Эдуард Асадов

Счастливый человек

© Асадов Э.А., наследник, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Хорошие люди

Генерал-лейтенанту Ивану Семеновичу Стрельбицкому

Ветер, надув упругие губы,

Гудит на заре в зеленые трубы.

Он знает, что в городе и в селе

Хорошие люди живут на земле.

Идут по планете хорошие люди.

И может быть, тем уж они хороши,

Что в труд свой, как в песню, им хочется всюду

Вложить хоть частицу своей души.

На свете есть счастье – люби, открывай.

Но слышишь порой: «Разрешите заметить,

Ведь хочется в жизни хорошего встретить,

А где он, хороший! Поди угадай!»

Как узнавать их? Рецептов не знаю.

Но вспомните сами: капель, гололед…

Кружили вокруг фонарей хоровод

Снежинки. А вы торопились к трамваю.

И вдруг, поскользнувшись у поворота,

Вы больно упали, задев водосток.

Спешили прохожие мимо… Но кто-то

Бросился к вам и подняться помог.

Быстро вам что-то сказал, утешая,

К свету подвел и пальто отряхнул,

Подал вам сумку, довел до трамвая

И на прощанье рукою махнул.

Случай пустячный, конечно, и позже

В памяти вашей растаял, как снег,

Обычный прохожий… А что, если, может,

Вот это хороший и был человек?!

А помните – было однажды собранье.

То, где работника одного

Суровый докладчик подверг растерзанью,

Тысячу бед свалив на него.

И плохо б пришлось горемыке тому,

Не выступи вдруг сослуживец один —

Ни другом, ни сватом он не был ему,

Просто обычнейший гражданин.

Но встал и сказал он: – Неладно, друзья!

Пусть многие в чем-то сейчас правы,

Но не рубить же ему головы.

Ведь он не чужой нам. И так нельзя!

Его поддержали с разных сторон.

Людей будто новый ветер коснулся.

И вот уже был человек спасен,

Подвергнут критике, но спасен

И даже робко вдруг улыбнулся.

Такой «рядовой» эпизод подчас

В памяти тает, как вешний снег.

Но разве тогда не прошел возле вас

Тот самый – хорошей души человек?!

А помните… Впрочем, не лишку ли будет?!

И сами вы, если услышите вдруг:

Мол, где они, эти хорошие люди? —

Ответьте уверенно:

Здесь они, друг!

За ними не надо по свету бродить,

Их можно увидеть, их можно открыть

В чужих или в тех, что знакомы нам с детства,

Когда вдруг попристальней к ним приглядеться,

Когда вдруг самим повнимательней быть.

Живут на планете хорошие люди,

Красивые в скромности строгой своей.

Привет вам сердечный, хорошие люди!

Большого вам счастья, хорошие люди!

Я верю: в грядущем Земля наша будет

Планетою только хороших людей.

1961

Разговор с другом

Знакомя, друг сказал мне сокровенно:

– Рекомендую: Коля. Пианист.

Прекрасный парень и душою чист,

И ты его полюбишь непременно!

«Прекрасный парень» в меру был живой,

Сел за рояль, Прокофьева сыграл,

Смеялся шуткам, подымал бокал,

Потом простился и ушел домой.

Ушел и канул в темноту и снег…

И я спросил у друга своего:

– Вот ты прекрасным называл его.

А чем прекрасен этот человек?

С минуту друг растерянно молчал.

Ходил, курил и молвил наконец:

– Он никому вреда не причинял,

Не лицемер, не склочник, не подлец…

И вновь спросил я друга своего:

– А доброго он людям сделал много? —

Мой друг вздохнул: – Да вроде ничего.

И все-таки он неплохой, ей-богу!

И тут мелькнуло: а не так ли я

Хвалю порой того, кто не подлец?

Но сколько рядом истинных сердец?

И все ль друзья действительно друзья?

Не прямодушен – ладно, ничего!

Не сделал зла – приветствуем его.

Мог утащить, а он не утащил

И чуть ли уж не подвиг совершил.

Иль, скажем, парень в девушку влюбился,

Жениться обещал. И под конец

Не оскорбил, не бросил, а женился —

И вот уже герой и молодец!

А то вдруг вам как на голову снег

Свалилось горе. Друг о том проведал.

Он мог добить, предать, но он не предал.

Нет, не помог ничем, а лишь не предал —

И вот уж он «прекрасный человек».

Смешно, но факт: мы, будто с ценной ношей,

Со странной меркой носимся порой:

«Прекрасный» – лишь за то, что не плохой,

А не за то, что истинно хороший!

Так не пора ль действительно начать

С других позиций доблести считать?

1963

О брани

Это будут стихи не о том,

Что взволнованно в душу просится.

А совсем о другом, о таком,

И писать-то о чем не хочется.

Но молчанием зла не пресечь.

И без длительных предисловий

Скажем коротко: эта речь,

Уж простите, о сквернословии.

Существует оно давно,

Злое, грубое, озорное.

И отнюдь не секрет, что оно

Где-то в древности рождено

Горем, пьянством и все такое.

Почему же теперь, когда

Человек, оседлав надежды,

Сел в могучие поезда,

Взмыл на спутнике, как звезда,

Сквернословье живет, как прежде?

Да еще обрело сейчас

И такие, увы, тенденции:

Отходя от народных масс,

Зреет в сферах интеллигенции.

Видно, ругань, ее того:

От пропойцы услышать тошно,

А с ученостью ничего,

При высокой культуре – можно!

В общем, чуть ли не высший шик:

Как узор на дорожке скатертной,

Как второй иностранный язык,

Скажем, русский, французский и матерный!

Вот друзья домой возвращаются,

Обсуждая премьеру драмы.

О, как звучно они выражаются!

И всех чаще упоминается

Незабвенное имя мамы.

Человек, даже очень важный,

Верх учености и культуры,

Так вдруг брякнет многоэтажно,

Что такой в чертежах бумажных

Не бывало архитектуры…

Раньше в семьях, смиряя плач,

Говорили: – Пьет, как сапожник! —

Скоро скажут: – Он пьет, как врач!

Он ругается, как художник!

Все найдешь в языке богатом:

Юмор, нежность и гневный меч.

Так зачем же чугунным матом

Уснащать человечью речь?

Говорят, в технический век

Человек – это мысль и дерзание.

Значит, должен такому званию

Соответствовать человек!

1963

Будьте счастливы, мечтатели

Мещанин и обыватель

Про него бубнит весь век:

– Фантазер, пустой мечтатель,

Несерьезный человек!

Что ж, мечтам отнюдь не ново

Натыкаться на вражду:

С давних пор косятся совы

На сверкнувшую звезду.

И еще до книжной грамоты

У пещеры, среди скал,

Пращур наш, свежуя мамонта,

На товарища ворчал:

– До чего ведь люди странные,

Есть жилье и сыт, так нет —

Про пещеры деревянные

Стал выдумывать сосед.

Чтоб в мороз не знать кручины —

Посреди костер с трубой

Да «нетающие льдины»

Вставить в стены. Ну, герой!

– Не свихни мозгов, приятель! —

Так бурчал сосед один —

Первый древний обыватель

И пещерный мещанин.

Шли века, старели горы,

Высыхали сотни рек,

Но, как встарь, глядит с укором

Мещанин на фантазера:

– Несерьезный человек!

«Несерьезный»? А читает

Про луну и про сирень.

«Несерьезный»? А включает

Телевизор каждый день.

Эх вы, совы-порицатели!

Души, спящие во мгле!

Да когда бы не мечтатели,

Что бы было на земле?!

Вы бы вечно прозябали

Без морей и островов,

В самолетах не летали,

Не читали бы стихов.

Не слыхали б, как роняет

Май росинку в тишине,

Не видали б, как сверкает

Спутник в темной вышине.

Что б вы там ни говорили,

Но, наверное, без них

Вы бы до сих пор ходили

В шкурах пращуров своих!

А мечта, она крылата,

А мечта, она живет!

И пускай ее когда-то

Кто-то хмурый не поймет!

Пусть тот лондонский писатель,

Встретив стужу да свечу,

Произнес потом: «Мечтатель!»,

Не поверив Ильичу.

Пусть бормочут, пусть мрачнеют,

Выдыхаясь от хулы.

Все равно мечта умнее,

Все равно мечта сильнее,

Как огонь сильнее мглы!

Но брюзги не умолкают:

– Ведь не все горят огнем!

Есть такие, что мечтают

И о личном, о своем!

О, назойливые судьи,

Что за грех в такой мечте?!

Ведь о чем мечтают люди?

Не о горе, не о худе,

А стремятся к красоте!

Приглядитесь же внимательно:

Сколько светлого подчас

В тех улыбках обаятельных

И в мечтательности глаз!

Сад с рекой перекликаются,

Звезды кружатся во мгле,

Песни в ветре зарождаются,

Сказки бродят по земле…

Мой привет вам, открыватели

Всех сокровищниц планеты!

Будьте счастливы, мечтатели,

Беспокойные искатели,

Фантазеры и поэты!

1963

Трусиха

Шар луны под звездным абажуром

Озарял уснувший городок.

Шли, смеясь, по набережной хмурой

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – хрупкий стебелек.

Видно, распалясь от разговора,

Парень между прочим рассказал,

Как однажды в бурю ради спора

Он морской залив переплывал.

Как боролся с дьявольским теченьем,

Как швыряла молнии гроза.

И она смотрела с восхищеньем

В смелые горячие глаза…

А потом, вздохнув, сказала тихо:

– Я бы там от страха умерла.

Знаешь, я ужасная трусиха,

Ни за что б в грозу не поплыла!

Парень улыбнулся снисходительно,

Притянул девчонку не спеша

И сказал: – Ты просто восхитительна,

Ах ты, воробьиная душа!

Подбородок пальцем ей приподнял

И поцеловал. Качался мост,

Ветер пел… И для нее сегодня

Мир был сплошь из музыки и звезд!

Так в ночи по набережной хмурой

Шли вдвоем сквозь спящий городок

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – хрупкий стебелек.

А когда, пройдя полоску света,

В тень акаций дремлющих вошли,

Два плечистых темных силуэта

Выросли вдруг как из-под земли.

Первый хрипло буркнул: – Стоп, цыпленки!

Путь закрыт, и никаких гвоздей!

Кольца, серьги, часики, деньжонки —

Все, что есть, на бочку, и живей!

А второй, пуская дым в усы,

Наблюдал, как, от волненья бурый,

Парень со спортивною фигурой

Стал, спеша, отстегивать часы.

И, довольный, видимо, успехом,

Рыжеусый хмыкнул: – Эй, коза!

Что надулась?! – И берет со смехом

Натянул девчонке на глаза.

Дальше было все, как взрыв гранаты:

Девушка беретик сорвала

И словами: – Мразь! Фашист проклятый! —

Как огнем, детину обожгла.

– Наглостью пугаешь? Врешь, подонок!

Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь! —

Голос рвется, яростен и звонок:

– Нож в кармане? Мне плевать на нож!

За убийство «стенка» ожидает.

Ну а коль от раны упаду,

То запомни: выживу, узнаю!

Где б ты ни был – все равно найду!

И глаза в глаза взглянула твердо.

