подходящие случаю слова. Так и не найдя их, развернулся и вышел молча. Громко хлопнула входная дверь, и Анька ойкнула испуганно, положив руку на пухлую грудь.

– Вот же чертушка какой… На драной козе не подъедешь! У меня аж сердце в пятки упрыгало от страха, спина вся вспотела… – выдала она свои первые впечатления от необычного гостя. – Пойти хоть дверь за ним перекрестить, что ли…

– Ну? Чего ты молчишь, сынок? Не понравился тебе отец? – тихо проговорила из своего угла мать. Хотела еще что-то добавить, да не успела.

– Андрюха, смотри! Смотри, чего он на тумбочке в прихожей оставил! – ворвалась в комнату Анька, затрясла у Андрея перед носом толстенной пачкой цветных бумажек. – Это же… Это же не деньги! Это же настоящие евры! Да тут богатство целое, я такого сроду в руках не держала! Вот это да! Вот это чертушка оказался! А я, как дура, за ним дверь перекрестила…

– Дура. Дура и есть, – отвел ее руку Андрей, вставая со стула. – Дай пройти, не мельтеши перед глазами.

– Чего это я дура-то? – отквасила и без того пухлую нижнюю губу Анька. – Я, между прочим, первая ему намекнула, что вы лицом да статью схожи!

– Ага. Как два яичка от курочки. Слышал, – раздраженно отмахнулся от нее Андрей.

– Ну ни фига себе! – дрожащим от обиды голосом протянула Анька. – Нет чтобы спасибо сказать, так он…

– Да ты не приставай к нему, Анечка. Не заводись. Пусть он привыкнет. Ему одному побыть надо, – тихо, но твердо урезонила невестку мать, и Андрей взглянул на нее благодарно, обернувшись от двери. – А ты, Андрюша, отца от себя не гони, ладно? – быстро поймала она его взгляд и улыбнулась просительно. – Считай, что это материнская воля моя такая.

– Ладно. Ты спи, мам. Устала, наверное. Завтра поговорим.

Он тогда и не понял, что никакого разговора уже не будет. Прощалась она с ним, а он, дурак, и не почувствовал. На следующее утро мать глаз уже не открыла – умерла во сне, не намаяв их процедурой тяжелой кончины. Тихо жила, тихо умерла.

На похоронах он рыдал, как мальчишка, совсем не по-мужски, утирая слезы и сопли ладонями. Анька тыкала его в спину – некрасиво, мол, да и от людей стыдно, и все совала ему в руку приличный платочек, но он тут же терялся куда-то, и горячая влага торопилась наружу новыми щедрыми порциями. Сроду он так не плакал. Даже в детстве. На кладбище приперся зачем-то и новоявленный отец, стоял рядом, как истукан, подпирая его плечо. Командор хренов. Пугал всех своим грозным видом. Потом тоже, как Анька, платок ему протянул. А еще смотрел сбоку долго и непонятно, выражая лицом сочувствие. Надо же, ничто человеческое нам не чуждо, мы и сочувствие выражать умеем, оказывается. То есть чувствовать чужое горе. Или не чужое? Он же теперь вроде как отец ему, значит, и горе ему не чужое, а родное, сыновнее? Только мать уже никаким сочувствием не вернешь. Послать бы этого папашу куда подальше, да нельзя. Пусть будет, раз мать так хотела.

С ее похорон, стало быть, и начался отсчет его новой жизни. Другой. Богатой. Непривычной. И стержнем этой жизни был отец. Правда, на экспертизу он все-таки его потащил – сказал, чтоб сомнений никаких меж ними не было. А получив результат, начал так бурно и с удовольствием пристраивать его к своей жизни, ввинчивать, как шуруп в мягкое дерево, что голова кругом шла. Купил им с Анькой квартиру, которую только в кино можно показывать, на работу к себе взял, кабинет отдельный определил. С секретаршей. (Ну на фига ему сдалась эта секретарша, скажите на милость?) Долго толковал ему что-то про акции, про пакеты, доли и покупки – он и не понял ничего. Уяснил только, что ему надо обязательно присутствовать на сборищах под названием «совет директоров». Он и сидел – дурак дураком. А по должности назывался начальник службы охраны. Прежнего начальника, Алексея Ивановича Хрусталева, отец отправил на пенсию. Жалко мужика, видно было, что не хотел. Крепкий еще был мужик, хоть и пришибленный немного. Все они вокруг отца были слегка пришибленные, и на него так же стали смотреть – с испуганным уважением. На всякий случай. Оно и понятно – сын все-таки. Такой вот поворот. Из грязи – да в князи. Из Андрюхи – в Андреи Андреичи. Из автослесаря – в матерые акционеры, мать твою…

Анька от свалившегося богатства совсем головой тронулась, как та старуха из сказки про золотую рыбку. Выписала из деревни тещеньку, вдвоем с ней шарахались целыми днями по магазинам, скупали дорогие тряпки тоннами. Потом у них тряпочная болезнь прошла, но тут же началась другая – та самая, от которой у мужиков пальцы веером сводит. Непременно захотелось Аньке в сливки общества попасть, в самое их гламурное нутро, хоть тресни. И откуда что взялось, интересно? Нормальная была девка, в деревне коров доила, в городе на конфетной фабрике у конвейера стояла. Там ее и разнесло на сладком. Фигура образовалась – руками не обхватишь. Ну какая из нее гламурная леди, смех же один… Да еще и тещенька ее все время подзуживала – давай, мол, Анька, жми вперед, мы с тобой не хуже тех, которые в сливках живут, мы тоже в калашном ряду свое место знаем. Вот Анька и старалась, пыжилась изо всех сил, бежала впереди богатого паровоза. Горничную себе наняла, шпыняла ее целыми днями по пустякам. Потребует себе на завтрак деликатес какой-нибудь, а потом квашеной капустой прямо из банки его заедает. А тещенька – та по гламурным журналам вдарила, накинулась на них с жадностью голодного деревенского интереса. Вычитает в них чего и чешет потом с умным видом, советы дочке дает. Культурно-гламурной жизни учит. Послушаешь – смех разбирает. Две леди из сибирской деревни Похлебкино, мать твою…

Хотя отец, как ни странно, Анькиным амбициям с охотой потворствовал. В гостях принимал, знакомил со сливочным обществом, представлял по имени с полным официозом. И жене своей молодой велел с Анькой дружить. Жена подчинилась, волю богатого мужа стерпела, но видно было, как новая подружка ее раздражает. И мама ее тоже. Оно и понятно – ей эта родственная демократия ни к чему. Но с Командором не поспоришь – мало ли какая блажь ему в голову взбредет? Вот и напрягалась, и дружила, бедненькая. И даже насмешки над новыми родственницами ни разу себе не позволила. Хотя посмеяться, если честно, было над чем. Особенно над тещиной деревенской гордыней. Помнится, когда она в первый раз в гости к отцу шла, навертела у себя на башке воронье гнездо, обрядилась в дорогие тряпки, ходила по его большому дому, поджав губы куриной гузкой и сложив руки на пухлом животе. Бабища бабищей! И на гостей отцовых глядела как солдат на вошь. Вроде того – и не таких видала. А гости – ни гугу. Будто так и надо. Лица внимательные, уважительные. Потом теще в туалет приспичило, тут и случилась с ней настоящая катастрофа. Анька потом рассказывала – он ухохотался до ко ликов в животе. Туалет-то в доме у отца был с секретом – вода в унитазе сливалась, когда дверь, выходя, откроешь. А теща этого секрета не знала! Справила большую нужду и ну давай пимпочку для слива воды искать. Все стены руками обтрогала, потом по полу давай ползать – нету пимпочки, хоть убей! Чуть головой об унитаз от горя не разбилась, бедная. Потом, решив-таки опозориться на веки вечные перед приличным обществом, открыла дверь, а вода и полилась оттуда, откуда надо… Тещенька от счастья даже всплакнула. Зато и спеси после этого случая у нее поубавилось. Вернее, спесь переросла в другую бородавку – теперь она старательно пыжила из себя скромную тихую даму голубых кровей. Сидит себе в уголке, когда в гостях бывает, помалкивает, улыбается томно и загадочно.

Вот такая образовалась у него новая жизнь. С одной стороны, хорошо, конечно, а с другой – его прежняя больше устраивала. Там он сам по себе был, свободный пролетарий, ничем никому не обязанный, а здесь время медленно через пень-колоду идет, как в долгом бездельном отпуске. Ни поработать от души, ни с ребятами поматериться, ни щей вечером на кухне похлебать. Дорогой галстук шею давит, экран компьютера так раздражает, что плюнуть в него хочется. Ну что это за работа – за людьми подглядывать? Кто вошел в офис, кто вышел из офиса, кто в какой кабинет пошел… Тоска, в общем. Он пробовал отцу объяснить, что не по нутру ему это занятие, но тот лишь плечами пожал и улыбнулся – ничего, мол, привыкнешь. И посоветовал в дело вникать, бумаг всяких натащил, начал терпеливо объяснять что-то. Потом понял, что сын его не слушает, нахмурился сердито, но себя сдержал, тут же улыбнулся, похлопал его бодренько по плечу. А глазами погрустнел, вздохнул будто виновато, тихо произнес:

– Ничего, ничего… Ты ж не виноват, что хорошего образования не получил. Ты мой сын, и этого достаточно. Со временем вникнешь, научишься. Тебе понравится. Другого пути у нас нет…

Андрей хотел ему возразить – как это, мол, нет другого пути? Уже было и рот открыл, да передумал. Что-то мелькнуло в отцовском взгляде странное. Будто кольнуло в самое сердце. И стыдно стало. Человек для него старается, богатство от себя отрывает, любовь да уважение отцовское демонстрирует, а он… Нет, нехорошо получается. Кокетство с его стороны глупое и капризное. А насчет тоски по старой жизни… С тоской вообще легко справиться можно – стоит лишь Кирюхе позвонить. Ребята на дармовую выпивку быстро набегут, вот и расслабон тебе, и беседа за жизнь, и душа нараспашку. Хотя вчера расслабона точно не получилось – зря так напились.

Пошевелив во рту деревянным языком, он приоткрыл окно, выплюнул утратившую мятный вкус жвачку. Опять отчего-то вспомнился тот парнишка, которого провожал до школы. Зря он это дело до конца не довел. Теперь на душе будет висеть виноватостью. А с другой стороны – никогда не поздно доброе дело до конца довести. Можно и завтра утром в те края заехать. Тем более он у Кирюхи свой мобильник забыл. Господи, как во рту противно! Скорей бы до дому доехать, до душа, до ванной… Еще и с Анькой разборки по поводу его ночного отсутствия предстоят…

* * *

– Ты чего опоздала? – кутаясь в платок, выглянула из-за своего монитора Наташка. – Из кадров звонили, я прикрыла тебя. Сказала, покурить вышла.

– Я ж не курю… – дергая замок на куртке, удивленно вскинулась на нее Леся.

– Ой, да какая разница… А что я должна была говорить? Что ты в туалете заседаешь?

– Ладно, спасибо. А что они хотели? Проблемы какие-то?

– Не знаю… Ты сходи туда на всякий случай, проведи разведку.

– Ага. Потом схожу.

– Да не потом, а сейчас! Говорят, сокращение штатов у нас будет. Боюсь я. Тебе хорошо, ты давно работаешь… А я тут без году неделя. Вышвырнут и звать как не спросят. Сволочи. Придумали себе кризис, чтоб над людьми издеваться…

– Почему придумали? Сама же видишь, как у нас склад опустел. Клиентов в два раза меньше стало. Раньше вдвоем с выпиской не справлялись, а теперь сидим полдня, дурака валяем.

– Ой, не дави на нервы, я и без тебя как на иголках сижу! Иди лучше спроси, чего они там хотят…

– Ладно. Сейчас схожу.

Леся сунулась к зеркалу, провела расческой по волосам, расправила замявшийся ворот толстого свитера. Идти никуда не хотелось. Хотелось плюхнуться на свое место, навести полную кружку суррогатного кофе из пакетика «три в одном», согреть организм сладкой незамысловатой бурдой. Но идти и впрямь надо. А вдруг правда – сокращение? Слово-то какое противное придумали. Шипящее, как змея. Злое.

Вежливо постучав в дверь с табличкой «Менеджер по персоналу Иванова А. А.», она робко приоткрыла дверь, просунула туда голову:

– Можно, Анастасия Александровна?

– Да. Заходи, Хрусталева. Ты что, курить начала, что ли?

– Нет. То есть так, немного… А что, нельзя?

– Ой, да мне все равно. Заходи, разговор есть.

Леся села на самый краешек офисного мягкого стула, подождала вежливо, когда Анастасия Александровна выдержит обязательную и важную для нее паузу. Любила она эти паузы, прямо хлебом не корми. Нравилось ей, наверное, чтоб человек от этой паузы нервничал и изводился в неприятном ожидании новостей. И рожица вон какая важная, сильно сосредоточенная. Бровки домиком, губки бантиком – вершительница чужих судеб, ни дать ни взять.

– Вот что, Хрусталева… Руководство приняло решение, что ты на своем участке и одна справишься. Объем продаж сильно уменьшился, двух операторов нет смысла держать. Второго человека сокращать придется.

– Какого – второго? Это Наташку, что ли?

– Ну да. Ильину мы сокращаем. Вот, возьми бланк уведомления, отдай ей под роспись.

– Ой, как жалко… Она же расстроится…

– Ничего, переживет. Мы же не просто так ее увольняем, мы же с выплатой всех положенных по закону компенсаций…

– Да что там ваши компенсации – копейки! Сами же знаете, что официальная зарплата у нас – с гулькин нос!

– Я не поняла, Хрусталева… Ты что, собираешься оспаривать решение руководства? – насмешливо подняла на нее красиво подкрашенные глаза Анастасия Александровна.

– Нет… Я ничего не оспариваю. Просто мне человека жалко, и все.

– Ну да. Можно и пожалеть, когда эта же проблема тебя не коснулась. Тебя-то не сокращают. Наоборот, зарплату немного повысят, раз ты одна остаешься. Так что поздравляю тебя, Хрусталева.

– Спасибо… – автоматически поблагодарила Леся.

– Да не за что. Иди работай. Уведомление для Ильиной не забудь взять. И проследи, чтоб она на втором экземпляре расписалась. Потом мне занесешь.

Взяв протянутые Анастасией Александровной через стол бумажки, Леся понуро поплелась к выходу, соображая на ходу, как бы помягче пре поднести неприятную новость Наташке. Минуя светлый офисный коридор, прошла мимо охранника, потом толкнула тяжелую дверь, быстро побе жала по заснеженной тропинке в сторону большого склада-ангара, где в самом углу была отгорожена от общего помещения небольшая комнатка для операторов. Холодная, неуютная, с трудом обжитая за много лет. Первое время она страшно в ней мерзла, а потом ничего, организм привык, приспособился к суровым рабочим условиям. Можно печку включить, можно горячий чай дуть через каждые полчаса, если время позволяет. Ничего, жить можно. Зато зарплату вовремя платили.

Наташка, увидев бумажки в ее руке, замерла в тревожном ожидании. Как ей преподнести новость помягче, Леся так и не придумала и потому рубанула с ходу:

– Тебя сокращают, Наташ… Вот, уведомление в кадрах дали. Распишись на втором экземпляре.

Наташка с шумом вдохнула в себя воздух и застыла, забыв его выдохнуть. Глаза ее тут же заволокло горькой влагой, будто забытый внутри воздух странным образом успел конденсироваться в слезы. Скривив губы и утерев нос ребром ладони, она проговорила тихо:

– Ну вот, я так и знала… Я знала, что так будет…

– Да не расстраивайся, Наташ! Ты быстро себе другую работу найдешь! У тебя прописка есть, тебя возьмут! И мама у тебя есть, она поможет продержаться…

– Ой, да откуда ты про маму мою знаешь? Мама у меня есть!.. – икнув, горестно выкрикнула сквозь слезы Наташка. – Да у меня… У меня мама больная дома лежит… Ей лекарства дорогие каждый день нужны… А где я теперь денег возьму? Не знаешь, так лучше молчи! Мама, главное дело, поможет… Не знает, а говорит…

– Но я ведь и впрямь не знала, Наташ… Ты никогда об этом не рассказывала…

– А чего рассказывать-то? – горделиво вскинула на нее залитое слезами лицо Наташка. – Чтоб лишний раз пожалели? Не хочу я, чтоб меня жалели, понятно? Тем более я всего месяц здесь работаю, чтобы о своей личной жизни кого-то уведомлять… Ну вот где, где я сейчас работу найду, когда кругом одни сокращения? Что мне делать-то, Лесь? Как маме объяснить, что лекарства купить не на что?

Уронив голову на руки, она зарыдала так громко и безутешно, что Лесино сердце сжалось в твердый комок и подступило к самому горлу, грозя вытолкнуть навстречу Наташкиному горю ответные слезы жалости. Подойдя к девушке, она осторожно погладила ее по затылку, проговорила тихо:

– Ты прости меня, Наташ, я ж не знала про маму… Ты такая веселая всегда была, что и не догадаешься… А что с ней, Наташ?

– Инсульт. Она уже полгода не встает. Ни рукой, ни ногой не шевелит. Я не могу работу терять, Лесь, просто не могу… Что делать-то, а? – резко подняла она к ней зареванное красное лицо. – Помоги мне, Лесь…

– Я? А как?

– Ну, давай ты вместо меня сократишься… Пожалуйста! Иначе я не представляю себе, как жить буду…

– А… Ну да, конечно. Хорошо, Наташ. Ты только не реви, ладно? Давай так и сделаем. Я сейчас в кадры схожу и предложу свою кандидатуру на сокращение. Я понимаю – мама все-таки… Я сейчас, Наташа!

Она быстро выскочила из комнатки, пошла обратным путем – через склад, через двор, мимо охранника, вот и офисный коридор обласкал взгляд евроремонтной красивостью. Живут же люди – и тепло у них, и светло, и диванчики белые в холле, и пальма в углу. А до Наташкиного горя никому дела нет. Вот и дверь с красивой табличкой «Менеджер по персоналу Иванова А. А.».

– Анастасия Александровна, увольняйте меня вместо Ильиной! – торопливо выпалила она в ухоженное лицо женщины, плюхнув на стол бумажки.

– Ты что, Хрусталева, с ума сошла? Врываешься, шумишь… Я работаю, между прочим!

– Да я понимаю. Извините. В общем, мы с ней так решили – я ухожу, а она остается.

– Ты хорошо подумала, Хрусталева? Зачем это тебе надо? Ты же на хорошем счету у руководства, давно работаешь…

– Да я вообще не думала, Анастасия Александровна. Так получилось. Понимаете, у Ильиной мать больна, и…

– И что? Если ты вместо нее уволишься, то мать сразу выздоровеет?

– Нет. Нет, конечно. Не важно. В общем, я уже решила – сокращайте меня…

– Странная ты какая, Хрусталева… Мне-то что, я приказ перепишу, мне по большому счету все равно. Ты же без работы останешься, глупая!

– Ну да. Я глупая. Я знаю. Была бы умная, в таком же красивом кабинете сидела.

– Что ж, ладно… Пиши заявление. Прямо с сегодняшнего дня пиши. Я тебе продиктую, как надо. По закону у тебя два месяца еще есть, но руководство приняло решение компенсировать сокращенным эти два месяца. Деньги в кассе получишь. Дела Ильиной сдашь. И свободна. Потом подождешь в коридоре, я тебе в трудовой книжке запись сделаю…

– А мне компенсацию выдадут из расчета официальной зарплаты? То есть копейки, да?

– Ну конечно… Так будешь писать заявление?

– Буду…

Обратно она плелась уже не так шустро. Можно сказать, обреченно плелась, держа в руке трудовую книжку с заложенной меж страницами тоненькой пачечкой тысячных купюр. Медленно прошла по коридору, мимо охранника, через двор, через склад. Открыла дверь в свой закуток, молча плюхнулась на крутящийся стул перед компьютером.

– Наташ, включи чайник, пожалуйста…

Девчонка шмыгнула носом, потянулась к стоящему в углу на тумбочке чайнику. Потом глянула на нее с ожиданием, виновато пропищала:

– Ну что, Лесь?

– Да ничего. Все нормально. Работай. Сейчас кофе напьюсь и дела тебе передам. Хотя какие у нас тут дела особенные? И сама потом разберешься…

– Спасибо, Лесь. Спасибо тебе! Ты даже сама не понимаешь, как ты меня выручила…

– Да ладно. Не благодари. Помолчи лучше.

Запоздалая досада, лопнув где-то в районе солнечного сплетения, желчной горечью разлилась по груди, ударила раздражением в голову. Тоже благодетельница нашлась! Добрая и жалостливая самаритянка! Опять забыла, что жалость в ее положении так же недоступна, как норковое манто нищенке? Сколько раз говорено было самой себе – хочешь сделать доброе дело – держи себя за руку. Не позволяй. Соотноси желание с возможностью, не теряй в этом вопросе бдительности. Нет, это ж надо – взяла и насиженное место профукала… И что теперь делать? Кто ее без прописки на работу возьмет?

Сплетя пальцы вокруг большой кружки кофе, заботливо подсунутой ей под нос Наташкой, Леся уперла взгляд в яркую картинку календаря, аккуратно пришпиленного к стене над Наташкиной головой. Картинка с изображением набегающих на песок океанских волн и загорелой красоткой на их фоне давно уже намылила глаз, но была до боли привычной, легко приглашала в свою ленивую виртуальную беззаботность. Можно было, например, представить, что она, Леся, и есть та самая красотка, развалившаяся в шезлонге у самой воды. Ума ей, может, и не хватает, а с воображением, по крайней мере, всегда полный порядок был. Теперь, выходит, настало время вставать из шезлонга и убираться из картинки восвояси, уступать место под солнцем Наташке. Жалко. Господи, какая ей глупость лезет в голову – картинку на календаре жалеть…

Видимо, она долго плутала рассудком в этой задумчивости – вдруг почувствовала, что кружка под руками стала совсем холодной. Оторвавшись от картинки, вздохнула, огляделась кругом. Наташка, спрятав кудрявую голову за монитором, сидела, сжавшись мышкой, посапывала слезливым носом. Что ж, собираться надо. Дело сделано, назад уже ничего не воротишь. Ладно, пусть девчонка работает.

Вещей у нее в этом закутке скопилось не так уж много – все вошли в небольшой пакет. Зеркало, расческа, туфли, щипцы для завивки, кружка, тапки-чуни на меху на случай холодов… Вот и все. Осталось присесть на дорожку да с Наташкой попрощаться. Надо бы еще к девчонкам со склада тоже попрощаться зайти. И к фасовщицам. Она с ними дружно жила. О! Вот как раз чьи-то каблуки в сторону их закутка цокают. Наверное, кто-то из девчонок бежит. Прослышали уже про ее подвиг…

Дверь широко распахнулась, и они с Наташкой дружно повернули голову навстречу вошедшей женщине. Лесе женщина была незнакома, и она с удивлением перевела взгляд на Наташку, поскольку та довольно странно то ли вскрикнула, то ли икнула испуганно. И зажала рот ладошкой. И выпучила глаза так, будто ожидала, что вошедшая кинется на нее с кулаками.

– Привет, дочь! Ты чего на меня так уставилась? Я не вовремя, что ли? – хохотнула вошедшая к ним в закуток дама, плюхнувшись на стул перед Наташкиным компьютером. И тут же добавила скороговоркой: – Да я ненадолго, не волнуйся… Вот, ехала мимо, решила посмотреть, как ты на новом месте устроилась… Не ахти, конечно… – провела она быстрым взглядом по серым обшарпанным стенам комнатушки, – бедненько тут у вас, очень бедненько…

– Мам, прекрати… – испуганно просипела Наташка, старательно пряча от Леси лицо за монитором. – Зачем ты вообще приперлась, господи…

– Как это – зачем? Говорю же – посмотреть! Должна же я знать, в каких условиях на сей раз моя дочь трудится! – перевела веселый жизнерадостный взгляд в сторону Леси женщина, будто приглашая ее к разговору. – Кто его знает, сколько этот проклятый кризис продлится? Может, тебе придется здесь долго работать? С местами-то сейчас не ахти…

– Да. Не ахти. В этом вы правы, – холодно и грустно улыбнулась ей Леся. Потом добавила тихо: – И правда, зачем вы вообще сюда приперлись? Я бы ушла и не знала ничего… А так…

– Ничего себе! – возмущенно подпрыгнула на стуле дама, тряхнув круглыми розовыми щечками. – Кто вас вежливости учил, девушка? Что значит – приперлись? Кругом одно хамство! Ладно еще от родной дочери, это можно стерпеть, а от постороннего я не стану!

– Мам, заткнись, а? – то ли проныла, то ли простонала из-за монитора Наташка. – Заткнись, я прошу тебя…

Вздохнув, Леся кинула прощальный взгляд на красотку в шезлонге, потом посидела еще минуту, низко опустив голову и будто ожидая Наташкиных объяснений. Наташка окаменело молчала, поджав губы и низко опустив голову, лишь нервно и часто дергала ногой в модном лаковом сапоге. И мама ее тоже молчала, глядя на дочь потерянно, чувст вуя крайнее той напряжение. В тишине было слышно, как трутся одна о другую джинсовые брючины от производимого Наташкой дерганья, похожего на нервную лихорадку. Лесе даже ее жалко стало – не хотела бы она попасть в такое неудобное положение. И тут же она одернула себя насмешливо – давай-давай, еще раз Наташку пожалей! Ты же у нас добрая-съедобная, так что давай, выдай очередную порцию душевного сочувствия…

Так мама с дочкой и промолчали, плюхаясь в неловкой паузе, пока она вставала, одевалась, брала в руки свои котомки. Открывая дверь, Леся оглянулась на Наташку, ожидая, что она таки поднимет на нее глаза. Нет, не подняла. И впрямь, черт принес так не вовремя Наташкину маму! Как на притчу! Шла бы она сейчас, ругала бы себя за добрый поступок – все бы ей лучше было. По крайней мере, осознание его полезности грело бы душу. А сейчас на душе ничего нет. Пустота. Одураченность. Досада. Изжога. Интересно, как она Ильке объяснит свое увольнение? Господи, а Ритке?!

Зимний день готовился к сумеркам – оплывал под грустной серостью низкого снежного неба. Самое тяжелое время суток, между прочим. Не день и не ночь. Время для самоубийц и отчаявшихся. День кончился, в ночь заползать не хочется. Там еще хуже. Вон трамвай идет – под колеса броситься, что ли?

Она содрогнулась внутри, представив себя кроваво перееханной трамваем. Было в этой картинке, да и в самом содрогании, что-то совсем детское, девчачье, как в стишках-страшилках, которыми они с Веркой увлекались в детстве. Что-то из серии – трамвай переехал отряд октябрят…

Заверещал в кармане куртки мобильник, и она осторожно глянула в окошечко. Ага, Илька звонит. С Риткиного домашнего телефона. Домой пришел из школы, значит. Молодец. Выполняет взятые на себя вчера обязательства. Пришел из школы – звони тетке на работу! Чтоб тетка не волновалась зря.

– Да, Илюш… – ласково проворковала она в трубку. – Ты уже дома, я поняла…

– Лесь, ты только не пугайся, ладно?

– А что такое? – тут же испугалась она. – Что случилось, Илья?

– Да ничего особенного! Говорю же – не пугайся! Я тут подрался немного.

– Ты? Подрался? Не может быть! Ты ж не умеешь!

– Ну, не подрался. Это меня побили… Пусть будет так, какая разница?

– Сильно побили?

– Как тебе сказать… Губу расквасили и еще глаз заплыл, плохо открывается. Фингал порядочный сядет. Так что ты не пугайся, ладно? И еще это… У меня бок сильно болит…

– Я сейчас приеду, Илюш… А завтра в больницу сходим! Надо же рентген сделать. А вдруг у тебя ребро сломано?

– Да зачем, Лесь? Не надо.

– Ладно, я уже в дороге. Намочи пока полотенце холодной водой, приложи к лицу. И жди меня. Я скоро. Горе ты мое луковое.

* * *

Дверь ему открыла домработница Роза – неуклюжая худышка с постоянным румянцем на юных смуглых щечках. Андрей уставился на нее удивленно, будто не узнал, – Розино маленькое личико отдавало зеленой бледностью, глубоко сидящие раскосые глаза припухли от свежих слез. Из кухни доносились громкие голоса – в основном тещенькин, сердито бубукающий, перекрывающий Анькин высокий тенорок.

– Ты чего это, плакала, что ли? – заботливо склонился он к Розе, и она торопливо отвернула лицо в сторону, махнув рукой. – Что случилось, Роза? – требовательно встряхнул он ее за худые плечики.

– Да ничего, ничего… Хозяйка вечером кольцо потеряла, а утром у себя в сумочке нашла…

– Понятно. Потом извинилась перед тобой?

– Да ладно… Нашла, и слава богу.

– А сейчас они чего разоряются? – мотнул он головой в сторону кухни.

Роза пожала плечами и тихо выскользнула из его ладоней, тут же растворившись в дверном проеме. Совсем зашугали девчонку. Надо бы на место барынь поставить, давно он по столу кулаком не стучал. Хотя сегодня, пожалуй, не время. Сегодня он и сам виноватый – дома не ночевал. Что ж, пойдем на разборки…

– Ты где всю ночь шлялся, сволочь?

Анькин визгливый голосок ткнулся в него прямо с порога кухни, и он усмехнулся про себя понимающе. Фальшивый был голосок-то. И сама постановка вопроса была фальшивая, театральная, будто выхваченная из юмористической телепередачи «Кривое зеркало». Специально для благодарных зрителей исполненная. Для мамы то есть. Чтоб видела мама, в каких ежовых рукавицах дочка своего мужика держит.

Вообще, по сложившейся с Анькой давней договоренности, у него право на такой загул имело место быть. Мама ее долго к этому приучала.

Пусть, мол, мужик расслабится, посидит в компании друзей. Ему надо. Иначе озвереет. Анька поначалу, конечно, с большой неохотой к его расслабухам относилась, а потом ничего, привыкла. Да он и не злоупотреблял. Тем более поводов для ревности ей никогда не давал. А тещенька – та мудростей да тонкостей супружеских отношений не понимает, ей этот спектакль как воздух нужен, чтоб с криком, чтоб со скалкой наперевес. Хотя скалка у нее в нынешней барской жизни не в чести оказалась. Теперь, в нынешней культурности, она больше выражением лица работает, презрение к зятю изображает. Сам давеча слышал, как она читала дочери статью из модного женского журнала «Космополитен». Громко читала, с уважением и придыханием. Для нее этот самый «Космополитен» теперь – как настольная Библия для верующего. Кладезь премудрости. Раньше бы наперед Аньки варежку раззявила, а теперь молчит. В той статье как раз речь и шла о том, каким порядком надо теще с зятем общаться. Если, мол, у молодых разборки пошли, то встревать в них старшему поколению не советуется. Надо отойти и помолчать культурненько. Дать молодым выплеснуться. Ну, раз надо, так надо. Раз написано про «выплеснуться», вот Анька и старается. Все по писаному, как мама в журнале вычитала.

– Ты же сама знаешь, где я был. У Кирюхи. Где еще-то?

Наверное, он слишком спокойно ей ответил, равнодушно даже. Неправильно выплеснулся. Не по статье. Потому что Анька, взглянув на маму растерянно и вопрошающе, выкрикнула совсем уж невпопад:

– А на фига ты там был?

Вот те на! Зрасте, приехали! Как будто она не знает, зачем он к Кирюхе ездит.

– Да мы книжку вместе читали… А потом всю ночь обсуждали прочитанное.

– Какую книжку? – опешила Анька, уставившись на него подозрительно. С юмором у нее всегда было плоховато.

– Да беленькую такую… Ее писатель Немирофф придумал. Интересная такая книжица, занятная. Хочешь, тебе тоже принесу? Вместе почитаем?

Анька моргнула, скуксилась лицом, снова кинула растерянный взгляд на мать. Не удался нынче спектакль, явно не удался. Да и тещенька заветы журнала «Космополитен» по «невстреванию» старшего поколения на секунду подзабыла, взвилась тут же криком:

– Чего ты нам тут заливаешь, алкоголик окаянный? Нашел дурочек с переулочка! Блыкал где-то всю ночь, так и скажи! По бабам, поди, шастал! А жена тут с утра в голос воет, волосенки на себе рвет!

– Зачем? – повернулся он к Аньке, дурашливо улыбнувшись. – Анька, ты зачем себе волосенки рвала? Совсем с ума сошла, что ли?

– Мам… Да он правда у Кирюхи был… – не выдержав больше непривычного актерства, рассыпалась горошинами смешинок Анька. – Не видишь, он с похмелюги какой? От него несет, как от Феди Хламова…

Он посмотрел на нее, хмыкнул недовольно – это уж, простите, чересчур! На такое сравнение он, простите, не согласен! Федя Хламов был соседом по старому дому с городской окраины, где он всю жизнь прожил с матерью и куда привел законную супругу Аньку. Препротивнейшим существом был Федя Хламов. Немытым, брюзгливым, жадным. Тащил с окрестных помоек в дом все, что глаз видит, ничем не брезговал. Из его квартиры такая вонища иногда перла, что пройти нельзя, носа не зажав. Запах похмельного перегара по сравнению с тем запахом – просто амброзия душещипательная, и сравнить нельзя.

– Не нравится – не нюхай… – буркнул он сердито, по-хозяйски садясь за стол. – Зачем-то Федю приплела… Ну, выпили, с кем не бывает? Сейчас позавтракаю, душ приму и как огурчик буду. Федя-то тут при чем?

– Да ладно… Я и сама не поняла, чего брякнула. С языка сорвалось, – примирительно покивала Анька. – Расскажи лучше, как там Кирюха живет? Не женился еще?

– Чего он, с ума сошел, жениться? Зачем?

– А ты зачем женился?

– Да дурак был…

Конец перебранки получился уже классически беззлобным. Они всегда именно на этом обстоятельстве – зачем женился, дурак был, – и заканчивали свои ссоры и расходились по своим делам, провожаемые мамиными насмешливыми взглядами. Но то ж были взгляды мамины, царствие ей небесное… Тещеньку такой конец «взаимного выплескивания» совсем не устроил. Вон как глазенки прищурила – так и бьет из них электричеством.