Тот смешался: – Ладно… Тише, гром… —

А второй промямлил: – Ну их к черту! —

И фигуры скрылись за углом.

Лунный диск, на млечную дорогу

Выбравшись, шагал наискосок

И смотрел задумчиво и строго

Сверху вниз на спящий городок.

Где без слов по набережной хмурой

Шли, чуть слышно гравием шурша,

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – «слабая натура»,

«Трус» и «воробьиная душа».

1963

Три друга

От трех десяток много ли сиянья?

Для ректора, возможно, ничего,

Но для студента это состоянье,

Тут вся почти стипендия его!

Вот почему он пасмурный сидит.

Как потерял? И сам не понимает.

Теперь в карманах сквозняки гуляют,

И целый длинный месяц впереди…

Вдоль стен кровати строго друг за другом,

А в центре стол. Конспекты. Блока том.

И три дружка печальным полукругом

Сидят и курят молча за столом.

Один промолвил: – Надо, без сомненья,

Тебе сейчас не горе горевать,

А написать толково заявленье,

Снести его в милицию и сдать.

А там, кто надо, тотчас разберется,

Необходимый розыск учинят.

Глядишь, твоя пропажа и найдется,

На свете все возможно, говорят!

Второй вздохнул: – Бумаги, протоколы…

Волынистое дело это, брат.

Уж лучше обратиться в деканат.

Пойти туда и жечь сердца глаголом.

Ступай сейчас к начальству в кабинет.

И не волнуйся, отказать не могут.

Все будет точно: сделают, помогут,

Еще спасибо скажешь за совет!

А третий друг ни слова не сказал.

Он снял с руки часы, пошел и продал.

Он никаких советов не давал,

А молча другу деньги отдал…

1964

Падает снег

Падает снег, падает снег —

Тысячи белых ежат…

А по дороге идет человек,

И губы его дрожат.

Мороз под шагами хрустит, как соль,

Лицо человека – обида и боль.

В зрачках два черных тревожных флажка

Выбросила тоска.

Измена? Мечты ли разбитой звон?

Друг ли с подлой душой?

Знает об этом только он

Да кто-то еще другой.

Случись катастрофа, пожар, беда —

Звонки тишину встревожат.

У нас милиция есть всегда

И «Скорая помощь» тоже.

А если просто: падает снег,

И тормоза не визжат,

А если просто идет человек

И губы его дрожат?

А если в глазах у него тоска —

Два горьких черных флажка?

Какие звонки и сигналы есть,

Чтоб подали людям весть?!

И разве тут может в расчет идти

Какой-то там этикет,

Удобно иль нет к нему подойти,

Знаком ты с ним или нет?

Падает снег, падает снег,

По стеклам шуршит узорным.

А сквозь метель идет человек,

И снег ему кажется черным…

И если встретишь его в пути,

Пусть вздрогнет в душе звонок,

Рванись к нему сквозь людской поток.

Останови! Подойди!

1964

Персональный вопрос

Погашены огни в учрежденье.

Рабочий день окончен. Тишина.

И лишь одной из комнат не до сна,

В месткоме разбирают заявленье.

О чем идет на заседанье речь?

О том, что муж решил уйти к другой.

И вот супруга требует пресечь

Его ошибку и вернуть домой!

И все сидят и честно заседают.

Их ждут дела, им надо отдохнуть.

А люди все решают и решают:

Вернуть супруга или не вернуть?

Кто прав и кто достоин осужденья?

Судить не мне. И что мы можем знать?

Но той, что написала заявленье,

Мне все же очень хочется сказать:

– Послушайте! Я тоже против зла.

Я понимаю горечь и терзанье.

Но можно ли интимные дела

Вдруг выносить на людные собранья?!

Да, я за коллектив и за местком.

Мы без народа ничего не значим.

Но все-таки сердечные задачи

Решать, наверно, следует вдвоем.

Припомните далекий запах лета,

И то, как в омут падала звезда,

И как вы целовались до рассвета…

Ведь вам местком не нужен был тогда!

Потом вы с ним решили поселиться,

Ни у кого совета не спросив.

И никакой на свете коллектив

Не заседал: «Жениться – не жениться?»

Так почему ж теперь на обсужденье

Вы вынесли сердечные дела?

Неужто вправду может заявленье

Вернуть любовь, когда она ушла?!

Проживши годы – расставаться страшно,

Ломать родное, кровное, свое!

Как быть с детьми? Бесспорно, это важно,

Согласен с вами: дети – это все!

Мы все отцы, и трудно ли представить,

Но падать ниц нельзя. И, наконец,

Уж если он детей решил оставить,

То лучше деньги, чем такой отец!

А как вам быть и как себя вести:

Забыть иль вновь пойти к нему с приветом?

Судить о том не нам. Пускай вам в этом

Подскажет сердце верные пути.

И что вам назиданья, порицанья,

Ведь если счастье ставится ребром,

Навряд ли вам помогут заседанья, —

Дела любви решаются вдвоем!

1964

Сердитый критик

Критик бранил стихи

Лирического поэта.

Громил и за то, и за это,

За все земные грехи!

Ругал с наслаждением, с чувством

И, строчки рубя на лету,

Назвал поцелуй распутством

И пошлостью – простоту.

Считая грубость традицией,

Над всем глумясь свысока,

Он подкреплял эрудицию

Весомостью кулака.

Сурово бранил издателей:

– Зачем печатали? Кто? —

И долго стыдил читателей

За то, что любят не то.

А надо любить усложненный,

Новаторский, смелый стих,

Где в ребра бьют электроны,

Протоны и позитроны

Вместо сердец живых.

Стихи, где от грома и света

Брызги летят из глаз…

И где возле слова «планета»

Смело стоит «унитаз»!

И вывод был прост и ясен:

«Мотайте себе на ус:

Все те, кто со мной не согласен,

Срочно меняйте вкус!»

Окончив свой громкий опус,

Из кабинетной тиши

Критик отправился в отпуск

И книгу взял для души.

Стучали колеса скорые…

А критик книгу читал,

Не ту, расхвалил которую,

А ту, какую ругал.

1964

Остров Романтики

От Арктики до Антарктики

Люди весь мир прошли

И только остров Романтики

На карты не нанесли.

А он существует, заметьте-ка,

Там есть и луна, и горы,

Но нет ни единого скептика

И ни одного резонера.

Ни шепота обывателей,

Ни скуки и ни тоски.

Живут там одни мечтатели,

Влюбленные и чудаки.

Там есть голубые утесы

И всех ветров голоса.

Белые альбатросы

И алые паруса.

Там есть залив Дон Кихота

И мыс Робинзона есть.

Гитара в большом почете,

А первое слово – «честь»!

Там сплошь туристские тропы,

И перед каждым костром

Едят черепах с укропом

Под крепкий ямайский ром.

Там песня часто увенчана

Кубком в цветном серебре.

А оскорбивший женщину

Сжигается на костре.

Гитары звенят ночами,

К созвездьям ракеты мчат.

Там только всегда стихами

Влюбленные говорят.

И каждая мысль и фраза

Сверкает там, как кристалл.

Ведь здесь никому и ни разу

Никто еще не солгал.

От Арктики до Антарктики

Люди весь мир прошли

И только остров Романтики

На карты не нанесли.

Но, право, грустить не надо

О картах. Все дело в том,

Что остров тот вечно рядом —

Он в сердце живет твоем!

1965

Юбиляр

От ярких люстр сиреневый пожар,

Президиум, цветы, преподношенья…

А в самом центре грузный юбиляр,

Торжественный, как важный циркуляр,

С улыбкой принимает поздравленья.

С трибуны льется сладостный настой:

– Спасибо вам за все, что вы даете!

Ведь вы начальник скромный и простой,

Душою светлый, сердцем золотой,

Отец в заботе и орел в работе!

На стол ложатся стопкой адреса

В красивых папках из тисненой кожи,

Шуршат стенографистки, как стрекозы,

Гудят елейным хором голоса,

Дрожат в корзинах лилии и розы…

А в зале сослуживцы юбиляра.

Они-то знают, что он за герой.

Но незлобивость, этот вирус старый,

Ах, как живуч он в нас еще порой!

А ведь уж им-то подлинно известно,

Что юбиляр – умелый карьерист,

Скорей чиновник, чем специалист,

И никакой не «чуткий» и не «честный».

Всех, с кем не ладил, мстительно травил.

Одни льстецы ему кантаты пели.

Нет, никого он в мире не любил,

Лишь кверху лез, заигрывал, хитрил,

Любой ценою добиваясь цели.

И юбилей идет, как говорится,

«На самом высшем уровне», и тут

Ничто не приключится, не случится

И подхалима с места не прервут.

Ведь доброта, в людских глазах скользя,

Наверно, так им шепчет почему-то:

«Нельзя ж ломать торжественной минуты!»

Нельзя ломать? А почему нельзя?!

Вот если б все, кого он зло обидел,

Подсиживал и поедал живьем,

Кого за честность остро ненавидел,

Сказали б все, что следует, о нем?!

Сказали б все решительно и круто,

Все, не боясь и не смягчая слов,

Не глядя на торжественность минуты,

На адреса, подарки и льстецов.

Как он грубел и как жирел от чванства,

Как загонял между друзьями клин.

И наплевать на то, что он начальство!

Ведь сукин сын – он всюду сукин сын!

Вот так смахнуть бы к черту все фанфары,

И – настежь окна! Кончился елей!

Вот это был бы славный юбилей,

По всем статьям достойный юбиляра!

1965

Спор

Однажды три друга за шумным столом

Пустились в горячие споры о том,

Что женщина ценит превыше всего

В характере нашем мужском.

Первый воскликнул: – К чему этот шум?

Скажу без дальних речей,

Что женщин всегда покоряет ум.

И это всего важней!

В этом наш главный авторитет.

Ум – это все, друзья.

«Да здравствует разум!» – сказал поэт,

И лучше сказать нельзя!

Второй, улыбнувшись, приподнял бровь:

– Совсем не в этом вопрос.

Женщина – это сама любовь!

И любит она всерьез.

И нет для мужчины уже ничего

Прямее, чем этот путь.

Он должен быть любящим прежде всего.

И в этом, пожалуй, суть!

А третий, встав, перебил друзей:

– Бросьте все препирания.

Для женщин на свете всего важней

Внимание и внимание!

Пальто подавайте. Дарите ей

Цветы. Расшибайтесь в прах!

Ну, в общем, тысячи мелочей —

И счастье у вас в руках!

На улицу вышли, а спор сильней.

Ну как решенье найти?

И тут повстречали трое друзей

Женщину на пути.

Сказали друзья: – Позвольте спросить,

Ответьте двумя словами:

Каким, по-вашему, должен быть

Мужчина, избранный вами?!

Какое свойство кажется вам

Особенно привлекательным?

– Он должен быть умным, – сказала она,

Любящим и внимательным.

1965

Когда мне встречается в людях дурное…

Когда мне встречается в людях дурное,

То долгое время я верить стараюсь,

Что это скорее всего напускное,

Что это случайность. И я ошибаюсь.

И, мыслям подобным ища подтвержденья,

Стремлюсь я поверить, забыв про укор,

Что лжец, может, просто большой фантазер,

А хам, он, наверно, такой от смущенья.

Что сплетник, шагнувший ко мне на порог,

Возможно, по глупости разболтался,

А друг, что однажды в беде не помог,

Не предал, а просто тогда растерялся.

Я вовсе не прячусь от бед под крыло,

Иными тут мерками следует мерить.

Ужасно не хочется верить во зло,

И в подлость ужасно не хочется верить!

Поэтому, встретив нечестных и злых,

Нередко стараешься волей-неволей

В душе своей словно бы выправить их

И попросту «отредактировать», что ли!

Но факты и время отнюдь не пустяк.

И сколько порой ни насилуешь душу,

А гниль все равно невозможно никак

Ни спрятать, ни скрыть, как ослиные уши.

Ведь злого, признаться, мне в жизни моей

Не так уж и мало встречать доводилось.

И сколько хороших надежд поразбилось,

И сколько вот так потерял я друзей!

И все же, и все же я верить не брошу,

Что надо в начале любого пути

С хорошей, с хорошей и только с хорошей,

С доверчивой меркою к людям идти!

Пусть будут ошибки (такое не просто),

Но как же ты будешь безудержно рад,

Когда эта мерка придется по росту

Тому, с кем ты станешь богаче стократ!

Пусть циники жалко бормочут, как дети,

Что, дескать, непрочная штука – сердца…

Не верю! Живут, существуют на свете

И дружба навек, и любовь до конца!

И сердце твердит мне: ищи же и действуй.

Но только одно не забудь наперед:

Ты сам своей мерке большой соответствуй,

И все остальное, увидишь, – придет!

1966

Золотая кровь

Ученые Грузии нашли золото в составе крови человека.

Из журнальной статьи

Не так давно ученые открыли

Пусть небольшой, но золотой запас.

Они его не в рудниках отрыли,

Они его нашли в крови у нас.

И пусть всего-то малая частица,

Не в этом суть, а суть, наверно, в том,

Что в нашем сердце золото стучится,

И мы весь век живем, как говорится,

Согреты этим золотым огнем.

Мы знаем фразу: «Золотые руки!»

Иль, скажем: «Золотая россыпь слов!»

Теперь буквально с помощью науки

Сказать мы вправе: «Золотая кровь!»

И может быть, с момента первородства

Чем было больше золота в крови,

Тем больше было в людях благородства,

И мужества, и чести, и любви.

И я уверен в том, что у Чапая,

У Фучика, у Зои, у таких,

Кто отдал жизнь, не дрогнув, за других,

Струилась кровь по жилам – золотая!

И право, пусть отныне медицина,

Ребят готовя в трудные бои,

Глядит не на процент гемоглобина,

А на проценты золота в крови.

И нет верней проверки на любовь,

На мужество и стойкость до конца.

Где полыхает золотая кровь —

Там бьются настоящие сердца.

1966

Живу неспокойно

Живу неспокойно, словно бегом,

Спорю, статьи пишу,

Читаю, но, поднят каким-то звонком,

Куда-то опять спешу.

Сбегаю из города к милым стихам,

Любить, тосковать, сражаться.

Но кто-то находит меня и там:

Просят на вечер к учителям.

Надо. Нельзя отказаться.

Спешу я, наверно, с тех пор, как дышу,

Помню, всегда озабочен,

Спешу в драмкружок и на теннис спешу,

В кино спешу и в поход спешу,

Вот только в школу не очень…

А впрочем, шучу. И на первый урок

Всегда влетал без минуты.

Дел было масса, и все-таки в срок

Я успевал почему-то.

Такое уж сердце людское. Оно

Всегда к интересному тянется.

И сколько в него ни вмести – все равно

Местечко еще останется.

Место останется для работ,

Для смеха, что счастьем брызнет,

Для горя, для радости, для забот

И снова для целой жизни!

И нынче, встречая трудом рассвет,

Спешу я в снег и жару.

И сколько судьбой мне отпущено лет,

И сколько невзгод, и сколько побед —

Все полной мерой беру!

Беру, потому что в жизни моей

Не было легких годов.

Беру, потому что вера друзей

И стужи сильней, и горя сильней,

Тем паче злости врагов!

И снова меня самолеты мчат

То в Киев, то в Днепропетровск,

Маршруты, маршруты: Ташкент, Ленинград,

Куйбышев и Свердловск…

Балтиец, доярка с алтайских полей,

Студент и уральский кузнец,

Руки друзей, улыбки друзей,

Тысячи светлых сердец!

В чем сила пожатия наших рук?

На это ответ таков:

Они – герои моих стихов,

А я – их поэт и друг!

И, точку поставив в конце строки,

Снова в дороге я.

Люблю, ненавижу, иду в штыки.

– Он ищет славы! – кричат враги.

– Неправда! – кричат друзья.

А темы торопят. Бессонная ночь…

Но с первым лучом рассвета

Невзгоды прочь и усталость прочь!

Куда-то ответить, кому-то помочь,

Доспорить, выступить где-то…

Отдых? Согласен. Вот кончу, и все.

И в среду на юг уеду!

Но снова кружится колесо,

Моих беспокойных дней колесо,

И в ту, и в другую среду.

Никак ничего нельзя отложить.

Ведь дел непочатых – масса!

А может быть, так вот и стоит жить,

Вот так до последнего часа?!

1966

Романтики дальних дорог

Прихлынет тоска или попросту скука

Однажды присядет к тебе на порог,

Ты знай, что на свете есть славная штука —

Романтика дальних и трудных дорог.

Конечно же, есть экзотичные страны:

Слоны и жирафы средь зелени вечной,

Где ночью на пальмах кричат обезьяны

И пляшут туземцы под грохот тамтамов,

При этом почти без одежды, конечно.

Экзотика… Яркие впечатленья.

Романтика с этим не очень схожа.

Она не пираты, не приключенья,

Тут все и красивей гораздо, и строже.

Соленые брызги, как пули, захлопали

По Графской пристани в Севастополе,

Но в ночь штормовую в туман до утра

Уходят дозорные катера.

А возле Кронштадта грохочет Балтика.

Курс – на Вайгач. Рулевой на посту.

А рядом незримо стоит Романтика

И улыбается в темноту.

А где-то в тайге, в комарином гуде,

Почти у дьявола на рогах,

Сидят у костра небритые люди

В брезенте и стоптанных сапогах.

Палатка геологов – сесть и пригнуться,

Приборы, спецовки – сплошной неуют.

Скажи о Романтике им, усмехнутся:

– Какая уж, к черту, романтика тут?!

Но вы им не верьте! В глухие чащобы

Не рубль их погнал за родимый порог.

Это романтики чистой пробы,

Романтики дальних и трудных дорог.

Один романтик штурмует науку,

Другой открыл уникальный храм,

А кто-то завтра протянет руку

К новым созвездиям и мирам.

Вот мчит он, вцепившись в кресло из пластика,

Взор сквозь стекло устремив к луне,

А рядом незримо летит Романтика

В невесомости и тишине…

Бродяги морей, покорители Арктики!

А здесь, посреди городской толкотни,

Есть ли в обычной жизни романтики?

Кто они? Где? И какие они?

Да те, кто живет, по макушку счастливые

Мечтами, любимым своим трудом,

Те, кто умеет найти красивое

Даже в будничном и простом.

Кто сделает замком снежную рощицу,

Кому и сквозь тучи звезда видна,

Кто к женщине так, между прочим, относится,

Как в лучшие рыцарские времена.

Немного застенчивы и угловаты,

Живут они так до момента, когда

Однажды их властно потянут куда-то

Дороги, метели и поезда.

Не к пестрой экзотике – пальмам и зебрам

Умчат они, сердцем храня мечту,

А чтобы обжить необжитые дебри,

Чтоб к горным алмазам пробиться в недра

И людям потом подарить красоту.

Мешать им не надо. Успеха не будет.

Ведь счастье их – ветры борьбы и тревог.

Такие уж это крылатые люди —

Романтики дальних и трудных дорог!

1966

Что такое счастье?

Что же такое счастье?

Одни говорят: «Это страсти:

Карты, вино, увлечения —

Все острые ощущения».

Другие верят, что счастье —

В окладе большом и власти,

В глазах секретарш плененных

И трепете подчиненных.

Третьи считают, что счатье —

Это большое участье:

Забота, тепло, внимание

И общность переживания.

По мненью четвертых, это —

С милой сидеть до рассвета,

Однажды в любви признаться

И больше не расставаться.

Еще есть такое мнение,

Что счастье – это горение:

Поиск, мечта, работа

И дерзкие крылья взлета!

А счастье, по-моему, просто

Бывает разного роста:

От кочки и до Казбека,

В зависимости от человека.

1966

Разговор о лжецах

Зачем на свете люди лгут?

Причин, наверно, масса:

Одни от лжи процентов ждут,

Как вкладчик от сберкассы.

Другие веруют, что ложь,

Едва лишь миг настанет, —

Сразит противника, как нож,

Или хотя бы ранит.

Иной, стремясь не оплошать,

Спешит все с той же ложью

Повыше влезть, побольше взять

И если не на мрамор встать,

То хоть присесть к подножью.

А тот, стараясь всех надуть,

Считает, между прочим,

Что честный путь – далекий путь,

А лживый путь короче!

Привыкнув к подленькой судьбе,

Хитрит и так петляет,

Что он и сам-то уж себе

Ни в чем не доверяет.

А этот, мелок и несмел,

Готов бранить и льстить,

Чтоб ложью пятна скверных дел,

Как скатертью, прикрыть.

Он первым треснуть норовит,

Уверен непреклонно,

Что нападенье – лучший вид

Скандальной обороны.

Есть в мире разные лжецы,

На все цвета и вкусы,

Но все льстецы, как подлецы, —

Отчаянные трусы.

Увы, каким же должен быть

Могучим чародей,

Чтоб вдруг от лжи освободить

Всех страждущих людей!

Но только нет волшебных слов

Для таинств исцелений,

Как нет от лжи ни порошков,

Ни электролечений.

А если так, то надо нам,

Чтоб чище в мире жить,

Непримиримый бой лжецам

Со всею страстью тут и там

Упрямо объявить.

А чтоб с тем злом, как мир седым,

Иметь нам право биться —

Нам в жизни следует самим,

Как ни заманчив хитрый дым,

До лжи не опуститься.

Чтоб в сердце каждый человек

Нес правду, словно знамя,

Чтоб подлость таяла как снег

И мира не было вовек

Меж нами и лжецами!

1967

Мещанство

Есть, говорят, мещанские предметы,

И даже есть мещанские цветы.

Вот эта вещь – мещанская, а эта —

Хороший вкус и с красотой на «ты».

Считают, что герань – мещанский вкус,

Зато вьюны по стенам – превосходно!

Открытки – минус, а картины – плюс.

Хрусталь – мещанство, а торшеры – модно!

На всем висят незримо этикетки,

Живи и моды постигай язык:

Предел мещанства – канарейка в клетке,

А вот бульдог в машине – это шик!

«Высокий вкус» всеведущ, как Коран,

И ханжество в нем радужно-лучисто:

Гитара с бантом – атрибут мещан,

А вот без банта – спутница туриста.

Нет, что-то здесь не в том, совсем не в том!

Мещанство есть. Оно ползет из трещин.

Но все-таки при чем тут чей-то дом,

Цветы, собаки, птицы или вещи?!