– Аньк, ты чё, совсем с глузду съехала? Поверила ему, да? Мужик плетет чё ни попадя, а ты и уши развесила! С мужиками он водку всю ночь пил, как же… Да ты папаню своего родного вспомни, вспомни! Он тоже мне про пьянку заливал, а сам к Зинке Сердюковой, к шалаве леспромхозовской, ночами шастал…

– Да ладно тебе, мамо! – выразительно махнула в сторону матери широкой ладонью Анька. (Она всегда называла тещеньку «мамо», когда сердилась. На украинский манер. Почему, интересно? Где у нас Украина и где – Сибирь?) И по жесту, и по этому сердито прозвучавшему «мамо» понятно было, что не хотелось ей воспоминаний ни про папаню, ни тем более про коварную Зинку Сердюкову, которую, как Андрей понял из их прежних разговоров, тещенька слегка покалечила в порыве ревности. Хотя семейного счастья этим подвигом не спасла, ушел-таки от нее папаня. Не к Зинке, к другой селянке ушел. К более молодой и характером покладистой. И где-то он папаню этого понимал, если честно. Тещеньку в роли заботливой женушки трудно было себе вообразить, даже если сильно головой напрячься. Она и на женщину как таковую, если честно, слабо тянула, лицом и фигурой скорее на мужика смахивала. Средний род. Мамо. Точнее не придумаешь.

Вот и сейчас «оно-мамо» собрало губы в ниточку, злобно глянуло в их сторону и свалило из кухни, гордо подняв не чесанную со сна голову.

– Обиделась… – с тоской прошептала ей вслед Анька, но тут же и встряхнулась, повернула к нему веселое круглое лицо. Улыбнувшись, резко поднесла кулак к лицу: – А ты сам-то не лыбься, не лыбься! Узнаю чего, башку оторву, понял? Ты меня знаешь! И тебе, и лахудре твоей оторву! – И без всякого перехода, прежним грозно-веселым голосом добавила: – Тебя кормить или ты в душ сначала?

– Кормить. Ты же знаешь, я с похмелья всегда голодный.

– Ага, сейчас… Мы вчера с мамой студень варили. Так вкусно получилось, как в нашей русской печке! И я тоже кусочек съем…

– Анька, не смей! – визжащей пулей прилетел на кухню тещенькин голос, и вскоре она сама нарисовалась в проеме, набычилась на дочь в священном ужасе, будто Анька говорила не о куске студня, а о куске цианистого калия.

– Не смей! Ты ж на диете, тебе нельзя студень! Забыла, что ли?

– Да ладно, мам…

– Что ладно, что ладно? Ты ж завтракала, хватит с тебя!

– Ой, да чего я там завтракала? Пощипала зеленой травки, как телка на выгоне!

– Ты творог ела, сок жатый пила! И еще эту ела… Как ее, бишь, хрень эту называют…

– Ну да… Спаржу еще ела… Да не могу я ею насытиться, мамо! Сама же говоришь – хрень! Хрень и есть… Только проглотишь – тут же бедный желудок от голоду ныть начинает!

– А ты как хотела? – сузив глаза и уперев полные кулаки в крутые бока, быстро закачала головой тещенька. – Они ж, девки-то, которые тощие, все так и худеют. Все терпят, у всех желудок ноет. Что делать, если такая мода на худобу пошла? Надо же соответствовать! Тебя теперь положение обязывает…

– А какое у нее теперь положение? – насмешливо поднял голову от тарелки Андрей. И, повернувшись к Аньке, свел брови домиком: – Ты что, в депутаты подалась? А почему я не знаю?

– Да молчи ты, ирод… Все бы насмехался только! – цыкнула в его сторону тещенька. – Нет чтоб помочь супружнице!

– А как я ей в этом вопросе помогу? Тоже на диету сяду?

– И сядь!

– Тогда уж лучше вы…

– Это ты на что намекаешь?!

– Я не намекаю, я предлагаю.

– В смысле? Чтоб и мне тоже совсем не жрать? Да ну тебя… – совершенно всерьез махнула она на него рукой и даже отступила на шаг назад, вытаращив глаза. Испугалась, бедная. Даже голос полинял, сделался тихим и глуховатым, как у больной. – Не, Андрюха, что ты… Мне этого нельзя… Зачем? Что я, молодая, что ли? Я свой бабий век давно отжила! Хорошее питание работой да страданиями заслужила. Да и здоровья уж никакого нету… Мне сейчас голодать – все одно что по живому ножом резать. Не, не годна я для этого дела!

– Ну, зачем вы на себя наговариваете, вы еще вполне ничего…

– Нет! Я тут не пришей кобыле хвост, я исключительно за-ради дочки стараюсь! Ты посмотри, посмотри на эту коровушку, жену свою! Ведь душенька слезьми обливается, когда она с этими худосочными оглоблями рядом стоит! У них спины прямые, задницы выпуклые, живот к позвоночнику прилипает… Конечно, при такой худобе-комплекции и титьки сразу во всей красе видны! А у нашей Аньки что? Титек много, а красоты их не видно. Что задница, что талия с животом – все одно место. Колобок колобком…

Вздохнув, она будто бы пригорюнилась, но не надолго. Распрямила стан, решительно шагнула к столу, потянула на себя Анькину тарелку с аппетитно трясущимися кусочками студня. Потом и вилку тоже из Анькиной руки выхватила. Наметив глазом порядочный кус, воткнула в него вилку, плотоядно сунула в рот, зажмурилась от удовольствия, проговорила невнятно:

– Пусть хуже мне будет, чем добру пропадать… За-ради дочери…

Анька, глядя на мать, смиренно моргнула, сглотнула голодную слюну. Бедная. Опять ночью тайком к холодильнику пробираться будет. Или его среди ночи разбудит, попросит принести ей чего-нибудь.

– Не переживай, доча. Терпи, – облизывая толстые сизые губы, чавкнула довольно тещенька, намериваясь подцепить вилкой второй кусок. – Вечером в гости идем, там все равно натрескаешься. Там тебя все равно не удержишь…

– А к кому вы в гости идете? – удивленно переспросил Андрей.

Вопрос неуклюже повис в воздухе, и обе женщины уставились на него с недоумением. Потом переглянулись, снова уставились.

– Так как же… К папочке твоему идем… Ты что, забыл?

Фу-ты, черт! Он и впрямь забыл, что зван к отцу на день рождения его новой жены! Впрочем, не такой уж и новой – отец женился незадолго до его сыновнего явления, что, говорят, было в порядке вещей. Сколько их всего было, этих жен, никто даже толком сосчитать не мог. Одни говорили – шесть, другие – семь, третьи вообще рукой махали, сбившись со счета.

– Да я не забыл, просто мозги с утра включиться не могут. Надо, так идем. Что ж.

– Кстати, папочка твой звонил с утра, про тебя спрашивал… – елейным голоском пропела теща. Она всегда голосом умягчалась, когда речь об отце заходила. – У него там совещание какое-то, что ли? Название такое мудреное…

– Совет директоров.

– Ага! Точно так и есть! Так он и сказал! Все директора совещаются…

– Ладно. Понял. Я сейчас в душ, а потом на работу поеду.

– Может, отпросишься у папочки? Раз, говоришь, мозги не включаются…

– Нет. Поеду. Ему мои мозги что включенные, что невключенные – одинаково без надобности. Сижу там дурак дураком…

– Так ты не показывай виду, что дурак дураком! – чуть склонившись к нему и преданно глядя в глаза, запела-зашептала свою колыбельную песню теща. – Сиди так, будто ты шибко умный! Надуй важную морду лица и сиди, в потолок поплевывай! Папочка же тебя все равно в обиду не даст…

– Хорошо. Буду сидеть шибко умным. И в потолок поплевывать. Боюсь только – вдруг не попаду? А насчет морды лица… Спасибо, конечно, что научили. А то я измаялся весь. Думаю, как мне там без морды лица сидеть, на совете директоров?

– Опять насмехаешься? Я ж тебе от души советы даю, а ты насмехаешься! Другой бы радовался, что ему подсказывают…

– Мамо, не заводись! Отстань от него! Пусть едет! А нам с тобой еще в магазин надо. В тот, где мы вчера туфли блестящие присмотрели. Они к новому розовому платью подойдут.

– А ты что, хочешь в том платье пойти? Ты ж еще до него не похудела! Оно в облипочку на тебе сидит, как рубаха исподняя!

– Ой, да ну тебя… Ну, не похудела, ну и что…

– А жрать меньше надо, вот что!

Дальше слушать их перебранку он не стал. Надоело. Быстро принял душ, побрился дрожащими похмельными руками, порезав до крови подбородок. Когда, уже одетый и благоухающий дорогим парфюмом, заглянул на кухню, жены с тещенькой там уже не застал. Наверное, за розовыми блестящими туфлями рванули. Маленькая Роза обернулась к нему от мойки, улыбнулась приветливо:

– Вам кофе сварить? Я быстро…

– Что ж, давай…

Он присел на мягкий диванчик, в ожидании кофе бездумно поводил глазами по кухонному пространству. Да уж. Быстро у них тещенька обжилась-освоилась. Вдарила деревенским привычным обиходом по городскому культурному дизайну. На подоконнике пыльные трехлитровые пустые банки выстроились, рядом с нежными кофейными чашками на полке алюминиевая, гнутая от старости кружка определила себе место, а по терракотовым с подогревом, с едва заметной дизайнерской шершавинкой плитам пола домотканый половичок стелется – вообще не пришей кобыле хвост, как тещенька любит выражаться. Зато от души. И салфеточка с мережкой на телевизоре – тоже от души. Он помнил эту салфеточку еще оттуда, из сибирской деревни. А вон там, за холодильником, картошка в рогожном мешке пристроилась. А за дверью – мешок с сахаром. Если поискать, то, наверное, и хороший запасец спичек с солью можно обнаружить. И керосина с подсолнечным маслом. И оглоблю с коромыслом.

– Вот. Ваш кофе… – вздрогнул он от нежного Розиного голоска. – Может, вам яичницу с беконом сделать?

– Нет. Я стюдня наелся, – с удовольствием изобразил он тещин голосок, сделав ударение на букву «ю».

Роза обернулась к нему, сжав губы в рвущейся наружу улыбке. Но вырваться на волю ей так и не позволила – соблюла свое плебейское положение домработницы. Вроде того – не стоит со мной в такие игры играть. Да он и не играет, больно ему надо. Он просто поддержать ее хотел. Сама ж утром от обиды плакала…

После кофе в голове немного прояснилось. А с ясностью пришла прежняя тоска. Отчаянно захотелось в ту, старую свою жизнь, где не было ни совета директоров, ни отца, ни тещеньки, ни заплаканной домработницы Розы… Там, в старой жизни, все было ясно и понятно, там все было определено легкой, незатейливой простотою, и никому он был ничего не должен. И стыдиться за себя там было не надо. В конце концов, он лучший автослесарь был в своей мастерской! А это дорогого стоит, между прочим, когда ты в своем деле – лучший. Пусть это дело и не престижное. День пролетал – как одна минута. А сейчас тянешь его, этот день, тянешь… Не на пользу пошла ему спесивая барская жизнь. И обратной дороги нет. Не поймет его никто, если он назад запросится. Анька с тещенькой уж точно не поймут. Да и отец тоже. Придется терпеть, привыкать, подлаживаться. Как говорится, стерпится-слюбится.

Хорошо, хоть этот чертов совет директоров надолго не затянулся. Посоветовались, и будет. Даже морду лица не пришлось надувать. И в потолок плевать тоже не пришлось. В конце поднял вверх руку, как все, проголосовал за что-то непонятное, и дело с концом. Даже усмехнулся тихонько про себя – ишь, насобачился…

– Что это с тобой? – склонился к нему отец, когда все задвигали стульями, вставая из-за стола. – Странный ты сегодня.

– Почему – странный?

– Сидишь улыбаешься… Что тебе таким смешным показалось?

– Да нет. Все нормально, не обращай внимания. Из меня остатки похмелья выходят.

– А… Ну хорошо. Но ты все-таки не сиди с отсутствующим видом, вникай, прислушивайся. Если что непонятно – спрашивай. Хоть у кого. И не бойся быть осмеянным. Здесь и в голову никому не придет над моим сыном смеяться. Еще и спасибо скажут.

– За что спасибо-то?

– А за честь выбора… Так что тормоши любого, сам увидишь. И вообще, пора уже тебе прочувствовать особое свое положение… Пора, пора, сынок!

– Хорошо. Я постараюсь, папа.

Отец дернулся немного, будто короткая дрожь по нему пробежала. Всегда его после этого «папы» колбасит. И на лице странное выражение появляется – трогательное, беззащитное. На долю секунды, но появляется. А потом – щелк! – и исчезает, будто и не было. И снова ледяная корка надменности на лице, как защитная маска. Тяжело ему, наверное, эту корку на себе носить. И другим тяжело об эту корку лбом стучать. Вон секретарша жмется в дверях, боится войти.

– Ладно, иди, сынок… Вечером жду. Ты со своими бабами будешь?

– Ага. Куда ж я без них?

– Ну-ну… Давай вечером поговорим…

Анька себе блестящие туфли конечно же прикупила. И розовое блестящее платье напялила. Подол из-под шубы торчит, по снегу волочится. И в парикмахерскую они с тещенькой успели зайти. То есть, извините, в салон. Он и не знал даже, что теперь все парикмахерские гордо салонами обзываются. В общем, навели полный марафет с мытой шеей, выкатились из подъезда к машине, гладенькие, ухоженные, как два круглых розовых леденца. У тещеньки шуба новая, дорогая, выражение лица надменное, не идет, а плывет медленно и гордо. А глазами так по сторонам и шныряет, восторженных и завистливых зрителей ищет. Откуда тебе тут зрители возьмутся, деревенская ты дурища? Если б по главной улице родного села Похлебкина в таком виде прошлась, там бы на тебя из каждого окошка и повосторгались, и позавидовали. А здесь теток в шубах да с чистой шеей и без тебя перебор, так что завидовать некому.

Отец их встретил приветливо, как всегда. Стоял в гостиной рядом с молодой женой-именинницей, обнимал ее за нежную талию. Впрочем, талия лишь прикидывалась, что она сама по себе такая нежная, проглядывала за ней железобетонная и основательная, воспитанная в жестком тренажерном седьмом поту мышца. Звали именинницу Машенькой, и была она не просто так моделью с подиума, а моделью-интеллектуалкой, то есть с высшим образованием. И личико присутствием высшего образования изо всех сил кочевряжилось, старалось отобразить чувственную составляющую хозяйкиной сущности. Вроде того – не подумайте плохого, я тут по большой любви стою, а не из меркантильности. Ага. Сейчас. Так мы тебе и поверили. Кого хочешь обмануть, дурочка? Да от твоей приятной и слишком широкой улыбки так и прет денежной одержимостью, как от плутоватого, но очень образованного и до макушки интеллектом насыщенного народного депутата. Потому и у отца ты в женах оказалась, что он страсть таких одержимых молодок любит. А впрочем, ему-то какая разница? Мало ли кого отец любит? Его дело…

– Анечка! Здравствуй, моя дорогая! Ну что же ты долго ко мне едешь? А я тебя жду, жду, так соскучилась… – раскрыла навстречу Аньке свои тощие, но тренированные и красиво оформленные объятия Машенька.

Анька послушно сунулась было в эти объятия, но вдруг остановилась как громом пораженная, вперила взгляд в Машенькину шейку, произрастающую нежным ростком из трогательно хрупких, но очень элегантных ключиц. Что ж, понятно. Колье на той шейке красовалось действительно взгляда достойное. И неискушенному было ясно, какие порядочные материальные средства в него вложены. Бедная Анька. Это ж надо – так с собой не совладать. Стоит и пялится на виду у всех. Алчет. Лучше бы уж действительно громом поразилась, меньше б неловкости для других создала. Для него по крайней мере.

– Нравится, Ань? – стараясь придать голосу побольше простодушной демократичности, пропела Машенька и глянула на отца снизу вверх с благодарностью. – Это мне Андрюша подарил…

– Ничего, Анюта, и тебе муж такое же купит когда-нибудь. Со временем. Когда работать научится. Ты, главное, не отчаивайся, – с такой же обманно-простодушной демократичностью проговорил отец и подмигнул сыну заговорщически.

Лучше бы не подмигивал. От этого подмигивания настроение вдруг испортилось, будто давешняя тоска проснулась, подняла обиженно голову. Да и в голосе отцовском довольно отчетливо прозвучали нотки явного к Аньке презрения. По крайней мере, он их точно услышал. И хотя отцовское лицо изо всех сил выражало полное к Аньке благодушие, проглядывала за ним тайная улыбка этого шутовского внутреннего веселья. По крайней мере, глаза точно смеялись. Нет, оно понятно, конечно. Смешно Анька выглядит в своей простодушной алчности. Потому и смешно, что простодушной! Зато у твоей красавицы Машеньки алчность далеко не простодушная, она циничная, изощренная, красиво уложенная в коробочку городского воспитания и высшего образования. Необработанный алмаз от бриллианта ничем не отличается. Разве что блеском, но природа у них одна. Так что презрение твое, дорогой папочка, всего лишь кривое зеркальце собственных семейных отношений, не больше…

– Ну да, купит он! – обиженно проговорила Анька. – На него где сядешь, там и слезешь…

Коротко вздохнув и, как ему показалось, даже пискнув при этом слегка, она тут же спохватилась, затарахтела поздравлениями в адрес Машеньки, и опять ему бросилось в глаза, как отец усмехнулся своею внутреннею тайною улыбкой, по-прежнему пялясь на Аньку вполне радушно. И тоска внутри зашевелилась уже более явственная, грозясь перерасти в душную тошнотную мутность, от которой, он знал, нет спасения. Ничего от нее не помогает. Ни водка, ни дорогая машина, ни сильно вкусная еда, ни подобострастные взгляды отцовских подчиненных.

– … Ань, а вот это Ольга Хрусталева, познакомься. Она тут по соседству живет, практически за забором, и мы часто приятельствуем, болтаем о том о сем, – подвела к Аньке какую-то молодую особу Машенька. – Олечка у нас жена Игоря Хрусталева, который на фирме у наших мужчин работает… не помню кем. Простым охранником, кажется. Но он Андрюшин крестник! Ты его знаешь? Нет? Он тоже где-то здесь, кстати…

Она привстала на цыпочки, порыскала глазами в толпе гостей, вольготно распределившихся по большой гостиной. Потом вдруг рассмеялась вполне искренне:

– Ой, а мне Андрюша как-то признался, что это уже сложившаяся традиция… Вроде того – все жены Игоря Хрусталева должны дружить с его женами. Смешно, правда? О, а вот и Игорь! Игорь, иди сюда! Я тебя с Анечкой познакомлю!

Подошел Игорь Хрусталев, красивый, но довольно хмурый малый в синем элегантном костюме, улыбнулся натянуто. Говорят, он его подсидел. То есть занял его место на фирме. Оно, это место, якобы династически к нему должно было от отца перейти. Наверное, хреновато ему сейчас, Игорю Хрусталеву. И жене его хреновато. Вон как злобно глянула из-под очков, будто насквозь прострелила. Не сердись, милая. Не стреляй. И без твоих взглядов на душе тошнехонько. Пойти выпить, что ли…

У стола с аперитивом он щедро плеснул себе полстакана виски, выпил одним глотком, содрогнулся слегка. Хороший напиток. Но водка лучше. По крайней мере, плесенью не воняет. Собрался было еще налить, но вдруг услышал рядом с собой мальчишеский голосок:

– Дядь, вы забыли лед положить… Виски-то со льдом пить полагается. И медленно. А залпом – не в кайф.

Пацан лет двенадцати стоял в трех шагах от него, смотрел открыто и нагловато. Видно, сынок чей-то. Крутой, спасу нет. Штаны джинсовые, широченные, на худой заднице одним только честным словом держатся. Волосы на голове спутаны, торчат прядками в разные стороны, глаза злые, яркие, будто чернотой подведенные, челюсти двигаются лениво, жвачку во рту перекатывают. Попроси у такого жвачку – ни за что не даст. А тот пацан с улицы ему с такой готовностью пакетик вытащил…

– Познакомься, это Димка, отпрыск моего компаньона, – тихо подойдя сбоку, тронул его за плечо отец. – Хорош, правда? Еще молоко на губах не обсохло, а уже – вызов…

– Ага. Вызова много, да толку мало. Серебряная ложка изо рта торчит, и заботиться ни о чем другом не надо. Можно и вызов делать. А попроси жвачку – не даст…

Отец тихо рассмеялся, чуть запрокинул голову назад, потом глянул на него заинтересованно:

– Почему ты решил, что не даст? Может, на оборот?

– Да ни фига… Я же вижу.

– А ты что, знаток детских душ? Странно, вроде у вас детей нет… Почему, кстати, нет-то?

– Да у Аньки какие-то проблемы оказались… По врачам пошла, а те руками развели. Нет, говорят, и быть не может.

– А тебя? Тебя проверяли?

– Ну да. Анька и меня поначалу туда стаскала. Со мной все в порядке. Но я ж не баба, я родить не могу.

– Почему не можешь? Как раз и можешь.

– Это как?

– Молча. Надо просто другую жену найти. Хорошую. Молодую. Которая родит.

– Хм… А с Анькой что делать?

– С Анькой? Ну, с Анькой-то как раз все просто. Как дважды два. Закрываешь глаза, считаешь до десяти, открываешь, смотришь… Только сразу и резко смотришь! Будто чужим, посторонним глазом! Ну? Ну же! Ты только посмотри на это толстомясое розовое чудовище, свежим глазом посмотри! Как она смотрится рядом с моей Машенькой? Тебе самому-то не противно?

– Не-а. Не противно. Она ж моя жена.

Глянув на него быстро и, как ему показалось, зло, отец протянул руку, плеснул себе в стакан виски, торопливо опрокинул в рот. Запил раздражение, как таблетку. Помолчав немного, жестко, почти по слогам, проговорил:

– Запомни, сынок. Мужик сам себе судьбу делает. И судьбу, и деньги, и женщину. И детей тоже. Начинай себе судьбу делать, пока не поздно. И красивые молодые сучки сами к тебе побегут, в очередь стоять будут.

– Не надо мне никаких сучек. Мне и без них неплохо живется. Я честный. Я идиот. Я кретин. А что делать? Какой уж есть, извини.

– И детей тебе тоже не надо?

Ну…

– Вот именно – ну! Экий ты у меня… простой парень. В общем, на том и порешим – тебе надо новую жену. Надо есть свежее мясо, а не тухлятиной довольствоваться. И детей тебе надо. А мне – внуков. И они у нас будут… Давай за это выпьем. За моих будущих внуков! И не смотри на меня с таким ужасом. Да, я такой. Как ты говоришь – какой уж есть, извини. Я твой отец, а ты мой сын. И этим все сказано.

Выпив, он развернулся и быстро отошел в сторону. Слишком быстро. Сбежал, что ли? Испугался его ответа? Ишь как скомандовал! Этим все сказано, главное. И ничего этим не сказано.

Худосочный Димка, отпрыск компаньона, по-прежнему стоял в отдалении, пялился на него нагловато. Снова вспомнился тот пацан с морозной улицы, и накатило на душу совестью – так и не помог ему с разборками! Ну ничего, еще не вечер. Завтра он его разыщет и обязательно поможет. Вот так вот. И этим тоже все сказано.

* * *

В школу к пацану он решил заехать прямо с утра. Думал, застанет его на том же углу, да не тут-то было. Опоздал, видно. И школьное крыльцо было пустынным, и в коридоре стояла гулкая тишина. Где его искать-то? Потоптавшись задумчиво в вестибюле, он собрался было уйти, но услышал за спиной вежливый мужской голос:

– Вам кого, мужчина?

Высокий худой старик в очках улыбался вполне доброжелательно, расстегивая пуговицы старого пальто.

– Вы кого-то ищете, да? Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да… Да, я ищу пацаненка одного…

– А имя и фамилию у пацаненка вы знаете?

– Нет, не помню… Его Ильей, кажется, зовут.

– Ну, мальчиков по имени Илья у нас в школе много. А в каком классе он учится?

– Тоже не знаю. Ему лет тринадцать, наверное. А может, четырнадцать.

– А за какой надобностью вы его ищете, позвольте узнать?

– Да так… За личной, наверное, надобностью. О, а его же училка ваша знает, которая химичка! У которой класс недавно взорвали!

– Светлана Петровна?

– Точно! Он ее так и называл, Светлана Петровна! А где мне ее можно найти?

– По-моему, у нее первого урока сегодня нет… А ко второму должна подойти.

– Это скоро?

– Минут через двадцать.

– Хорошо, спасибо. Спасибо! Я ее на улице подожду…

Он развернулся и быстро пошел к выходу, чтобы упредить остальные вопросы любопытного старика. Действительно, явился в школу, сам не знает к кому. Всякое можно подумать. Вон как подозрительно глянул старик ему вслед. Решил, наверное, что он педик озабоченный. Который мальчиков любит.

В машину он не стал садиться, хотя соблазн был. Стоял на крыльце, топтался на холоде, курил одну сигарету за другой. А вот и училка Светлана Петровна топает. Лицо злое, серое, невыспавшееся. Переживает, наверное, за свое попорченное пацанами химическое хозяйство.

– Здравствуйте, Светлана Петровна! А я вас жду! – рванул он к ней с крыльца, как к родной.

Она уставилась на него удивленно, лобик наморщила. Не узнала конечно же, но улыбнулась на всякий случай.

– Мы вчера утром с вами тут, на крыльце, виделись… Не помните? Я вам еще деньги сдал на ремонт кабинета…

– А! Да-да, как же… Вы родственник Ильи Быстрова, ведь так?

– Ага… Ну, то есть не совсем родственник… Да это не важно. Вы не подскажете мне, где Илью найти?

– Илью? Ну, я не знаю… Он, наверное, сегодня вряд ли на занятия придет.

– А что случилось?

– А вы не знаете? Вчера такой неприятный инцидент вышел… Его старшеклассники побили. В туалете. А кто – он так и не сказал. Странный, странный мальчик! Хотя, знаете, этих нынешних детей вообще трудно понять… Сплошная дедовщина в школе! Поголовная! Нет, вы не думайте, я этого так не оставлю, конечно… Просто не хотелось бы выносить эту историю на педсовет…

– Ну да… Что толку от ваших педсоветов… – задумчиво пробормотал он себе под нос.

– Что? Что вы сказали?

– Да так, ничего. А вы мне адрес его можете подсказать?

– Адрес? Странно… Вы его родственник и не знаете, по какому адресу мальчик живет?

– Да. Так получилось. Долго объяснять, знаете ли.

– Ну вот! Пожалуйста! Что можно требовать от школы, если даже родственники детьми не интересуются? Господи, и куда воспитательный процесс катится, не пойму…

– Да. Я с вами согласен. Катится, конечно. Так адрес дадите?

– Да. Да, сейчас. У меня тут все адреса записаны… – торопливо начала она рыться в старой объемистой сумке, отдаленно напоминающей школьный портфель. – Я, знаете ли, добросовестный педагог, я весь учет всегда веду… Вот, нашла. Пишите. У вас есть чем записать?

– Говорите, я запомню…

– Улица Белореченская, дом двадцать, квартира четыре. По-моему, это у них съемная квартира. Он с теткой живет. Бедный, бедный мальчик…

– Спасибо, Светлана Петровна. До свидания. Успехов вам.

Он заторопился было к стоявшей в отдалении машине, но сесть в нее не успел – за спиной яростно грянул звонок, и тут же школьные двери с грохотом распахнулись, выплюнув первую партию отпущенных на перемену старшеклассников. Громко гогоча и поеживаясь от морозца, они тут же рванули за угол школы, на ходу выщелкивая из пачек и засовывая в рот сигареты. Ишь, дисциплину блюдут. На крыльце не курят. О, да это вроде те самые, которые нашенские обидчики… Точно! Вон у самого здорового голова рыжая, далеко видать. Что ж, на ловца и зверь бежит…

– Эй, рыжий, погоди, как тебя там… – набычившись, пошел он вслед за компанией.

Они обернулись на него удивленно, и он тут же дернул головой вверх, и плечи резко назад отвел, как научился когда-то в ранней драчливой юности. Разведка боем, психологическая артподготовка.

– Да, я тебе говорю, рыжий, слушай сюда, разговор есть! Чего пялишься, как лошара прибитая, блин? Слушай сюда, отпрыск компаньона…

– Какой отпрыск? Никакой я не отпрыск… А… Вы кто такой? Чё от меня надо-то?

– А то и надо, чтоб ты притух, затихарился и к парню больше не совался, понял? Иначе загасишься по полной, забудешь, как маму-папу зовут.

– Да к кому я суюсь? Ни к кому я не суюсь…

– Илью Быстрова знаешь? У которого телефон заныкал? Которого в туалете вчера пинал?

– Ну… И чё?

– Хрен в плечо! Еще раз ближе чем на пять метров к нему подойдешь – в унитазе рыжей башкой мокнуть будешь. Понял? Я серьезно говорю. Наша братва теперь с тебя глаз не спустит.

– Чья братва?

– Тебе имена их назвать? По списку? Не советую я тебе знать их имена…

– Да ладно… Больно надо.

– Молодец. Много информации хавать вредно, в горле застрянет. А теперь телефон отдавай. Ну? Или толкнуть уже успел?

– Да больно надо… Нужен мне его телефон…

Наверное, он все-таки пережал слегка. Пацаненок-то был так себе, трусоватый, хоть и здоровый бугай вымахал. Видно, что из приличной семьи. А в дедовщину просто так играет, перед компанией сволочится. Наверняка его родители потом от армии отмажут, а зря. Таким бугаям там самое место и есть.

– Правильно говоришь, не нужен. Тем более он не твой.

– Гвоздь, отдай телефон… – бросил рыжий через плечо.

Долговязый худой парень с готовностью сунул руку в карман джинсов, протянул маленький аппарат на ладони. Андрей взял телефон, молча сунул в карман пальто. Словно по заказу ставя точку в разговоре, грянул школьный звонок, и компания, побросав в снег так и не прикуренные сигареты и оскальзываясь на узкой тропинке, споро потрусила к школьному крыльцу, тихо матерясь и оглядываясь на него настороженно. Да еще слабый морозный ветерок донес до уха, когда он возвращался к машине, что-то злобное и ухарски запоздалое, вроде того – видали мы таких, на сильно крутых тачках… Ничего. Значит, больше к пацану не сунутся. Кто любит пугать, тот сам боится. А пацана все-таки следует навестить. Может, ему еще какая-нибудь помощь нужна? И на Белореченскую, дом двадцать, можно съездить. Это должно быть недалеко. Надо только гостинца какого-нибудь купить, а то неудобно с пустыми руками.

Вырулив на большую дорогу, он выскочил из машины, зашел в небольшой магазинчик, навроде киоска, каких расплодилось сейчас на каждой автобусной остановке, с ходу попросил молоденькую продавщицу:

– Наклади-ка мне полный мешок чего-нибудь.

– Чего вам… накласть? – испуганно моргнула она.

– Ну, я не знаю… Шоколадок там, жвачек, газировки всякой. Что у тебя есть, то и клади. Повкуснее да послаще.

– А… Поняла, сейчас! – торопливо засуетилась она по крохотному пространству за прилавком, успевая стрелять в него хитрым глазом. Приценивалась, видно, на сколько его обдуть. – А может, вам еще игру положить?

– Какую игру?

– А вон у нас «Лего» есть, несколько видов. Дети эту игру любят. Она в моде сейчас.

– Ага, давай. Клади свою легу.

– Она дорогая…

– Ничего. Клади. Сколько с меня?

– Сейчас, я посчитаю… С вас две тысячи восемьсот пятьдесят рублей… – проговорила она довольно смело, но глянула уже плутовато и слегка с опаской.

– Держи. Сдачи не надо, – выложил он на прилавок три тысячные купюры. – На сдачу чаю напьешься. С пряниками. А где тут улица Белореченская, не подскажешь?

– Проедете до перекрестка, там и будет Белореченская. Вам какой дом надо?

– Двадцатый.

– Тогда налево. До конца улицы.

– Ага. Бывай. Спасибо за расторопность.

Девчонка закивала с благодарностью, вздохнула ему вслед восхищенно, засовывая честно заработанную на плутовстве купюру в карман джинсов. Действительно – если бы все покупатели были такие…

Дом двадцать на Белореченской оказался четырехподъездной старой сталинкой, мрачной и хмуро фундаментальной. Они с матерью когда-то точно в таком доме жили. Квартира четыре, значит? Что ж, это должен быть первый подъезд, первый этаж. А квартирка-то, похоже, угловая, трехкомнатная… Но училка точно говорила, что пацан с теткой в съемной живут. Интересно, зачем им снимать на двоих трехкомнатную? Дорого же. Что ж, посмотрим…

Прихватив с заднего сиденья свою подарочную поклажу, он хлопнул дверцей, задумчиво шагнул в сторону первого подъезда. За спиной тихо профырчала еще одна машина, остановилась неподалеку. Дверь подъезда оказалась открытой, и он медленно поднялся по короткому лестничному маршу, будто начиная сомневаться в правильности своего доброго порыва с визитом к пацану Илье. Постояв около двери с табличкой «4», все-таки нажал на кнопку звонка и встал аккурат перед дырочкой дверного глазка, на всякий случай вежливо улыбнувшись. Господи, дурак дураком. Чего приперся? Кто его звал? Вон уже чьи-то торопливые шаги слышны, и глазок сверкнул искоркой, то бишь рассматривают его с той стороны внимательно. Сзади тихо скрипнула железом дверь подъезда – наверное, вошел кто-то. Одновременно и цепочка на двери четвертой квартиры звякнула, и она открылась, явив ему сердитое удивленное лицо молодой чернявой женщины. Хотя не такой уж и молодой, если приглядеться.

– Здравствуйте… Вы меня не пугайтесь, пожалуйста. Я к Илье пришел. Я на минуту. А вы его тетя, да?

– Нет, я не его тетя. Я его квартирная хозяйка. А что вы хотели?

– Так Илью…

– А его нет дома. И тети его нет. Они в больницу ушли.

– Да? Жаль… А скоро они придут?

– Понятия не имею. А вы кто?

– Да так, никто… А вы бы не смогли ему передать вот это? – выставил он перед собой объемистый пакет.

– Отчего ж не передать? Передам. А от кого? Они же спросят – от кого?

– Скажите… Скажите, от Андрея. Хотя… Давайте я лучше визитку свою оставлю…

– Что ж, оставьте.