Есть вкус плохой, и есть хороший вкус,

Как есть на свете заводи и реки.

И все-таки я утверждать берусь:

Мещанство не в цветах, а в человеке!

Живя судьбою сытенькой своей,

Он друга в горе обойдет сторонкой.

Мещане – совы с крохотной душонкой,

Чей Бог не вещь, а стоимость вещей.

Тут не герань, не плюшевый диван

В просторной кухне, в спальне ли, в столовой.

Нюх мещанину в этом смысле дан,

Все – первый сорт. Все – ультрамодерново!

Но вещь почти не служит мещанину.

Он сам как сторож при своих вещах:

При хельгах, лакированных полах,

Не пользуясь добром и вполовину.

Любой урон считая за беду,

Он, иногда в душе почти что воя,

Готов убить за кляксу на обоях,

За сорванное яблоко в саду.

Нет, суть здесь не в гераньке на окне,

Все дело тут совсем иного сорта.

Мещанство – это: «Я», «Мое» и «Мне»!

А мир хоть провались, хоть лопни к черту!

Оно живуче! Там оно и здесь —

Тупое, многоликое мещанство.

На службе это подленькая лесть,

А дома это мелкое тиранство.

При чем тут зонт, калоши иль замки?

Мещанство – это пошленькие песни,

Мещанство – это слухи и слушки,

Злорадный шепот, гаденькие сплетни.

Сражаться с ним все яростней и злей,

Не выбирая средств или ударов,

Все время, жестко, до последних дней,

Ибо мещанство часто пострашней

Открытых битв, невзгод или пожаров.

1967

Стихи, не претендующие на ученый трактат

Бывает ли переселенье душ?

Наука говорит, что не бывает.

– Все, что живет, – бесследно исчезает, —

Так скажет вам любой ученый муж.

И уточнит: – Ну, правда, не совсем,

Ты станешь вновь материей, природой:

Азотом, водородом, углеродом,

Железом, хлором, ну буквально всем!

Ответ как прост, так и предельно ясен.

Но человек есть все же человек,

И превратиться в атомы навек

Я как-то не особенно согласен…

Ну как же так! Живешь, живешь – и вдруг

Изволь потом в частицу превратиться.

Нет, я далек от всяких адских мук,

Но ведь нельзя ж кончать и на частицах!

Одних глупцов способен утешать

Поклон, богам иль идолам отвешенный.

И все-таки обидно как-то стать

Частицей, пусть хотя бы даже взвешенной.

Прости меня, наука! Разум твой

Всю жизнь горел мне яркою зарею.

Я и сейчас стою перед тобою

С почтительно склоненной головой.

Да, после нас останется работа.

А нас, скажи, куда в конце пути?

Стать углекислым газом? Нет, прости.

Наверно, ты недооткрыла что-то!

Ведь даже муж с ученой эрудицией

При неудачах шепчет: – Не везет… —

И от судьбы порой чего-то ждет

И очень даже верит в интуицию.

Нет, нам не надо всякой ерунды!

Мы знаем клетку, биотоки знаем,

И все же мы отнюдь не отрицаем,

Что есть подчас предчувствие беды.

А разве вы порою не ловили

Себя на мысли где-нибудь в кино

Иль глядя на гравюру, что давно

Вы в том краю уже когда-то были?..

Или в пути, совсем вдали от дома,

Какой-то город, речка или храм

Покажутся до боли вам знакомы,

Так, словно детство прожили вы там!

Переселенье душ? Сплошная мистика?

Кто ведает? И пусть скажу не в лад,

А все же эта самая «глупистика»

Поинтересней как-то, чем распад.

Да и возможно ль с этим примириться:

Любил, страдал, работал с огоньком,

Был вроде человеком, а потом

Стал сразу менделеевской таблицей.

А атому – ни спеть, ни погрустить,

Ни прилететь к любимой на свиданье,

Ни поработать всласть, ни закурить,

Одно научно-строгое молчанье.

Нет, я никак на это не гожусь!

И ну их – клетки, биотоки, души…

Я просто вновь возьму вот и рожусь,

Рожусь назло ученому чинуше.

И если вновь вы встретите поэта,

Что пишет на лирической волне,

Кого ругают критики в газетах,

А он идет упрямо по стране;

Идет, все сердце людям отдавая,

Кто верит, что горит его звезда,

Чей суд – народ, ему он присягает,

И нету выше для него суда;

Кто смерть пройдет и к людям возвратится,

Он – их поэт, они – его друзья,

И если так, товарищи, случится,

Не сомневайтесь: это снова я!

1967

Литературные споры

Спорят о славе поэты.

Критики спорят тоже.

А славе плевать на это,

Хоть лопни, хоть лезь из кожи!

В литературном храме,

Перья скрестив свои,

Поэты спорят стихами,

Критики пишут статьи.

Критики дело знают:

Локтями тесня друг дружку,

Кого в основном читают,

С тех и «снимают стружку»!

Снимают, вовсю стараются,

Лупят кого-то всласть

И сами же удивляются,

В лужу потом садясь.

Но это не вразумляет,

И вновь они ищут трещины!

Я знаю, как это бывает, —

Сам получал затрещины.

Эх, сколько ж меня склоняли!

И как же в меня палили!

Такого нагромоздили,

Самим-то понять едва ли!

И все-таки самое главное,

После как оказалось,

Да все за эту за самую,

О Господи, популярность!

Ну словно кого обманывал,

Ограбил, или подвел,

Иль, скажем, читателей сманивал

И прятал в письменный стол.

И тем, кто приходит в ярость,

Я тихо хочу сказать:

– Возьмите себе популярность

И дайте спокойно писать!

1967

Ночные огни

В простудном мраке, в сырости ночной

Горит огонь спокойно-одинокий.

Чуть-чуть печальный, трепетный такой,

Загадочный, манящий и далекий…

Он, словно Марс или живой цветок,

Таинственный и в то же время честный.

Пылающий во мраке уголек,

Кусочек чьей-то жизни неизвестной.

Огонь ли это путника в степи,

Окно ли светит? Это я не знаю.

Но кто-то там не спит теперь, не спит!

И чья-то там душа сейчас живая!

Покажется: вот сто шагов всего,

И ты укрыт от холода и ветра,

Да только вот нередко до него

Десятки и десятки километров…

Невольно представляешь, что вон там

Сидят сейчас охотники-бродяги,

Пьют чай с горячим ромом пополам

И ждут к утру перепелиной тяги.

Или, быть может, там, перед окном,

Сидит из сказки девушка с косою

И, отложив большой, тяжелый том,

Глядит во тьму с задумчивой тоскою.

Иль мать-старушка долгий, долгий срок

Сидит и ждет, когда вернутся дети,

А путник забредет на огонек —

Она теплом и путника приветит.

Или, костром пронзая синий мрак,

Влюбленные сидят в сосновой роще,

А может, все совсем, совсем не так —

И будничнее, и скучней, и проще…

И все же я люблю их! Я готов

С мальчишьих лет всегда мечтать о чуде,

Люблю огни летящих поездов —

Живые кадры чьих-то дум и судеб.

Огонь в ночи!.. Ненастье… Вязнут ноги…

Со снегом дождь… А путь далек-далек…

И что бы стало с путником в дороге,

Когда б не этот добрый огонек?!

И есть там сказка или сказки нету —

Не в этом суть. Ты верь, и ты иди!

Он как надежда, этот лучик света,

Как искра счастья где-то впереди.

Ведь счастье тоже может быть порою

Чуть-чуть не то, которого ты ждешь,

Но ты страдаешь, борешься, живешь,

Пока оно горит перед тобою.

Возможно, птицей с синими крылами

Оно должно быть вечно впереди,

И кто ответит, может быть, в пути

Вот так к нему и следует идти

И никогда не брать его руками?!

1967

Важные минуты

Беда ли это, если иногда

Бывает в жизни кто-то мягкотелым,

Доверчивым, застенчиво-несмелым, —

Беда все это или не беда?

Навряд ли это повод к обсужденью.

У всех, как говорят, своя стезя.

И все же есть минуты и мгновенья,

Когда безвольным быть уже нельзя.

Ведь ты порой и сам не замечаешь,

Как средь житейских горестей и благ

То там, то здесь кому-то уступаешь.

И вдруг однажды словно замираешь:

Тебя толкают на бесчестный шаг.

Тот шаг нередко выгоден кому-то,

Кто может все. Какой же дать ответ?

Вот и пришла та самая минута,

Чтоб встать, чтоб бросить, как гранату:

– Нет!

Весна! Планета, будто сердце, бьется.

Любовь пришла. Она к тебе летит!

Душа твоя ей в чувствах признается,

А вот язык предательски молчит.

Но милая, едва у дома встанешь,

Уже спешит проститься до утра.

И ты идешь обратно и не знаешь,

Пора признаться или не пора.

А вот сейчас, задумчиво-робка,

Она стоит и медлит почему-то.

Пора! Пришла та самая минута.

Скажи. Не то пропал наверняка!

Вы с другом в горы как-то забрались.

Стучали бодро крепкие ботинки.

Вдруг, оступившись, друг слетел с тропинки

И на скале над пропастью повис…

Судьба вдруг разом повернулась круто.

Ползти к обрыву – жизнью рисковать.

Пусть так. Смелей! Сейчас пришла минута —

Иль вместе жить, иль вместе умирать!

Года спешат, друг друга обгоняя…

Но сколько же порою там и тут,

В большом и малом людям выпадает

Решительных мгновений и минут!

О, как мы спорим, если иногда

Бывает в жизни кто-то мягкотелым,

Доверчивым, застенчиво-несмелым, —

Беда все это или не беда?

Пустяк – цена всем этим обсужденьям!

А чтоб людьми серьезно дорожить,

О них не худо было бы судить

Вот по таким минутам и мгновеньям.

1968

Я мелкой злости в жизни не испытывал

Я мелкой злости в жизни не испытывал,

На мир смотрел светло, а потому

Я ничему на свете не завидовал:

Ни силе, ни богатству, ни уму.

Не ревновал ни к радостному смеху

(Я сам, коли захочется, – смеюсь),

Ни к быстрому и громкому успеху

(И сам всего хорошего добьюсь).

Но вы пришли. И вот судите сами:

Как ни смешно, но я признаюсь вам,

Что с той поры, как повстречался с вами,

Вдруг, как чудак, завидую вещам.

Дверям, что вас впускают каждый вечер,

Настольной лампе, сделанной под дуб,

Платку, что обнимает ваши плечи,

Стакану, что коснулся ваших губ.

Вы усмехнетесь: дескать, очень странно,

Вещь – только вещь! И я согласен. Да.

Однако вещи с вами постоянно.

А я – вдали. И в этом вся беда!

А мне без вас неладно и тревожно:

То снег, то солнце чувствую в крови.

А мне без вас почти что невозможно.

Ну хоть совсем на свете не живи!

Я мелкой злости с детства не испытывал,

На мир смотрел светло, а потому

Я ничему на свете не завидовал:

Ни славе, ни богатству, ни уму.

Прошу вас: возвратите мне свободу!

Пусть будет радость с песней пополам.

Обидно ведь завидовать вещам,

Когда ты человек и царь природы!

1968

Артисты

Кто выдумал, будто бы лгут артисты!