Торопливо порывшись в карманах и отчего-то чувствуя себя страшно неловко под любопытным взглядом этой маленькой и неприветливой женщины, он выудил, наконец, из одного кармана визитку, из другого подаренный отцом «паркер» и написал на обратной стороне глянцевой продолговатой картонки: «Илья, полный порядок. Я твою проблему порешал. Не бойся, они тебя больше не тронут. Будут еще проблемы – звони».

– Вот. Передайте ему, пожалуйста.

– Передам, – взяла в короткопалую ладонь визитку женщина. – Не беспокойтесь.

– Спасибо. До свидания.

– И вам не хворать.

Дверь тут же захлопнулась, и он, развернувшись, весело запрыгал по коротким ступенькам, чувствуя на душе облегчение от сделанного дела. Сразу представилось, как обрадуется пацан хорошим новостям, вспомнит его добрым словом. Да пусть и не вспомнит – тоже хорошо. Теперь и на работу можно ехать с чувством исполненного долга. К отцу. Слава богу, сегодня заседаний никаких не намечено.

* * *

Ага! Что-то быстро он выскочил… Не пустили, что ль? Странно, странно… Но вроде веселый, улыбается довольно. Ишь как лихо со двора вырулил, аж снег веером из-под колес разлетелся. Лихач хренов. Нет, все-таки не зря он за ним поехал. Такие дела интересные выясняются…

Игорь дождался, когда машина Андрея скроется из вида, потом тихо тронул с места. Нет, он торопиться не будет. Ему в отличие от этого резвого придурка торопиться не с руки. Да и в голове надо уложить полученную только что информацию. Хороша она или плоха, он и сам еще не понял. Очень, очень странная выплыла информация. Еще тогда показалась странной, когда увидел его машину, припаркованную около магазинчика на соседней улице. Он и сам в этих захудалых краях совершенно случайно оказался – попросили на работе какого-то хмыря домой отвезти. Возвращался обратно, и такая встреча… Как было не поехать за ним, не проследить? Тем более он с большим пакетом из магазина вышел. С покупками. Ясно – к бабе намылился. Он и предположить не мог, к какой бабе! К Леське, оказывается! К его бывшей жене! Он специально в подъезд заглянул, проверил – точно, в Леськину дверь позвонил! Вот уж тесен мир, ничего не скажешь…

А он и забыл давно, что Леська живет в том доме на Белореченской. Поначалу, когда душу тоской корчило, ездил сюда, подсматривал за ней издалека.

В окна тайком заглядывал. Но перед ней так и не обнаружился ни разу. Не решился. Зачем себя травить? Что было, то было. Назад все равно не вернешь. А потом действительно все прошло как-то, сошло само собой на нет. А что делать, раз жизнь такая? Она нами правит, а не мы ею. Но Леська, Леська-то какова! Тихоня душевная! Ишь какую интригу завертела! Не с кем-нибудь связалась, а с сыном самого Командора. Отомстить, что ль, намерилась? Хотя это на нее не похоже… Если даже стервой распоследней за эти годы стала, все равно не похоже. Она вообще по натуре не интриганка, она другая совсем. Да и мать отцу недавно рассказывала со слезами, как она в жизни мыкается… Еще упрекнула, что зря отец тогда с ней жестоко поступил, никому от этого пользы не вышло.

А ведь мать-то права, права, между прочим. Действительно – зря. Ну что было с нее взять, с Леськи? Она и не виновата была. Командор и не таких ломает, между прочим. А Леську сломать – тут и усилий никаких не надо было. Добрая она, открытая, простодушная. Как родник с чистой водой – пьешь ее и никак напиться не можешь. Он ее и полюбил – такую… Как он отца в ту ночь уговаривал, чтоб он Леську не гнал! На коленях стоял, плакал, пытался объяснить что-то. А тот – позор, позор… Вот интересно, откуда вообще тогда в телевизоре эта кассета взялась? Кто ее притащил? А отец даже и в подробности вникать не стал. Сказал – не может он местом своим рисковать. Вроде чистым он должен перед Командором быть как стеклышко. А на поверку оказалось, что никакого стеклышка Командору и не понадобилось. Наступил на отца – осколки вдребезги разлетелись. Того и гляди, скоро их, Хрусталевых, вообще на улицу выкинет – дом-то на его земле построен. И на его деньги.

Да, с Леськой он тогда счастливое время прожил, хоть и короткое. А теперь у него жена Ольга, полная Леськина противоположность. Умная, расчетливая, с крутым университетским образованием, правильная до тошноты. Сама к нему навязалась, между прочим! А ему вообще все равно было, он тогда еще по Леське вовсю страдал… В общем, выходила умная Ольга за перспективу, когда отец при Командоре правой и влиятельной рукой был, а перспектива взяла и лопнула, как мыльный пузырь. Теперь ходит по дому с обиженным видом, будто она в этой ситуации самая пострадавшая. А отец с матерью вроде как перед ней виноваты. Они и без этой виноватости живут как две неприкаянные сомнамбулы, ждут от судьбы неизвестно чего. Отец постарел, похудел, на глазах тает как свечка. Обидно ему, конечно.

А все этот самозванец чертов, сын новоявленный! И откуда он взялся вообще? Свалился им на голову, перетряхнул жизнь. Все в ней прахом пошло – и многолетняя отцова дружба с Командором тоже. Хотя дружбой это, конечно, в прямом смысле слова не назовешь. Это, скорее, мудрое преданное терпение, а не дружба. А оно, это мудрое терпение, тоже на дороге не валяется, между прочим. Оно дорогого стоит. Его, если честно, в наши горделивые времена днем с огнем не сыщешь. Потому что оно честное. Честнее всякой там дружбы, честнее самых крепких семейных уз. Да и узы у них тоже были – Командор ему, между прочим, крестным отцом приходится. Да – отцом! И все к тому выходило, что он должен был отцово место подле Командора со временем занять. Не в смысле начальника его охраны, а в смысле дружбы-преданности. А этот кузнечик явился не запылился – здрасте, я настоящий ваш кровный сын… Гаденыш. Везде успел напакостить, даже к Леське в постель прыгнуть умудрился. Можно сказать, в святое залез. В то святое, которое хранилось в душе былым, пушистым и маятным, глубоко внутри спрятанным, как неприкосновенный запас. Память о любви в консервной банке. Хоть и нельзя было те консервы распечатать, но он-то знал, что запас был! А с запасом жить не так страшно. Эх, Леська, Леська! Взяла и в душу плюнула…

От резкого автомобильного гудка он вздрогнул, огляделся заполошно. Надо же, на светофоре задумался. Все, хватит! Плюнула так плюнула. И без консервного запаса проживем. И вообще, сейчас ему не до любовных переживаний. Бог с ней, с любовью. Когда жизнь рушится, любить уже некогда. Надо ситуацию менять, ломать ее как-то. Столкнуть надо к чертовой матери этого сына с дороги. Потому и добытую информацию надо перевести из печали в пользу. Только вопрос – в какую пользу? Тут думать надо, не торопиться, хорошо думать…

Изловчившись, он на ходу выцепил губами сигарету из пачки, прикурил, с удовольствием вдохнул в себя терпкий дым. Так. Допустим, он подбрасывает эту информацию Командору. И что? Да он давно уже про Леську забыть успел, мало ли баб в своей жизни просто использовал? Хотя… Он в этих делах большой чистоплюй. Можно на этом, кстати, сыграть. Вроде того – ты использовал и выплюнул, а твой сынок подобрал и в рот положил. Можно даже небольшой скандальчик на этой почве организовать. Вбить первый клин между отцом и сыном. А дальше – как получится. Главное – в драку ввязаться, а там посмотрим.

Докурив сигарету, он выщелкнул окурок в окно, достал заверещавший мобильник, ответил нехотя:

– Да, Оль… Где, где, в пути! На работу еду. А что голос? Нормальный голос… Чего звонишь-то, проверяешь, что ли? Скажи-ка мне лучше, у тебя номер телефона Ани есть? Ну, жены сукиного сына, коровы этой, с которой тебя вчера жена Командора познакомила… Надо! Для дела надо! Ага, и хорошо, что есть… Вечером позвонишь ей, почирикаешь по-бабски. А я тебе все расскажу, как и для чего. А там сама сообразишь. Ну все, дома встретимся, обсудим…

* * *

Не любила она походов в местную поликлинику, хоть убей. Чувствовала себя полным ничтожеством, когда важные медицинские тетки в кабинетах разглядывали ее паспорт без прописки да приставали с вопросами, кем ей приходится Илья. Как будто без их вопросов не ясно, что парню надо рентген сделать – вдруг ребро сломано? Пока до того рентгена добрались, все нервы измотали. Хорошо, хоть результат положительный – оказалось, нет перелома. Просто сильный ушиб. Сказали, само пройдет.

– Лесь, смотри… – тихо потянул ее Илька за рукав куртки, показывая куда-то вверх, в снежное стелющееся пространство.

– Чего? Куда смотреть-то? – обернулась она к нему с досадой, нехотя останавливаясь.

– Смотри, как снег наверху завивается… Будто его спиралью крутит. Видишь? Если подпрыгнуть, то тебя вверх по этой спирали унести может. Красиво, правда? И страшно немного…

Она долго всматривалась в серое низкое небо, сыплющее обильные хлопья, но ничего там не увидела, никакой особенной красоты. Ну, снег. Мокрый, холодный. Обернувшись к племяннику, долго смотрела в его бледное разбитое личико, обращенное вверх, и чуть не расплакалась от жалости – сине-фиолетовый фингал под глазом и разбухшая ссадиной губа никак не вязались с выражением наивного и тихого на нем восхищения. Сглотнув спазм, она проговорила, поеживаясь:

– Пойдем, Илька… Холодно.

– Нет, ты посмотри, как здорово! Неужели ты не видишь? Вот бы это нарисовать… Представляешь, мы с тобой взялись за руки и летим вверх по снежной спирали…

– Это как на картине у художника Любарова?

Илья повернул к ней голову, посмотрел с рассеянным интересом, будто с трудом вытянул взгляд из снежного пространства. Странный был у него взгляд, расплывчатый, будто у слепого. И снова прошлась иголками по душе тревога за мальчишку – интересно, что она с ним дальше делать будет? Он же вообще… как неземной весь. А вдруг он особо одаренный или талантливый? В изостудии преподаватель аж дыханием пресекается, когда его хвалить начинает. А она? Что она может ему дать, кроме душевной тревоги? Его ж учить надо, в него материально вкладываться надо. Потому что все разговоры про то, что настоящий талант сам по себе пробьется, – сущая ерунда. И о чем только его мать там, в Америке, думает…

– Леськ, а ты откуда про Любарова знаешь? – сфокусировался он таки взглядом на ее лице. – Тебе такие картины нравятся, да?

– Не-а. Я, Илька, их не понимаю. А ты, по всему видно, породой в дедушку с бабушкой пошел. Они вот так же умели видеть особую красоту да замирать перед ней. А я не умею.

– Ничего, научишься. Честное слово, научишь ся!

– Слушай, а как у тебя с английским? Ты обещал, что сам будешь заниматься.

– Это ты к чему, Лесь? Думаешь, мама за мной приедет?

– Конечно приедет! Не век же тебе со мной в нищете плюхаться. Конечно, мне будет очень трудно без тебя, но…

– Лесь, я не плюхаюсь! С чего это ты взяла? Живем и живем… Давай не будем об этом, ладно?

– Обижаешься на маму, да?

– Нет. Я не обижаюсь. Я просто не помню ее совсем… Я ж не виноват, что не помню! И вообще, отвяжись от меня с этими дурацкими разговорами!

– Ладно… Ладно, отвязываюсь. Пойдем. Холодно. Надо еще в магазин заскочить, на ужин чего-нибудь сообразить. Может, по макаронам вдарим? В холодильнике кусочек сыра есть, я утром от завтрака заныкала, сделаем макароны с сыром и чесноком. Вкусно-о-о…

– Ага. Давай…

Ритка быстро открыла им дверь, будто ждала в прихожей, поглядывая в глазок. Вид у нее был абсолютно загадочный. Подняв над головой кусочек картона и повертев им в воздухе для пущей заинтересованности, пропела весело:

– Пляшите, пляшите! Иначе не отдам! Тут вам послание принесли с гостинцами!

– Послание? Какое послание? – удивленно переспросила Леся, стаскивая с ног мокрые ботинки. – Мы ни от кого посланий не ждем…

– Ты, может, и не ждешь, а Илька ждет! Да, Илька?

– Я? Нет, я тоже не жду… А кто приходил?

– Ой! Такой мужик приходил – отпад! Высокий, красивый, молодой, пальто на нем шикарное, шарф шелковый. Вот, визитку свою оставил. Для тебя, Илька. Там записка на обратной стороне.

– Дай сюда, Рит! – решительно протянула руку к визитке Леся. Выхватив ее из Риткиных рук, прочитала медленно: – Андрей Андреевич Комиссаров, начальник службы охраны…

Она вздрогнула, проговорив вслух эту проклятую, но упорно хранящуюся в памяти фамилию, но потом быстро опомнилась, произнесла тихо, скорее для самой себя:

– Странно, что меня эта фамилия до сих пор по мозгам царапает, столько лет прошло… Интересно, что это за Комиссаров такой выискался? Кто он, Илька?

– Не знаю… – пожал тот удивленно плечами.

– Хм… Прямо мистика какая-то…

– Да ты на обороте, на обороте читай! Там записка! – нетерпеливо проговорила Ритка, выхватывая визитку из Лесиных рук и читая с придыханием: – «Илья, полный порядок. Я твою проблему порешал. Не бойся, они тебя больше не тронут…»

– А! Я понял, понял, кто это! Это дядька с улицы, которому я жвачку дал! Он еще со мной до школы прошел, хотел с пацанами разобраться…

– Это с теми, которые тебя побили?

– Ну да! Значит, разобрался все-таки… Молодец…

– Так. Давай все сначала, – строго произнесла Леся, проходя на кухню и увлекая за собой племянника. Ритка конечно же притащилась за ними, стояла в дверях символом крайнего любопытства. – Откуда он взялся, этот дядька? Что, прямо-таки сам на улице к тебе подошел?

– Ну да… Он из машины вылез спросить, где аптека. А чего ты так испугалась, Лесь?

– А ты сам не понимаешь чего? Маленький, да? Ты хоть знаешь, для чего такие дядьки к мальчикам на улице просто так подходят?

– Ты что, думаешь, он педик? Не… На педика он не похож. Он нормальный мужик!

– Да все они с виду нормальные мужики!

– А я тебе говорю, что нормальный!

– Тогда с какого перепугу он ринулся твои проблемы решать? Ты об этом подумал?

– Он еще и гостинцы принес! – тут же вставила свою реплику Ритка, явно вставая на Лесину сторону. – Вон какой пакет огромный!

– Так. Так… – грозно уставилась Леся на пакет, откуда торчала глянцевым углом огромная коробка с конфетами. – Илья, немедленно бери пакет и неси все это на помойку! И визитку туда же! Слышишь? Немедленно! А лучше дай сюда, я ее порву…

– Леськ, ты чего взбеленилась-то? – обиженно поднял на тетку ровные, аккуратные бровки Илья. – Совсем, что ли, рехнулась? Говорю же тебе, нормальный дядька… Не видела его, а уже выводы делаешь!

– Дай сюда визитку, я сказала!

– Не дам! – сделал большой шаг назад Илька, пряча картонную полоску за спину. – Успокойся немедленно, куда тебя понесло? Аж трясешься вся!

Ее и в самом деле трясло. Внутри организма все ходило ходуном, булькало и переливалось знобкою сердитостью, и трудно было дышать – тут же схватывалась болью яркая точка под левой лопаткой, исходила лучами, горячо била в голову, изгоняя из нее последние здравые мысли. Даже вдруг захотелось размахнуться и… Ударить, что ли? Вдруг ужаснувшись мерзости собственного порыва, она тут же обмякла, давая дорогу слезам – простым, горячим, обычно-привычным, всегда приходящим на помощь в такие минуты. Действительно, лучше уж поплакать, чем руки распускать.

– Лесечка… Лесечка, да что ты! Успокойся, не надо! – кинулся к ней Илька, обхватил руками, ткнулся носом в изгиб меж плечом и шеей. – Не надо, не надо плакать! Это ты не на меня сердишься, я знаю, это из-за того, что работу потеряла… Ничего, Лесь, прорвемся! Мы справимся, Лесь! Мы прорвемся, честное слово, прорвемся…

Какие хорошие слова – прорвемся да справимся. Бодрые, оптимистические. Сколько раз они в такие именно минуты повторяли их друг другу, как молитву, как «Господи, помилуй», как «Отче наш, иже еси на небеси…». А если в них вдуматься хорошенько – куда они прорвутся-то? Через что прорвутся? Ерунда какая…

– Да ладно. Ладно, все! Я больше не буду, Илька, – с трудом оторвала она его от себя. – И правда, чего это меня понесло… Ты дай мне визитку, я потом этому мужику сама позвоню, поблагодарю за участие.

– Да не надо его благодарить. Он же не для благодарности. Он просто так, по-мужицки…

– Ну да… И мне он показался таким… порядочным, – тихо проговорила от двери Ритка и вздохнула и тут же вскрикнула испуганно, подскочив на месте: – Ой, чего я тут с вами стою! У меня ж свидание сегодня, в семь часов! А я и не одета, и не накрашена…

– А где свидание, Рит? Здесь, что ли? Дома? – осторожно спросила Леся, утирая остатки быстрых слез со щек.

– Ну прям… Нет, мы в городе договорились встретиться.

– А кто он?

– Да так… Вдовец один. Правда, он старый… Но по телефону голос очень, знаешь, звучал бодренько! Танька, которая мне его телефон у знакомых вызнала, говорит, что он шесть лет уже вдовствует. Порядочный срок-то. Плохо.

– Почему плохо?

– А представляешь, как он за эти шесть лет насобачился в невестах копаться? Сейчас же на одного вдовца – десять холостых баб, если не больше. Так что пойду красоту наводить, и вперед! И вечный бой, покой нам только снится…

– Ага. Давай. Успехов тебе. А я буду макароны варить.

– А мне надо к контрольной по математике готовиться… – печально вздохнул Илька. – Терпеть не могу эту математику! Лесь, когда будет готово, позовешь? А потом чаю с конфетами попьем, ладно? – скосил он глаз на пакет с гостинцами.

– Хорошо. Попьем. Иди. Я скоро…

Завязав за спиной тесемки фартука, она засуетилась по кухне, готовя незамысловатый ужин и перекатывая в голове такие же незамысловатые мысли о перспективах сегодняшнего вечера. Перспективы были ясны и просты – вечер она проведет листая кучу газет с объявлениями о работе, которые они прикупили с Илькой в киоске Центропечати, когда шли домой. Будет перелистывать страницы одну за одной, водить пальцем по строчкам, обводя карандашиком нужные варианты. Дай бог, чтоб они были, варианты эти. А завтра с утра будет звонить, блеять в трубку вежливым голоском – добрый день, я по объявлению насчет работы… Ничего, прорвется. Как-нибудь. Вздохнув, она усмехнулась про себя этому «прорвется» – вот же зараза какая это словечко! Уже и в мыслях проросло. Ну ничего, это, может, и хорошо, что оно там проросло. Это к добру.

– Лесь… Как я выгляжу? Только честно! – вздрогнула она от непривычно грустного Риткиного голоса, раздавшегося за спиной. Обернулась удивленно.

Ну что она могла сказать Ритке? Не песню же ей петь про «накрашенная страшная и ненакрашенная страшная». Ну да, не красавица. Но и не хуже других, тех, которые по улицам города ходят. Сейчас на улицах вообще редко красивую женщину можно встретить – у всех лица практически одинаковые, долгим сидением за компьютером попорченные. Даже, говорят, синдром такой новый для женской изнемогающей красоты изобрели – компьютерное лицо.

– Нормально выглядишь, Рит. Только помаду эту убери, она тебе не идет. Ты смуглая, тебе светлый тон нельзя. А так – вполне даже ничего…

– Правда? – чуть оживилась Ритка, с надеждой глядя ей в глаза. – А то я сейчас марафет наводила, и такие меня мысли посетили непривычные…

– Какие, Рит?

– Да как тебе объяснить… Знаешь, так грустно стало! Вдруг увиделось мне, как этот вдовец ко мне на свидание собирается. Как старательно бреется, мягким кремом лицо мажет, как освежителем рот полощет. И я, стало быть, дома тоже вовсю шею мою. И придем мы друг к другу с чистыми шеями, нарядно одетые, парфюмом пахнущие… А говорить нам не о чем. Грустно, правда? Пойдут два одиноких человека вдоль по улице с чистыми шеями, будут изо всех сил напрягаться вынужденным общением… Зачем?

– Ну почему сразу – по улице, Рит? Может, он тебя в кафе пригласит?

– Как же – пригласит! Танька сказала, он жадноватый насчет кафе. Сказал – приглашает на прогулку.

– Так и не ходи, если не хочешь! Ты ж не обязана!

– Нет, что ты… Я пойду. Обязательно пойду. А вдруг что-то и склеится? О, а я опаздываю уже! – бросила она испуганный взгляд на кухонные часы.

Развернувшись, Ритка промчалась в прихожую, пошуршала там, одеваясь, и через минуту хлопнула дверью. Макароны на сковороде успели окутаться в тонкие паутинки тертого сыра, запах чеснока аппетитно ударил в ноздри. Все, ужинать пора. Она собралась было кликнуть из комнаты Ильку, как дверной звонок разлился по коридору трелью. Странно, они никого не ждут… Ритка, что ль, вернулась? Но она бы сама открыла…

Подкравшись на цыпочках к дверям и заглянув в глазок, Леся подпрыгнула на месте, радостно пискнула, торопливо распахнула дверь, кинувшись в объятия к Татьяне Сергеевне Хрусталевой.

– Ой, здравствуйте, Татьяна Сергеевна! Проходите! Как же вы давно у нас не были! Илька, смотри, кто пришел!

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои! – затопталась в прихожей Татьяна Сергеевна, стряхивая снег с шубы. – Действительно, давно не была… С такими делами, какие у нас творятся, уж и не до вас мне было, дорогие мои… Ой, как вырос Илюсик-лапапусик, мальчик мой милый! А я и гостинчика тебе хорошего не принесла… Иди сюда, поцелую хотя бы!

– Лесь, а ужинать когда будем? – утопая в пышных объятиях Татьяны Сергеевны, с тоской проговорил Илька.

– Сейчас и будем. Все втроем и поужинаем. Проходите на кухню, Татьяна Сергеевна! Хозяйки все равно нет!

Они дружно расселись за кухонным столом, смотрели радостно друг на друга, улыбались, как самые близкие родственники. Татьяна Сергеевна все норовила дотянуться рукой до Ильи, пригладить белобрысую челку, и он со смешливым испугом то отдергивал голову, то бодался игриво, одновременно успевая запихивать в рот длинные макаронины-спагетти.

– А синяк под глазом откуда? В боях получил? – грустно спросила Татьяна Сергеевна.

– Да если бы – в боях… – махнула рукой Леся. – Обижают его в школе, я прямо не знаю, что с этим делать… И меня он к этому вопросу не подпускает. Говорит, хуже сделаешь. А куда уж хуже-то? Правда, нашелся тут один благодетель…

– Ой, да ну их, этих благодетелей, Лесь! Не верьте вы никому! Мы вот всем семейством свою жизнь полностью на благодетеля положили, и дальше что? Знаешь, как он с нами поступил? Рассказать – не поверишь…

– А вы не рассказывайте, Татьяна Сергеевна, – быстро опустила в тарелку глаза Леся. – Не надо. Мне тяжело даже мыслями туда возвращаться.

Татьяна Сергеевна осеклась, виновато прикусив нижнюю губу, потом слабо махнула полной рукой, подозрительно шмыгнула носом. Помолчав еще минуту, вздохнула, запричитала тихим речитативом:

– Лесечка, Лесечка, девочка ты моя ненаглядная! Прости ты нас, ради бога, что мы тогда так с тобой… Видит бог, не хотела я этого! Как я Лешу тогда уговаривала, если б ты знала! Чтоб он тебя простил… И Игорь его уговаривал, в ногах валялся. И кто тогда притащил эту дурацкую кассету, интересно? Кому это надо было?

– Ты поел? Иди дальше к контрольной готовься! – перебила ее решительно Леся, обращаясь к Илье. – Иди, иди… Мы как чай станем пить, я тебя позову. Я помню про конфеты…

Чуть дождавшись, когда Илья выйдет из кухни, Татьяна Сергеевна нетерпеливо продолжила:

– Ты же знаешь, Лесечка, я всегда тебя любила! Жили бы мы с тобой душа в душу, и в горе, и в радости… Уж ты бы меня точно не стала обвинять, что я инфантильного сыночка вырастила. А эта его Ольга… Ходит по дому, нос задрав! То не так, это не этак… А тебя я все эти годы забыть не могу, и Илюсика тоже…

– Да, Татьяна Сергеевна, спасибо вам. Вы нам хорошо помогали.

– Ой, да что – помогала… Пустяки. А вот нам теперь вряд ли кто поможет. Живем с отцом как неприкаянные, ходим по дому, стучим друг о друга лбами. Каждого шороха пугаемся – а вдруг выселять идут? Отлучил его хозяин от места-то.

– За что? – автоматически спросила Леся, вертя в длинных пальцах черенок вилки и старательно наворачивая на зубья гнездо из макарон. Гнездо получалось уже огромное, на полтарелки. По крайней мере, в рот точно не влезет. А она вертела и вертела вилку в руках, вся полностью сосредоточившись на этом занятии, будто важнее дела не было.

– Да ни за что, Лесь, ни за что! – воодушевившись ее вопросом, сунулась поближе лицом Татьяна Сергеевна. – Привел сыночка своего, а Лешу отодвинул…

– Какого сыночка? У него же нет детей…

– Так все так и думали, что нет! А он взял и выискался на нашу голову! Тоже Андреем зовут, кстати. Второй Андрей Комиссаров. Командор большой и Командор маленький.

– Как? Как его зовут? – взметнула на нее испуганные глаза Леся, перестав крутить вилкой свое гнездо.

– Андреем… А чего ты так всполошилась?

– Да так, ничего… Просто… странно все это. Илькиного благодетеля с улицы тоже Андреем Комиссаровым зовут.

– Ну и что? Ясно же, что просто однофамилец!

– Да. Конечно, однофамилец. А только… Давайте больше не будем об этом говорить! Мне жутко неприятно, Татьяна Сергеевна. И страшно. Внутри сразу все трясется и холодеет. Давайте лучше чай пить!

– Ну что ж, давай… – грустно закивала женщина. – Я тебя понимаю, Лесечка, очень понимаю. Конечно, неприятно. Если б ты знала, как мне жаль… И какая все-таки сволочь окаянная тогда эту кассету в телевизор сунула?!

* * *

С устройством на работу сразу не заладилось, что было и неудивительно. Сохранившийся после первой кризисной волны работодатель стал на зарплату жадноватым и в части нового наемного персонала слишком уж разборчивым, как богатая капризная невеста. Первый вопрос по телефону сразу в лоб – про наличие высшего образования. Странно. Зачем, скажите, простому компьютерному оператору нужно высшее образование? Для красоты статистики, что ль? Еще б наличие банковского счета потребовали да умение танцевать модную нынче сальсу. Сволочи несчастные. Акулы капитализма.

В очередной раз бросив на рычаг трубку, Леся сердито перелистала одну газету, потом другую, потом третью. Все, больше для нее ничего нет. Придется идти фасовщицей в магазин или в ночной киоск торговкой. На этой грустной мысли и застал ее звонок в дверь, и душа дрогнула предчувствием неприятностей. Потому что не зря говорят: где тонко, там и рвется. А еще говорят: пришла беда – отворяй ворота. А может, этот звонок по Риткину душу? Вон она как радостно бросилась на его зов, застучала пятками по коридору! Надо выглянуть на всякий случай…

Нехорошая была у Ритки привычка – всем дверь открывать. Глянет в глазок, удостоверится, что там не мужик с топором стоит и не смерть с косой, и распахивает ее на всю ивановскую. И сейчас так же распахнула, впустив в прихожую странного вида деваху. В том смысле странного, что смахивала эта деваха на пришпоренную и обалдевшую от быстрого бега лошадь – волосы дыбом, ноздри раздуты, бешеные круглые глаза чуть из орбит не выскакивают. И одета она была странно – дорого и несколько карикатурно одновременно. Будто на нее сначала модные шмотки надели, а потом уже надули через трубочку до невероятно квадратных размеров.

– Тебя, что ль, Лесей зовут? – пошла она полной грудью на Ритку.

– Не-е-е… – испуганно проблеяла та, вжимаясь в стенку и шустро показывая пальцем в сторону Лесиной комнаты. – Леся там…

– Ну, я Леся… А вы, собственно… – пришлось выйти ей на авансцену событий, но довести вопрос до логического конца она не успела.

То, что произошло в следующий момент, было для нее не то чтобы и неожиданностью даже. Скорее это было переходом организма в новое состояние, совершенно незнакомое и наивно-изумленное. Оказывается, испытываешь особое чувство, сродни откровению, когда тебя по лицу кулаком бьют. Смесь удивления, боли и продолжающегося неверия в то, что это с тобой, и только с тобой происходит. Оказывается, это твоя голова от удара в скулу резко запрокидывается, и твои зубы с противным лязгом хряпают один о другой, а затылок пребольно стукается об стену, издавая глухой и гулкий звук. Нет, она видела, конечно, как идет на нее деваха по узкому коридору, как она заносит внушительный толстый кулак для удара, но сигнала опасности организм почему-то не выдал. Потом, уже зазвенев головой, сам по себе тихо сполз по стеночке на ватных ногах, продолжая изумленно принимать в бок тяжелые пинки разъяренной незнакомки. Господи, что ж у нее сапоги-то такие тяжелые, как солдатские кирзачи?

– Э! Э! Ты что творишь-то, сволочь? – прозвучал по верху волной визгливый Риткин голос. – Совсем рехнулась, что ли? Ты кто вообще такая?

– Я – кто такая? Это она – кто такая!

Cквозь плохо сведенные ладони, которыми пыталась закрыть лицо, увидела Леся направленный на себя мелко дрожащий сосисочный палец. Палец был очень выразительный – с ярким и длинно-красным ногтем, с красивым толстым кольцом, мертвой хваткой вцепившимся в круглую мякоть.

– Она – моя жиличка! Что тебе от нее надо? Не смей ее больше трогать!

– Да она моему мужику на шею вешается, подстилка худосочная! Я думала, тут и взаправду баба видная…

– Какому мужику? Нету у нее никакого мужика! Одна она живет, с ребенком! Если б был, что бы я, не знала, что ли? – с обиженной уверенностью прокричала Ритка, будто возмущаясь самой возможностью присутствия в Лесиной жизни неведомого мужика.

– Не знаю ничего! Мне доложили, что мужик мой к ней похаживает! – отмахнулась от Ритки деваха и, присев на корточки и придвинув к Лесе лицо, прошипела тихо, но злобно: – Слышь, ты, малахольная… Еще раз чего услышу – все кости переломаю. Поняла? Остаток жизни на костылях проведешь. Учти, я баба отчаянная, за мной не заржавеет. Я своего Андрюху никому не отдам.

Леся хотела ей было ответить, что ни про какого Андрюху она и слыхом не слыхивала, но язык почему-то не послушался, будто в страхе присох к нёбу. Да и Ритка ее опередила, затараторила над головой, поднимая голос до самой крайней визгливой ноты:

– Немедленно покиньте мою квартиру, женщина! Что это вы себе позволяете? А вдруг у нее сотрясение мозга? Да я сейчас милицию вызову!

– Ладно, не пищи, маломерка, а то по швам треснешь, – поднимаясь с корточек и выстраиваясь перед Риткой во весь рост, надменно проговорила незнакомка. – Ишь, разбухтелась! Нужна мне твоя квартира! А мозги я твоей жиличке и впрямь хорошо сотрясла, на пользу пойдет. Подумает вдругорядь, прежде чем на моего мужика вешаться да в гости его зазывать.

– Немедленно вон! – простерла руку в сторону входной двери Ритка. На фоне незнакомки она и впрямь смотрелась несколько маломеркой, тем более заметно было, как она отчаянно трусила, прикрываясь праведным хозяйским возмущением.

– Да ладно… И без твоих указаний уйду. Не шибко бухти. Больно надо…

Цокая о паркет острыми каблуками сапог, она медленно прошла к выходу, переваливаясь мощными, круглыми, помещенными в эластичные брюки ягодицами. Леся отняла ладони от лица, стала смотреть туповато, как уплывают из ее поля зрения лаковые сапоги с оплывшими, будто приклеенными к ним сверху мясистыми коленками. С полем зрения, однако, явно было что-то не то. Не потому, что колени незнакомки произвели на нее впечатление, а будто оно, поле зрения, уменьшалось довольно быстро в размерах, затягивалось по краям серой неприятной пеленой. И с лицом что-то нехорошее происходило, словно тянулась одна его половина вверх, сама по себе, и трудно было моргнуть, распахнуть глаза шире, чтоб отвести наваждение. А вот и Риткино перепуганное лицо вплыло в оставшееся узенькое пространство поля зрения, и красивые Риткины глаза раскрылись испуганными блюдечками, брызнули сочувствием, сразу приобретя сходство с лучезарными очами толстовской княжны Марии Болконской.

– Рит… А что это такое было? – слабым голосом пролепетала Леся, дотрагиваясь до болезненного места на лице. – За что она меня… кулаком? Про мужика какого-то кричала… Я так и не поняла, Рит?

– Я так думаю, Леськ, это жена была. Того самого, который Ильке телефон принес и визитку оставил.

– А я тут при чем? Я его даже не видела ни разу… Что у меня с лицом, Рит?

– Обыкновенно что. Фингал под глаз садится. Здоровенный. Надо бодягу приложить.

– А у тебя есть?

– Что – есть?

– Ну, бодяга эта…

– Да откуда? Что я, каждый день с женатыми мужиками якшаюсь, что ли? Ты бы вставала, Лесь… Подойди к зеркалу, сама посмотри. Давай руку, я тебе помогу.

Опершись о Риткину руку и с трудом подняв организм из сидячего положения, Леся проковыляла в ванную, глянула в зеркало, с полминуты внимательно присматривалась к своему отражению, будто не узнавая. Да, фингал назревал под глазом порядочный, тут Ритка была права, но вовсе не в этом было дело. Лицо в зеркале показалось ей чужим. Еще утром, когда умывалась, там было ее лицо, а сейчас – нет. Ушло из него выражение, которое бывает у задумчивых спаниелей, то есть выражение добродушной печали пополам с детской наивностью. Глаза смотрели пусто и зло, губы сжаты плотной старушечьей скобкой, и даже наплывающий фингал, казалось, в это новое лицо органически вписывался, был его безобразным, но абсолютно логическим продолжением. Что ж, надо полагать, она, молодая женщина Леся Хрусталева, навеки кончилась? Последняя капля надежды выбита чужим толстым кулаком, и теперь надо начинать жить сызнова и привыкать к лицу, выражающему одну только злобную безнадегу? А что, с таким лицом, наверное, жить легче. Потому что нету, нету больше никаких сил. И точка. Все. Хоть убейте.

Холодное отчаяние тут же пробежалось дрожью по настрадавшемуся организму, с вожделением хозяйки вбирая его в себя, темной волной ударило в голову. Глубоко вздохнув и тут же захлебнувшись избытком отчаяния, она схватилась ладонями за горло, то ли всхлипнула, то ли взвыла на одной короткой ноте, на подгибающихся ногах прошла из ванной к себе в комнату.

– Леськ, да чего ты… – испуганно топала вслед за ней по коридору Ритка. – Да будет тебе! Если из-за каждой идиотки так горевать, то и слез не хватит! Ну, Леськ…

– Оставь меня, пожалуйста. Дай пореветь спокойно, – собрав остатки последних сил и отчаянно дрожа лицом, развернулась к ней от двери Леся. И тут же ее закрыла. Прямо перед Риткиным любопытным носом.

И впрямь – что за охота на чужое горе смотреть? Ясно же, что в таком состоянии человек ни жалости, ни утешений не принимает. Лишние они в таком состоянии, раздражают только. Бросившись на узкую тахту и зарывшись лицом в подушку, она вся без остатка отдалась нахлынувшей безысходности, рыдала надрывно, до хрипа, до боли в горле, сотрясала тело сладкими свободными конвульсиями, ничуть не сдерживаясь и авто мати чески следуя идущему откуда-то изнутри горестному импульсу. А что – в самом деле имеет право. Сколько можно идти ветру навстречу и ставить для непролитых слез героические плотины? И хорошо, что ей по морде дали – нечего себя тешить обманной борьбой за место под солнцем! Ясно же как белый день, что не предусмотрено там для нее места. И пора уже с этим смириться. Пусть все в одну кучу валится, пусть! Никто не виноват, что у нее такая подлая сиротская судьба вышла – и семья по ее глупости-слабости не сложилась, и сестра Саша бросила, загуляв по просторам далекой страны Америки, и образования стоящего у нее нет, и квартиры своей нет, и работы тоже нет, и надо теперь ждать, когда пройдет фонарь под глазом, чтоб хотя бы иметь возможность из дому выйти… А как, как ждать-то? На какие такие средства она будет сидеть и ждать?

Точно так плакалось ей однажды в детстве, когда мама потеряла ее в большом гастрономе. Помнится, стояла она в толпе, маленькая и дрожащая, терла кулаками мокрые глаза, звала маму, заходясь в безысходном крике. А теперь и позвать некого. Вскоре слезный поток иссяк сам собою и тело запросило сна, быстро погружаясь в тяжелую истому. Вытянув из-под себя плед, она едва успела закутаться в него с головой и тут же улетела в сон, будто спасалась от безнадеги. Показалось ей, однако, что на грани наплывающего сна прошелестел над ухом тихий голос, очень похожий на мамин, – спи, спи, доченька… Перед рассветом всегда самая черная ночь. Запомни – перед рассветом…

Как пришел из школы племянник, она уже не услышала. Ритка открыла ему дверь, скорчила упреждающую страдальческую гримаску – не шуми, мол.

– А что такое? – испуганно прошептал Илька. – Что-то с Лесей плохое?

– Да ничего. Спит она, я заглядывала. Представляешь, побили ее…

– Кто?!

– Жена приходила того мужика, который тебе телефон принес. У Леськи теперь точно такой фингал, как и у тебя. И тоже под правым глазом. Один в один! Будете теперь ходить, как бомжиха с бомжонком.

– Ой, да ладно… Мы и без фингалов с Леськой бомжи получаемся. Без определенного места жительства. И все-таки, теть Рит, я не понял… А зачем эта жена приходила-то? Что ей Леська плохого сделала?

– Да откуда я знаю? Дурацкие вопросы задаешь! Я и сама еще от шока не отошла. Пойдем лучше на кухню, поедим чего-нибудь… А Леська пусть поспит, не мешай ей. Ты яичницу с колбасой будешь?

– Что? – поднял он на нее испуганные, ничего не понимающие глаза. – Какую яичницу?

– О господи… Обыкновенную, какую! Глазунью!

– А… Нет, я не хочу, спасибо. А откуда она взялась, эта жена?

– Ну, может, и не жена… Хотя нет, она точно жена. Она его «своим мужиком» называла. И еще – «моим Андрюхой».

– А Леська-то тут при чем?

– Во пристал! Да ну тебя к лешему! Сами в своих делах разбирайтесь! Одна суета с вами, ей-богу! Оно мне надо, сам подумай? Еще и драк мне тут не хватало! Прямо хоть от квартиры отказывай.

Сердито фыркнув, Ритка развернулась и ушла на кухню, откуда вскоре донесся аппетитно скворчащий звук разлитых по сковородке яиц. Илья постоял в прихожей еще какое-то время, старательно хмуря лоб и будто соображая что-то, потом сунул руку в карман куртки, потом, бросив портфель на пол и присев около него на корточки, начал вытаскивать из него разного рода мятые бумажки, с озабоченным видом в них вглядываясь. Наконец, искомый предмет нашелся – глянцевая картонная полоска в синей рамке с фирменным логотипом сбоку, с именем, выписанным синими четкими буквами. Оглянувшись на дверь их с Лесей комнаты, постоял еще какое-то время в нерешительности, потом прошел на цыпочках в ванную, запер за собой дверь. Пальцы дрожали, и он никак не мог совладать с ними, тыкая в маленькие кнопки мобильника. Наконец, с третьей попытки получилось, и веселый мужской голос ответил сразу, весело и уверенно:

– Да! Слушаю! Кто это?

– Это… Это Илья вам звонит… Здравствуйте!

– Здравствуйте… Не понял, какой Илья?

– Ну, тот самый. Который у школы стоял. Вы у меня еще жвачку попросили, а потом…

– А, да! Понял, понял! Привет, Илья! Ну, как там твои обидчики? Надеюсь, прижали хвосты?

– Да. Спасибо вам. Все в порядке. Только я не поэтому звоню.

– А что? Еще какие-то проблемы есть? Ты говори, не стесняйся!

– Да я не знаю, как вам это сказать… В общем, тут ваша жена приходила, и у тетки моей теперь фингал.

– Что? Не понял… Какая тетка? А, ну да, ты же с теткой живешь… А чья жена-то приходила?

– Да ваша, ваша жена! Я же говорю – ваша! Она пришла и побила Леську, мою тетку! Вы ей скажите, пожалуйста, чтобы она… Ну, чтобы… Леська – она слабая, ее бить никак нельзя!

– Хм… По-моему, ты что-то путаешь, парень…

– Нет, ничего я не путаю. Вас же Андреем зовут?

– Ну да, Андреем… И все равно я не понял. Ты точно ничего не путаешь?

– Нет. Не путаю. И квартирная хозяйка говорит, что это она приходила.

– Ладно. Ладно, Илья. Я разберусь. Нет, ей-богу, ерунда какая-то…

* * *

Нажав на кнопку отбоя, он притормозил у светофора, опустил окно, вдохнул порцию морозного воздуха. Господи, этого еще не хватало! Хотя на Аньку это похоже – она своим деревенским привычкам всегда верна оставалась. Чуть что – сразу в морду лепит. Еще и нет вроде никакой супружеской измены на горизонте, а она греховную симпатию уже нюхом чует и на корню ее из благодатной почвы выдергивает, как сорняк-чертополох. Но здесь – другой совсем случай! Он же, простите, эту тетку и в глаза не видывал! Тетка какая-то… Зачем ему чья-то тетка? Нет, но откуда Анька пронюхала, что он к этому пацану домой ходил? Ерунда какая-то…

Тихо матюгнувшись на заверещавший сзади нетерпеливым гудком «ниссан», он тронул с места, на ходу выискивая в мобильнике Анькин номер. После пятого гудка тещенькин голосок с треском вонзился в ухо:

– Алё! Алё! Слушаю!

Он поморщился, отстранил от себя аппарат, в который уже раз дав себе слово научить бедную женщину городской культуре телефонного общения. Орет же в трубку как потерпевшая! И еще дует туда зачем-то…

– Анька где? Дайте ей трубку! – рявкнул он с остервенением, раздражаясь.

– Чего орешь? Анюта сейчас ванную принимает! – надрывно-громко сообщила ему теща, и он зримо представил, как она, скукожившись плечами и чуть наклонившись, закрывает телефон сложенной в горстку ладонью. – Слышишь, нет? Ванную, ванную принимает, говорю!

– Так отнесите ей туда телефон!

– А-а-а… Сейчас, сейчас отнесу! Погоди маненько!

Под аккомпанемент ее злобного пыхтения он доехал до следующего светофора, снова встал, барабаня пальцами по приятно-шершавому покрытию руля.

– Да-а-а? – вскоре раздался в трубке непривычно расслабленный, будто мяукающий Анькин голос. – Ты когда домой приедешь, милый? Ты не забыл, что мы с мамой завтра утром в санаторий уезжаем?

– Нет. Не забыл. Я скоро приеду. Мне тут еще в одно место надо заскочить. Аньк, тут такое дело…

– Да, слушаю, милый…

Здрасте! Это еще что за новости? Ну бабы! Одна в трубку орет, другая милым обзывается. Опять новенькую статью из журнала «Космополитен» на нем опробуют, что ли? Как воспитать хорошего мужа на контрастах? Иль это связано со скорым отбытием Аньки с тещенькой в южный санаторий и непривычное «милый» служит эквивалентом благодарности за оплаченные дорогущие путевки?

– Слушай, Аньк, тут такое дело… – повертев головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее «милого», упрямо повторил он, – ты сегодня, случаем, ни к кому в гости не заходила?

– Значит, все-таки нажаловалась, шалава подзаборная? Мало ей от меня прилетело? Можешь ей передать – раз мало, еще получит! – резким и далеким от расслабленной томности голосом проговорила в трубку Анька, и он услышал, как сердито плеснула вода под ее грузным телом. Потом донеслись до его уха еще какие-то странные звуки, вроде легкой борьбы с непонятным бормотанием, и уже тещенькин визгливый голосок винтом вошел прямиком в мозговые извилины, вынося из них остатки прежней смешливой к своим женщинам снисходительности:

– Чего ты к ей пристал, ирод окаянный! И так девка с утра еще снервничала из-за твоей драной чувырлы! Еще спасибо скажи, что я вместе с ей туда не поехала! А то б она живой не осталась! Звонит еще, главное, спрашивает! А ну, давай быстро домой, кобель паскудный! Еще от жены постель не остыла, а он, смотрите-ка, по бабам зашастал! Ишь какую моду взял!

– Да никуда я не зашастал! Откуда вы вообще…

– А ты не оправдывайся! Нам, главное, путевки купил, решил с глаз долой подальше отправить, а сам? Даже и ждать не стал, когда мы в поезд сядем! Совесть-то есть, нет? Не терпится, что ль? Ехай быстро домой, тута разбираться будем! Ну?

– Лапти гну, – равнодушно схамил он в трубку и быстро нажал на кнопку отбоя. И отбросил мобильник на сиденье, от себя подальше. Телефон тут же заверещал снова, и он поморщился досадливо, и тихо выбросил из себя крепкое, поминающее мать выраженьице. Наверное, такая же теща была у мужика, который это выраженьице придумал. Грубо, но в точку. Молодец мужик. Так ее, мать твою.

Доехав до ближайшего перекрестка, он свернул влево, быстро соображая, как выбраться из наплывающей к вечеру пробки. Ничего не поделаешь, надо снова в тот район тащиться, где пацан с теткой живет. Ну Анька, ну дурища, натворила делов! Нет, откуда она узнала? Следила за ним, что ли? Или по-модному поступила, частных агентов для слежки наняла? А что, с нее станется. Может, вычитала про такие дела в умном журнале «Космополитен» и наняла. А бедной тетке пацана и невдомек… Прилетело ни за что ни про что. В самом деле, неловко как получилось. Называется, помочь пацану захотел. Сходил за хлебушком…

Остановившись у магазинчика, где отоварился давеча гостинцами, он долго думал, стоит ли на сей раз заявляться с подарками. Решил – не стоит. Он же не в гости идет, а извиняться. И перед дверью квартиры потом долго маялся, переступая с ноги на ногу. Неловко, жуть! Вот что он сейчас скажет? Извините, оплошность вышла? Давайте я вам денег на лечение дам? А вдруг Анька и впрямь эту тетку здорово покалечила?

Услышав, как этажом выше хлопнула чья-то дверь, он торопливо нажал на кнопку звонка, натянул на лицо виноватую улыбку. Дверь тут же открыли, и мальчишечье лицо с багровым фонарем под глазом высунулось в щель.

– А, это вы… Проходите.

– Это что? – удивленно уставился он на него. – И тебе, что ль, от Аньки досталось?

– Это вы про фингал?

– Ну да…

– Нет, это в школе… Еще до того, как вы с ними разобрались. Теперь уже все в порядке, не пристают. А фингал – подумаешь… Фингал быстро пройдет.

– А тетка где?

– Она спит…

– А… Ну ладно. А может, я подожду, когда она проснется? Вообще-то я извиниться хотел за Аньку, за жену мою. Понимаешь, тут такое дело… Недоразумение вышло. Она у меня ревнивая, вот и подумала…

– Тогда пойдемте пока на кухню, я картошку варю. А тетя Рита ванну принимает. Она там подолгу плещется, вы не бойтесь. А Леська скоро уже проснется, я думаю.

– Леська – это кто?

– Так тетка же моя…

На кухне Илья по-хозяйски усадил гостя за стол, поставил перед ним тарелку с двумя исходящими вкусным паром картофелинами. Андрей потянул носом, улыбнулся. Подумалось вдруг, что он уже и забыл, как пахнет горячая вареная картошка и какой у нее вкус, простой, сытный и сермяжный. А раньше тоже, между прочим, картошка ему привычным блюдом была. Можно сказать, он на картошке и вырос. Уминал ее, матушку, с чем ни попадя: с квашеной капустой, с салом, с луком – что в доме было.

– Только у нас ни масла, ни сметаны нет, – словно угадав его мысли, виновато проговорил Илья. – Но так просто тоже вкусно, правда? Вы ешьте, я еще положу. Я много сварил.

– Спасибо. Я съем. С утра ничего не ел. Голодный – жуть. Значит, вы тут с теткой и живете, да? – оглядел он мельком небольшую уютную кухню.

– Ага. Мы тут комнату у тети Риты снимаем. Самую маленькую. Чтобы платить меньше.

– Понятно… А что, родственников у вас нет, что ли? Ну, бабушек там, дедушек…

– Нет. У нас вообще никого нет.

– Сироты, что ли?

– Нет, я не сирота. У меня мама в Америке живет.

– Ух ты! В Америке! Здорово! А отчего ж тебя к себе не забирает?

– Не знаю. Не может, наверное. Да и как Леська тут без меня останется?

Андрей поднял от тарелки голову, посмотрел на него внимательно. Странный какой пацан. Вроде маленький, а говорит как взрослый мужик. Да уж, и впрямь захотелось на ту тетку глянуть…

– Илья, кто это? – раздался за его спиной сонный, с хрипотцой голос. – Что вы здесь делаете, мужчина?

Андрей вздрогнул и тут же подавился горячим куском картофелины и закашлялся совершенно некстати. Так и обернулся на этот голос, пытаясь подавить в себе дурацкий спазм. И слова вылетели тоже дурацкие, отрывистые, неловкие:

– Изви… Извините… Я… В общем, это моя… Моя жена…

– Лесь! Это тот самый Андрей, который мне в школе помог! – пытаясь упредить его неловкость, сунулся вперед с объяснениями Илья. – А с его женой недоразумение вышло, Лесь! Он извиняться пришел!

– Хорошенькое недоразумение, однако! – сердито проговорила Леся, слегка тронув багровый оплывший глаз. – И, обращаясь уже к Андрею, бросила сухо: – Вы зачем сюда пришли? Извиняться? Вот и считайте, что извинились. Уходите.

Он прокашлялся, наконец, взглянул на нее оторопело и виновато и тут же неловко отвел глаза в сторону. Надо было и впрямь встать и уйти, как она просила, но он не мог. Странное внутри шевельнулось чувство, похожее на жалость к этому худенькому, сердитому, битому жизнью существу. Сразу видно, что шибко битому. Да к тому же и страшненькому, бледному и лохматому, с огромным синяком под глазом. Хотя это была и не та совсем жалость, которую, к примеру, он испытал давеча к старушке на рынке, она была другого рода, более неразрешимая, более для него недосягаемая. И в то же время притягательная, как нежный горный цветок эдельвейс. Растет он себе на горе, маленький и хрупкий, и гнется на холодном ветру. А попробуй дотронься до него рукой… Для этого надо на гору залезть, пальцы себе в кровь ободрать. Нет, от этой жалости двумястами долларами и не откупишься, точно не откупишься. Да и не хочется от нее откупаться, если честно.

– Понимаете, это и правда недоразумение! – положив руку на сердце, улыбнулся он как можно мягче. – Совершенно дурацкая ситуация получилась. Я ведь как лучше хотел! Решил помочь племяшу вашему, в школу съездил, с обидчиками его разобрался. И опять же телефон надо было вернуть…

– Не понимаю… С чего это вдруг? – дернула худеньким плечом Леся и, поморщившись, снова дотронулась пальцем до припухшего нижнего века. – Делать вам нечего, что ли? Или меценатства захотелось отведать, как нового незнакомого блюда?

Илька глянул на нее настороженно, будто осудил, что она говорила так необычно. И впрямь – чего это она словами красивыми кидается, как писательница какая. Меценатство зачем-то сюда присобачила.

– Лесь, ну чего ты… Он же и правда мне помог! Надо человеку спасибо сказать, а ты… Хамишь-то зачем?

– А я уже сказала человеку спасибо, Илья. Ты что, не слышал? И я не хамлю. Я просто хочу узнать, что ему еще от нас надо?

– Да ничего мне не надо… – коротко пожал плечами Андрей, продолжая вглядываться в эту странную то ли девушку, то ли женщину, похожую на больного и замерзающего, но стремящегося упрыгать подальше от теплых протянутых рук воробышка.

Пауза повисла неловкая, напряженная, и стало слышно, как медленно капает вода из плохо закрученного крана, как в ванной громыхнула чем-то Ритка – видно, постирушку затеяла. Действительно, самое время гостю встать и уйти, еще раз вежливо извинившись за беспокойство. Только не мог он уйти. Сидел так, будто прирос к кухонному хлипкому табурету, смотрел ей в лицо не отрываясь. Она вдруг смутилась под этим пристальным взглядом, опустила глаза, переплела худые руки крестом под грудью.

– Почему вы на меня так смотрите? Любуетесь, как меня ваша жена разукрасила?

– Да уж. Анька это может. Она баба отчаянная. Вы на нее не сердитесь, каждый человек по-своему себя защищает. Кто в сторону прыгает, а кто напролом с кулаками чешет. Каждому свое.

– А я, выходит, в том виновата, что отпрыгнуть вовремя от вашей Аньки не успела?

– Да ни в чем вы не виноваты. Я ж не к тому. Я говорю, что в жизни всегда так и происходит – захочешь помочь, а потом извиняться приходится.

– Ну, извинились… Хорошо. Что еще?

– Еще? А я не знаю, что еще… Я бы еще чаю выпил, например.

Она подняла на него не столь возмущенные, сколько удивленные глаза, даже улыбнулась чуть уголками губ.

– А вы к тому же еще и нахал…

– Ага. Есть такое дело. Так напоите чаем гостя или нет?

– Конечно! – соскочил со своего стула Илька. – Конечно напоим! Что нам, чаю жалко, что ли? – и, сердито повернувшись к Лесе, проворчал тихо: – Чего ты стоишь в дверях, как привидение? Садись давай, чай будем пить! А может, ты картошку будешь? Я разогрею!

– Нет. Не хочу! – дернула она плечом, но с места таки сдвинулась и за стол села и даже попыталась пригладить косматые со сна волосы, запустив в них обе пятерни и запрокинув голову.

Андрей тут же отметил про себя, какие у нее шикарные волосы – тонкие, но густые, темно-русые от природы, живыми змейками прядок струящиеся по спине. И с лица она вроде ничего, если приглядеться. Там, за маской проплаканной бледности, напоминающей цветом сырую картофелину на срезе, проглядывает и другое лицо, нормальное, доброе, живое. А фингал… А что фингал? Через неделю сойдет, и следа не останется. А если заставить ее улыбнуться, то и вообще красавица выйдет.

– Не поняла… Что здесь происходит? Кто это, Лесь? – нарисовалась в дверях кухни Ритка с тюрбаном полотенца на голове.

– А… Это тот самый мужчина, из-за которого я в пострадавших оказалась! – торопливо представила его хозяйке Леся, будто заранее извинялась за его присутствие.

– Да-да… Точно, он! Теперь узнала! Он тогда приходил, телефон Илькин принес! – сощурила близорукие глаза на Андрея Ритка. – Ну? И чего пришел? Извиняться, поди, будешь?

– Да. Буду. И вы меня извините.

– Ой, да мне-то что… Мне, слава богу, не перепало. А вот бабе твоей я советую хорошего трепака задать, чтобы впредь впереди паровоза не бежала! Сначала выяснить все надо, а потом уж и по мордам бить! А так… Никто в подобной профилактике и не нуждается.

– Вы чай будете с нами пить? – весело перебил ее Андрей, кидая в кружку одноразовый пакетик и по-хозяйски беря в руку вскипевший чайник.

– Я? Вообще-то я здесь хозяйка… Меня угощать не надо.

– Да ладно… Сегодня вы меня угощаете, завтра – я вас…

– В каком это смысле?

– Да в прямом! Завтра приглашаю вас за город на шашлыки! В лес! Знаете, как сейчас в лесу хорошо? Свежо, снежно, дятел по дереву стучит…

Эта мысль, про шашлыки и про дятла, как-то сама собой, не спросясь, пришла ему в голову, и он проговорил ее тут же вслух, ни секунды над ней не подумав.

– Ага! Сейчас мы с Леськой все бросим и в лес поедем! А вдруг ты маньяк какой?

– Нет, я не маньяк. Я нормальный. Не бойтесь. В крайнем случае – втроем со мной всяко-разно справитесь. Ну что, едем?

– Ой, а давайте правда… Поедемте в лес! Я хочу, хочу в лес! – подал из своего угла слабый голос Илья. – Лесь, давай поедем! Теть Рит! Ну, пожалуйста!

– Прекрати, Илька. Куда я – с синяком под глазом? Мне теперь из дому дорога заказана. Еще за бомжиху посчитают… – грустно проговорила Леся и вздохнула. И непонятно было, из-за чего она так тяжко вздохнула – то ли из-за потери приличного вида, то ли от невозможности поехать в лес, чтобы послушать там зимнего дятла.

– Так мы же в машине поедем! Никто ваш синяк и не увидит… – с той же просящей интонацией, словно вторя Илье, протянул Андрей. – А если моя компания вас не устраивает, давайте Кирюху с собой прихватим…

– А кто у нас Кирюха? – заинтересованно переспросила Ритка, поправляя съезжающий с головы тюрбан.

– Кирюха – это друг мой. Неженатый, между прочим.

– Ага… Вот так, значит…

Ритка коротко сопнула, потом нервно дернула кончиком носа, будто принюхиваясь к перспективе открывающихся жизненных обстоятельств. И глаза блеснули хищно и с интересом, наполнившись на секунду томной лучистостью княжны Марии Болконской. Действительно – ну ее, эту лучистость. Тем более ни одного порядочного жениха она до сих пор не прельстила.

– Хорошо, едем! – решительно проговорила она и даже притопнула ногой в мягкой тапочке. – Завтра у меня свободный день, отчеты я все сдала… Едем!

– Но, Рита… – слабо возразила Леся, глядя на хозяйку с неодобрением.

– Да молчи уж, овца бессловесная! Ничего, пусть мужик проставится да растратится, раз ты от его бабы пострадала! Да и ребенку свежий воздух нужен – он у тебя на бледную поганку похож. Едем, и точка!

– Все, договорились, – отставляя от себя пустую кружку, поднялся из-за стола Андрей. – Завтра к двенадцати мы с Кирюхой за вами заедем. Буду извиняться по полной программе – с шашлыками и с зимним лесом, и с дятлом тоже договорюсь.

* * *

Как она подкралась, эта сука старость, он и не заметил. Не учуял, не разглядел вовремя. Всегда приближение опасности чувствовал, наперед ее бежал и разворачивался к ней лицом, а тут вдруг застало врасплох. Руки леденеть ни с того ни с сего начали, по утрам злая неврастения головой правит, а к вечеру равнодушие муторное нападает, душу в петлю тянет, хоть волком вой. Нет, оно понятно – возраст и все такое. Но он же еще не старый! Какой у него возраст – для мужика вроде самый расцвет жизни…

Вытянув под столом ноги. Командор откинул красивую с проседью голову на мягкий подголовник кресла, рукой дотянулся до кнопки селектора. Коротко приказал:

– Наташа, кофе мне сделай. И коньяку принеси.

– Одну минуту, Андрей Васильевич.

– Ты до Андрея дозвонилась?

– Да. Дозвонилась.

– Где он?

– Я не знаю… Он сказал, что на работу сегодня не придет.

– Заболел?

– Нет… Я не знаю…

– Ладно. Кофе неси.

Вот так вот вам! Даже отцу не удосужился позвонить. Между прочим, он ему не просто отец, а на сегодняшний день и работодатель тоже! Взял и прогулял. И ведь знает, подлец, что ничего ему за это не будет! Знает, что он трясется над ним, как старая барыня над молодым любовником, и пользуется. Надо же, никогда не подозревал, как обыкновенные мужицкие инстинкты в нем крепко сидят. И ведь смирился уже, что детей у него нет и не будет, и жил с этим, и ничего… И вдруг вот она вам – ахиллесова пята. Сыночка Бог послал на старости лет. Хотя какой к черту старости! Нет, он еще не старый, совсем не старый. Он сильный, он властный, от одного его взгляда любого корежит, он недавно конкурента свалил, крупного кабана, купил его фирму с потрохами. В конце концов, у него жена – соплюха юная, пальчиком помани – из платья прямо при людях выпрыгнет! Хотя жена – это не показатель, конечно. Чего – жена? Всего лишь демонстрация его мужской силы, не более того. Нисколько не лучше предыдущей. Тоже, если помирать будет, стакана воды не подаст. Да он и не претендует. Черт с ним, с этим стаканом.

Тихо отворив дверь, в кабинет вошла секретарша Наташа, неся перед собой маленький поднос. Хорошая телка. Ступает ровно, с достоинством, лицо строгое, прическа гладкая. А глаза все равно испуганные. Чего она так боится, глупая? Он даже голос на нее ни разу не повысил. И руки под юбку не запустил. Хотя девчонка молодец, изо всех сил старается своего страха не показать.

– Еще что-нибудь нужно, Андрей Васильевич?

– Нет. Все. Иди.

Он проводил взглядом ее стройную спину и в меру вихляющий зад. Давай-давай, вихляй, старайся. Машенька тоже в секретаршах целый год выходила, теперь женой стала. Может, и тебе повезет. А не повезет – внакладе не останешься. За такую зарплату тебе в другом месте ой как повкалывать придется, одной только модельной фактуркой да умением варить кофе не отделаешься.

Да, вкус к женским прелестям у него всегда был, глаз научился принимать их зримо, объективно. Только он не сразу это вкусовое удовольствие осознал. Бабы – как жвачка. Сначала жуешь – вкусно, а потом выплюнуть хочется. По молодости, правда, и по-настоящему случалось влюбляться, с потерей всяческой объективности. Молодость, молодость… Обманное кривое зеркало. Медный грошик рублем представляется, обыкновенная баба – Венерой Милосскою, пьяная подлая харя – другом ближайшим и преданным. Нет, в холодной объективности жить надежнее. По крайней мере, знаешь, за что платишь.

Зря Анна не сказала ему про сына, зря. Он всегда знал, что бабья гордость – дело пустое и глупое. Ну, не сказала, и кому хорошо сделала? Вырос парень в нищете, ни Богу свечка, ни черту кочерга. А нищета – она как плесень, чистишь ее, чистишь, а запах все равно остается, ничем его не вытравишь. Вроде и порода у парня его, сильная, статная, и характер есть, а повадки все оттуда, из нищеты, следом притащились. И что теперь с ним делать прикажете? Перевоспитывать поздно, ломать – страшно. Не чужой все-таки. Сын, он и есть сын.

Подняв тяжелую голову с подголовника, он взял меж пальцев широкий коньячный фужер, поднес к губам. Пахучая маслянистая жидкость податливо потекла в рот, мягко обожгла гортань, расползлась благородным теплом по желудку. Сейчас, сейчас все наладится. Это хороший коньяк. Тоска и недовольство уйдут, и все встанет на свои места. Ну, загулял мальчик, с кем не бывает. Запах денег почувствовал. Может, это и хорошо, может, на пользу. Все равно он от него никуда не денется. Его детище, его сын, его плоть. Черт, это даже ни любовью, ни привязкой не назовешь! Это все гораздо труднее, сложнее, объемнее. И очень хочется все это упорядочить, облагородить, и в то же время лишнее телодвижение сделать страшно.

Что-то подсказывает изнутри – нельзя. Нельзя торопиться. Надо ждать. Справиться с недовольством и ждать.

Вот и коньяк, наконец, сделал свое доброе дело – в голове прояснилось, и мысли прежние тревожные ушли. Нет, и в самом деле – все же хорошо… Есть у него сын, и слава богу. Не наркоман, не психопат, не популярный певец, и на том спасибо. А тоска – она сама по себе тоска, которая ему по возрасту и быть положена. Организм старости да смерти испугался, потому и прижмуриваться начал, капризничать. Еще и неизвестно, куда его эта тоска потом выведет, в какое сумасшествие. Некоторые вон в монастыри уходят, например. Или все денежные состояния в детские дома жертвуют. Или на Тибет подаются. Ходят там босиком, с облаками разговаривают. А ему в монастырь еще рановато, у него и здесь работы полно. Дело огромное, силы требует, жена молодая, не успела еще надоесть. И сын… Где ты сейчас гуляешь, чертов сын? Запил, что ли? Толстая Анька рыдала в трубку – дома не ночевал…

В который уже раз он потянулся к телефону, нетерпеливо нажал на кнопки. Имя Андрей стояло первым в адресной книге. И не потому, что начиналось с первой буквы алфавита. Если бы сына, например, Яковом звали, он все равно определил бы его первым в списке. Потому что на данный момент он и есть первая и главная составляющая его жизни – сын по имени Андрей Комиссаров. Спасибо Анне, хоть на его фамилию догадалась записать.

– Да, пап. Слушаю, – неожиданно оборвались занудные гудки Андреевым голосом.

– Во-первых, здравствуй. А во-вторых, соизволь объяснить, где находишься. И почему на работу не пришел, – стараясь придать голосу побольше отцовской трезвой строгости, проговорил Командор в трубку.

– Здравствуй, папа. Это во-первых, значит. Нахожусь за городом, в лесу. Это уже во-вторых. А насчет работы… Если я один день прогуляю, думаю, дела твоей фирмы от этого не пострадают. А если пострадают, можешь меня уволить к чертовой матери. Так даже лучше будет.

– Кому лучше?

– И мне, и тебе. Не могу больше себя идиотом чувствовать.

– Ладно, потом об этом поговорим… А что ты в лесу делаешь?

– Долги отдаю.

– Какие долги? У тебя есть долги? Сколько? Быстро говори! Я дам тебе столько, сколько надо, я людей нужных отправлю…

– Да нет, пап. Ты чего так всполошился? Это не те долги. Не материальные. Я их сам отдам.

На фоне разговора в трубке слышались еще какие-то движения и чей-то веселый разговор, а потом и звонкий женский смех врезался колокольчиком откуда-то издалека.

– У тебя там что, пикник, что ли?

– Ну да, вроде того.

– С женщинами?

– Да. И с женщинами.

– А… Понятно. Анька, значит, утром в санаторий укатила, а ты…

– Нет. Анька тут ни при чем, пап.

– И поэтому ты дома не ночевал? Слушай, а можно мне тоже приехать?

– Нет… Нет, пожалуй. Не стоит. Напугаешь только.

– Ладно, ладно… – добродушно хохотнул Командор в трубку, слегка, впрочем, уязвленный. – А потом познакомишь? Надеюсь, она молода и красива? Если что, я тебе помогу, сынок…

– В чем ты мне поможешь?

– Помогу побыстрее с твоей коровой Анной разделаться. У меня в этих делах опыта побольше. Так познакомишь?

– Пап, давай я сам разберусь, ладно? Я и сам пока ничего не понимаю.

– Ну хорошо. Сам так сам. И все же…

– Пока, пап. Я больше не могу разговаривать. У меня мясо горит…

Короткие гудки отбоя обидно и насмешливо заверещали в ухо, и он отбросил аппарат на стол. Он легко заскользил по его гладкой поверхности, рикошетом отскочил от края подноса с чашкой кофе, потом юркнул вниз, неслышно упал на мягкое покрытие пола. Так. Это что? Он психует, что ли? А не сам ли давеча убеждал сына на предмет перемены семейных обстоятельств? Тогда откуда взялись нервные жесты с бросанием телефонов? Сынок-то, наоборот, послушным оказался. Внял папочкиным советам. Ишь быстро как прокрутился! Уже и молодуху себе нашел… Молодец! Но расслабляться-таки не стоит, надо этот процесс полностью проконтролировать. Еще неизвестно, что там за молодуха такая выискалась…

* * *

Андрей быстро сунул в карман телефон, подмигнул поднявшему голову от мангала Кирюхе:

– Переворачивай быстрее, горит же! Ни на минуту тебя при деле оставить нельзя!

– Не волнуйся, не сгорит. Слушай, а чего ты Аньку с маманей утром провожать не поехал? Приперся с вечера сердитый… А я что? Я же тебе в ночевке не откажу. И спросить не спросил, чего ты вдруг домой не поехал.