Что в жизни порою ворчат и пьют,

А вот на сцене трезвы и чисты,

Бывают возвышенны и речисты.

Артисты ни в чем не лгут!

Не просто Пушкина иль Шекспира

Они зажжены вдохновенным словом.

Артисты на сцене и вправду Лиры,

И вправду Гамлеты и Ратмиры,

И впрямь Джульетты и Годуновы!

Душа вселенной сродни лучистой,

Где звезды разной величины.

И вот на сцене в душе артиста

Нередко ярчайшие зажжены.

Тогда почему же ярчайшие, главные,

Всю жизнь постоянно в них не горят?

Но главные, так же как буквы заглавные,

Не могут быть всюду или подряд.

Никто же не требует от атлета

Ходить со штангою на спине!

И разве мы требуем от пилота

Быть вечно в заоблачной вышине?!

И кто артистов порой осудит

За неприглаженные пути?

Артисты тоже живые люди,

А не архангелы во плоти!

Герои были светлы, а все же

Принц Гамлет умел и не воду пить…

Да и Джульетта, коль надо, тоже,

Исполнена светлой, сердечной дрожи,

Могла сто нянек перехитрить.

И если где-то в житейском мире

Артисты спорят иль вина пьют,

Средь вас без грима все те же Лиры,

Марии, Гамлеты и Ратмиры,

И вы им верьте. Они не лгут!

1968

Разные свойства

Заяц труслив, но труслив оттого,

Что вынужден жить в тревоге,

Что нету могучих клыков у него,

А все спасение – ноги.

Волк жаден скорее всего потому,

Что редко бывает сытым,

А зол оттого, что, наверно, ему

Не хочется быть убитым.

Лисица хитрит и дурачит всех

Тоже не без причины:

Чуть зазевалась – и все! Твой мех

Уже лежит в магазине.

Щука жестоко собратьев жрет,

Но сделайте мирными воды,

Она кверху брюхом тотчас всплывет

По всем законам природы.

Меняет окраску хамелеон

Бессовестно и умело.

– Пусть буду двуличным, – решает он. —

Зато абсолютно целым.

Деревья глушат друг друга затем,

Что жизни им нет без света,

А в поле, где солнца хватает всем,

Друг к другу полны привета.

Змея премерзко среди травы

Ползает, пресмыкается.

Она б, может, встала, но ей, увы,

Ноги не полагаются…

Те – жизнь защищают. А эти – мех.

Тот бьется за лучик света.

А вот – человек. Он сильнее всех!

Ему-то зачем все это?

1968

Отцы и дети

Сегодня я слово хочу сказать

Всем тем, кому золотых семнадцать,

Кому окрыленных, веселых двадцать,

Кому удивительных двадцать пять.

По-моему, это пустой разговор,

Когда утверждают, что есть на свете

Какой-то нелепый извечный спор,

В котором воюют отцы и дети.

Пускай болтуны, что хотят, твердят,

У нас же не две, а одна дорога,

И я бы хотел вам, как старший брат,

О ваших отцах рассказать немного.

Когда веселитесь вы или даже

Танцуете так, что дрожит звезда,

Вам кто-то порой с осуждением скажет:

– А мы не такими были тогда!

Вы строгою меркою их не мерьте,

Пускай. Ворчуны же всегда правы.

Вы только, пожалуйста, им не верьте, —

Мы были такими же, как и вы!

Мы тоже считались порой пижонами

И были горласты в своей правоте,

А если не очень-то были модными,

То просто возможности были не те.

Когда ж танцевали мы или бузили,

Да так, что срывалась с небес звезда,

Мы тоже слышали иногда:

– Нет, мы не такими когда-то были!

Мы бурно дружили, мы жарко мечтали.

И все же порою – чего скрывать! —

Мы в парты девчонкам мышей совали,

Дурили, скелетам усы рисовали,

И нам, как и вам, в дневники писали:

«Пусть явится в срочном порядке мать!»

И все-таки в главном, большом, серьезном

Мы шли не колеблясь, мы прямо шли,

И в лихолетье свинцово-грозном

Мы на экзамене самом сложном

Не провалились, не подвели.

Поверьте, это совсем не просто —

Жить так, чтоб гордилась тобой страна,

Когда тебе вовсе еще не по росту

Шинель, оружие и война.

Но шли ребята назло ветрам

И умирали, не встретив зрелость,

По рощам, балкам и по лесам,

А было им столько же, сколько вам,

И жить им, конечно, до слез хотелось.

За вас, за мечты, за весну ваших снов

Погибли ровесники ваши – солдаты:

Мальчишки, не брившие даже усов,

И не слыхавшие нежных слов,

Еще не целованные девчата.

Я знаю их, встретивших смерть в бою,

Я вправе рассказывать вам об этом,

Ведь сам я, лишь выживший чудом, стою

Меж их темнотою и вашим светом.

Но те, что погибли, и те, что пришли,

Хотели, надеялись и мечтали,

Чтоб вы, их наследники, в светлой дали

Большое и звонкое счастье земли

Надежно и прочно потом держали.

Но быть хорошими – значит ли жить

Стерильными ангелочками?

Ни станцевать, ни спеть, ни сострить,

Ни выпить пива, ни закурить,

Короче: крахмально белея, быть

Платочками-уголочками?!

Кому это нужно и для чего?

Не бойтесь шуметь нисколько.

Резкими будете – ничего!

И даже дерзкими – ничего!

Вот бойтесь цинизма только.

И суть не в новейшем покрое брюк,

Не в платьях, порой кричащих,

А в правде, а в честном пожатии рук

И в ваших делах настоящих.

Конечно, не дай только Бог, ребята,

Но знаю я, если хлестнет гроза,

Вы твердо посмотрите ей в глаза,

Так же, как мы смотрели когда-то.

И вы хулителям всех мастей

Не верьте. Нет никакой на свете

Нелепой «проблемы» отцов и детей,

Есть близкие люди: отцы и дети!

Идите ж навстречу ветрам событий,

И пусть вам всю жизнь поют соловьи.

Красивой мечты вам, друзья мои!

Счастливых дорог и больших открытий!

1968

Дорожите счастьем, дорожите!

Дорожите счастьем, дорожите!

Замечайте, радуйтесь, берите

Радуги, рассветы, звезды глаз —

Это все для вас, для вас, для вас.

Услыхали трепетное слово —

Радуйтесь. Не требуйте второго.

Не гоните время. Ни к чему.

Радуйтесь вот этому, ему!

Сколько песне суждено продлиться?

Все ли в мире может повториться?

Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз…

Разве будет это тыщу раз!

На бульваре освещают вечер

Тополей пылающие свечи.

Радуйтесь, не портите ничем

Ни надежды, ни любви, ни встречи!

Лупит гром из поднебесной пушки.

Дождик, дождь! На лужицах веснушки.

Крутит, пляшет, бьет по мостовой

Крупный дождь в орех величиной.

Если это чудо пропустить,

Как тогда уж и на свете жить?!

Все, что мимо сердца пролетело,

Ни за что потом не возвратить!

Хворь и ссоры временно отставьте,

Вы их все для старости оставьте.

Постарайтесь, чтобы хоть сейчас

Эта «прелесть» миновала вас.

Пусть бормочут скептики до смерти.

Вы им, желчным скептикам, не верьте —

Радости ни дома, ни в пути

Злым глазам, хоть лопнуть, – не найти!

А для очень, очень добрых глаз

Нет ни склок, ни зависти, ни муки.

Радость к вам сама протянет руки,

Если сердце светлое у вас.

Красоту увидеть в некрасивом,

Разглядеть в ручьях разливы рек!

Кто умеет в буднях быть счастливым,

Тот и впрямь счастливый человек!

И поют дороги и мосты,

Краски леса и ветра событий,

Звезды, птицы, реки и цветы:

Дорожите счастьем, дорожите!

1968

Он настоящим другом был

У парня был хороший друг,

Задорен и смешлив.

Был друг как друг, но как-то вдруг

Стал тих и молчалив.

Проведал парень: у него

Был тяжко болен сын.

– Держись! – сказал он. – Ничего,

Ведь ты же не один.

Он продал мотоцикл без слов

Какому-то дельцу.

Кровь подошла? Даешь и кровь

Курносому мальцу.

Потом, когда прибой похвал

Приветственно гудел,

Он лишь плечами пожимал,

Сердился и краснел,

Как будто людям говорил:

За что хвалить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!

Друг раз кого-то зло поддел

И, смяв, перешагнул.

И парень вспыхнул, не стерпел,

Он друга взял и вздул.

Когда же кто-то упрекал

Потом в толкучке дел,

Он лишь плечами пожимал,

Сердился и краснел,

Как будто людям говорил:

Зачем корить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!

Зимой пошли на лыжах в лес.

Вот мостик и разъезд.

Вдруг, охнув, друг упал на рельс,

А в ста шагах – экспресс!

Уж бьет прожектор по глазам!

Он к другу подлетел,

Он друга вниз столкнул, а сам

Не спрыгнул. Не успел…

Потом был час, нелегкий час,

Прощанье и венки,

И митинг, и десятки глаз,

Застывших от тоски.

В речах сказали, что герой,

Что храбро пролил кровь,

А он лежал простой-простой,

Чуть приподнявши бровь,

Как будто людям говорил:

Зачем хвалить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!..

1968

Оттепель

Звенит капель, звенит капель:

От-те-пель, от-те-пель!

Однако это не весна,

Еще январь, а не апрель.

Вчера буран, беря разбег,

Дул в лица стужей ледяной,

И было все – зима и снег,

Совсем как и у нас с тобой…

Сегодня злобная метель

Вползла под арку у ворот.

Сегодня – синяя капель

И в лужах – мир наоборот.

Сегодня – в радуге стекло

И легкий пар над мостовой.

Сегодня – временно тепло,

Совсем как и у нас с тобой…

Но долго лужам не сверкать,

Ведь это солнце и вода

С утра исчезнут без следа,

Когда мороз придет опять.

Метель, надвинув шаль на бровь,

Дохнет колючею тоской,

И все заледенеет вновь,

Совсем как и у нас с тобой…

Но сколько бы пурге ни месть

И как ни куролесит зло,

Однако у природы есть

И настоящее тепло.

Оно придет с тугим дождем,

С веселой, клейкою листвой,

Придет, швыряя гулкий гром,

И станет радостно кругом,

Совсем не как у нас с тобой…

1969

Приметы

Водя корабли, управляя ракетами,

Создав радара бессонный глаз,

Мы, как ни смешно, не расстались с приметами.

Они едва ль не в крови у нас!

Господа Бога давно отставили.

Ясно ведь сказано: нет его!

А вот приметы пока оставили.

Ведь не религия. Ничего.

И ведь смеемся же: «Предрассудки!

Глупистика, мелочи, ерунда!..»

А сами нередко, шутки-то шутки,

Без этой «глупистики» – никуда!

В школьные годы известно точно:

Не знаешь урока – держись за каблук.

Тогда не спросят. Примета прочная!

Не выпусти только каблук из рук!

Тогда ни морали, ни двойки, ни гнева.

Но только не путайся никогда:

Держись не за правый каблук, а за левый.

Возьмешься за правый – тогда беда!