– И правильно, что не спросил. Твое дело другановское – ни о чем не спрашивать. Раз приятель заявился на ночлег, значит, так и надо.

– Да это понятно, не учи ученого. А чего папаня звонит? Изволновался весь, да? Ножками сучит, пальчиком грозит? Ишь какой папаня нервный тебе попался…

– Нет. Не сучит и не грозит. Совершенно нормальный папаня. Зови девчонок, сейчас первая порция подойдет.

– Да успеется… Они вон за пацаном пошли. Слушай, а странный пацан, правда? Другой бы бегал-прыгал, а этот зашел в лес, встал меж деревьев, задрал голову вверх и смотрит, смотрит…

Уже минут сорок прошло, как стоит. Чего он там углядел-то?

– Не знаю…

Андрей обернулся, нашел глазами бредущую по снежной целине Лесю. Вот она подошла к мальчишке, обняла за плечи, склонилась, потрясла его слегка. Потом тоже задрала голову вверх, тоже замерла будто. Интересно, чего они там увидели? Надо будет спросить…

– … Да ты посмотри, посмотри внимательнее, Лесь! Вон та ветка держит на себе снег с гордым достоинством, будто так и надо. А вон та, которая чуть повыше, видишь, какая норовистая? Так бы и стряхнула его с себя поскорее! Они живые, ветки-то, они все чувствуют, как люди. Видишь?

– Ага… Вижу… А ты не замерз, Илька? Ты давно уже тут стоишь… Мы-то коньяком согрелись, нам не холодно. Может, к костру пойдем? Скоро шашлыки будут…

– Погоди… Погоди, Лесь! Давай еще постоим. Ты знаешь, мне кажется, что сегодня здесь какой-то праздник происходит.

– Какой праздник?

– Зимний. Лесной. Солнце с деревьями балуется. То одно дерево тронет, то другое. А вон на той сосне, на верхушке, будто короной село. Красиво так… Оно, наверное, эту сосну королевой праздника выбрало. Эх, надо было с собой бумагу и краски взять… Жаль, что у меня мольберта нет. Но это ничего, я и так все запомню…

– Ильк, мы непременно купим тебе мольберт, честное слово! Я устроюсь на новую работу, и купим.

– Да ладно… Нам с тобой не до покупок, быть бы живу. Ничего, Лесь, прорвемся.

– Ага, прорвемся. Обязательно прорвемся. Пойдем, замерзнешь…

– Эй, вы чего тут застряли? – окликнула их издалека Ритка. – Пойдемте уже! Так шашлыками запахло, что у меня желудок от предчувствия в трубочку свернулся.

– Идем, идем! – пошла ей навстречу Леся, увлекая за собой Илью.

Почему-то с утра настроение у нее сложилось насквозь бесшабашное. А потом и свежий воздух, и выпитый перед шашлыками аперитивом коньяк добавили к этой бесшабашности еще и счастливую уверенность, что она этот день заслужила. Как говорит Илька – зимний праздник. Если у деревьев он есть, пусть и у нее будет. Белый, холодный, с яростным, преломляющимся сквозь желтые стволы солнцем, с веселым хмельным головокружением, с аппетитным запахом дыма… А еще – с этим красивым синеглазым парнем, ее «должником» по фингалу. Да ради такого праздника она согласна и второй глаз под кулак подставить, если на то пошло! Хотя нет, лучше не надо…

– Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… – неожиданно засмеялась она и, выйдя на тропу, закружилась сама с собой в вальсе.

– Ты чего, Леськ? – улыбаясь, радостно уставился на нее Илька.

– Да так, ничего… Песенка одна привязалась, с утра в голове вертится.

Песенка действительно весело руководила ею все утро. Она ее в старом кино слышала и, казалось, не особо запомнила. А тут вдруг всплыла в памяти, да так настойчиво! В том кино тоже пикник был, только на фоне осенних листьев. Героиня сидела в шезлонге, а вокруг суетилась мужская, очень интеллигентная компания, и песенка эта трогательно звучала за кадром – «… будет весна, полагаете? Да, полагаю… Я уж давно эту белую книгу читаю…». А потом у этой героини все хорошо в жизни сложилось. Может, и для нее не зря эта песенка внутри поется? Может, и ей свое счастье суждено встретить? Как в том фильме? Случайное, непредвиденное, похожее на этого парня с яркими синими глазами, который машет им призывно рукой от костра?

– Все, мы нагулялись! Давайте ваши шашлыки! Илька замерз совсем! – подбежала она к Андрею с Кирюхой, обогнав намного замешкавшихся Ритку с Ильей.

– Слушай, а подружка-то у тебя симпатичная… – задумчиво проговорил Кирюха, наблюдая, как неуклюжей каракатицей пробирается меж деревьев через снежную целину Ритка.

– Кто – симпатичная? – удивленным хором переспросили Андрей и Леся, сойдясь взглядами на лице Кирюхи. Потом переглянулись и, будто поймав на лету свое взаимное удивление, дружно, на одном радостном вдохе спохватились и чересчур убедительно, практически в один голос затараторили: – Да, да, конечно! Очень симпатичная! Очень!

– Она и хозяйка хорошая, знаешь! В смысле домашнего уюта всякого, стирки-готовки… – еще и приврала для пущей убедительности Леся.

– И ты ей, по-моему, тоже понравился! – подхватил Лесину хвалебную интонацию Андрей.

Вдруг он поймал себя на мысли, что именно так он и жил всегда. Рядом с этой женщиной. И поддакивал ей с радостной во всем готовностью – тоже всегда. И даже будто это доставляло ему особое удовольствие. Он даже головой слегка потряс, отгоняя наваждение. Но оно лишь усмехнулось внутри, хитренько погрозив пальцем – зря, парень, стараешься… Никуда я из тебя теперь не уйду…

– Так и не надо уходить… – пробурчал он себе под нос, улыбнувшись.

– Куда не надо уходить? – подняла на него удивленные и радостные глаза Леся.

– Да это я так… Про себя подумал…

Она улыбнулась, поняла будто. И глаз больше не отвела. Так и стояли они друг против друга, держа в руках стаканы с коньяком и горячие шампуры с мясом. Сначала улыбками разговаривали, а потом глазами начали. «Что это? Что это с нами происходит?» – будто спрашивала Леся. «Да я и сам не знаю… Видимо, что-то очень хорошее!» – отвечал ей его синий веселый взгляд. А потом они разом отвели глаза друг от друга – будто уже все решили для себя. Он, по крайней мере, точно решил. А она, похоже, с радостью приняла это решение, так и не проговоренное вслух. Что ж, так бывает, наверное. Любовь, говорят, зарождается на небесах, а там о ней особо не разговаривают. Как случается, так и случается. А остальное, суетно-жизненное и бытовое – оно потом, уже следом подтянется…

– Скоро Новый год… – тихо произнесла зачем-то Леся, колыхнув слегка в стакане коньяк.

– Ага. Будем вместе встречать. Ты согласна? – тоже встряхнул своим стаканом Андрей.

И снова она посмотрела на него так, будто спрашивала: а хорошо ли это? Правильно ли? И снова он отвечал ей взглядом – да, да! Именно правильно, именно так и надо! Тут и сомневаться не стоит.

Впрочем, они были не одиноки в проявлении своих вдруг нахлынувших откровений. Ритка, присевшая у костра на раскладной стульчик, вовсю кокетничала с Кирюхой, уплетая за обе щеки шашлык и запивая его коньяком. Не умела Ритка вот так – глазами разговаривать. Более практичная в жизни была. Какие взгляды, какие глаза, когда надо брать дичь голыми руками? А проморгаешь – улетит, одно перышко от хвоста в руках останется. Тем более дичь попалась интересная, холостая, для завязывания матримониальных отношений вполне годящаяся.

Илька, присев по другую сторону костра, долго еще глядел, как опускаются декабрьские синие сумерки на снежный темнеющий лес. Потом вздохнул, взял из Кирюхиных рук горячий шампур с пахучим мясом, с удовольствием вонзился в него зубами. Вкусно. Горячая добавка к удовольствию созерцания. Но – всего лишь добавка, и не более того. Так он давно для себя решил.

* * *

Довольно странно, что раньше он полагал себя счастливым человеком. Вроде того – все у него сложилось, все срослось. Чего, чего срослось-то? Жизнь ведет за собой, словно телка на веревочке, а он бежит и радуется, как идиот. Женили – женился, сытую жизнь дали – взял, налили – выпил… А сейчас даже назад не хочется оглядываться. Господи, как же он жил без нее, без Леськи?

Андрей давно уже проснулся, наблюдал из-под опущенных ресниц, как она гладит ему рубашку, вся сосредоточившись на этом занятии. Как смешно набирает воду в рот и, надув щеки, старается брызгать ею без звука, чтоб его не разбудить, и ничего у нее при этом не получается, и вода течет по подбородку, и попадает не в то горло, и она начинает кашлять в ладошку коротко и испуганно, кося в него глазом. Наконец, он не выдерживает и тихо начинает колыхаться от смеха, и она обиженно машет на него рукой и тоже смеется, и зимнее солнце светит прямо в глаза, и вкусно пахнет из кухни горячими бутербродами, которые она, наверное, готовила Илюхе на завтрак. Вот оно, стопроцентное мужицкое счастье, такое, что дышать трудно. Полцарства за стопроцентное мужицкое двухнедельное счастье. Полжизни! Хотя почему – полцарства и полжизни? Уж отдавать, так все. Оно того стоит. И кстати, почему он обозвал его двухнедельным? Это уж вовсе ерунда, это уж дудки…

– Леськ, выходи за меня замуж!

– Что? – испуганно обернулась она к нему от гладильной доски. – Что ты сказал?

– Что слышала. Делаю тебе предложение руки и сердца. Пойдешь замуж?

– Ага… Сейчас вот рубашку твою доглажу и сразу пойду. С ума, что ли, сошел? Ты ж женатый!

– Сегодня женатый, завтра холостой. Так пойдешь или нет? Хотя чего я тебя спрашиваю… Головой в мешок, и готово…

Она коротко хихикнула, глянула на него испуганно и в то же время немного снисходительно, как глядит мать на задавшего трудный недетский вопрос ребенка.

– Я вообще-то серьезно, Лесь.

Он отбросил от себя одеяло, вскочил на ноги, шагнул к ней, притянул к себе за плечи. Потом сжал в руках так сильно, что она даже ойкнуть не могла, только сопела в приплюснутый к его плечу нос.

– Давай жить вместе. Я по-другому больше не смогу, честное слово. Если хочешь, я каждый день буду тебе в любви объясняться… Прямо с утра. Всю оставшуюся жизнь. Хочешь?

– Мгм! – утробно и сердито промычала она и попыталась дернуть головой, высвободиться из его цепких объятий.

Он ласково погладил ее по голове, отпуская, проговорил менторским нежным голосом:

– Ну, вот и молодец, Лесечка… Послушная девочка. Хорошей женой будешь. Покладистой. Гладь, гладь мою рубашку дальше! Учти, я на работу опаздываю!

– Ты что! Ты же мне ребра чуть не переломал! – сердито оттолкнулась она от его груди и тут же рассмеялась, рассыпалась мелким горохом, чуть запрокинув голову.

Наверное, у всех счастливых в любви женщин смех звучит одинаково – искренне и бездумно и немного по-идиотски, как доказательство присутствия внутри радостной уверенности в мужском ответном чувстве.

Она и сама не поняла толком, как прожила эти две недели. То ли в шальном непривычном разгуле, то ли в празднике, то ли в бездумной радости. Жила и жила, ни о чем не думая. Бездумность эта поселилась в ней сразу, как приехали они после зимнего пикника, отделила непроницаемой теплой стеной от остального мира. Она и не хо тела разрушать эту стену, и не пыталась даже. На оборот, сидела за ней, будто получила неожиданный отпуск от себя привычного состояния груст ной тревоги. Наверное, так и ведет себя уставший от проб лем человек, когда ему неожиданный отпуск выпадает. Просто выключает себя, и все. Вот и она себя выключила, отдавшись счастливой чужой власти. Хотя со стороны это, наверное, не совсем хорошо выглядело – что-то вроде веселого пьяного загула в суете предновогодних дней. Все смешалось в один смеющийся, бесшабашный калейдоскоп прогулок, походов по магазинам, веселых застолий, Риткиных обалдело счастливых глаз, неотрывно прилипших к лицу Кирилла. Да и ее лицо, наверное, нисколько не лучше выглядело. Однажды сунулась к зеркалу и чуть не расхохоталась от смешной дисгармонии – все нижнее веко багровостью фингала затянуто, а сверху счастливый глаз сияет, как бриллиант на лохмотьях. А то, что они с Риткой в квартире устроили, вообще можно нехорошим словом назвать. Даже, простите, нецензурным. Выползали обе по утрам каждая из своей комнаты – косматые, томные, нацелованные, переглядывались летуче и не могли при этом сдержать довольных улыбок. А с другой стороны – пусть! Как говорится, хоть как назовите, только в печь не ставьте. Да и вообще – какие могут быть слова, если на голову двух бедных женщин любовь двойной порцией свалилась? Это еще хорошо, что Ритка вчера к Кириллу переехала, иначе от этой необузданной радости можно было с ума сойти. Такую концентрацию чувственности вокруг себя развели, что, казалось, и дышать нельзя, только целоваться можно. Даже перед Илькой неловко.

– Илюха, погоди, я тебя до школы подброшу! – вытягивая у Леси из-под утюга недоглаженную рубашку, закричал Андрей в приоткрытую дверь. – Я сейчас, я быстро!

– А завтракать? – подняла она на него обиженные глаза. – Я овсянку с сыром на завтрак сварила…

– Сама ешь свою овсянку! Красивше будешь! – извернувшись, чмокнул Андрей ее в нос, натягивая брюки. – И вечером нас с Илюхой тоже рано не жди, мы в магазин поедем. В этот, как его… В художественный. Где всякие бебихи для рисования продают.

– Слушай, а с Риткой все-таки неловко вышло… Получается, выжили мы ее?

– Так не на мороз же! Она, по-моему, таким выживанием очень даже довольна осталась.

– И все равно – нехорошо. Это ж ее квартира!

– Ой, да какая разница… Ну хочешь, я с Кирюхой договорюсь, и мы у него жить будем? Какая разница, где жить, Лесь? Мне – лишь бы с тобой…

Последние слова он проговорил уже на пути в ванную, потом они потолкались все вместе в прихожей, потом дверь, наконец, захлопнулась, и Леся осталась одна в гулкой квартирной тишине. Побродила по пустым комнатам, зашла на кухню, приподняла крышку над кастрюлей с полезной невостребованной кашей, улыбнулась бездумно. Потом налила себе в большую чашку кофе, плеснула туда сливок, села у окна. Мыслей в голове опять никаких не было. Отказывались они в голове появляться, и все тут. Вместо них перекатывалось там что-то мягкое, теплое, огромное и до невозможности нежное, занимало все пространство вокруг. И ничего не хотелось делать. Хотелось просто сидеть вот так и растягивать губы в улыбке. Час сидеть, два сидеть, три сидеть. Медленно вставать, снова наливать себе кофе и снова садиться у окна с пустой и легкой как перышко головой. Она и забыла, что существует в природе замечательное женское и человеческое состояние – быть любимой. И любить. И не тревожиться безнадежным одиночеством. А организм не забыл, оказывается. Ишь как нежится в наплывшей беззаботности, словно торопится наверстать упущенное. Хотя, наверное, можно эту беззаботность и обозвать как-ни будь обидно – леностью и глупостью души, например. Душа ж по определению обязана трудиться да напрягаться до изнеможения каждую жизненную секунду. Но это пусть тот обзывается, кто может позволить себе взять и поплавать в этом состоянии в любое удобное время, и плавает частенько, кстати, не отдавая себе в этом отчета. И не ценит. А она теперь знает, какова на вкус эта беззаботность. И какова она на ощупь. И на запах. От нее счастьем пахнет, поцелуями да ночными радостными безумствами, а еще тихим одиноким утром, овсяно-сырной кашей и хорошим крепким кофе. В общем, обыкновенной счастливой женской жизнью пахнет. А еще – у нее счастливые Илькины глаза, вспыхнувшие радостным ожиданием обещанной поездки в магазин за «художественными бебихами», как их неуважительно давеча обозвал Андрей.

* * *

– … Илюха, я твоей тетке сегодня предложение сделал! – обернулся Андрей к мальчишке, притормозив у школьного крыльца. – Ты как вообще к этому относишься? Не против?

– А Леська что? – поднял он на него большие светлые глаза.

– А тетушка твоя с предложением согласилась! – придав голосу немного смешливой церемонности, важно кивнул Андрей. – Так что будем жить, как умеем… За тобой в котором часу заехать?

– У меня шесть уроков. Часа в три, наверное? А мы правда в магазин поедем?

– А то! Договорились же!

– Только, знаешь, я должен тебя предупредить – там все дорого… Там одна кисточка треть Леськиной зарплаты стоит…

– Да ладно! Не дороже денег твоя кисточка. В три я за тобой заеду. Жди меня на крыльце. Пока!

– Пока…

Выйдя из машины, Илья долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Кто-то легко тронул его за плечо, и он обернулся, ткнувшись взглядом в конопатое лицо бывшего обидчика Селиванова.

– Слушай, Быстров… А кто он тебе, этот мужик? Новый папаня, да?

– Ну да… Вроде того, получается… – пожал плечами Илья, улыбнувшись.

– Круто! Повезло тебе, Быстров! Классный мужик, сразу видно, при бабках. И тачка у него классная. Ты это… Если кто будет на тебя наезжать, ты говори… Ага? Мы с пацанами разберемся.

Слава богу, школьный звонок задребезжал вовремя. И благодарить Селиванова за доброе, но весьма сомнительное предложение не надо. Развернувшись, Илья весело запрыгал по школьным ступеням – не хотелось опаздывать на урок истории. Тема была очень уж увлекательная, про декабристов. Интересные люди. Богатые, вельможные, но все блага в одночасье отринувшие. Почему? Так хочется подойти поближе к этому «почему», покопаться в нем. Они ж предполагали, наверное, что восстание неудачей закончится? Значит, и власть для них не самоцелью была? Хотя вопросы эти наверняка на уроке и не поднимутся. И задавать их учительнице тоже нет смысла – на смех поднимет. В прошлый раз, например, вообще заявила: «У меня, Быстров, здесь обычный школьный урок, а не духовный спиритический сеанс…»

– Андрей Андреевич, вас директор просил зайти, как появитесь, – выплыло из-за компьютера навстречу вошедшему в приемную Андрею строгое, но приятное лицо секретарши Натальи.

– Хорошо, зайду, – бросил ей на ходу Андрей.

– Нет, вы прямо сейчас зайдите, прошу вас! Андрей Васильевич сказал – сразу, как придете! Он, знаете, сердился…

– Хорошо. Я сейчас зайду.

Развернувшись, он, как был, в пальто, решительно толкнул дверь отцовского кабинета, шагнул через порог.

– Ты, говорят, на меня сердишься?

– Нет, с чего ты взял… – поднял на него задумчивые глаза отец. – С чего бы мне на тебя сердиться? Вот завидовать – это да. Последние дни смотрю на тебя и завидую.

– Хм… Чему завидуешь?

– Да от тебя жизненным удовольствием за версту прет, руками потрогать можно! Что, баба классная попалась, да? Я в молодости тоже от баб настроением зажигался. Бывало, бывало дело. По утрам гору свернуть мог, такая сила внутри появлялась! Когда ты мне ее покажешь, сынок? Познакомь, интересно же!

– Что она, картина, чтоб ее показывать? – недовольно пробурчал Андрей, отводя глаза в сторону. – И вообще, у тебя это звучит как-то… не так. Я не хочу о ней в таком тоне разговаривать.

– Ого… Что, дело серьезными отношениями пахнет? Может, тебя и влюбиться, не приведи господи, угораздило?

– Да. Угораздило. И я этому рад. И вообще это мое дело! Только мое!

– А если угораздило, так покажи свою бабу, не жадничай. Что в этом такого, не понимаю? Чего ты над ней, как царь Кощей над златом, чахнешь?

– Я не чахну. Просто не хочу, и все. Боюсь, сглазишь.

– Да ладно… Уж поверь своему старому отцу, он знает в женщинах толк. А ты в этом вопросе вообще мальчишка неопытный – просидел столько лет на одном месте, толстым Анькиным задом придавленный. Я же сразу оценю…

– Нет. Не надо мне твоих оценок. И толковости твоей не надо. Придет время – познакомишься. А пока не хочу. Она у меня женщина скромная.

– Хм… Скромная, говоришь? Что ж, не самое хорошее бабское качество – скромность. А она, часом, по внешности – не копия ли твоей Аньки?

– Слушай… Отстань, а? – едва сдерживая накипь раздражения, глухо проговорил Андрей. – Я же сказал – потом.

– Ладно, иди. Не больно-то и хотелось, – вяло махнул рукой Командор, утыкаясь в разложенные на столе бумаги.

– Обиделся, что ли?

– Нет. Мне чувство обиды незнакомо. Потому что не родился на свет человек, от которого я бы снес обиду. А кто родился, того уже в живых нет… Понял? А поскольку ты есть мой сын, то тебе все можно. От тебя – не обида. От тебя – милые мальчишеские капризы. Не более того. Ладно, иди… Мне работать надо.

Однако работать он больше не смог. Села заноза в голову, шевелилась обидной досадой. Нет, что этот наглый парень себе позволяет? Да он в ногах у него должен валяться, провидение благодарить за подарок в виде такого отца! Конечно, личная мужская жизнь – территория неприкосновенная, в этом он с ним согласен, а с другой стороны – он же не чужой ему! Он же свой! Он же отец… Он, в конце концов, никогда им не был, и это тоже надо понимать! Любое новое состояние для человека непривычно. Тем более такое – состояние неожиданного отцовства. Оно трудное и незнакомое и трепыхается болезненно и уязвимо, как пересаженное из другого организма сердце. Но видит Бог, он старается, он изо всех сил радуется этому новому состоянию. В конце концов, он безмерно счастлив, если выражаться высоким штилем… А если так, то нет у Андрея никакого права оскорблять его в лучших отцовских чувствах. Не наелись пока его мужские инстинкты сладкими родительскими ощущениями, им большего надо, им единения подавай, отцовой-сыновней близости, и по самой полной программе. Он имеет право, он отец!

– Наташа, позови ко мне Игоря Хрусталева. Который охранником на входе стоит. Высокий такой, красивый. Ты тихо к нему подойди, поняла? Так, чтобы Андрей не видел, – проговорил он решительно в селектор.

– Хорошо, Андрей Васильевич. Сделаю.

Голосок Наташин стих, селектор ласково щелкнул, мигнул зеленой кнопкой. Задумчиво откинув красивую седую голову на спинку кресла, он мягко побарабанил фалангами пальцев по коже подло котников, нахмурил слегка кожу на лбу. Да, с Игорьком нехорошо получилось, конечно. Да и с Иванычем, его отцом, тоже. Так с преданными людьми не поступают, он этой аксиоме всегда следовал. А с другой стороны – на каком месте он должен Андрея на фирме держать? У него ж образования нет, даже самого мало-мальского. Слесарюга из автосервиса, ноль без палочки. Место начальника службы охраны – для него самое то. А отец и сын Хрусталевы и без должностей переморгаются, ничего страшного с ними не произойдет. Из дома же он их не выгоняет, в конце концов…

– Звали, Андрей Васильевич? – тихим приятным тенорком прозвучал от двери вежливо-почти тельный голос Игоря.

– Да, Игорек, заходи… Чай-кофе будешь? А может, коньячку?

– Нет, спасибо.

– Ну, тогда сразу к делу?

– Слушаю, Андрей Васильевич.

– У меня к тебе будет поручение самого деликатного свойства, Игорек. Этого я не могу доверить никому, кроме тебя. Ты парень свой, я тебя с малолетства знаю.

– Я сделаю все, что вы скажете, Андрей Васильевич. Вы можете на меня рассчитывать в любом вопросе. Абсолютно – в любом. Даже в самом интимном.

Игорь так преданно глянул шефу в глаза, что самому приторно стало. Переборщил, наверное. Хотя у шефа ни один мускул на лице не дрогнул, лишь выскочила из глаз маленькая искорка глумливой насмешливости, вроде того – эка ты, брат, загнул с интимностью-то…

– Нет, моя просьба не представляет собой ничего сверхособенного. Надо просто узнать, с кем встречается мой сын Андрей. Что за женщина, из каких кругов, возраст, семейное положение, ну и так далее… Хочу удовлетворить свое отцовское любопытство, не более того. Справишься? Но только так, чтоб Андрею и в голову не пришло, что…

– А я уже сейчас готов вам сообщить всю информацию об этой женщине, Андрей Васильевич. Абсолютно полную. Хотите?

– Да? Но как ты…

– Да случайно. Совершенно случайно. Это моя бывшая жена, Леся Хрусталева. Вы ее должны помнить…

Он сглотнул и будто заволновался сильно, опустил взгляд себе под ноги, замолчал.

Командор посмотрел на него с недоумением, потом протянул задумчиво:

– Бывшая жена, говоришь? Странно… Нет, я ее совсем не помню.

– Ну как же, Андрей Васильевич! Вы должны ее помнить! Вы же… Вы же…

– Ах, да-да, была там какая-то история… Точно, была! Погоди… Кто ж у меня тогда в женах ходил? Валентина, что ли? Точно, Валентина! То бишь Валерия. Модная была актрисулька, популярная – жуть. Красивая женщина, жаль, что спилась. А твоя баба мне тогда просто под руку попалась, ты извини… Оно как-то случайно все вышло. Хотелось, понимаешь ли, Валентину ревностью расшевелить. Мне вообще все равно было, какую бабу под глазок камеры в спальню заволочь… Главное, чтоб убедительно было.

– Так это… Это вы сами кассету в телевизор сунули?… Чтобы… Чтобы все увидели?

– Ага. Сам. Я ж говорю – твоя жена мне тогда первой под руку попалась! Она, кстати, и не сопротивлялась совсем. Шла, как овечка на заклание. Дура она у тебя была. А кстати, чего ты с ней развелся-то? Ко мне приревновал, что ли?

– Н-нет… Я не ревновал. Меня отец заставил. Сказал, что она фамилию опозорила. И вроде как на вас сослался, что вы развода потребовали.

– Я?! Развода? Да ну, зачем… Я эту историю и забыл тут же, если честно. А ты уверен, что мой сын… он с этой твоей бывшей время проводит? Она кто сейчас?

– Да никто… Кем ей быть? Сами же говорите – овечка. Живет, с хлеба на воду перебивается. Комнату в спальном районе снимает. Сестра ей ребенка подкинула, а сама квартиру продала и в Америку смылась. Теперь она ее пацана растит, так и живут.

– Ого! Там еще и ребенок есть. Что ж, понятно… А как думаешь – серьезно у него с ней?

– Серьезнее некуда. Он там живет последние дни, я сам видел.

– Живет? С чего это он у нее живет? А, ну да… Толстая Анька же в санаторий уехала… Нет, погоди, это что же у нас получается? Я эту бабу перед камерой трахнул, вы с отцом ее из дома выгнали, а мой сын подобрал, выходит? Отработанным материалом пользуется? Как бомж на свалке? Потом еще и знакомить меня с ней начнет, идиот…

– Выходит, что оно так и есть, Андрей Васильевич. Выходит, не уважает он вас. Не ценит.

Командор дернулся, поднял голову, обдал Игоря ледяным удивлением. Потом помолчал немного, переспросил тихо:

– Что? Что ты сказал про уважение, я не понял?

– Извините… Извините, Андрей Васильевич! С языка сорвалось…

– Пусть с твоего языка ничего подобного более не срывается, понял? Я не нуждаюсь в твоих комментариях. Что дозволено шаху, того не дозволено… другому человеку. Есть такая поговорка. Слышал?

– Извините…

– Ладно, поехали!

– Куда, Андрей Васильевич?

– Как – куда? К этой… К бабе твоей. К бывшей. Как ее зовут, я забыл?

– Леся.

– Поехали, отвезешь меня.

– А вы… Вы что…

– Да ничего я ей не сделаю! Поговорю только. Объясню, кто есть я и кто есть мой сын. Думаю, она поймет. Нет, я все-таки не понимаю, не понимаю его! Помани пальцем – столько шикарных баб налетит на молодость и деньги, а он себе какую-то Лесю выискал, отставной козы барабанщицу… Нет, не будет этого. Еще чего не хватало. Поехали, чего ты на меня так смотришь! Ну?

* * *

Чего бы такое вкусное мужчинам на ужин придумать? Из мясного, горячего, пахучего. Чтоб они вошли в прихожую и носами потянули, и чтоб голодные были, и чтоб слюнки от вкусного запаха потекли…

Леся улыбнулась, выгнула спину по-кошачьи, потянулась, откинув назад руки. Потом встала, медленно прошлепала к холодильнику, потянула на себя дверцу морозильной камеры, задумчиво обследовала ее содержимое. Хотя обследовать было особо и нечего. Упаковка сосисок, пельмени, пачка болгарских овощей… Вот если б курица была, можно было бы ее в духовке запечь. Но курицы в морозилке не наблюдалось. А жаль. «А не сходить ли тебе в магазин, дорогая? – тут же сердито обратилась Леся к самой себе. – Похоже, ты так увлеклась беззаботностью, что и не заметила, как обленилась напрочь. Давай-давай, отрывай задницу от стула и иди. Свежие продукты в холодильнике переменам жизни не помеха…»

Мысль о жизненных переменах сладко толкнулась в солнечное сплетение, и она зажмурилась на секунду от этого приятного и счастливого щекотания, но тут же и посерьезнела лицом, и свела брови к переносью – нельзя, нельзя так откровенно радоваться! Откровенная радость счастье глазит, притягивает злую судьбу обратно. Может, и неправильно все это, но не зря же люди через левое плечо плюют… А может, и ей тоже плюнуть? На всякий случай?

От перелива дверного звонка она вздрогнула, будто устыдилась только что претворенного ею в жизнь факта суеверия, ринулась торопливо в прихожую. Ритка, что ли, пришла? Или Верка в гости заявилась? Давно ее не было…

Распахнув дверь и не успев стереть приветливой улыбки с лица, она застыла на месте, как соляная статуя или как особь, моментальным параличом разбитая. А еще говорят – как громом пораженная. Да все, что угодно, можно было соотнести сейчас с этим ее испугом. У медиков это называется нервным шоком, а у юристов – состоянием аффекта. Правда, в голове дрожала последняя мыслишка, что надо бы найти в себе силы да захлопнуть побыстрее дверь перед этим ненавистным лицом, преследовавшим ее в ночных кошмарах последние семь лет, но она не могла и пальцем пошевелить. Какое уж там – дверь закрыть.

– Ну? Чего ты на меня уставилась, милая? Не узнала? – холодно сверкнул глазами Командор.

Однако в голосе его никакой холодности не присутствовало. Присутствовало скорее насмешливое удовольствие от произведенного эффекта, и эта явно прозвучавшая насмешливость вернула ее к жизни, как легкий, похожий на пощечину шлепок ладонью по лицу.

– Узнала. Узнала конечно же, – вяло прошелестела Леся, не слыша своего голоса. И закрыла глаза. Пусть это будет сон. Всего лишь сон. Глаза откроются, и никакого Командора из прошлой жизни за дверью уже не будет…

– Тебе плохо, дорогуша?

И снова насмешливое, злое удовольствие ударило в грудь и смяло волю, и пошел страх по спине колкими иголками – все, все как тогда…

– Может, впустишь в дом? Поговорить нужно.

– Со мной? О чем вам со мной говорить?

– Да уж есть о чем…

Он слегка повел ладонью и пошевелил холеными пальцами, небрежным жестом показывая ей, чтобы отступила от двери, дала ему дорогу. Леся автоматически сделала шаг в сторону, не чувствуя под собой ног. Они были негнущимися, будто два тяжелых протеза, приставленные к чужому телу. Так и потопала, как деревянная чурка, на кухню, ведомая его прямой и надменной, будто из камня вытесанной спиной.

– Садись! – коротко приказал он ей, указывая пальцем на кухонный табурет, и она села послушно, подняв на него испуганные глаза. – Ну? Чего смотришь? Давай рассказывай, что там у тебя с моим сыном…

– С каким сыном? Не знаю я никакого сына…

– Знаешь, милая, знаешь. Андрей – это мой сын.

– Нет, погодите… Какой сын? Хотя… Да, мне Татьяна Сергеевна говорила, но я как-то… Он правда ваш сын? А мне Валя говорила, что у вас не может быть детей. Вообще. Валя, ваша жена… – лепетала Леся едва слышно и беспорядочно, будто в забытьи, – я с Валей дружила, и она мне говорила… Я помню…

– Валя говорила? Хм… Валя выпимши была, наверное. Да у меня теперь уже другая жена, знаешь ли! И говорит она тоже по-другому! – внятно и с обидной расстановкой, будто объясняя очевидные вещи глупому ребенку, произнес Командор. – И сын у меня теперь есть. Жизнь не стоит на месте, милая, она течет, понимаешь ли, меняется, совершенствуется… Так ты, выходит, не знала, что твой прекрасный бойфренд – мой сын?

– Нет. Не знала. Я еще удивилась, когда визитку увидела, – однофамилец…

– Нет. Не однофамилец. Это мой, мой сынище… Классный мужик, правда?

– В… каком смысле?

– Да в любом! Во всех смыслах классный! И баба ему такая же классная нужна. Понимаешь?

– Нет… Не понимаю… Вернее, я понимаю, конечно, что вы этим хотите сказать… Только…

– Ладно, давай напрямую, милая. Чего это мы все вокруг да около предмета вертимся? В общем, я хочу, чтобы ты поступила вполне благора зумно и скромно отошла в сторонку. Подальше от моего сына. Как ты это сделаешь, я не знаю. Пофантазируй, посочиняй чего-нибудь по-своему, по-женски…

– Я… Я не смогу, наверное. Я люблю его. Очень люблю.

Командор посмотрел на Лесю так, будто она сотворила что-то совсем уж неприличное, будто ждал, что она сейчас непременно должна сконфузиться, подскочить с места и начать яростно извиняться. Потом вздохнул, усмехнулся грустно, заговорил прежним обидным, немного сюсюкающим голосом:

– Так это и дураку понятно, милая, что ты его любишь… Чего тебе его не любить-то? Сильный, молодой, при деньгах… Я ж тебе не о самой любви толкую, а о разумных пропорциях социума… Впрочем, ты этих премудростей не поймешь. Не пара он тебе, одним словом. Не па-ра! Так тебе понятнее?

– Ну да… Не пара, конечно, – тихо прошелестела Леся, не поднимая головы и внимательно рассматривая носки его дорогих ботинок. – И Хрусталевым я была не пара, и сыну вашему не пара… Это вы, что ли, определяете, кому я пара, а кому нет?

– Да ничего я не определяю. Я говорю, что сына моего ты все равно не получишь. И не мечтай даже. И не пробуй со мной ссориться. Я, когда злой, очень жестоким бываю. Раздавить могу.

Странно, но колкий прежний страх вдруг оставил ее. Тело дрогнуло, обмякло под навалившимся равнодушием, и страстно захотелось одного – чтобы стоящий перед ней человек исчез, растворился, ушел, не стоял над ней каменной давящей снежной глыбой. Наверное, не успевшая осенью умереть и занесенная снегом трава так себя в сильные морозы и чувствует. Терпит неодолимую природную тяжесть на последнем страхе, похожем на равнодушие. Пусть, мол, что будет, то и будет. И умереть страшно, и жить больше так нельзя. Хочется подняться, проткнуть зеленой бездумной головой толстый сугроб, рвануть навстречу солнцу…

Можно и рвануть, конечно. Можно подморозиться, истечь в пять секунд безнадежной яростью и умереть, превратившись в обыкновенную сухую былку. Слишком уж нестерпим бывает холод унижения.

– Да. Конечно, раздавите. Я знаю, – подняла она на него сухие, вмиг заблестевшие больной лихорадкой глаза. – Из-за вас я с мужем рассталась тогда, помните? Помните, как я тряслась от страха, когда вы меня… А теперь что, новой жертвы требуете? Ломаете второй раз, выходит? А по какому такому праву, интересно? Кто вам предоставил право пользоваться чужим страхом и слабостью? Я люблю Андрея, и я буду…

– Ого! А у тебя, оказывается, и голос есть! – удивленно и весело перебил ее Командор. Коротко хмыкнув, продолжил быстро: – Тихо, тихо… как тебя там? Леся? Я вижу, ты нормального разговора не воспринимаешь. Так вот, девушка Леся, слушай меня внимательно и соображай по возможности.

И давай по порядку. Я ведь тебя тогда трахнул? Да, трахнул. А Андрею я кем прихожусь? Отцом. Отцом, не забывай этого обстоятельства! Ну? Уловила мою мысль? А теперь сама догадайся, что нам всем с этим обстоятельством делать и как поступить правильно. Ты ж не будешь Андрею рассказывать, как тебя его отец… И что все, все это видели! Там, между прочим, много народу это порнографическое кино наблюдало! И Андрей ныне со всем этим народом знаком и со многими находится в приятельских отношениях. Ты же не хочешь его посмешищем выставить?

– Нет, не хочу.

– Ну, слава богу, дошло. Так что давай соображай скоренько, придумывай развязку. И не бойся, внакладе не останешься. Я тебе денег дам. В качестве материальной компенсации морального ущерба. Что я, изверг, что ли? Я ж понимаю – любовь, морковь, женское страдание и все такое прочее… Сколько тебе дать-то?

– Мне ничего не надо.

– Да ладно, не скромничай…

– Я сказала – не надо! Уходите! Уходите, пожалуйста!

– Конечно, я уйду. Ты уж прости, что нехорошо тогда с тобой вышло. Но что делать – человеческая судьба вообще непредсказуема. Я ж не виноват, что именно тебя в мои лапы принесло…

– Уходите!

– Ладно. Что ж, бывай, девушка Леся. Удачи тебе.

Развернувшись, он тяжело пошагал к двери, и половицы пола под линолеумом заскрипели жалобно, как будто и в самом деле прошлась по ним каменная статуя Командора. Громко хлопнула входная дверь, и Леся болезненно вздрогнула, слегка качнувшись на стуле. Потом обвела взглядом кухонное пространство вокруг себя – что-то она сделать собиралась очень хорошее… Надо вспомнить что. Ах да – в магазин сходить. За курицей. Чтоб запечь ее потом в духовке. Чтобы был запах – мясной и горячий, чтобы слюнки потекли. Господи, какие слюнки, у кого – слюнки…

Прежние мысли возвращались в голову медленно и с неохотой, будто насмерть обиженные. Неужели у нее полчаса назад были в голове такие мысли? Про курицу и духовку? А ведь и правда были. Полчаса назад много еще чего было. Счастье, например. Беззаботность, кофе, зимнее снежное окно. И тело было, которое Андреевы руки помнило. Хотя оно и сейчас их помнит. А зря. Лучше бы оно их поскорее забыло, навсегда забыло…

Она не смогла бы определить, сколько времени просидела на кухонном хлипком табурете, обхватив себя руками и чуть покачиваясь. По крайней мере, точно перевалило от утра к пополудню – солнце из окна ушло. А потом ранние декабрьские сумерки наплывать начали, вязли в оконных рамах, тянули к ней серые холодные руки. А потом ключ в дверном замке зашуршал-загремел, и она поднялась сомнамбулой, пошла навстречу этому звуку.

– Леськ! Леськ! Мы краски купили! Настоящие, в тюбиках! И кисточки всякие! Пойдем, я тебе покажу! – плеснула в лицо Илькина скороговорка запыхавшейся радостью. – А еще мольберт! Андрей самый лучший взял, самый дорогой. Тебе, Леська, лучше и не знать, сколько он стоит. И не спрашивай, ладно?

– Ладно… – с трудом растянула она бледные губы в улыбке. – Я не буду спрашивать…

– Лесь, что это?

Она обернулась на удивленный Андреев голос. Развернувшись вполоборота и с трудом помещаясь в узком коридорчике прихожей, он показывал рукой вниз, и она невольно перевела взгляд на то место. На маленькой тумбочке у зеркала лежали деньги. Много денег. Довольно внушительная пачечка розово-радужных евро купюр.

– Лесь, что это, я спрашиваю? Откуда?

– Это деньги, – вяло подтвердила она, прислонившись плечом к стене. – Евры, наверное.

– А откуда? – снова повторил Андрей.

– Их твой отец принес. Я отказалась, а он все равно оставил. Зачем? Я же отказалась…

– Отец? Здесь был мой отец? Зачем? Что он тебе сказал?

– Он… Я не знаю, как тебе это объяснить, Андрей. В общем, тебе надо уйти.

– Как это – уйти? Куда – уйти? Ты что говоришь? Совсем рехнулась, что ли? Что здесь произошло, пока мы с Илюхой в этот магазин ездили?

– Я говорю – тебе надо уйти! Я же объясняю… Ты что, не слышишь? – внимательно разглядывая совершенно голую коридорную стену, барабанила вялым голосом Леся. – Я понимаю, что должна сейчас фантазировать, придумывать развязку, еще чего-то должна… Но я не могу, не могу!

– Какую развязку, Лесь? Ты чего лепечешь? Ты не заболела, случаем?

Он потянулся рукой к ее лбу, но она отстранилась довольно шустро, выгнувшись назад по-кошачьи.

– Я не лепечу… Я… Нет, я не могу так больше… Ты бы уходил, Андрей, не мучил меня. Мне тяжело… Уходи.

– Ага, сейчас! И не подумаю даже. А ну, рассказывай, что тут без меня было!

– Не могу… Не могу!

Она всхлипнула тяжело и задрожала, расквасившись лицом и испуганно глядя на Ильку. И даже попыталась сдержать слезы, потому что лицо у мальчишки вмиг стало будто потусторонним и совсем недетским, отдающим болезненной бледностью.

– Леська, ты чего… – на выдохе прошептал он, прижимая к груди вожделенный пакет с дорогими сердцу покупками. – Леськ, не надо…

– Так. Прекратили немедленно истерику! Все вместе взяли и прекратили! – шагнул к нему решительно Андрей.

Развернув мальчишку за плечи и подтолкнув слегка, он проговорил ему тихо на ухо:

– Иди к себе, Илюха… Ничего, не переживай. Я сам с ней разберусь. Тут ерунда какая-нибудь, наверное. Что сделаешь – женщина… Они все такие. Чуть что – сразу трагедия.

Илья поднял голову, глянул ему в лицо с надеждой. Улыбнулся чуть.

– Иди-иди! Мы и впрямь без тебя разберемся! – уже сердито повторил Андрей. Обернувшись к Лесе, пробубнил тем же сердитым тоном: – И ты тоже хороша, матушка! Заладила при нем – уходи, уходи…

– Андрюша! Ты же ничего не знаешь…

– Так расскажи, вот и узнаю! Пошли на кухню, я есть хочу. Хотя бы накормить ты меня можешь?

– Хорошо… Хорошо! Я тебе все, все расскажу, Андрюша. А ты уж потом сам решай…

* * *

Он гнал машину под красный сигнал светофора, чувствуя себя быком на корриде. Тот, наверное, так же летит на красный цвет, раздувая от гнева ноздри и не замечая торчащего острием в холке копья. Даже удивительно, отчего до сих пор за ним менты с визгом сирены не гонятся. А может, и гонятся. Может, он просто не слышит ничего. И не видит. Наплевать, наплевать! Очень уж велико желание сбросить с души эту мерзость…

Пролетев мимо застывшей в приемной у зеркала Наташи, Андрей нетерпеливо толкнул дверь отцовского кабинета, пошел навстречу его радостно-настороженному взгляду.

– Ты чего такой взъерошенный, сынок? Случилось что? – упредил он его вопросом, слегка откинувшись в кресле. Фальшивый вопрос, фальшивый жест. Как будто он сам не знает, что случилось…

– Вот! Возьми! – плюхнул Андрей перед ним пачечку евровых купюр, потом звякнула вслед и связка ключей по гладкому дереву столешницы.

– Что это?

– Сам не видишь? Деньги возвращаю, которые ты на тумбочке в прихожей оставил! И ключи возвращаю! От машины, от моего начальственного кабинета… от чего там еще… Да от всей моей здешней жизни в общем! Хотя постой… Ключи от квартиры я, пожалуй, тебе не отдам. Пусть квартира Аньке остается. Не могу ж я ее на улицу выгнать…

– Постой, сынок… Постой, не тарахти, – вяло махнул в его сторону ладонью Командор. Однако жест его получился слишком нарочитым, женским, чуть кокетливым даже. Будто почуяв эту нарочитость, он тут же напрягся, взглянул на Андрея злобно: – Так я не понял, к чему ты развел этот эпатаж? Будь добр, объясни.

– Ага. Сейчас объясню. Только отойду подальше, ладно? А то кулак просится тебе в глаз заехать.

– Кому в глаз? Мне? Твоему отцу?

– Да какой ты на хрен отец… Сволочь ты, а не отец. Не надо мне такого отца.

– Отказываешься, значит?

– Да. Отказываюсь.

– Из-за бабы?

– Из-за любимой женщины.

– Да какая, какая любимая женщина! У тебя глаз нету, что ли? Она ничтожество, пустышка! Никто и звать никак! Дурочка с переулочка!

– Прекрати… Прекрати немедленно! Не смей о ней ничего говорить!

– Да я и не хочу о ней говорить! Если я обо всех бабах, которых использовал походя, говорить буду…

– Использовал походя, говоришь? Да ты… Ты… Ты же ей жизнь сломал! Неужели ты сам не понимаешь?

– Что, что я должен понимать? Это ты плохо соображаешь, несешь какую-то сопливую чушь! Никогда не пытайся говорить пафосно, сынок. Это выглядит смешно. Еще упрекни меня в том, что я сломал жизнь голодающим детям Никарагуа, не отправив им вовремя гуманитарной помощи. Смешно звучит, правда?

– Не знаю. Мне не смешно. Для меня эта женщина и есть сейчас все дети Никарагуа, вместе взятые. Я люблю ее.

– Да не смеши – люблю… Чего там любить? Видел я ее сегодня – трусливая, насквозь порочная голодная дрянь, и не более того. А ты просто раскис от жалости, плюхаешься в этом дерьме, как наивный школяр в достоевщине. Тоже мне, нашел себе Соню Мармеладову! Очнись, сын! Разве такая тебе баба нужна?

– Не твое дело! Я сам знаю, какая мне нужна! Это моя жизнь, моя баба, понятно?

– Не ори… – недовольно поморщился, отстранившись от него подальше, Командор. – И вообще, чего ты на меня так уж вызверился? Хорошо, пусть будет твоя баба… Пусть будет так. Потом, когда из достоевщины выползешь, самому смешно станет. Экий ты у меня… страдалец трепетный. Пойдем-ка лучше где-нибудь поужинаем, сынок! Может, в «Норму» махнем? У них устрицы всегда свежие… А еще там новенькую стриптизершу взяли – посмотришь и пальчики оближешь. Кипяток, а не девчонка!

– Нет. Ты меня, кажется, вообще не понял. Я… Я совсем ухожу. Я знать больше тебя не хочу! Жил без отца всю жизнь, и ничего. И нормально. И дальше проживу.

– Отказываешься, стало быть?

– Ага. Отказываюсь. Вот ключи от всех материальных благ возвращаю. А увольняться завтра приду, сегодня уже не успею.

– Ты хорошо подумал, сынок? Допустим, отцовская любовь тебе действительно без надобности… А насчет материальных благ ты не поторопился в пылу праведного возмущения?

– Да я о них и раньше не особо думал. Не жил богато, не фиг и начинать. Руки целы, голова на месте – не пропаду. И Лесю в обиду не дам. Она не дрянь и не Соня Мармеладова, понял? Она женщина, которой ты, мой так называемый отец, жизнь сломал. Все равно я тебе этого простить бы никогда не смог. Так что…

– Ага. Она у тебя не Соня, она святая Магдалина. Что ты заладил одно и то же, ей-богу? Ничьих жизней я не ломал! Она ж сама тогда за мной потащилась, как овца!

– Ага. И сама под глазок камеры легла. И сама кассету в телевизор вставила. Каприз у нее такой был – позору на свою голову поиметь немного. Да? А потом еще и жить с этим позором, носить его в себе камнем. Эх, да что с тобой говорить… Ты же чудовище, ты отморозок, ты про чужую душевную боль ничего не понимаешь…

– А у овцы бывает душевная боль? Это что-то новенькое! Этого я действительно не понимаю, ты прав. Я по другим законам живу. Если где-то есть овца, для нее обязательно волк природой приготовлен. А иначе гармония нарушается, сынок.

– Не называй меня сынком. И вообще, хватит разговоров. К чему они? Ты ж меня все равно не слышишь. Да если бы даже и услышал… Все равно. В общем… прощай. Ухожу я.

– Погоди…

– Да некогда мне годить. Дел по горло. Надо еще с Анькой разводиться, надо новую работу искать…

– В автослесари пойдешь? – тихо проговорил Командор, изо всех сил стараясь выпятить наружу остатки язвительной холодности. Из-за этого старания она и получилась довольно кислой, как серый февральский ветерок, изображающий злобную крещенскую вьюгу.

Андрей ничего отцу не ответил. Резко развернувшись, решительно пошагал к двери, выставив вперед лоб. Казалось, будто он и дверь отцовского кабинета собирался открывать лбом, как упрямый и сильный бычок, идущий напролом препятствию. Да и то – негоже бычкам таких препятствий бояться. Каждому свое. Кто-то в эту дверь хитростью, образованием, связями да умом ломится, а бычкам волчьи игры ни к чему. Им бы к земле да к овцам поближе пристроиться. Зеленая трава на лугу – она для всех трава. Не устрицы свежие, конечно, но тоже еда, между прочим.

– Постой! – уже в дверях ткнулся Андрею в спину грозный отцовский окрик, но он так и не обернулся и тем более не услышал брошенного ему вслед с раздражением: – Хотя бы ключи от машины забери, идиот…

Бросив на стол так и не востребованную связку ключей, Командор нервно сплел пальцы рук и вытянул их чуть вперед, и они затрещали надрывно и незнакомо. Он даже вздрогнул от этого унылого звука – сроду такого неврастенического жеста за собой не замечал. Нет, каков идиот этот его сынок! Простота неблагодарная, тварь невоспитанная, лохомань подзаборная. Сволочь. При дурок. Шизофреник. Сзади тихо скрипнула входная дверь, и он снова вздрогнул, обернулся радостно…

В дверях стояла красивая Наташа. Улыбалась в точно выдержанной и правильно обустроенной секретарской манере, ловила глазами его душевный настрой. Настроя тебе захотелось, значит? Что ж. Сейчас ты его получишь…

– Пошла вон отсюда, тварь продажная…

– Что? – опешила Наташа, моргнув длинными наращенными ресницами.

– Пошла вон! Вон пошла! Проститутка! Чтоб я тебя не видел здесь больше! Никогда! Вон! Без выходного пособия! Тварь! Дешевка продажная! Подстилка рыночная!

За Наташей давно уже закрылась дверь, а он все никак не мог остановиться, до хрипоты изрыгая из себя ругательства. Потом, захлебнувшись, замолчал, будто вынырнул из горячей бездны, задышал часто, отер испарину со лба. Нет, надо что-то с собой делать, так больше нельзя… Может, психоаналитика грамотного себе нанять? А может, сразу психиатра? Или геронтолога для борьбы с возрастным неврозом? Надо что-то делать, что-то срочно предпринимать! Бежать от тоски, от неожиданного и унизительного сыновнего «прощай». Да как он посмел, идиот? Отродье неблагодарное, свинопас нищий…

Верткий красный «пежо» с готовностью притормозил около голосующего Андрея, гостеприимно распахнулась дверца.

– Тебе куда, мужик? – весело спросил водитель.

– На Восточную, новый дом напротив рынка, желтый такой, знаешь?

– Садись, поехали.

Андрей плюхнулся на переднее сиденье, выдохнул тяжело, как после долгой пробежки.

– Что, мужик, проблемы? – выруливая от обочины и пристраиваясь в ряд машин, сочувственно спросил водитель.

– С чего ты решил, что у меня проблемы? – удивленно повернул к нему голову Андрей.

– Так по роже видно… У тебя на лбу крупными буквами написано, что разговор тебе крепкий предстоит. С женой разводишься, да?

– Откуда ты… А впрочем, действительно так. Развожусь, брат. Точно.

– А зачем? Другую бабу завел, что ли?

– Ага. Завел. Вернее, полюбил.

– Ну и дурак… Уходить-то зачем? Ну, понравилась другая, бывает… У меня, например, знаешь как? У меня что ни день, то разная баба нравится. Иногда так нравится, что колбасить во все стороны начинает, глупости всякие делаю. И что мне теперь, каждый день новую семью заводить? У меня и так уже третья.

– Да нет… Это не то. Я ж говорю – полюбил…

– А какая разница? Я тоже всех люблю.

– Слушай, чего пристал? Я к тебе ехать сел и деньги за это платить, а не разговоры разговаривать! Смотри, зеленый уже горит…

– Да вижу, вижу… Уж и поговорить нельзя… – вздохнул парень и грустно посмотрел на Андрея. Помолчав немного, сердито добавил: – Вовсе не нужны мне твои деньги! Мне, может, просто рожа твоя родной показалась? Стоишь на дороге, граблями машешь… Ну, думаю, наш человек. А ты… Какие нервные все стали…

– Да ладно, не обижайся. Эти ж дела не обсуждаются с первым встречным, сам понимаешь.

– Ага, понимаю… А только все равно – можно я тебе совет дам? Из личного, так сказать, опыта?

– Ну, если из личного, то давай… – обреченно махнул рукой Андрей.

– Ну, тогда, значица, так… Допустим, понравилась тебе баба, и ты ей тоже понравился, поскольку ничего себе мужик. Но ведь никто не знает, на сколько часов и дней вы друг другу понравились, так? Хорошо, если месяца на два. А вдруг только на два дня? Ушел ты от своей… как у тебя супружницу величают?

– Анной.

– Ну вот. Ушел ты от своей Аньки, пришел к новой милой, жить стали. А через неделю она говорит – чтой-то мне Петька из третьего подъезда ужас как понравился… Даже больше, чем ты. Так что проваливай, милый мой, откуда пришел. Я, понимаешь ли, женщина честная, одновременно с двумя мужиками спать пока еще не привыкшая. Вот и все твои нравились-перенравились, люблю – не люблю…

– Не, мужик… У меня не тот случай, – смеясь, возразил Андрей. – У меня любовь настоящая, можно сказать, первая…

– Иди ты! Настоящая, говоришь? Так в наше время настоящего-то вроде ничего нет… Золото, говорят, и то подделывают. Многие на пальце носят колечко со штампиком и знать не знают, что это подделка. Главное – в голове обманная уверенность есть. Золото, и все тут. И с женой так же. Поставил штампик в паспорте и не думай ни о чем. Живи. А начнешь думать да сомневаться – изведешься зазря, а любви никакой так и не сыщешь.

– Нет, мужик. Это не про меня. Моя семейная жизнь только начинается. Настоящая, счастливая. В горе и в радости. Я, можно сказать, ради этой жизни с отцом родным порвал…

– Иди ты! Из-за бабы – с отцом? Ну, ты даешь… Что ж, успехов тебе в трудностях. Тебя во двор завезти или как?

– Да нет, не надо во двор… Сколько я тебе должен?

– Нисколько. А за разговор спасибо. Хотя и не за что тебе спасибо говорить, если по большому счету! Я только в голове все по полочкам разложил, а ты – любовь, любовь… Ладно, вылазь. Не трави душу.

– Ну, тогда пока.

– Бывай, мужик…

Анька открыла дверь, глянула на него настороженно. В глазах вопрос, на губах улыбка ласковая, непривычная. Спросила с надеждой:

– Андрюш, ты мобильник потерял, да? Мы тебе с мамой звонили из санатория, звонили…

– Нет, не потерял. Вы когда приехали?

– Вчера еще… А где ты был, Андрюша? Я папе твоему тоже звонила, но он не сказал ничего… Знаешь, как я переволновалась?

– Ага. Снервничала. Я помню.

– Ой, так ты на маму сердишься, да? Что она на тебя накричала перед отъездом?

– Нет. Ни на кого я не сержусь, Ань. Пойдем на кухню, поговорим.

– Анютка, ты с кем бубнишь? – послышался из ванной сердитый голос тещеньки, и вот уже красно-квадратная распаренная физиономия высунулась из двери, окинула Андрея маленькими злыми глазками. – А-а-а… Явился, ирод! Совсем тут заблукал без жениного пригляду? Говорила я Анютке…

– Отстань, мамо! Дай нам поговорить! – сердито зашипела на нее Анька.

– Ага, давай… Вожжайся с ним больше, едрена матрена простодырая! Да с им разве можно по-человечески-то? Разве он понимает?

– Сгинь, мамо, я кому сказала! – подтолкнула тещеньку обратно в ванную Анька. – Ну? Не лезь, не порть мне разговора…

– Да подумаешь! Не больно и хотелось… – обиженно пожала плечами женщина, сердито закрывая за собой дверь. Но закрыла-таки не до конца – оставила щелку. Андрей голову был готов дать на отсечение, что она тут же приникла ухом к этой щелке, затаившись в неловкой позе охотника. Что ж, пусть…

– Ухожу я от тебя, Анька! – с ходу сообщил он, плюхаясь на кухонный стул.

Колыхнувшись полным телом, будто прошел по нему быстрый электрический разряд, она застыла перед ним статуей, меняя выражение лица сначала с ласкового на оторопелое, а потом и мамино родненькое личико быстро выползло наружу – полыхнули черной яростью глаза, подобрались губы твердой куриной гузкой, и вот уже полетела ему в лицо жирная фига, подкрепленная мощным визгливым сопровождением:

– А вот это видел, гад? Уходит он! Как же! Да я твоей мозглявке вмиг дыхалку перекрою! Шею сверну, как цыпухе, всю жизнь по больницам проведет. Понял?

– Тихо, Анька. Убери от меня пистолет, – с силой отвел он от лица Анькину фигу. – Давай поговорим спокойно, без русских народных психозов. То есть без мозглявки, дыхалки и без цыпухи. И вообще, только попробуй ее пальцем тронуть…

– И попробую! Можешь даже не сомневаться, как попробую! Да я… Да я…

– Без квартиры останешься, Аньк. Отец эту квартиру на мое имя купил, так что придется тебе с мамой обратно в деревню ехать. Выбирай, Анька. Или комфорт здесь, или жажда мести из родной деревни. Свернуть шею ты можешь, конечно, я в твоих способностях нисколько не сомневаюсь, но подумай, во что тебе это удовольствие выльется. Выбирай.

Все это он проговорил быстро, громко и четко, практически на одном дыхании. Как мелкие гвозди вколачивал. Еще и присолить пришлось грубостью голоса, иначе Анька его пламенной речи просто не восприняла бы. А так стоит, слушает, бровки к переносью свела, в глазах здравый расчет мелькнул искоркой. Может, даже мудрый совет вспомнила из журнала «Космополитен». Вроде того – возьмите все лучшее от уходящего к другой мужа, возьмите для себя дивиденды в процессе развода…

– Анька, не отдавай кватеру, дура! – резко всунула голову в открывшуюся кухонную дверь тещенька, как шустрая кукушка из часов. – Наша, наша кватера-то! Соглашайся, Анька!

– Да сгинь, мамо… – махнула на нее рукой Анька, вяло опускаясь на стул, – ты еще тут со своими советами… Дали по башке обухом, теперь еще и хотят чего-то…

– Мама плохого не посоветует, Ань, – ласково проговорил Андрей. – Отпусти меня с миром, прояви благоразумие. Давай обойдемся без драк, ладно?

– Сволочь ты и нахал бессовестный, вот ты кто… – расквасилась она тут же лицом и всхлипнула тяжко, будто икнула. – Сам поманил в красивую жизнь, а теперь отымаешь… Эта лахудра будет теперь жить в папочкином богатстве припеваючи, а я…

– Не будет она жить припеваючи, Ань. Успокойся. Если тебя так этот вопрос волнует. Точно не будет.

– Да, волнует! Думаешь, ее не волнует, что ли? Думаешь, она тебя за красивые глаза из приличной семьи уводит? Как бы не так! Пронюхала, падла такая, какой у тебя папочка, вот и…

– Нет у меня больше папочки, Анька. Порвал я с ним.

– Иди ты… Что, правда? Прямо-таки рассорился навсегда?

– Ага. Навсегда.

– А зачем?

– Так надо было.

– Во дура-ак… Правильно про тебя мамо говорит, что ты ирод царя небесного. Ирод и есть… Ни себе, ни людям…

– Ирод, конечно! – снова сунулась кукушкой в дверь тещенька. – Кватеру, кватеру не отдавай, главное! Слышь меня, Анька?

– Ну что, Ань, по рукам? За «кватеру» потерпишь отказ от рукоприкладства? – спросил Андрей терпеливо, дождавшись, когда за «кукушкой» захлопнется дверь.

– А ты не смейся над нами, Андрюш… Все бы только шуточки шутил. Ты нас с мамой пожалей лучше. Куда мы теперь пойдем, как жить будем? На паперти стоять?

– Ну почему на паперти… Можно на фабрику тебе вернуться, например.

– Это что? Опять к конвейеру вставать?! Мне?!

– А почему нет, Ань? Стояла же раньше, и ничего! Я помню, ты даже с удовольствием на фабрику ходила, похвальные грамоты мешками получала. И вообще… Конвейер – это ж тебе не разбитое корыто из сказки про золотую рыбку, на фабрике зарплату платят!

– Ага… Легко тебе говорить! После шоколадных конфет леденцов-то не шибко хочется. И вообще сволочь ты, Андрюша, как есть сволочь! Чего тут еще скажешь? Показал красивую жизнь и тут же отбираешь. Это… Это нечестно, Андрюша! И глупо.

– Ничего, Анька. Зато не смертельно. В стране кризис, сейчас всем трудно. Многие с шоколадных конфет на леденцы перешли.

– Андрюш, а как же любовь? Я ж люблю тебя, я жена твоя… Ты ж мне сердце разбил, в конце концов!

– Ой, ну не надо… – поморщился он страдальчески, как от резко пронзившей зубной боли, – не надо про любовь, Анька, пожалуйста. Не говори красиво. Не твоя эта тема.

– А чья? Лахудры твоей? Чего ты в ней нашел-то? Ни кожи, ни рожи!

– Ладно, Ань. Пошел я. Потом вещи мои соберешь, какие посчитаешь в хозяйстве лишними. Я ни на что ценное не претендую.

– Машину мне оставь…

– А нету машины.

– Разбил?!

– Не-а. Отцу обратно отдал.

– Сам?!

– Ну да. Сам… Он же мне ее покупал.

– Ох, ирод… – послышался тихий тещенькин стон из-за двери.

– Да ты и впрямь дурак, Андрюша. Мама-то права. Чистый, чистый дурак… – прозвучал тут же грустным эхом и Анькин голос.

Она вздохнула, как вздыхают утомленные собственной мудростью женщины, глянула на него печально и чуть снисходительно. Странная эта штука – женская мудрость. Очень уж избирательная. Посылается сверху подарком в качестве компенсации за неприятности. Вот как Аньке, например. Мужа потеряла, транспортного средства лишилась, зато мудрость на нее снизошла, то есть откровение небесное под названием «зелен виноград» – жила, бедная, столько лет не с мужем, а с чистым дураком…

Андрей поднялся, тихо прошел к кухонной двери, открыл ее осторожно, стараясь не сшибить притаившуюся с другой стороны еще одну мудрую женщину. Глянул на нее извинительно и, заполучив в спину последнего «ирода», поторопился покинуть помещение. Выйдя на улицу, с удовольствием втянул в себя вечерний морозный воздух. Странный, странный сегодня вышел день… Будто тупым ножом по жесткой парусине пропоротый. Одни рваные клочья прежней жизни по бокам торчат. Больно вообще-то. Ну, да это ничего. Это ничего, потому что дома его ждет Леська, милая «лахудра» с проплаканными насквозь глазами. Она откроет ему дверь, улыбнется кротко, и он тут же заграбастает ее, уткнется губами в теплое русоволосое темечко и будет очень долго так стоять и держать ее будет крепко, до тех пор, пока она не заерзает у него в руках, не запищит нетерпеливо – пусти…

Всю обратную дорогу он так себе эту сцену и представлял. Вот он звонит в дверь, вот она открывает… Даже объятия распахнул заранее, когда с той стороны зашуршал открываемый быстрыми пальцами замок. Ну же!

За дверью стоял Илья. Глядел на него во все глаза растерянно, будто не узнавая. Из комнаты тут же донесся громкий Лесин голос, напряженный и неестественный, и Илья обернулся на него испуганно, втянув голову в плечи.

– С кем это она там разговаривает? – шепотом спросил у парня Андрей.

– Так с мамой… С моей мамой. Она из Америки позвонила.

– Ух ты… А чего хочет?

– Я не знаю… Пойдем послушаем?

– Пойдем…

Они прокрались на цыпочках по коридору, встали по обе стороны двери, ведущей в Риткину гостиную.

– Да, да, Саш, я поняла… Я все сделаю, ты не волнуйся! И справку возьму… А когда ты приедешь?

Илька и Андрей переглянулись, молча покивали друг другу. Илья – испуганно, Андрей – ободряюще. Не трусь, мол.

– Да ты что… Уже так скоро? Да, Саш, я понимаю… Да, ты мать, конечно… А я всего лишь тетка. Я понимаю… Да, конечно. Прости, я не подумала…

Она еще лепетала в трубку что-то извинительное, а потом наступила резкая тишина, и было слышно, как звонко капает кран в ванной и скрипят половицы этажом выше под чьими-то медвежьими шагами.

Они одновременно вытянули головы, осторожно заглянули в комнату. Леся сидела на диване, сложив на коленках руки, как примерная школьница, гипнотизировала взглядом лежащую на журнальном столике трубку. Андрей окликнул ее тихо, и она вздрогнула, повернула к двери испуганное лицо, с которого еще не сошел почтительный трепет перед сестрой Сашей, соизволившей позвонить наконец из далекой страны Америки.

– Ильк, скоро за тобой мама приедет… – проговорила она осторожно и грустно, – говорит, что соскучилась. Говорит, справки на тебя всякие на выезд собирать надо. Я ей хотела сказать, что, что… А она…

Губы ее дрогнули, лицо искривилось слегка, но тут же приняло прежнее испуганно-почтительное выражение. И голова в плечи втянулась. Будто кто быстро тукнул по ней кулаком – не смей чужие распоряжения комментировать! Сердце у Андрея ухнуло куда-то в пятки, потом вернулось, вдарило неприятным холодком в солнечное сплетение. Не любил он у Леськи такого покорного выражения лица! Негоже красивой бабе перед всеми дрожать да извиняться, да неизвестно за что оправдываться. Нет, не позволит он ей больше этого! Раз у нее характера не хватает, он сам будет ее характером. И никому ее в обиду не даст.

– Когда она приезжает? – сурово спросил он, присаживаясь рядом с Лесей на диван.

– В конце февраля…

– А чего она тебя отчитывала?

– Да нет, она не отчитывала, что ты… Она просто сказала, что очень по Ильке скучает, а я всего лишь тетка и мне настоящего материнства не дано понять.

– Хм… Вот это да! Хорошо твоя сестренка устроилась. Ничего не скажешь. Ну да ладно… Вот приедет, я сам с ней поговорю. Объясню, что к чему. Я тебя больше никому и никогда не дам в обиду. Поняла?

– Так уж и не дашь? – повернула она к нему вспыхнувшее радостью лицо.

– Не-а. Не дам…

Они замолчали, глядели друг на друга не отрываясь, образуя вокруг себя почти видимое глазу любовное пространство-единение. Наверное, это и есть физика любви, как любят теперь выражаться умные люди. А может, химия. Бог его знает, как это называется. Случилось, и слава богу. Повезло людям.

Илька за их спиной вздохнул, повернулся тихо, вышел на цыпочках из комнаты. Придя к себе, сел на корточки перед разложенным по тахте купленным за бешеные деньги художественным хозяйством. И сам не заметил, как заволокло глаза слезами – соскучилась, говорит, главное… Да она даже к трубке его не подозвала! Соскучилась! Скажет тоже! Хотя… И бог с ней. Главное, у Леськи личная жизнь налаживается. Пусть это событие будет на сегодняшний день главным. И он ей мешать не станет. Может, она теперь своих детей родит? Зачем ей с племянником возиться? Он рад за нее, очень рад. Пусть. Америка так Америка…

* * *

Сон дернулся и тут же оборвался, будто лопнула в голове натянутая струна. Все как обычно. Три часа ночи. Можно и не проверять. И лежать с закрытыми глазами, пытаясь заснуть, тоже бесполезно – еще хуже себе сделаешь. Интересно, почему он просыпается ровно в три часа ночи? Может, снотворное такое хреновое?