А на контрольной, коль нет подковки,

Судьбу не терзай: – Пощади! Помоги! —

Есть средство: сними (наплевать, что неловко)

Башмак или туфлю с левой ноги.

Зато уж студент – в пониманье высоком,

Великий мастер насчет примет:

Он в дверь не войдет на экзамен боком

И точно отыщет «счастливый билет».

Любая примета ему, как мошка!

Он знает их лучше, чем снег в декабре.

Не говоря уж о черных кошках,

Тринадцатых числах и прочей муре.

Да что там студент! Академик, доктор,

Придя на важный доклад с утра,

Услышав: – Ни пуха и ни пера! —

Сказал аспирантке: – Идите к черту!

Артистка, народная, в сорок лет,

Текст роли выронив неосмотрительно,

Уселась в ужасе на паркет,

Роль под себя подложив предварительно.

Такая примета: наплюй на чин,

На возраст и званье! Коль роль упала —

Сядь и припомни трех лысых мужчин,

Не то обязательно жди провала.

Приметы повсюду. Просто беда.

– Куда ты идешь? – я спросил у знакомой.

– Тьфу! Ну зачем ты спросил «куда»?

Знала бы, лучше б осталась дома!

Однажды за час до выхода в море

На крейсер к старпому пришла жена

И тем всю команду повергла в горе:

На судне – женщина! Все. Хана!

И после, едва не порвав тельняшки,

Хлопцы отчаянно и упрямо

Драили палубу, дверь, медяшку —

Все, к чему прикасалась дама.

И скажем, отнюдь не открыв секрета,

Что множество самых серьезных людей

На счастье хранят амулеты-приметы:

Пуговку, слоника или монету —

Тысячи всяческих мелочей.

Зачем мы храним их? Никто не знает.

А может, и вправду тут есть секрет?

Уверенность, что ли, они вселяют

Иль в чем-то ответственность с нас снимают,

Вот эти десятки смешных примет?

Пришла, к примеру, «счастливая» дата

И мимо не кинулся черный кот,

Ты как-то спокойней идешь куда-то

И вроде веришь, что повезет…

Похвалишь что-нибудь горячо

И слышишь: – Смотри, не вышло бы сглазу!

Плюнь трижды скорее через плечо! —

И ты плюешь, как верблюд, три раза.

Что ж, пусть в чем-то наши надежды множат

Приметы – загадочная игра.

И хоть мы не очень в них верим, а все же,

Чтоб каждый ваш день был счастливо прожит,

Ни пуха вам, люди, и ни пера!

1969

Карнавал

Устав от забот, от привычного круга,

Ища хоть немного сказки,

Чтоб скрыться хотя бы на час друг от друга,

Люди придумали маски.

Ведь часто, серы до тошноты,

Будни, как клячи, топчутся,

А людям хочется красоты,

Кусочка радуги хочется!

Работай, стремись, говорят, и тогда…

Да бросьте, ну кто ж не знает,

Что счастье вовсе ведь не всегда

Каждому выпадает.

И вот, чтоб устроить волшебные встречи,

Большое путая с малым,

Люди собрали маски на вечер,

Названный карнавалом.

Здесь хилый становится богатырем,

Робкий душой – героем,

А кто-то отчаянным моряком,

Рыцарем или ковбоем.

Рожденным удачливыми, красивыми

Метаморфоз не надо.

Наверно, не очень людьми счастливыми

Придуманы маскарады…

Сегодня, хмелея, как от вина,

Можно, горя отвагой,

Смущенной Золушке у окна

Клясться плащом и шпагой.

И шутки бросьте, когда порой

Девчонка, собой не очень,

Вдруг обернется кинозвездой

Или «Царицей ночи».

Здесь можно, царский нося наряд,

На милость сменивши кару,

Вдруг подарить благосклонный взгляд

Вспыхнувшему «Корсару».

А в полночь, доверив себя письму,

Отчаянно и бесстрашно

Даже назначить свиданье ему

В саду у дворцовой башни.

Но сколько восторгами ни гори,

«Царица» все-таки знает,

Что все ее царство лишь до зари,

До первых звонков трамвая.

И завтра «Царица звездных ночей»,

Сняв свой наряд блестящий,

Станет, как прежде, в толпе людей

Скромненькой секретаршей.

Но в гуле приемной, невесть почему,

Ей все еще, то и дело,

Грезиться будет в табачном дыму

«Корсар» из шестого отдела.

Тот, что отнюдь не в нее влюблен,

Уж ей ли не знать про это!

Грохочет машинка, трещит телефон,

И требует план на весенний сезон

Начальство из кабинета.

И все-таки отзвук от сказки есть!

Начальство лишь брови вскинет

На этот царственно гордый жест,

С которым бумаги на подпись в трест

Она благосклонно примет.

А дома в комнатной тихой мгле

Ей тысячу раз приснится,

Что будни кончились на земле,

А праздник все длится, длится…

И ей, владычице звездных снов,

Подносит, склонясь несмело,

От счастья не в силах промолвить слов,

Громадный-громадный букет цветов

«Корсар» из шестого отдела.

1969

В троллейбусе

Встал троллейбус. Шум – как на вокзале!

Кто-то за милицией сходил.

– Что случилось?

– Жулика поймали!

Трешницу, мерзавец, утащил!..

– Слишком к ним уж много снисхожденья! —

Женщина воскликнула в сердцах.

А мужчина в роговых очках

Даже закурил от возмущенья.

Жулик пойман. И уже давно

Катится троллейбус по предместью.

А внутри клокочут все равно

И бурлят, как крепкое вино,

Люди с незапятнанною честью.

Жулик – дрянь. И мы, ему желая

Строгого и крепкого суда,

Все же сами что-то упускаем,

Ибо слово «совесть» понимаем

Как-то странновато иногда.

Если б вдруг грабителем был назван

Тот мужчина в роговых очках,

Он, наверно, за такую фразу

Вас мгновенно обратил бы в прах!

А ведь сам у друга одолжил

Как-то деньги, мило и культурно.

И отнюдь устроился недурно:

Взять-то взял, а возвратить «забыл».

Вор, стянувший трешницу сейчас,

Негодяй отныне и навек.

А урвавший больше в десять раз —

«Честный» и «приличный» человек!

Так уж, видно, издавна считается,

Только, если честно говорить,

Между «не отдать» и «утащить»

Разницы большой не получается.

Впрочем, дело не в одних рублях,

Не в одном стяжательстве, конечно.

А в других, «не денежных» делах

Так ли мы порою безупречны?

Женщина, что жулика кляла,

Том стихов из сумочки достала.

Как она его приобрела?

Да когда-то у друзей взяла

И, как говорится, «зачитала»…

Если тайно в магазине взять

С полки книгу – это будет кража.

А у друга взять и «зачитать» —

Тут неловко и сказать-то даже.

А скажи – и впрямь услышишь смех,

Даже вскинет брови в изумленье:

– Не вернула книгу? Вот так грех!

Тоже мне, простите, преступленье!

И подите растолкуйте ей,

Что тому хозяину, быть может,

Книга эта важного важней

И богатства всякого дороже.

Жулик пойман и под стражу взят.

Мягко мчит троллейбус по предместью…

А внутри все спорят и шумят,

И бесчестность подлую бранят

Люди с «незапятнанною честью»!..

1969

Пустые слова

Ну как это можно, не понимаю!

Просто кругом идет голова:

Все время пустые, пустые слова

Тебя, как облаком, окружают.

Цветистые, пестрые, равнодушные,

Они кувыркаются в тишине.

И ты их, словно шары воздушные,

Целыми гроздьями даришь мне.

Люди о ком-то порой говорят:

«Необязательный», «необязательная» —

Какие противные прилагательные!

Я б выбросил к черту их все подряд!

Выходит, что чуть ли не все – пустяк:

Слово дается, слово берется…

Прости, но неужто тебе вот так

И впрямь хорошо на земле живется?!

Возможно ли говорить уверенно:

«Приеду. Сделаю. Буду звонить».

Без тени сомнения говорить

И знать, что ни грамма не будет сделано!

И не смущаясь и в малой мере,

Плыть дальше, зная наверняка,

Что где-то ждут твоего звонка,

Что кто-то в твое обещание верит.

Пустые слова, пустые слова!

Фальшивые копии слов счастливых,

Красивые, словно люпин-трава,

И зло-недобрые, как крапива.

Слова: «До последних минут моих»,

«Верность», «любовь», «счастливая дата»,

Ты так легко произносишь их,

Что даже становится жутковато.

А в шатких местах у тебя готово:

«Честное слово!» Ну не смешно ли?

Зачем произносится: «Честное слово!»?

А все остальные – лживые, что ли?

Жизнь – как придуманная история,

Слова – точно мыльные пузыри.

Зачем тебе вся эта бутафория,

Ответь мне, шут тебя подери!

А впрочем, за все говорят дела,

Которых как раз-то и не бывает.

Душа, не рождающая тепла,

Только пустые слова рождает.

Но мира не будет меж мной и ими!

Пойми и на что-то одно решайся:

Или же ты расставайся с ними,

Или со мной расставайся!

1969

Эфемера Вульгарис

Серебристый огонь под сачком дрожит,

Только друг мой добыче той рад не очень:

Эфемера Вульгарис… Обычный вид.

Однодневная бабочка. Мелочь, в общем…

Что ж, пускай для коллекции в строгой раме

Не такая уж это находка. Пусть!

Только я к Эфемере вот этой самой

Как-то очень по-теплому отношусь.

Мы порой с осужденьем привыкли звать

Несерьезных людей и иные отсевки

Нарицательно: «Бабочки-однодневки».

Я б иную тут все-таки клал печать.

Мотылек с ноготок? Отрицать не будем.

И, однако, неплохо бы взять пример

С этих самых вот маленьких Эфемер

Многим крупным, но мелким душою людям.

Сколько времени тянется день на земле?

Скажем, десять часов, ну двенадцать всего-то.

Но какая борьба и какая работа

Ради этого света кипит во мгле!

Где-то в речке, на дне, среди вечной ночи,

Где о крыльях пока и мечтать забудь,

Эфемера, личинка-чернорабочий,

Начинает свой трудный и долгий путь.

Грязь и холод… Ни радости, ни покоя.

Рак ли, рыба – проглотят, того и жди.

А питанье – почти что и никакое.

Только надобно выжить любой ценою

Ради цели, которая впереди.

Как бы зло ни сложилась твоя судьба

И какие б ни ждали тебя напасти,

Не напрасны лишения и борьба,

Если все испытания – ради счастья.

И оно впереди – этот луч свободы!

А покуда лишь холод да гниль корней.

И такого упрямства почти три года,

Ровно тысяча черных и злых ночей.

Ровно тысяча! Каждая как ступень.

Ровно тысяча. Выдержать все сполна.

Словно в сказке, где «тысяча и одна…»,

Только здесь они все за один лишь день.

И когда вдруг придет он на дно реки,

Мир вдруг вспыхнет, качнется и зазвенит.

К черту! Панцири порваны на куски.

И с поверхности речки, как дым легки,

Серебристые бабочки мчат в зенит.

Вот оно – это счастье. А ну, лови!

Золотое, крылатое, необъятное.

Счастье синего неба, цветов, любви

И горячего солнца в глазах, в крови —

Семицветно-хмельное, невероятное.