Отдернув с раздражением одеяло, Командор поднялся с постели, вяло натянул халат. Зимняя полная луна в окне тут же потянула на себя взгляд, но он уже по опыту знал, что глядеть на нее опасно. Как в дыру. Пройдет пять минут, и волком завыть захочется. Особенно здесь, в загородном доме. За окном – темный снежный лес, поле, гнетущая ночная тишина. Надо же, он и не подозревал, какая это мерзкая и коварная штуковина – полная луна над белым полем. Как она умеет вывернуть тоску наизнанку, обнажить ее до предела, до черного желчного выброса, до горького спазма в горле. Надо отвести взгляд – не смотреть, не смотреть…

Может, лучше выпить пойти? Влить в себя порядочную порцию виски, фильмец какой-нибудь посмотреть? Глядишь, остаток ночи и обманется, и от тоски удастся убежать. Хотя на эти уловки организм уже плохо ведется. Голова от виски набухнет, и мысли горькие тоже набухнут тяжестью, и действо на экране будет раздражать голливудской развлекательной предсказуемостью. Третьего дня, помнится, он так запсиховал, что хотел стаканом прямо в экран бабахнуть, как старый запущенный неврастеник. А впрочем, кто он такой? Старый неврастеник и есть. Весь прошитый черной ночной тоской, как раковый больной метастазами.

Нет, как он так сумел обнажиться, как проворонил удар? Отцовства, видишь ли, ему всю жизнь втайне хотелось… Да на кой черт это отцовство вообще сдалось? Что, других радостей в жизни не хватало? Надо было сына заиметь и осчастливить по всем статьям, чтобы потом от него же плевок в душу получить?

Он с силой вдохнул в себя воздух, так, что слегка даже им захлебнулся, поежился от озноба, запахнул на себе халат. Потом сел на постель, с вожделением глянул на примятую подушку. Нет, заснуть все равно не удастся. Ну, полежит он немного, раздраконит себя обидой, потом будет по дому шаги мерить, как зверюга в клетке. Лучше попытаться обиде местечко определить, объяснение удобоваримое найти. Так. Первое. Что же у нас на первое…

Во-первых, он не виноват, что парень без него лохом вырос. Образования не получил, слаще морковки на зуб не пробовал, с толстой деревенской бабой в постель ложился. Вот что, что с него возьмешь? Ни амбиций, ни вкуса, ни страсти пробиться наверх.

Во-вторых, эта история с хрусталевской молодухой… Черт ее принес и поставил меж ними! Хотя с молодухой – это он зря погорячился. Тут надо было уступить, не связываться. Ну, покрутился бы около нее какое-то время, потом бы вопрос отпал сам собой… Глупо, глупо! Сам же его и оттолкнул от себя…

Он тогда, после ссоры, и недели не вытерпел, поехал в тот двор, сидел в машине два часа. Потом увидел Андрея – идет к дому от автобусной остановки, сумки какие-то в руках волочет. Похоже, пакеты с продуктами. Веселый, куртка нараспашку, на голове какая-то шапчонка замызганная. Пролетарий, мать твою. Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем. Кем – всем? Таким вот быдлом, что ли? Проскочил мимо его машины и не заметил даже. Пришлось выйти, окликнуть:

– Эй, слесарюга! Машину не посмотришь? Барахлит что-то.

Остановился, развернулся, глянул на него удивленно. Но тон шуточный принял, расплылся в улыбке:

– Так это мы запросто… Можно и посмотреть. Отчего ж не помочь человеку? Привет, отец…

Поставил свои котомки на снег, шагнул к нему, протянул руку. Шершавую, пахнущую бензином руку автослесаря. Спросил удивленно:

– А ты чего тут? Дела, что ль, какие?

– Ну какие у меня тут могут быть дела… Мириться вот приехал. А ты что, от Аньки окончательно ушел? Развод и девичья фамилия? Она мне звонила, денег просила.

– Дал?

– Нет. Не дал. С чего ради? Пусть не привыкает к халяве. В этой жизни каждый свою котомку сам несет. Она сказала, что ты ей квартиру оставил… Это правда?

– Да. Правда. Не выгонять же ее на улицу.

– А сам как жить будешь? На улице?

– Да я определюсь как-нибудь, не беспокойся.

– Что, сам себе новую квартиру купишь? На зарплату автослесаря?

– Я разберусь, отец… Не надо.

– Да что, что – не надо? Чего ты на меня так осерчал, не понимаю? Я ж тебе отец! А она кто, эта твоя… как ее там?

– Леся.

– Ну да, Леся… Кто она, эта твоя Леся? Никто и звать никак, пустой дубль!

– Для тебя, может, и пустой. А для меня нет. Мне как раз самое то. И вообще, это не твое дело! Поговорили уже, и хватит!

– Да ладно, не психуй… Я ведь не ссориться приехал. Ну, пусть будет Леся…

– Разрешаешь, значит?

– А ты не усмехайся, сынок. Ты пойми меня правильно. Я ж ее… Я ж с ней…

– Да. Я знаю. Ты этой женщине жизнь сломал. И тебя теперь совесть мучит.

– Меня?! Совесть?! Ну ты даешь… Ну хорошо, хорошо, если ты так вопрос ставишь, пусть будет совесть… Мне что теперь, по твоему сценарию надо в ноги к ней кинуться, прощения попросить?

– А нет у меня никакого сценария… Да и не простит она тебя. Такое не прощают.

– А ты почем знаешь? Вот сейчас пойду и поговорю с ней, хочешь? Сам увидишь – она рада будет.

– А мне такая радость не нужна. Да и не радость это. Трепет сломленного и униженного перед тем, кто сумел сломать и унизить, – вовсе не радость. Это страх. А страх прощения не знает.

– Ух ты! Да ты у меня философ, оказывается!

– Да какой уж есть…

– Значит, не пустишь меня в свою жизнь? Даже и с просьбой о прощении не пустишь?

– Нет. Не пущу. Я тебя за нее не прощаю. И вообще, мне идти надо, некогда мне тут с тобой… Намедни вечерняя халтурка в гаражах подвернулась, так что извини…

Он развел свои пахнущие бензином руки в стороны, чуть наклонил голову и шутовски шаркнул ногой, потом подхватил сиротливо стоящие на снегу котомки, быстро пошел в сторону открытой двери подъезда. Вот и весь разговор отца с сыном. Черное раздражение кинулось в голову так яростно, что скрипнули болью зубы, и сердце забилось, затукало в злобной истерии. Нет, как он его… Никто и никогда не смел перед ним шутовски ножкой шаркать! Да и за что? За то, что кровь его в нем течет, за то, что проникся, открылся навстречу отцовскими запоздалыми чувствами? А он, сволочь, его в эту дыру хуком слева…

Воспоминание снова прошило сердце болью, причем настоящей, физической и горячей, и он инстинктивно схватился за левый бок, задышал часто и отрывисто. Нет, так и до инфаркта недалеко. Надо лечь, успокоиться, прекратить себя мучить. Самоистязание никогда ему было не свойственно, глупости все это. Глупости! Нет, как это он выразился, его сынок, дай бог памяти… «Жизнь женщине сломал, теперь совесть мучит»? Да если собрать в кучу всех баб, которым… Которым он… Это ж сколько сломанных жизней получится? На всех и совести не напасешься. Да и не ломал он ничьих жизней, если по большому счету. Они же сами с удовольствием летели на его огонь, как глупые мотыльки. Им всем нужна была его сила, его власть, его деньги! Он ни в чем не виноват. Ни перед одной из них он не виноват… Ни перед одной…

Тяжесть на сердце вдруг отступила, и показалось, что спасительный сон подошел совсем близко, улыбнулся, поманил забвением. Главное, не спугнуть его, лежать тихо, не шевелясь… Хорошо… И пусть зыбкая темнота спальни колышется, будто ходит по ней кто легкими шагами, и склоняется над ним, щекочет волосами щеку. Какой запах умопомрачительный, жутко знакомый. Запах духов «Кензо». Такими духами душилась Валерия, его бывшая жена. То есть Валентина. Валька. Звездная красавица-актрисулька…

– Андрюш… Андрюша! Мне здесь так страшно, забери меня отсюда…

Он открыл глаза, сел на постели, уставился на нее удивленно. Потом огляделся вокруг – та же ночь, та же луна белой тоскливой дырой в окне. И лицо у Валентины на эту луну похожее – бледное, одутловатое, со впадинами на висках.

– Забери меня отсюда, Андрюш! Я не могу, не могу больше здесь! Лучше умереть, чем здесь…

– Откуда? Откуда я тебя должен забрать? – прорвался изнутри незнакомый, испуганный, хриплый голос. Не его совсем голос.

– Из больницы… Ты знаешь, здесь даже занавесок на окнах нет. В палате нас восемь женщин, и ночью спать практически невозможно. Кто стонет, кто бьется, кто матом ругается. Ты посмотри, какой мне халат здесь выдали…

Она потянула себя за лацканы серого бесформенного халата, подвигаясь к нему все ближе, и запах «Кензо» сменился удушающей вонью больничной карболки, и он содрогнулся, отодвинулся от нее в испуге.

– Ты… Ты зачем здесь? Что тебе от меня надо?

– Да ничего, Андрюш… Ничего мне не надо. Ты только забери меня отсюда. Я больше не буду так напиваться, никогда не буду, честное слово! Ты помнишь, как я потом маялась, Андрюш? Помнишь, как Балабанов, мой режиссер, просил меня на съемки отпустить, а ты над ним посмеялся? А я потом опять напилась, истерику устроила…

– Но ты же… У нас же сразу с тобой договор был… Ты только моя жена, и все…

– Да помню, помню… Я дурочка была, молоденькая совсем. Нас три дочери у родителей было, отец умер, мне только восемь лет исполнилось… А старшей – двенадцать. Такая жизнь была. Все в школе на танцевальный вечер идут, а у меня колготки насквозь шитые-перешитые, от старшей сестренки достались… А в первый сериал я случайно попала. Потом во второй… Боялась, дурочка, что будут снимать, только пока молодая… А потом – как жить? А потом – ты… Помнишь, как ты ухаживал? Надо было мне лучше в театральный поступать, дурочке! Все говорили, у меня талант есть. А я, выходит, его пропила в неволе…

– Да не было у тебя никакого таланта! Ты просто красивая была, и все. Ну, вызвездилась немного… При чем тут талант?

– Нет, Андрюша. Был, был у меня талант. Ты потому на мне и женился, что видел его и захотел свернуть ему шею…

– Чушь! Чушь какая…

– Нет. Не чушь. А с прежней своей женой ты почему расстался? Потому что она успешным модельером грозилась стать? Все к этому шло, ведь так?

– Нет. Не так. Она на мои деньги фирму себе открыла.

– Ну, открыла. Не много ты в ту фирму и вложил. А потом? Что ж ты ей не дал развернуться? После развода сделал все, чтобы весь бизнес ей сломать. И сломал… Она так и не поднялась потом. Сейчас вообще без работы сидит, берет частные заказы на шитье. Копейки считает. Зато не пьет! Молодец, она сильнее меня оказалась. А я… Забери меня отсюда, Андрюш!

Она заплакала тихо и сипло, будто закашляла, потянула к нему худые серые руки. Он отстранился от них торопливо, но руки почему-то вытянулись, стали длинными и ловкими, как две змеи, обвили плотно шею, так что стало нечем дышать… Совсем нечем.

Он отчаянно затрепыхался, пытаясь втянуть в себя спасительный воздух, открыл глаза, сел на постели, уставился в ночную серую муть спальни. Тело было скользким и холодным, дрожало, как в лихорадке. Даже халат был мокрым, прилип к спине влажным шелком. Надо срочно под душ… Быстрее под душ! Постоять под спасительными ласкающими струями, смыть с себя ночной кошмар, смыть Валерию. То бишь Валентину…

От горячего душа и впрямь стало легче. Тело вздохнуло, расправилось, и мысли потекли уже не такие горестно-суетливые. Нормальные потекли мысли. Например, о том, как правильнее с Машкой поступить. Вернее, как отделаться от нее без вреда для психики. Чтоб не снилась потом… Хотя Машка точно сниться не будет, та еще штучка-колючка, из молодых и продвинутых. Эта щучкой в глотку вцепится, а положенное себе стребует. По законному статусу жены. Да и бог с ним, пусть требует. Сколь запросит, столь и даст отступного. Лишь бы отвязалась. Господи, где у него глаза были, когда женился на ней? Захотелось в очередной раз лихость свою мужицкую потешить, наверное. Мол, если рядом такая женушка-соплюшка, то он еще в расцвете и в силе, и старость ему нипочем. И что теперь? Старость – вот она, с бессонницей, с лунной тоской, а молодая жена на тусовках ночных пропадает. Хотя – ну ее, пусть пропадает. Что ему, с ней вместе ночью на луну выть? Одному как-то сподручнее. В общем, все вышло как в том анекдоте, когда старца уговорили жениться, чтобы было на смертном одре кому воды подать, а ему и пить не захотелось… И что теперь? Мириться с ролью папика? Ходячего кошелька? Глухонемого капитана дальнего плавания? Нет, не нужна ему никакая Машка. Хоть убейте, не нужна. Все. Хватит.

Насухо растершись полотенцем и натянув на голое тело мягкий спортивный костюм, он спустился в гостиную, достал из бара бутылку холодной минералки. Сделал большой глоток прямо из горлышка, с сомнением покосился на полбутылки виски, гордо высветившуюся бархатной жидкостью в освещенной грани зеркал. Нет, пить он не будет. Скоро утро. Хотя за окном еще темно и февральский хмурый рассвет еще только собирается окрасить небо холодной бирюзовой пастелью. А луна таки уже побледнела! Хорошо. Так тебе и надо, сука тоскливая. Скоро тебя вообще не видно будет. По крайней мере до следующей ночи. А до следующей ночи еще дожить надо. До следующей ночи еще много чего можно сделать. Прощения, например, попросить. У Валентины, у Насти, которая была перед Валентиной, у девчонки этой, как бишь ее? У Леси…

А может, ничего и не надо делать. Прошлого все равно не изменишь, не поправишь, коррективы в него не внесешь. Нельзя проснувшееся раскаяние впихнуть в прошлое. Да и слова какие сопливые, противные – прощение, раскаяние… Что он, монах тибетский, чтобы себя наизнанку выворачивать? Тогда уж лучше живьем в Тибет податься, там, по крайней мере, луны такой нет…

* * *

– … Представляете, девочки, он даже на колготки мне деньги жилит, козел! Как будто мы этими копейками спасемся! Живу теперь как лохушка какая…

Верка всхлипнула и опустила обратно подол юбки, посмотрела на Лесю с Риткой в ожидании сочувствия. Даже не в ожидании, а в требовании. Будто дыру на колготках ей сам кризис острыми зубами прогрыз, выхватив заодно и кусок мяса из плотной ляжки.

– Ой, да подумаешь! – легкомысленно фыркнула Ритка, махнув рукой. – У меня, когда колготок целых не остается, я джинсы надеваю, и все дела. Кирюша вот говорит, что мне джинсы даже больше идут, чем юбки…

Она вздохнула со счастливым всхлипом, подмигнула Лесе заговорщицки. Та ей улыбнулась, покивала понимающе. Вообще она с трудом узнавала в этой женщине прежнюю Ритку. В голосе, в движениях, в позе ее вовсю хозяйничала ленивая грация счастливой в любви женщины, и даже с неким перебором хозяйничала, будто стремилась взять реванш за годы скитаний по сомнительным виртуально-жениховским сайтам. И прическа у Ритки была другая, и макияж другой. И маникюра на руках не было.

– Да уж… Вам, девчонки, хорошо так рассуждать… – снова затянула свою жалобную песню Верка. – Вы с мужиком, который при деньгах, не жили, вам и сравнивать не с чем! А у меня такое чувство, будто я лечу, лечу куда-то вниз и вот-вот разобьюсь головой о камни… Будто конец моей жизни наступил. В кошельке пусто, даже на бензин денег нет. Представляете, я сюда на трамвае ехала…

– Да уж. Это большое горе, конечно. На трамвае проехаться, – коротко хохотнула Ритка, плавно поведя головой в ее сторону. – А нам с Леськой что кризис, что не кризис – одна хрень, выходит. Как на трамвае ездили, так ездить и будем. Зато на мужиков не за что злиться. Вот мой Кирюша говорит…

– Да надоела ты со своим Кирюшей! – капризно передернула плечами Верка. – Только и слышу – Кирюша да Кирюша…

– А если надоела, так и вали отсюда. Это моя квартира вообще-то, – вяло огрызнулась Ритка, пожав плечиком. – Ишь, прибежала, жалейте ее… А ты свою подружку жалела, когда она тут одна в безденежье пропадала? Приезжала к ней, красовалась нарядами…

– А отчего бы меня и не пожалеть? – обиженно взметнула ресницами Верка. – У меня жизнь, можно сказать, пропадает, под откос катится… Все было и не стало ничего! Раньше, бывало, совсем денег не считала, а теперь даже на колготки нет. И мой придурок злится все время, говорит, еще хуже будет. Куда уж хуже-то? Вообще ни копейки не дает…

– А зато Леське Андрюха каждый день теперь деньги приносит. Да, Леська? – протянула Ритка, мстительно усмехаясь.

– Да? И где он их берет, интересно? – спросила Верка, холодно окаменев лицом. Хотя ничего у нее не получилось, конечно. Проскочила искорка тщеславной обиды, перекосила полные губы злобной короткой гримаской.

– А он халтурит теперь каждый вечер после работы… И мой Кирюша тоже халтурит. Сейчас народ новые машины не шибко идет покупать, все старые кинулись ремонтировать. Так что, Верка, кому теперь кризис, а кому мать родна. Извини, но так получилось.

– Лесь… А Лесь… – кое-как справившись с лицом и развернувшись всем корпусом к подруге, жалобно проныла Верка, – может, ты мне тогда дашь взаймы немножко? Ну, хотя бы на самое необходимое, женское, святое?

– Да, конечно, Вер… Конечно дам! Сколько тебе надо? – с готовностью откликнулась Леся и торопливо привстала со стула, собираясь тут же исполнить обещанное.

– Нет! Погоди, Леська! – хищно встряла меж ними Ритка, возложив руку на Лесино плечо и с силой усаживая ее обратно. Раздув ноздри и хищно прищурив глаза, выплюнула в лицо Верке: – А ты? Ты ей давала, когда она у тебя просила?

– Да ладно, Рит, чего ты… – попыталась вывернуться из-под ее руки Леся. – Раз надо человеку…

– Вот! Вот в этом ты вся и есть, размазня добрая. Не давай ей ничего! Поняла?

– Слушай, Вер… А вот скажи мне, ты своего мужа любила? Ну, когда замуж за него вышла? – неожиданно тихо спросила Леся, грустно глядя на готовую разреветься Верку.

Будто короткий нервный ветерок пробежал по Веркиному лицу, и она замолчала надолго, будто пыталась сосредоточиться на заданном трудном вопросе. И даже реветь передумала. Глядя прямо перед собой сухими глазами и едва заметно покачиваясь полным станом, произнесла тихо:

– А ведь ты права, Леська… Я поняла, о чем ты спрашиваешь. Да, любила. Любила, конечно… А потом и сама не поняла, как он вместо любимого мужчины для меня кошельком стал…

– Так ты сейчас вспомни, Верка! Вспомни, как любила. Представь, что ему сейчас намного хуже, чем тебе. Ты всего лишь жена, а он-то добытчик! Ты пойми, как ему тяжело. Вот и помоги ему любовью.

– Ну да… Я вспомню. Я обязательно должна вспомнить… А только денег ты мне все равно дай, ладно?

– Ага! Вот и вся любовь на этом кончилась! – ехидно расхохоталась Ритка, запрокинув голову. – Одна морковь осталась! Любовь любовью, а денег дай! Ой, не могу я, девки, умираю над вами обеими…

– А тебе-то чего умирать? Я ж не у тебя прошу! – вяло и грустно огрызнулась Верка.

– Ладно, девочки, не ссорьтесь. И так на душе тяжело, вы еще тут…

Леся вздохнула, поднялась из-за стола, подошла к кухонному окну. Потом еще раз вздохнула длинно, будто всхлипнула. Произнесла тихо:

– Как подумаю, что сегодня Ильку от меня Саша увезет… Кажется, все отдала, чтобы…

– Да не переживай ты так, Лесь! – тихо ей в спину откликнулась сочувствием Ритка. – Она ему не чужая, она ж ему мать! Может, Илюхе и впрямь с ней лучше будет. Да и ей, сеструхе твоей, тоже материнство на пользу пойдет.

– Не знаю, Рит, не знаю… Сомневаюсь я. Прямо сердце тоской заходится. Как бы в аэропорту не разреветься вдрызг…

– А сейчас он где?

– С Сашей в школу ушел. Документы забирать. Ты знаешь, мне кажется, не хочется ему ни в какую Америку лететь. Он такой убитый в последние дни. Я его спрашиваю, а он молчит. И Андрей тоже с ним пытался поговорить, он ему одно – береги Леську, береги Леську… Нет, не хочется ему ехать, чует мое сердце! Тут что-то другое…

– Да ну! Не сочиняй. Какому это пацану не захочется на Америку поглядеть?

– Да. Наверное. И все же… Мы же столько пережили тут вместе! Да что я тебе буду рассказывать, ты и сама все видела. Ой, идут! Девочки, они идут… – зачем-то отпрыгнула она от окна и, развернувшись к ним, добавила испуганным шепотом: – По-моему, она опять его за что-то отчитывает… Он грустный такой, а она руками машет, сердится!

– Ну, я не могу! Сердится она! – всплеснула по-бабьи руками Верка. – Подкинула кукушонка на вырост, еще и сердится! Помню я твою Сашку, она всегда занудой была! Бровки сведет, губки подожмет и идет по двору, будто самая умная! А ты вроде при ней как бестолковка младшенькая, смотришь да улыбаешься. Да ты хоть сейчас ее на место поставь, пусть она тебе спасибо скажет!

– Да ладно, какое там спасибо… – суетливо огляделась Леся, будто ища глазами что-то. Потом, остановив взгляд на лице Верки, проговорила просительно: – Ты бы ехала домой, Вер… Сама понимаешь, не до тебя мне сейчас. Извини. У нас тут сборы да прощания будут, Андрюша скоро на такси приедет, чтоб в аэропорт ехать…

– Ну, тогда и я пойду, – поднялась со своего места Ритка. – Скоро Кирюша с работы придет, а у меня ужина нет. А ты держись, Лесь! Не в тайгу же на заработки парня отправляешь, а в самую что ни на есть Америку! И это… Вот что еще. Кирюша мне велел с вас деньги за квартиру не брать. Так что скажи своему…

– Да ты что, Ритка? Мы заплатим, конечно, заплатим! Все как полагается! – замахала на нее руками испуганно Леся.

– Нет. Не надо. Раз Кирюша сказал, то и не надо.

– Во дура! – тихо ахнула, обернувшись от двери, Верка. Покрутив пальцем у виска, пробурчала сердито: – С ума, что ли, совсем сошла, так мужика слушаешь? Кто это сейчас от денег отказывается?

– Ой, да тебе не понять! – весело отмахнулась от нее Ритка. – Ты ж со своим мужиком живешь да от денег пляшешь, а я… А я от любви. Чувствуешь разницу? Пошли давай, чего рот открыла? Тебя там трамвай на улице ждет не дождется!

Требовательный звонок застал их в прихожей за прощальными поцелуями. Саша вошла в дверь, на ходу что-то выговаривая сыну, потом уперлась холодным взглядом в застывших и с любопытством разглядывающих ее Ритку с Веркой.

– Совсем, совсем не изменилась… – задумчиво проговорила Верка, по-птичьи склонив голову набок. – Столько лет прошло, а не изменилась…

– Привет. Ты Вера, да? Соседка наша бывшая? Я тебя узнала. Зато ты, Вера, за эти годы изменилась до неузнаваемости. В твоем возрасте нельзя так полнеть, это вредно для здоровья. Надо спортом заниматься, Вера. И питаться клетчаткой. И вести здоровый образ жизни. Дай пройти, Вера…

Холодно отодвинув от себя Верку, Саша деловито прошествовала в комнату, не удостоив Ритку и взглядом. Та только повела головой в крайнем возмущении, но смолчала, чудом усмирив хозяйскую гордыню. В следующую уже секунду, глянув на часы, она ойкнула испуганно, встрепенулась и быстро ринулась в открытую дверь, увлекая за собой вконец потерявшуюся от возмущения Верку. Их каблуки застучали дробью по лестничной площадке, перемежаясь с короткими комментариями от увиденного. До Лесиного слуха долетел остаточек сердитой фразы – что-то похожее на «суку американскую», – и она торопливо захлопнула дверь, пожав виновато плечами.

– Леся! Иди сюда! – нетерпеливо крикнула из глубины квартиры Саша. – Что ты там копаешься?

– Иду… – обреченно протянула Леся и еще постояла какое-то время около Ильи, глядя, как он, присев на скамеечке в прихожей, стягивает с ног ботинки. Присев перед ним на корточки, попыталась заглянуть мальчишке в лицо, но он глаз на нее так и не поднял, только вяло махнул рукой – иди, мол, раз зовет…

Саша металась по гостиной, как нервная пантера в клетке, уперев руки в бока и раздувая ноздри. Даже одета она была во все черное – строгая рубашка, брюки, черная заколка в светлых волосах, гладко зачесанных назад. И очки в толстой черной оправе. Стильные. Дорогие, наверное. И никакой косметики на лице, только губы намазаны блеклой пастельной помадой.

– Лесь, я сколько раз говорила тебе – занимайся с ним английским языком! Ты что, не понимала? Не слышала? Я вроде на русском с тобой разговаривала… Он, как оказалось, английский даже на школьную четверку не тянет! И что я, по-твоему, делать теперь должна?

– Я не знаю, Саш… А может… Может, ему тогда вообще не стоит с тобой ехать?

– Здравствуйте, пожалуйста! Договорились! – остановилась перед ней Саша, разведя руки в стороны. – Ничего умнее придумать не могла? Конечно, тебе все равно, что с ребенком станет, ты ему не мать… А мне, знаешь ли, не все равно! Да он же… Он же двух слов нормально связать не умеет! Он дикий, нелюдимый какой-то, он молчит все время… Я его спрашиваю, а он молчит!

– Саш, да он… У него просто душа такая – тонкая очень. И к рисованию способности. Он, знаешь, по-особому мир умеет видеть, он очень талантливый…

– Да молчи уж, талантливый! Тебе-то откуда знать? И что я с этими его талантами делать буду? Кому они там нужны? Я на работе занята, времени – ни минуты, а теперь еще надо будет ребенком заниматься. Его же с самого начала надо воспитывать! Как маленького! Нет, зря я тебе его доверила, зря. Вот же послал бог сестрицу – ни ума, ни характера, ни в чем положиться на тебя нельзя… Еще и мужика себе нашла хама и грубияна!

– Нет. Он не хам и не грубиян, Саш.

– Да? А почему он все время в наши разговоры вмешивается? А вчера вообще заявил, что я и мизинца твоего не достойна и что мне ребенка доверять нельзя… Это нормально, по-твоему? Мне, матери, моего же сына доверить нельзя? А ему, значит, можно? Да кто он такой вообще, чтобы мне указывать?

– Ты не сердись на него, он просто к Илье успел привязаться.

– А ты, дорогая, не задавалась вопросом, чем эта привязанность попахивает?

– Не-ет… А чем она может попахивать? – удивленно вскинула на сестру глаза Леся.

– Да ну… Чего я тебе буду объяснять очевидные вещи – все равно ты не поймешь. Умца наивного недостанет… Ладно, помоги хотя бы вещи собрать!

– Хорошо, Саш… Я краски и кисти Илюше в чемодан положу, ладно?

– Ага, сейчас! Только кистей и красок мне для полного счастья не хватало. Нет, все это барахло себе оставь, будь добра…

Сидящий в прежней позе в прихожей Илья дернулся, как от внезапной боли, подскочил на месте, сделал несколько шагов в сторону гостиной. Но на полпути остановился в нерешительности, дернул кадыком на худой мальчишечьей шее, пытаясь загнать внутрь набежавшие на глаза слезы. Однако они и не подумали возвращаться обратно, а, наоборот, покатились из глаз так обильно, что спасения от них никакого не стало, и лицо вмиг сделалось мокрым, и губы задрожали мелко и противно, и даже из носа потекло, и пришлось провести под ним ребром ладони и всхлипнуть громко. Сам испугавшись этого отчаянно прозвучавшего всхлипа, он быстро сунул ноги в тапочки, дрожащими руками открутил рычажок замка, выскользнул в парадное, тихо захлопнув за собой дверь. Так-то оно лучше будет. Еще не хватало, чтобы Леська его слезы увидела. Он ее знает, она его слез вообще не переносит. Сейчас он посидит тут, на лестничной ступеньке, и пройдет…

Дверь парадного внезапно открылась, впустив внутрь какого-то высокого мужика, и мальчишка чертыхнулся про себя досадливо – эк его не вовремя сюда принесло! Еще и с расспросами обязательно пристанет – чего ревешь да чего ревешь…

– Эй, ты чего ревешь? – склонился над ним незнакомец, пытаясь заглянуть в лицо.

– Ничего… Не обращайте внимания, проходите.

– Ну а все-таки?

– В Америку ехать не хочу! Вот и реву! Понятно вам?

– Так… Уже понятнее. А почему ехать не хочешь, если не секрет?

– А вам какое дело?

– Да никакого, собственно… Ты знаешь, брат, я тоже эту Америку недолюбливаю! – по-свойски присел рядом с ним на ступеньку незнакомец. – Сколько раз там был, столько раз домой вернуться быстрее хотел… А у тебя там кто, в Америке?

– Да мама у меня там живет… А я здесь жил, с теткой. Жили и жили себе, никому не мешали…

– Ну, так ты и не езди, раз не хочешь! Делов-то!

– Так я бы и не поехал! А только… Леська недавно замуж вышла. Ну, то есть не совсем со свадьбой, но скоро они по-серьезному жениться будут. Уже и в ЗАГС заявление подали.

– Погоди… Твою тетку Лесей зовут, да?

– Ну да, я ж говорю… А вы что, ее знаете?

– Выходит, знаю. Так-то вот, брат. А мне, знаешь, тоже пора уехать куда-нибудь. Думаю, в Тибет пора подаваться. Тоска, брат, заела. Никакого спасу от нее не стало.

– Ух ты… Здорово! В Тибет – это здорово! Я б тоже поехал!

– А в Америку, значит, не хочешь.

– Да не то чтобы я не хочу… Как вы не понимаете-то? Мне Леську оставлять жалко! Она… беззащитная такая. Будто глухая, и слепая, и боится всего. И еще она очень добрая. Я думал, что всю жизнь ее защищать буду, а тут у нее Андрюха появился. И я вроде как лишний стал. Мешаю я им, понимаете? У них любовь, а я им обуза. В общем, запутался я. Пора в аэропорт ехать, а я запутался… Не хочу, не хочу я ни в какую Америку! Я с Леськой хочу жить, с Андрюхой…

– Да, брат, понимаю. И я тоже запутался. Что ж… Слушай, а хочешь, я тебя украду?

– Как это? – поднял на него заплаканные глаза Илька и шмыгнул носом в тихой надежде.

– Да легко! Возьму и украду! Я, между прочим, даже имею некоторое право тебя украсть… Я ведь знаешь кто? Я отец Андрея…

– Да ну? Врете!

– Нет. Не вру. Ну что, поехали? Я понял, времени у нас в обрез осталось?

– Ой… А Леська-то меня потеряет, волноваться будет!

– Так мы ей потом позвоним… И Андрею позвоним, если хочешь! Как самолет с твоей мамой в воздух поднимется, так и позвоним! Ну что, пошли? У меня машина около подъезда стоит…

– Так я в тапочках!

– Да это ничего! Ради собственного спасения можно и босиком по снегу пробежаться! Пошли…

Стоявшая у окна Леся отпрянула в глубь комнаты, потом испуганно закрыла глаза, помотала головой, снова их открыла. Нет, не показалось. Это он, Командор. Тот самый. И рядом с ним – Илька. Вот Командор торопливо открыл дверцу машины, и мальчишка юрко шмыгнул вовнутрь. Сам. Но этого же не может быть? А вот Командор, воровато пробежав взглядом по окнам, садится за руль, и машина быстро срывается с места, и вот уже ее серебристо-черный бок мелькнул напоследок, скрылся из вида. Может, надо было закричать? Выскочить из подъезда, позвать на помощь? Но… Кому кричать-то? И что – кричать? Он, Командор, вроде как не чужой, он отец ее мужа. Для всех – ее свекор, стало быть. Как смешно! Ужасно смешно. Командор – ее свекор…

Она так и стояла еще несколько минут, зажав ладошкой раскрытый рот и пялясь в окно. Странное у нее было чувство. Будто она дышать боялась. Что-то было в увиденной ею картинке… незнакомое. Чего-то явно не хватало в этой картинке. А может, наоборот, лишнее было. Лицо Командора, например, когда он воровато на окна оглядывался, было незнакомым. А она это лицо хорошо помнила – последние годы оно часто сопоставлялось с персонажами ее ночных кошмаров. А тут… А может, это вовсе и не Командор был? Но не могла же она обознаться…

Саша за спиной проговорила опять что-то сердитое, и надо было обернуться, переспросить, но сил не осталось. Мартовское окно по-прежнему притягивало взгляд, исходило расплавленным солнцем, и почему-то представилось, как они сейчас едут по раскисшей дороге за город – Илька и Командор. И солнце бьет в ветровое стекло. Командор и Илька. Рядом. С ума сойти. Нет, этого не может быть. Они едут туда, в ее прошлое… Интересно, Илька узнал его или нет? Не узнал, наверное, он маленький был. Но как Илька вообще такое удумал – сбежать? И ей ничего не сказал, главное, поганец такой…

Тихая хулиганская радость вдруг охватила ее всю, от головы до ног, и она мысленно попросила у мальчишки прощения за «поганца». И никакой он не поганец! Он сам все решил, он никуда от нее не уедет! Это главное. А как да почему все получилось – какая, в сущности, разница…

– Леся! Ты почему не отвечаешь? Уснула, что ли? Какая ты рассеянная, право! – вздрогнула она от возмущенного Сашиного голоса, обернулась от окна, улыбнулась ей виновато.