– Но позвольте! – мне могут сейчас сказать. —

Кто ж серьезно такую теорию строит?

Это что же: бороться, терзаться, ждать

И за краткое счастье вдруг все отдать?

Разве стоит так жить?! – А по-моему, стоит!

Если к цели упрямо стремился ты,

И сумел, и достиг, одолев ненастья,

Встать в лучах на вершине своей мечты,

Задыхаясь от солнца и высоты,

От любви и почти сумасшедшего счастья.

Пусть потом унесут тебя ветры вдаль

В синем, искристом облаке звездной пыли…

За такое и жизни порой не жаль,

Что б там разные трусы ни говорили!

1969

Доброта

Если друг твой в словесном споре

Мог обиду тебе нанести,

Это горько, но это не горе,

Ты потом ему все же прости.

В жизни всякое может случиться.

И коль дружба у вас крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не дай ей зазря разбиться.

Если ты с любимою в ссоре,

А тоска по ней горяча,

Это тоже еще не горе,

Не спеши, не руби с плеча.

Пусть не ты явился причиной

Той размолвки и резких слов,

Встань над ссорою, будь мужчиной!

Это все же твоя любовь!

В жизни всякое может случиться.

И коль ваша любовь крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не должен ей дать разбиться.

И, чтоб после себя не корить

В том, что сделал кому-то больно,

Лучше добрым на свете быть,

Злого в мире и так довольно.

Но в одном лишь не отступай:

На разрыв иди, на разлуку,

Только подлости не прощай

И предательства не прощай

Никому: ни любимой, ни другу!

1970

Нечестный бой

На земле ничего не бывает без драк —

В прямом и любом переносном смысле.

И если пока существует так,

То пусть над людьми взвивается флаг

Честного боя и честной мысли.

Когда же бросаются вдруг гурьбой

На одного удальцы лихие,

То это такой уж нечестный бой,

Что просто диву даешься порой:

Как только живут подлецы такие?

Лупят расчетливо и умело.

И я, не колеблясь, сказать берусь,

Что только самый последний трус

Способен пойти на такое дело.

Еще бы! Ведь можно сломать любого,

Если кучей на одного.

А главное, риска же никакого!

Полное низкое торжество!

И если такой вот нечестный «бой»

Берет начало порою с детства,

То качество это идет в наследство

И людям с седеющей головой.

Что ж, кулаков тут, пожалуй, нету.

Здесь все бескровно на первый взгляд.

И все же хоть тут и не бьют кастетом,

Но ребра не меньше порой трещат.

И здесь, не в проулке, а в светлом зданье,

Где пальцем не тронет тебя никто,

Все тихо и мирно. Идет собранье.

И вдруг – что-то явно пошло не то…

Выходит один, и другой, и третий,

И разом вдруг кучей на одного!

Слова их то плети, то хитрые сети,

Попробуй осмыслить, найтись, ответить,

Подчас и не выдавишь ничего!

Один растерялся, а те и рады,

И громоздят этажи из лжи.

Ведь сговорились же явно, гады.

А вот попробуй-ка, докажи!

Вина? Да вины-то подчас и нету!

Какая-то мелочь. Но суть не в том.

Им надо сломать его, сжить со света,

И лупит с трибуны за громом гром!

Есть в жизни хорошее слово: спайка.

Мы с детства привыкли хранить его.

Но если кучей на одного,

То это не спайка уже, а шайка!

И среди черт не весьма красивых,

Что прячутся где-то в душевной мгле,

Эта – из самых, увы, трусливых,

Из самых подленьких на земле!

1970

«Люблю я собаку за верный нрав…»

Люблю я собаку за верный нрав.

За то, что, всю душу тебе отдав,

В голоде, в холоде или разлуке

Не лижет собака чужие руки.

У кошки-дуры характер иной.

Кошку погладить может любой.

Погладил – и кошка в то же мгновенье,

Мурлыча, прыгает на колени.

Выгнет спину, трется о руку,

Щурясь кокетливо и близоруко.

Кошке дешевая ласка не стыдна,

Глупое сердце недальновидно.

От ласки кошачьей душа не согрета.

За крохи немного дают взамен:

Едва лишь наскучит мурлыканье это —

Встанут и сбросят ее с колен.

Собаки умеют верно дружить,

Не то что кошки – лентяйки и дуры.

Так стоит ли, право, кошек любить

И тех, в ком живут кошачьи натуры?!

1958

Стихи о дружбе

Мы не зря считаемся друзьями,

Вместе каждый вздох и каждый шаг,

Вечно жили общими делами,

Только нынче стало между нами

Что-то где-то, видимо, не так…

Спору нет: знакомых в мире много.

Их теряют и находят вновь.

Ну, а дружба, дружба, как любовь, —

Это двухколейная дорога.

Через годы и десятки встреч

Ей бежать стремительно по свету.

И никто не вправе пересечь

Или оборвать дорогу эту.

Это так. Но, знаешь, иногда

Что-то горько душу затуманит.

Коль скалу песчинка перетянет —

Это ведь, пожалуй, ерунда.

Знаешь сам, как я на дружбу прочен:

Что случись – я рядом в тот же час.

Но порой вдруг ты мне нужен очень,

Я звоню, тревожно-озабочен.

– Хорошо, – ты скажешь, – я сейчас!

А потом опять снимаешь трубку:

– Извини, брат, но спешу к другим… —

Так и не пойму я, в чем тут штука:

То ли рюмка где-то, то ли юбка,

То ли новый заграничный фильм.

Дело тут, наверно, не в обиде.

Я могу понять и то и се,

Но, в беде порою друга видя,

Я, наверно, плюнул бы на все!

Знаешь, все не так уж в мире сложно,

Как иные думают, скользя.

Как в любви есть и «нельзя», и «можно»,

Так есть в дружбе «можно» и «нельзя».

Можно спорить, можно ошибаться,

Горячиться, ссориться порой,

Но нельзя душою отстраняться,

Как нельзя ни разу поступаться

Ни любовью общей, ни враждой.

В жизни глупо вздорничать и важничать,

Но не доходить ведь до того,

Чтобы хлебосолить или бражничать

С недругами друга своего.

Что-то тут не очень настоящее,

Что-то от размолвок и разлук,

Что-то, брат, совсем неподходящее

К слову «друг» и пониманью «друг».

Мы с тобой в пути уже давно,

Было все, но только больше светлого.

И сейчас я не писал бы этого,

Если б сердцу было все равно.

Дружба – не апрельская вода.

Здесь зима с теплом не совмещаются,

И потери тут не возмещаются,

«Да» и «нет» здесь только навсегда!

И ничто тут не приходит вновь,

Потому что дружба – это много,

Потому что дружба, как любовь, —

Это двухколейная дорога!

1970

О скверном и святом

Что в сердце нашем самое святое?

Навряд ли надо думать и гадать.

Есть в мире слово самое простое

И самое возвышенное – Мать!

Так почему ж большое слово это,

Пусть не сегодня, а давным-давно,

Но в первый раз ведь было кем-то, где-то

В кощунственную брань обращено?

Тот пращур был и темный, и дурной

И вряд ли даже ведал, что творил,

Когда однажды взял и пригвоздил

Родное слово к брани площадной.

И ведь пошло же, не осело пылью,

А поднялось, как темная река.

Нашлись другие. Взяли, подхватили

И понесли сквозь годы и века…

Пусть иногда кому-то очень хочется

Хлестнуть врага словами, как бичом,

И резкость на язык не только просится,

А в гневе и частенько произносится,

Но только мать тут все-таки при чем?

Пусть жизнь сложна, пускай порой сурова,

И все же трудно попросту понять,

Что слово «мат» идет от слова «мать»,

Сквернейшее от самого святого!

Неужто вправду за свою любовь,

За то, что родила нас и растила,

Мать лучшего уже не заслужила,

Чем этот шлейф из непристойных слов?!

Ну как позволить, чтобы год за годом

Так оскорблялось пламя их сердец?!

И сквернословам всяческого рода

Пора сказать сурово наконец:

Бранитесь или ссорьтесь как хотите,

Но не теряйте звания людей:

Не трогайте, не смейте, не грязните

Ни имени, ни чести матерей!

1970

«Микрофонные» голоса

Улыбка, открытые плечи.

Сказочные ресницы.

Шумный эстрадный вечер,

На сцене поет певица.

Голос, раздвинув стены,

Рушится лавой снежной.

И хоть он ничуть не нежный,

Но мощный зато отменно.

И вдруг нелепая штука

(Ну, надо же так случиться!):

Рот открывает певица —

И… никакого звука!

В каком-то смешном молчанье —

Движения губ и рук.

Словно на телеэкране,

Если выключить звук.

Зал охнул и рассмеялся.

– В чем дело? – А весь «пассаж»

Техникой объяснялся:

Взял микрофон и сломался,

Сломался, да и шабаш!

А у певицы этой

(В том-то и весь секрет!)

Есть все: и страсть, и браслеты,

И платье броского цвета,

Вот голоса только нет…

Забавно? Да нет, не очень!

Что ж будет в конце концов?

И сколько же, между прочим,

Сейчас вот таких певцов!

Давно ль были главным не волосы,

Не жест и не цвет лица.

Певец начинался с голоса.

Нет голоса – нет певца!

И вдруг откуда-то выплыли

На сцену с недавних пор

Какие-то сиплые, хриплые,

Ну, словно как на подбор!

Выходят непринужденно

И, безголосье скрывая,

Пищат, почти припадая

К спасительным микрофонам.

Знаю: есть исключения,

Но я сегодня отставил их.

Речь мы ведем о правилах,

И я говорю о пении.

Неужто поздно иль рано

Голоса трель соловьиную

Заменит стальная мембрана,

Вопящая по-ослиному?!

Пусть в конвульсивном вое

Хрипят безголосо где-то.

А нам для чего такое?

У нас-то откуда это?!

И разве же это дело —

Жужжать в микрофон шмелями?

Неужто же оскудела

Земля моя соловьями?

Такими, что разом кинут

В тоску тебя и в веселье,

Душу из тела вынут

И в сердце дохнут метелью!

Да чтоб жило горение,

Дающее чудеса,

К чертям безголосое пение,

Да здравствуют голоса!

1970

Счастливый человек

Кто и каков счастливый человек?..

Я лично так бы на вопрос ответил:

Счастливец тот, кто получил навек

Две песни – две любви на белом свете.

Не надо шуток и «уймитесь, страсти»!

Не двоеженство. Не об этом речь.

Да, две любви. И каждую сберечь —

Как раз и будет настоящим счастьем!

Нет, далеко не все и не всегда

Могли б сказать: «Люблю свою работу.

Готов трудиться до седьмого пота

И счастлив от любимого труда!»

И я уверен, даже твердо знаю,

Что в этой самой светлой из страстей

Есть что-то от любви к родному краю,

К своим друзьям и к Родине своей.

Но как моря не могут жить без рек,

Как без дождей земля оскудевает,

Так без любви сердечной человек

Духовно в чем-то все же прозябает.

Не зря о ней и пишут, и поют,

Не зря о ней так радостно мечтается.

И как ни славен человечий труд,

А нежность все же нежностью останется.

Тут ни замен и ни сравнений нет.

Не будем путать двух прекрасных миссий.