– Прости, Саш, я задумалась.

– Погоди, потом в облаках витать будешь. Я понимаю, конечно, тебе не терпится насладиться долгожданной свободой, но я пока еще здесь, я не уехала.

– Да, Саша.

– Что – да?

– А что ты сказала, я не расслышала…

– О господи… Я не сказала, я спросила! Когда этот твой… Доморощенный донжуан придет? Он обещал такси заказать в аэропорт!

– Ты имеешь в виду Андрея? Так сейчас еще половина пятого, а он к пяти обещал. Он придет, раз обещал! Мы тебя отвезем!

– Только, Леся, я прошу тебя… Никаких жалостных разговоров дорогой! И пусть твой донжуан тоже молчит! А то со стороны можно подумать, что вы ребенка на Голгофу отправляете.

– Да, Саша. Конечно. Ты чего-нибудь перекусишь на дорогу? Кофе сварить?

– Ну давай… Только мне без сливок и без сахара.

Когда Саша, по-новому причесанная и переодетая в белую рубашку и джинсы, пришла на кухню, все уже было готово к перекусу – черный кофе бултыхался в стеклянном нутре кофеварки, по тарелочкам была разложена полезная еда, к присутствию которой в доме ее приучила сестра за время своего короткого пребывания. Черный французский хлеб, половина грейпфрута, отруби в обезжиренном йогурте, листья салата-латука, кусочек белого непонятного продукта, то ли творога, то ли сыра. В общем, ерунда всякая. Пусть ест, лишь бы Ильки не хватилась. Интересно, а почему она и впрямь до сих пор его не хватилась?

Саша аккурат закончила с перекусом, когда хлопнула входная дверь и невеселый голос Андрея проговорил из прихожей:

– Ну что, готовы? Такси через двадцать минут подойдет.

– Да-да… – торопливо промокнула салфеточкой губы Саша. – Мы готовы… Илья, ты где? Илья! Иди перекуси чего-нибудь! Кормить только в самолете будут! А это нескоро… Илья, где ты? В чем дело? Тебя мать зовет, в конце концов!

– Саш… Саша, подожди. Не кричи, Саша… – пролепетала испуганно Леся, потирая холодные дрожащие руки. – Дело в том… Дело в том, что…

– Господи, ну что еще? – раздраженно повернулась к ней Саша. – Что ты мне хочешь сказать? Раньше не могла, что ли? Илья! – снова пронзительно крикнула она в глубь квартиры.

– Что у вас тут? Почему кричим? – заглянул в кухню Андрей и остановился как вкопанный, взглянув Лесе в лицо. Потом переспросил уже озабоченно: – Что стряслось, Лесь? Объясни толком.

– Дело в том, что… Андрей, он сбежал…

– Кто сбежал? – хором переспросили Саша и Андрей и обменялись взглядами. Саша – неприязненным, Андрей – удивленным.

– Илья сбежал. Вместе с твоим отцом, – обращаясь исключительно к Андрею, тихо произнесла Леся и пожала плечами, будто извиняясь за это странное обстоятельство.

– С отцом?! С моим отцом? Ты чего несешь, Леська?

– Так! Погодите-ка, что-то я ничего не понимаю! – не дала сестре права голоса Саша. – Вы что, надо мной издеваться вздумали? Где мой сын, я вас спрашиваю? Что происходит, в самом деле? Кто-нибудь объяснит мне вразумительно? – взвивая голос до самой высокой ноты, исходила она самым крайним возмущением. Однако слышались, очень уж явно слышались в этом возмущении и легкие нотки облегчения, и никак Саше не удавалось их скрыть, и оттого голос взвивался уже в самую высь, почти до визга: – Вы что тут все, с ума посходили, да? Как вы смеете? В конце концов, я ему мать! Я! И вы не смеете! Не смеете!

– Да говорят же тебе – сбежал… Чего ты так орешь-то? – задумчиво проговорил Андрей, не отрывая озадаченного взгляда от Лесиного лица. Потом коротко глянул поверх ее головы в окно, добавил тихо: – Вон и такси пришло…

– Ну, знаете! Разбирайтесь теперь как-нибудь сами! А с меня хватит! Я лечу с другого конца света, бешеные деньги трачу, а они… Все, хватит!

Она сердито сорвалась с места, ринулась в гостиную к чемоданам, начала суетливо выбрасывать из них Илькины вещи. Леся и Андрей тихо прошли следом, встали у нее за спиной.

– Мы тебя проводим, Саш? – виновато спросила Леся.

– Как хотите! – резко распрямилась от чемодана Саша. – Как хотите. Мне уже все равно. Пошли, что ли, скорее, а то я на самолет опоздаю…

* * *

– Ух ты, как у вас тут здорово! – восхищенно огляделся Илька, выйдя из машины. – Красотища какая!

– Пошли в дом, простынешь… – покосился на его обутые в тапочки ноги Командор. – Там, в гостиной, стена почти полностью стеклянная, так что можешь наблюдать эту красоту, как на большом экране в кинотеатре.

– Нет, на экране – это не то… Красоту надо живьем смотреть. Нюхать, трогать, растворяться. Иначе это не красота, а мертвая картинка.

Ишь ты, как этот пацан выражается! Нюхать, трогать, растворяться, главное… И где только сумел нахвататься этой художественной богемности? Не тетка же его этому научила? Хотя – при чем тут его тетка… Он вот, например, тоже никогда и никому про живую красоту ничего не объяснит. Он давно уже мертвой довольствуется, показушной. Удобоваримой, гламурной и ничем не пахнущей. И никогда ему уже вот так, как этот пацан, не встать на крыльце своего дома, не потянуть носом воздух…

– Ой, а какой у вас здесь ветер… особенный!

– Ветер как ветер. Сырой, мартовский, холодный. Не придумывай. Пошли в дом.

Наверное, зря он так с мальчишкой. Жестковато получилось. А пусть не лезет под руку со своими телячьими восторгами, не раздражает! Пусть учится сдерживать свои телячьи эмоции.

– А вот и неправда! – нисколько не испугавшись раздраженных ноток в его голосе, звонко заверещал Илья и даже подпрыгнул на месте, как молодой резвый теленок. – Неправда! Просто вы не хотите его почувствовать, понимаете? Впустить в себя не хотите! Ветер у вас здесь… живой! Маленький, недавно родившийся! Ветер как проказник-малыш. И пахнет от него нежно, как от маленьких детей. А пока он до города доберется – повзрослеет, остепенится, грустным и злым станет.

Бензином и гарью пропахнет. Вот. А вы, выходит, жили себе и не знали, что каждый день с вами маленький ветер заигрывает!

Да уж, заигрывает, пацан, а как же… Конечно заигрывает. А луна по ночам жрет. Старая сука. Так жрет, что утром уже никакого молодого ветра не надо. Но не станешь же мальчишке обо всем этом рассказывать? Пусть верещит-восхищается себе на здоровье. Нет, хороший мальчишка! Ишь как голос колокольчиком звенит, надрывается.

– Вы… Вы просто про себя неправильно думаете, наверное, оттого и не замечаете ничего! Вы внутри на себя очень сильно злитесь. Вы перестаньте злиться, и…

– С чего это ты взял, что я злюсь? – резко и раздраженно дернувшись, повернул он к мальчишке голову. Смотрите, какой провидец нашелся!

– Ну, у вас вид такой… Будто вам от самого себя плохо.

– Ладно. Не придумывай. Ступай лучше на кухню, поищи там чего-нибудь в холодильнике, а я пока камин растоплю.

Через полчаса они дружно уселись перед весело потрескивающими березовыми поленьями. Командор, откинувшись в кресле-качалке, наблюдал, как Илья пытается поджарить на огне кусок докторской колбасы, нанизанный на шампур, как весело дрожит пламя в его светлых глазах, делая их похожими на два маленьких озерца, зеркально отражающих в своем нутре багровые закатные сполохи.

– Сгорит же! Невкусно будет… – прокомментировал он его старания.

– Наоборот, вкусно. Дымом пахнет.

Прицелившись к куску побольше, Илья впился зубами в горячую, покрывшуюся коричневой корочкой колбасную мякоть, стал жевать с удовольствием. Командор молчал, наблюдал за ним из-под опущенных век. Потом перевел взгляд к огромному окну, за которым вдруг повалил запоздалый мартовский снег. Прямой, аккуратный, плотный, он будто вошел к ним в комнату, подступил совсем близко.

– Ух ты, как здорово… Снег какой… – задохнулся от восторга Илья, и подскочил на ноги, и пошел навстречу белой картине, так и не выпустив из рук шампур с колбасой. – Смотрите, как здорово! Нарисовать бы… Снег, сумерки, бетонный забор, за забором дом с желтыми окнами… А почему тот дом вплотную к забору стоит? Он тоже – ваш?

– Нет. Это дом Хрусталевых.

– Хрусталевых? Как интересно… У моей тетки тоже фамилия Хрусталева.

– Да. Она как раз и жила в этом доме.

– Леська?!

– Ну да. И ты тоже жил. Ты не помнишь просто.

Мальчишка быстро отвернулся от окна, уставился на него в испуганном недоумении. А что, взять да и рассказать ему, что ли? Взять да и выложить всю правду, как он этой его тетке Леське…

жизнь сломал? Именно так пафосно выразился его простодушный правдолюбец-сынок – жизнь сломал. Как будто он только и думал в тот момент о том, что ей жизнь ломает и что Хрусталевы ее с ребенком из дома выставят. Да ему вообще наплевать было, выставят они ее или нет! Сама виновата, что под руку ему попалась! Конечно сама…

– А… Я теперь понял… Так это вы и есть тот самый… Который Леську обидел? Это из-за вас она ночами вскрикивала и тряслась потом, и в подушку плакала…

Господи, и этот туда же! И этот – обидел! Обвинитель хренов. Еще молоко на губах не обсохло, а туда же, готов с обвинениями. И без него уже все внутри к ночи колотится, мертвым железом схватывается. Не продохнуть. Сейчас еще и сука-луна на небо вывалится, добавит желтой тоски к обвинениям. Хотя при чем тут луна… Луна – это так, безобидная внешняя атрибутика. И нечего на нее спихивать свою неосознанную маетность. Вернее, осознанную уже. Пора ее признать, принять, идентифицировать, дать ей имя, повернуться к ней лицом, а не бежать от нее в Тибет, или куда там другие от нее сбегают.

– Понимаешь, парень… Как бы тебе объяснить, чтоб ты меня понял? Я не то чтобы ее обидел, я тогда… Я просто думал, что у меня право есть. Я был уверен, что вырвал у жизни право сильного. И могу распоряжаться мелкими жизнями по своему усмотрению. Согласись – ведь кто-то должен быть сильнее других? Без силы и власти мир просто существовать не может…

Он вдруг осекся на полуслове, сухо закашлялся, будто напала на него стыдливость от только что сказанного. И впрямь – чего разговорился при пацаненке, Цицерон недоделанный? Он же не взрослый мужик, он ребенок еще. Что он понимает вообще? Вон как раскрыл на него светлые глаза-блюдца, смотрит не мигая. О боже, ну зачем, зачем на него так смотреть… неуютно? И вообще, с какой такой целью он его сюда привез? Чтобы про силу и власть объясняться? Смешно… Глупо и смешно, честное слово!

– Нет… А я бы ни за что на такую силу и власть не согласился… – тихо произнес Илья и даже головой помотал из стороны в сторону для верности. – Ну их, вашу силу и власть. Даже перед страхом смерти бы не согласился. Даже под пытками.

Усмехнувшись, Командор прикрыл глаза, откинул голову на мягкую спинку кресла, оттолкнулся носком туфли от пола. Кресло послушно закачалось, даже скрипнуло немного, будто захотело поддакнуть его скепсису. Да, как же, мол, не согласился бы ты! Как миленький бы согласился, если б дали тебе откусить от силы да власти! Только как там в бородатом анекдоте говорится – съест-то он съест, да кто ж ему даст! Ишь какой малолетка интересный попался, не согласился бы он…

– Знаете, а мы вот однажды с Леськой в одной умной книжке вычитали, что каждый человек рождается не просто так, а с нежным хрусталиком внутри… Только вы не смейтесь, ладно? Если будете смеяться, я не стану об этом рассказывать…

– Нет, не буду. Ну, ну…

– … И будто от хрусталика этого во все стороны волны жизни расходятся. И любви. Нормальной человеческой любви. А если кому вместо любви чего-то другого захочется – власти, силы или денег много, – то он должен за это от хрусталика отломить кусочек и отдать… Заплатить, в общем. Вы, наверное, много за силу и власть заплатили, вот у вас и не осталось ничего от хрусталика. Обломок один торчит и зазубринами вам внутренности режет.

– Да ерунда все это! Сказки для сопливых неудачников! – вдруг резко оторвал голову от подлокотника Командор, качнувшись вперед, и тут же усмехнулся сердито, досадуя на свою слишком эмоциональную горячность. – Ты сам-то веришь во все это?

– Да. Верю. Это не ерунда. Это правда.

– Да эта правда, к твоему сведению, давно уже избита вдоль и поперек, пацан! Всякие идиоты из философов да литераторов на ней так отоспались, что целого места не осталось! Никогда не подбирай объедки чужого словоблудия, не примеривай их к себе. Не стоит.

Он замолчал, внимательно разглядывая Илью, потом хмыкнул и, чуть покривив губы, проговорил высоко и шепеляво, явно кому-то подражая:

– Извращение нравственности и человеческой морали ведет к уничтожению духа и физического тела… Сие есть природная закономерность…

– Но ведь это так и есть, наверное? – вдруг перебил его мальчишка, дернув острым кадыком. – Это же правильно, это именно так! Отчего вы смеетесь?

– Да я не смеюсь… Просто мысль эта не нова, мальчик.

– Ну и пусть, пусть не нова! И все равно… Сила не в силе и власть не во власти!

– Ну да. Сильные беспомощные распяли беспомощного сильного Христа… Знаем, слышали. По молодости даже и толковали по-своему. А только хрусталика, брат, все равно внутри себя не сохранишь, ни при каких обстоятельствах. Хоть ты сильным беспомощным будь, хоть беспомощным сильным… Ерунда это все!

– Да вы не сердитесь!

– А я и не сержусь!

– Нет, сердитесь… Я же чувствую. Вы очень сильно сердитесь. У вас лицо покраснело и руки дрожат. Ой, вам плохо, да?

– Да, что-то нехорошо… Черт бы тебя побрал с твоими… хрусталиками и зазубринами…

Тяжело обвалившись на спинку кресла, Командор ослабил удавку галстука, с силой потянул вниз застегнутый наглухо ворот рубашки. Мелкие пуговицы порскнули в стороны, рассыпались по ковру невидимками. Илья подскочил с ковра, застыл перед ним в неловкой позе.

– Вы скажите, что нужно сделать? Может, воды принести? Или таблетку? Где у вас тут таблетки лежат? А может, окно открыть?

Он заполошно заметался по большой гостиной, неумело дергая и вертя пластиковые ручки огромных фрамуг, потом ринулся искать воду, но не нашел, приволок забытую на барной стойке початую бутылку виски.

– Ни… Ничего… Не волнуйся, сейчас пройдет, – отирая дрожащей рукой холодный пот со лба, сипло проговорил Командор. – Сядь, не мельтеши…

– А может, скорую помощь вызвать? Ноль три?

– Да сядь, говорю! Твои за тобой скоро приедут, так что я помереть не успею.

– А… Откуда они узнают, что я у вас? Мы ж им еще не звонили… Мамин самолет еще не улетел, наверное.

– Твоя тетка видела в окно, как ты в мою машину садился. Так что погоди – скоро они сюда заявятся. Вот тут тебе и будет скорая ноль три! Ни тебе, ни мне мало не покажется.

– Да ладно… Семь бед, один ответ! Я же им объясню, что вы мне помочь захотели!

– Думаешь, поверят?

– Я думаю – да. Леська – она вообще такая, она всем верит и всех жалеет. Ее обманывают, а она все равно верит!

– Да не говори, и мой такой же… Ему говоришь – дурак, а он – вроде так и надо… Вроде и правильно, что дурак…

Поймав себя на этом сварливом стариковском тоне, он замолчал, глянул на мальчишку в большом изумлении. Между прочим, он даже и жест соответствующий произвел, то есть рукой махнул этак слабенько в сторону собеседника-мальчишки… Жест родителя, с любовью ворчащего на олуха сына. И тут же опустилась, накрыла толстым одеялом сонная вялость, и он снова слабо махнул рукой:

– Слушай, я подремлю немного, ладно? Чего-то… слабость одолела. Ты посиди тут, поиграй во что-нибудь…

Уронив голову на плечо, он и впрямь крепко заснул, задышал глубоко и ровно. И синеватая бледность сошла с лица, будто оттаяла, даже легкий румянец пробился сквозь видимую глазу брутальную небритость. Илька долго смотрел на пляшущий в камине огонь, потом встал, снова подошел к огромному, занимающему практически всю стену причудливому окну. Действительно, похоже на большой экран. Только движения на нем нет. Хотя если приглядеться… Снег утих, но верхушки сосен едва колышутся, дружно следуя порыву ветра, вон большая черная птица поднялась с ветки и исчезла в темнеющем небе, и влажная весенняя ночь тихо и незаметно крадется сверху, пробираясь по кронам деревьев. Он даже знает, чем она будет пахнуть, эта ночь. У нее удивительный, совершенно удивительный запах талого снега, хвои, молодого ветра и уже состоявшегося весеннего дня. А еще она пахнет предчувствием и беспричинной радостью дня завтрашнего. Сейчас, сейчас ночь доплывет до окна, ворвется в раскрытую фрамугу и…

Он глубоко вдохнул в себя воздух, улыбнулся, закрыл глаза. А когда их открыл, картинка на экране явно изменилась, то есть действительно включила в себя видимое глазу движение – человеческая фигурка пробиралась от дальней калитки к крыльцу, балансируя на узкой тропинке. Точно, это Андрюха за ним приехал. Вон такси у ворот стоит, из открытого окна дымок вьется. Водитель курит, наверное.

Ворота закрыты, Андрюха через калитку и прошел.

– Что, твои приехали? – вздрогнул он от раздавшегося за спиной голоса Командора. – Я слышал, машина подошла…

– Ага. Приехал Андрюха. Я пойду открою?

– Иди. Открой. Скажи, пусть зайдет, со мной поздоровается.

– Ладно…

Командор открыл глаза, осторожно повел плечами, прислушиваясь к затаившейся внутри боли, дотронулся ладонью до небритой щеки. Потом замер в ожидании, остановил взгляд в проеме гостиной.

– … Ну ты даешь! – послышался издалека, от входной двери, радостный голос Андрея. – Сбежать, значит, решился? Молодец… А чего мне не сказал? Я бы тоже тебя увез, и все дела.

– Да ладно… А моя мама сильно ругалась? – перебил его звонким фальцетом Илья.

– Ну, как тебе сказать… Она, как мне показалось, это дело вообще очень уважает. Чтоб ругаться. Чтоб на всех подряд. И по любому поводу. Так что…

– А Леська где? Дома осталась?

– Нет. В машине сидит. Мы же за тобой прямо из аэропорта пригнали. Так что собирайся, домой поедем. Сейчас с отцом поздороваюсь, и поедем…

Они появились в проеме гостиной, и выражение лица Андрея тут же приобрело вежливо-холодноватый оттенок, будто он с силой впихнул в себя порцию приличной сдержанности и она застряла в глотке инородным для организма телом – ни туда ни сюда. Командору подумалось, что такое именно лицо бывало у Андрея на заседаниях совета директоров – растерянное и надутое одновременно. Он улыбнулся, поздоровался грустно:

– Привет, сын.

– Здравствуй, отец.

– Ты не думай, я не специально мальчишку увез, чтобы тебя к себе заманить…

– Да я и не думаю, отец. Увез и увез. Спасибо. Как ты живешь? Как здоровье? Все хорошо?

– Ишь как тебя расколбасило на вежливость… Еще и счастья мне в личной жизни пожелай. И успехов в работе. А здоровье… Да нормальное у меня здоровье, дай бог каждому.

– Ну, тогда мы поедем? А то уже поздно.

– Ага. Езжайте.

Командор быстро отвернулся от сына, упер взгляд в темное окно. Бледная луна уже прорисовалась в синем мартовском небе, глянула хищно в глаза, словно предчувствуя скорую ночную добычу, и он зажмурился, опустив веки, сглотнул твердый режущий комок, застрявший в горле. А может, это был не комок. Может, осколок от обломанного до основания хрусталика, о котором давеча толковал этот странный светлоглазый мальчишка.

– Андрюх… Андрюх… Погоди… – тут же долетел до уха Командора мальчишкин тихий испуганный шепот. – Погоди, мы не можем уехать! Ему сейчас плохо было, он рубашку на груди рвал…

– Зачем? А что с ним было?

– Я не знаю… Он побелел весь и дышал тяжело. Знаешь, как я испугался? Давай останемся здесь, Андрюха! Вдруг мы уедем, а ему опять плохо станет?

– Да? – с сомнением прошептал Андрей и замолчал.

Командор тоже молчал, сидел отвернувшись к окну. Он чем угодно мог поклясться, что присутствовала в этом коротком «да» настоящая сыновняя тревога, неподдельная, искренняя! Когда Андрей, подойдя, присел перед его креслом на корточки, он так и не смог повернуть к нему голову. Испугался, что расквасится совсем уж по-бабьи.

– Отец… Хочешь, мы останемся? Переночуем тут у тебя…

– Ночуйте. И в самом деле, куда вы на ночь глядя. Комнат для гостей много, любую выби райте.

– Хорошо. Я сейчас за Лесей схожу. Она в машине.

– Ага. Сходи. Ты не бойся, я мешать вам не стану, спать пойду. Пусть она не дрожит. Я сейчас прямо наверх поднимусь и лягу.

– Может, тебе помочь?

– Нет. Не надо. Я сам. Поужинайте тут чем-нибудь. В холодильнике еда есть. Спокойной ночи…

Он быстро встал с кресла, но тут же и покачнулся немного – голову повело, и колени неприятно дрогнули слабой немощью. Андрей сунулся было подхватить, но он отвел его руку, распрямился:

– Да ладно! Я ж не старец древний, чтобы меня под локоток до одра вести. Я еще в силе, сынок. Просто сегодня… сердце немного прихватило. Иди, веди свою Лесю, чего ей в такси сидеть?

– Ладно. Если что, ты зови, отец. Сразу в скорую позвоним.

– Да ничего. Надеюсь, отлежусь.

Он старался идти очень бодро под сыновним взглядом. И по лестнице наверх поднялся бодро. Раздевшись, лег в постель, глянул на желтый диск луны и отвернулся, вяло махнув рукой. Сгинь, зараза. У меня сын в доме ночует. Я не один, не один…

Леся так и не смогла заснуть этой ночью. Андрей тихо посапывал рядом, лежа на спине, и она жалась к нему, как испуганный ребенок, обвивала руками, клала голову на предплечье. Поднявшаяся внутри суматоха то билась мелким бесом, то застывала, сковывая тело тревожным напряжением. Когда занавеска на окне высветилась узором на фоне бледного рассвета, она села на постели, помотала тяжелой головой в изнеможении. Не может она больше находиться в этом доме, сил нет. Даже просто так лежать не может. Устала.

Натянув на себя одежду, она приоткрыла дверь гостевой комнаты, на цыпочках прошла по коридору. Вот и гостиная. Та самая. И диван стоит на том же месте, напротив огромного плазменного экрана телевизора. Постояв около дивана, она закрыла глаза, сглотнула подсунувшееся к горлу тошнотворное дрожание организма. Странное чувство овладело ею, будто жившее внутри презренное воспоминание вдруг забилось в падучей и потребовало дополнительного самоистязания. Как будто мало оно истязало ее все эти годы. Жило в ней изо дня в день, руководило поступками, давило на плечи, пригибая их все ниже и ниже. И твердело с годами, как твердеет нежная зеленая корочка грецкого ореха, превращаясь в жесткую скорлупу. Точно так, наверное, и преступника тянет на место преступления. Да, да, так оно и было тогда… Пришла, села на диван. Игорь пошел принести ей воды. А потом телевизор включили. Вот этот самый. Сначала кадры популярной телепередачи пошли, а потом… Потом…

Нет. Не так все было. Надо вернуться туда, к самому началу. Она тогда отправилась Валентину искать. Поднялась по лестнице и пошла, пошла прямо по коридору…

Медленно встав с дивана, она сомнамбулой до шла до лестницы, поставила ногу на первую ступеньку. Вот так. Потом на вторую. Дальше. Сразу за округлой площадкой коридор начинается. Вот, вот это место! Около двери в хозяйскую спальню. Именно из этой двери Командор вышел ей навстречу…

– Кто там? Это ты, Андрей? – вздрогнула она от тихого голоса, громом раздавшегося в коридорной тишине.

Боже, а дверь-то в спальню приоткрыта! От ужаса Леся дернулась, собираясь бежать, но ноги будто приросли к месту. Обнаглевшее вконец презренное воспоминание заартачилось, не захотело ее отпустить. Рука сама по себе поднялась, пальцы оплелись вокруг витой дверной ручки, и она потянула ее на себя, одновременно проговорив дрожащим, с легкой хрипотцой голосом:

– Нет, это не Андрей. Это я, Леся. Вы почему не спите? Вам плохо?

– Нет. Мне нормально, Лесь. Ты зайди, не бойся. Я все равно не сплю. У меня бессонница.

Она робко шагнула за порог, постояла, вглядываясь в предрассветную зыбкость, ползущую в комнату из большого окна. Еще немного, и настоящий рассвет начнется. А пока луна за окном хозяйничает, как на картине маслом писанная. Жуткое зрелище. Странно, она никогда не думала, что луна в ночном окне так жутко выглядит.

Командор полусидел-полулежал на одной половине огромной кровати, опершись спиной о подушки. Одеяло аккуратно закрывало его по пояс, руки с вытянутыми ладонями лежали вдоль тела.

Голова была повернута чуть влево, к окну. К луне. И лицо было похоже на луну, будто исходила от него такая же мертвая тоска. И даже, как ей показалось, белки глаз были окрашены желтым, ядовитым оттенком.

А потом он повернул в ее сторону лицо. Измученное, больное, жалкое. Лицо обыкновенного ста рика-неврастеника. Они долго смотрели друг на друга, молчали, и Леся все порывалась произнести что-нибудь вежливое и никчемно-холодное, спросить, не принести ли ему воды по причине болезненного состояния, но не могла. Язык не поворачивался. Не из-за обиды, нет. С обидой вообще происходило что-то странное. Обида внутри не ощущалась, не давала о себе знать, не шевелилась привычно. То ли замерла, то ли в стороне затаилась. А может… Может, ее вообще… не было? Но как, как не было! Вот и комната та же самая, и постель та же самая, и лепнина на потолке, и комод с золотым амурчиком, за которым тогда пряталась камера с красным зрачком…

– Да, Леся. Правильно. Камера на комоде стояла. За амурчиком.

Он очень тихо, почти неслышно все это произнес, но ее будто током пробило. И не оттого, что мысли ее были угаданы и прочитаны, а в том было дело, как эти слова были произнесены. Тяжкое, как удар плетью, моральное истязание было с избытком вложено и в «камеру», и в «комод», и в «амурчика». Такое тяжкое, что она замычала, замотала головой, загородилась от него вытянутыми ладонями, лишь бы он замолчал, не продолжал… Не надо ей этого…

– … А ты дрожала, перепуганная, сломленная, как мягкий пластилин в руках. Я тебя очень старательно к камере разворачивал, чтобы в ракурс… Чтобы на весь экран…

– За-зачем вы? Не надо… – удалось ей наконец выдавить из себя.

– Не знаю зачем, Лесь. Он прав, он совершенно правильно все сделал, мой сын. Ты береги его. Вы утром уедете, а я… Я тут умру, наверное…

– Не… Не говорите так…

– Ты прости меня, если сможешь. Он говорит, что такого не прощают, но ты… прости. Ты теперь по всем статьям отмщена, девочка.

Замершая было обида вдруг заметалась в ней панически, тронула болью сердце, потом снова застыла в нерешительности, будто споткнулась перед уходом. Господи, о чем это он? Какое такое отмщение, зачем оно ей сдалось, это дурацкое отмщение? Ей без него легче, намного легче…

– Да. Да, я вас прощаю! Только… Только не надо мне никакого отмщения…

Прижав ладони к лицу, она заплакала, чувствуя под пальцами горячие сладкие слезы. Казалось ей, что пространство комнаты заходило вокруг ходуном, будто возмущаясь неожиданно вырвавшимися словами. И правда – почему? Почему она это сказала – прощаю? Не думала, не гадала, не собиралась – само по себе вырвалось. И даже досады на душе никакой не было. Одни сладкие слезы бегут и бегут, и в голове стучит сильно, так сильно, будто бьет ее что-то изнутри. Бьет, бьет…

Она вдруг вздохнула глубоко и свободно, точно вынырнула из-под толстого слоя воды. Потом еще раз вздохнула, отняла руки от лица, огляделась. Странное у нее появилось ощущение, словно она подпрыгнула высоко и парит под потолком спальни. Вылетела из толстой ореховой скорлупы и парит. Тяжелый последний всхлип толкнулся в грудную клетку, она еще раз вдохнула в себя воздуху коротко и отрывисто и замерла, прислушиваясь к себе.

Командор глядел на нее с усталой грустью, улыбался незнакомой благодарной улыбкой. Лицо его было бледно, виски впали, блестели нездоровой испариной. Леся остановила на нем взгляд, смотрела долго, потом произнесла удивленно:

– А я вас больше совсем не боюсь, Командор…

– Я больше не Командор, Леся. Зови меня Андреем Васильевичем.

– Да какая разница. Все равно не боюсь.

– Что ж, это хорошо. Это и правильно. Теперь я тебя боюсь.

– Меня? Почему?

– Ну, вдруг ты передумаешь с… прощением.

– Нет. Я не передумаю. А хотите… хотите, я вам первому скажу? Чтоб вы не сомневались?

– Ну, скажи…

– Вы скоро дедушкой будете! Не совсем скоро, конечно. Может, к ноябрьским праздникам… У вас внук будет! Или внучка!

Кадык дернулся на его сухой небритой шее, глаза закрылись, губы задрожали то ли в плаче, то ли в улыбке. Не открывая глаз, он махнул слабо рукой, с трудом выдавил из себя:

– С-спасибо… Спасибо тебе… Ты иди, я один побуду. Я сейчас усну, наверное, голова не выдерживает, в сон запросилась. Я ж всю ночь не спал, помирать собрался, а тут… А тут – ты… Иди, иди, девочка…

Он еще что-то пробормотал, словно в бреду, потом улыбнулся, свесил по-птичьи голову набок. Леся пожала плечами, медленно пошла к выходу. От дверей обернулась, глянула на него еще раз – и впрямь дедушка.

– А мальчишка-то у тебя умница… – снова донеслось до нее тихое сонное бормотание, – большой, большой умница у тебя племянник. Как он меня ловко поддел – с хрусталиком… Хрусталик, главное. Дурь полная, а мыслит правильно… Надо ему хорошее образование дать, художественное какое-нибудь…

Леся, стоя в дверях, быстро покивала, будто соглашаясь с последней фразой. Потом развернулась, пролетела на цыпочках по коридору, так же пролетела и по лестнице, успевая еще и подпрыгивать на ступеньках резвой козочкой. Большое окно в гостиной уже приняло в себя первый утренний свет, и она остановилась, глядя на это действо во все глаза. Будто впервые в жизни наблюдала, как всходит солнце. А может, и правда впервые?

Молодой холодный ветер ворвался в открытую фрамугу, прошелся по лицу, по волосам, и страстно захотелось выбежать ему навстречу, что она и сделала. Выскочив на крыльцо, подпрыгнула, крутанулась, не зная, куда пристроить свои новые ощущения, потом сделала несколько шагов навстречу солнцу, поднявшему яркую голову из-за верхушек сосен. Внимание ее привлекла проталина среди снега, выпуклый островок черной земли. Клумба, наверное. Склонившись над ней, она не поверила своим глазам…

Господи, трава! Настоящая, живая, зеленая! Придавленная, вжатая в землю, присыпанная сверху скрюченными мертвыми листьями, но живая же! Протянув руку, Леся тронула ее кончиками пальцев, пошевелила у корней, и тонкие зеленые стрелки, откликаясь на ласку, дрогнули чуть, несмело поднимаясь, будто с трудом припоминая состояние своей летней упругой живучести.

Распрямившись и медленно оглядевшись, она вдруг застыла на месте, пораженная увиденным и услышанным. Нет, ничего особенного вокруг не происходило конечно же. Зарождался в обыденности новый весенний день с гомоном птиц, с плотным, насквозь пропитанным холодной ночной свежестью воздухом, с солнечными лучами, пробирающимися к дому по просевшему и готовому к бурному таянию ноздреватому снежному насту. Утро как утро. Но все же было, появилось в пространстве для глаза и слуха что-то совсем незнакомое, словно обыденность стала живым существом, которое можно потрогать, погладить, прикоснуться нежно. Как только что к зеленой траве. И послушать. И в себя впустить. И подружиться. И окутаться им с головы до ног.

Молодой ветер, играючи, вдруг обрушился на нее сверху, кинул на лицо волосы. Она подняла голову к синеющему небу, засмеялась, будто приняла его игру. Показалось ей, как с проплывающего над головой пухлого облака помахали руками довольные папа и мама – живи, живи дальше, дочка! И она помахала им тоже. Ага, мол, живу. Слышу. Вижу. Чувствую.

– Андрюха, она здесь! – раздался за спиной звонкий Илькин голос, и она обернулась к нему радостно. – Леськ, а мы тебя потеряли…

– Илька… Представляешь, я слышу! И я все вижу, Илька! Я вижу… жизнь! Господи, как это здорово! Я все слышу и вижу, как и ты!

– Ну… Я ж тебе говорил, что ты научишься!

– Чего это ты видишь и слышишь? – появился на крыльце дома Андрей, зевая и поеживаясь. – О чем вы, ребята?

– О чем? А я тебе расскажу о чем… Нет, лучше покажу! Иди, иди сюда! Смотри, тут трава под снегом. Пригнулась и выжила. Чудом сохранилась. И дальше жить будет. Здорово, правда?

Content

Вера Александровна Колочкова
Трава под снегом
Роман