Да и народ рождается на свет

Не от ученых формул и трансмиссий.

Да, две любви в одном рукопожатье,

Как два крыла, берущие разбег.

Иначе говоря – любовь в квадрате.

И кто обрел их – по моим понятьям,

Счастливейший на свете человек!

1971

«И что же это в людях за черта…»

И что же это в людях за черта:

Сердечность, что ли, ценят нынче дешево?

Ну сколько ты ни делаешь хорошего,

В ответ тебе – ну просто ни черта!

Хороших душ достаточно у нас,

Но как-то так частенько получается,

Что всех теплее тот и улыбается,

Кому ты нужен попросту сейчас.

А сделаешь хорошее ему —

И кончено! Как будто отрубил.

Теперь уже ты больше ни к чему,

И он тебя почти и позабыл.

И как-то сразу горько оттого,

Что сам себя ты вроде обманул.

Кому-то взял и душу распахнул —

И в общем, неизвестно для чего!

Так стоит ли для этих или тех,

Как говорится, расшибаться в прах?!

Не лучше ль плюнуть попросту на всех

И думать лишь о собственных делах?

Вот именно: души не волновать,

Жить для себя, неслышно, как скупец.

Слегка черстветь и что-то наживать,

Но если так вот свинством обрастать,

То ведь начнешь же хрюкать, наконец!

Нет, все равно оно не пропадет —

Однажды совершенное добро.

Как не ржавеет в мире серебро,

Так и оно когда-то да сверкнет.

И ты, идя среди добра и зла,

Не одинок в отзывчивой судьбе.

Признайся сам: ведь добрые дела

Когда-то кто-то делал и тебе.

Ведь коли жить и сердцем не скудеть,

Познаешь все: и радости, и снег.

Но если ты – хороший человек,

То стоит ли об этом сожалеть?!

1971

Клейкие руки

Сколько рук мы в жизни пожимаем,

Ледяных и жарких, как огонь!

Те мы помним, эти – забываем,

Но всегда ль, где надо, ощущаем,

Что пожали «клейкую ладонь»?

Руки эти вроде бы такие,

Как у всех. Но к пальцам этих рук

Липнет все: предметы дорогие

И совсем дешевые, любые.

Руки-щуки, даже хуже щук.

Надо ли греметь о них стихами?

Может, это проза, ерунда?

Надо, надо! Ибо вместе с нами

Руки эти всюду и всегда.

Очень надо! Потому что нету

Ничего, наверное, подлей,

Чем лишенный запаха и цвета

Этот самый ядовитый клей.

На полях, на фабриках, в науке,

Рядом с жизнью честной и прямой,

Липкие и подленькие руки

Вечно прячут что-то за спиной.

И отнюдь как будто бы не воры,

Скажешь так – презреньем обольют,

А ведь тащат, а ведь прут и прут

Все, что скрыто от чужого взора.

Посмотрите только: что же это?

Вроде бы по крохам тут и там:

Овощи, продукты, сигареты,

Лаки, пряжа, плитка для паркета —

Так и липнут к этим вот рукам.

Прут со строек плинтусы и доски!

Без зазренья совести берут

Краски, гвозди, ящики с известкой.

Дай им денег да стакан «Московской»,

И фундамент, кажется, упрут!

Клейкие, пронырливые руки!

Как сыскать спасения от них?!

И в литературе, и в науке

Тащат строчки, мысли. Эти «щуки»

Во сто крат зубастее речных.

У себя – кощеевское царство:

За копейку слопают живьем.

Вот иное дело – государство.

Тут – раздолье! Наберись нахальства

И тащи. Не жалко, не свое!

А ведь в целом это – миллионы!

Это спирта целая Ока,

Тонны рыбы, Эльбрусы капрона,

Айсберги бетона и картона,

Горы хлеба, реки молока!

И пока от житницы Отчизны

Этих рук, как псов, не отогнать,

О какой там распрекрасной жизни

Можно говорить или мечтать?

Кто-то скажет с удивленным взглядом:

– Ну о чем тут, извините, речь?

Есть закон, милиция…

– Не надо!

Этим зла под корень не пресечь!

– Нет, – скажу я, – дорогие люди,

Зло это подвластно только нам.

Ничего-то доброго не будет,

Если каждый резко не осудит

И не хлопнет где-то по рукам.

Вот по тем, что хапают и прячут.

Чтоб отсохли, к черту, как одна!

Ничего, что трудная задача.

Мы ее осилим, а иначе

Грош нам всем, товарищи, цена!

1971

Раздумье о подлецах

Прожив совсем не долгий век,

Скончался славный человек,

Из тех, о ком скорбят друзья,

Кого забыть нельзя.

Он честным был, любил шутить,

Хоть бед знавал немало.

Умел работать, петь, любить,

Такому б только жить да жить!

И вот его не стало…

Хороший по земле пройдет,

Глядишь, уж нет его.

А вот мерзавец – тот живет,

Мерзавцу – ничего!

Мерзавец, он везуч, как черт,

Легки его дела:

Он даже тем, наверно, горд,

Что мать не сделала аборт

Да плюс к тому, как высший сорт,

В рубашке родила.

Таким и впредь во всем везет,

От службы и до карт.

Ни хворь, ни черт их не берет,

Ни гром и ни инфаркт!

Шучу, конечно. Впрочем, я

Подумал вот о чем:

Что, может, где-то мы, друзья,

Их сами бережем?!

Рукою машем – наплевать!

Мол, наша хата с краю.

А тем, кому бы руку дать,

И там, где надо помогать,

Идем, не помогая.

И вот, прожив недолгий век,

Скончался славный человек,

Из тех, о ком скорбят друзья,

Кого забыть нельзя.

Его никто не убивал,

Не бил ничем в лицо,

Но сколько он переживал

И сколько раз порой страдал

От разных подлецов!

Они, как филины, впотьмах,

Не жди, не пощадят,

И душу вымотают в прах,

И жизнь укоротят!

Неужто мутная волна

Зальет нам яркий свет?

И станет жизнь скучным-скучна,

И станет жизнь темным-темна,

И я отвечу: – Нет!

Настанет день в конце концов,

Когда увидят люди

Среди музейных образцов

Последнего из подлецов

В запаянном сосуде.

Он будет нужен для того,

Чтоб жизнь не стала гаже,

Чтоб все смотрели на него

И сплевывали даже!

Чтоб различали мрак и свет

Они в сердцах своих

И чтоб возник иммунитет

На много-много сотен лет

От подлости у них!

1971

Ах, как все относительно в мире этом!

Ах, как все относительно в мире этом!..

Вот студент огорченно глядит в окно,

На душе у студента темным-темно:

«Запорол» на экзаменах два предмета…

Ну а кто-то сказал бы ему сейчас:

– Эх, чудила, вот мне бы твои печали!

Я «хвосты» ликвидировал сотни раз,

Вот столкнись ты с предательством милых глаз —

Ты б от двоек сегодня вздыхал едва ли!

Только третий какой-нибудь человек

Улыбнулся бы: – Молодость… Люди, люди!..

Мне бы ваши печали! Любовь навек…

Все проходит на свете. Растает снег,

И весна на душе еще снова будет!

Ну а если все радости за спиной,

Если возраст подует тоскливой стужей

И сидишь ты беспомощный и седой —

Ничего-то уже не бывает хуже!

А в палате больной, посмотрев вокруг,

Усмехнулся бы горестно: – Ну, сказали!

Возраст, возраст… Простите, мой милый друг,

Мне бы все ваши тяготы и печали!

Вот стоять, опираясь на костыли,

Иль валяться годами (уж вы поверьте),

От веселья и радостей всех вдали, —

Это хуже, наверное, даже смерти!

Только те, кого в мире уж больше нет,

Если б дали им слово сейчас, сказали:

– От каких вы там стонете ваших бед?

Вы же дышите, видите белый свет,

Нам бы все ваши горести и печали!

Есть один только вечный пустой предел…

Вы ж привыкли и попросту позабыли,

Что, какой ни достался бы вам удел,

Если каждый ценил бы все то, что имел,

Как бы вы превосходно на свете жили!

1971

Клеветники

Я не знаю, ну что это в нас такое

И какой это все приписать беде?

Только слыша подчас про людей дурное,

Мы легко соглашаемся, а порою

Даже верим заведомой ерунде.

И какой все нелепою меркой мерится.

Вот услышит хорошее человек,

Улыбнется: как видно, не очень верится,

А плохое запомнит почти навек.

То ль кому-то от этого жить острее,

То ли вправду не ведают, что творят,

Но, чем сплетня обиднее и глупее,

Тем охотней и дольше ее твердят.

А раз так, то находятся «мастера»,

Что готовы, используя глупость эту,

Чье-то имя, поддев на конец пера,

Очернить и развеять потом по свету.

И ползут анонимки, как рой клопов,

В телефонные будки, на почты, всюду,

Чтоб звонками и строчками лживых слов

Лицемерить и пакостить, как иуды!

Но всего удивительней, может статься,

Что встречаются умные вроде люди,

Что согласны копаться и разбираться

В той, плевка-то не стоящей даже груде!

А «жучки-душееды» того и ждут:

Пусть покрутится, дескать, и пусть попляшет!

Сколько крови попортит, пока докажет,

Говоря фигурально, «что не верблюд»!

А докажет – не важно! Не в том секрет.

Все ведь было разыграно «честь по чести»!

И нередко свой прежний авторитет

Человек получает с инфарктом вместе…

А порою, как беженец на пожарище,

Он стоит и не знает: с чего начать?

Гром затих, только силы откуда взять?

Нет, нельзя и неправильно так, товарищи!

Пусть умел и хитер клеветник подчас

И на хвост наступить ему часто сложно,

Только дело в конечном-то счете в нас,

И бороться с мерзавцами все же можно!

Коли сплетня шмелем подлетит к плечу,

Не кивай, а отрежь, как ножом: – Не верю!

Нет, не то чтоб: «подумаю» и «проверю»…

А: – Не верю, и кончено. Не хочу!

А случилось письмо тебе развернуть,

Где коварства – преподлое изобилие,

Ни обратного адреса, ни фамилии,

Плюнь, порви и навеки о нем забудь!

Если ж вдруг в телефонные провода

Чей-то голос ехидное впустит жало,

Ты скажи ему: – Знаешь иди куда? —

И спокойно и тихо пошли туда,

Где хорошего, в общем-то, очень мало…

И, конечно же, если мы неустанно

Будем так вот и действовать всякий раз,

То без пищи, без подленького тумана

Все подонки, как черные тараканы,

Перемрут как один, уверяю вас!

1971

«Ах, как мы нередко странны бываем…»

Ах, как мы нередко странны бываем!

Ну просто не ведаем, что творим:

Ясность подчас ни за что считаем,

А путаность чуть ли не свято чтим.

Вот живет человек, как игрок без правил,

Взгляды меняя, как пиджаки.

То этой дорогой стопы направил,

То эту дорогу уже оставил,

И все получается. Все с руки.

С усмешкой поигрывая словами,

Глядит многозначаще вам в глаза.

Сегодня он с вами, а завтра с нами,

Сегодня он – «против», а завтра – «за».

И странно: знакомые не клеймят

Такие шатания и болтания.

Напротив, находятся оправдания.

– Сложность характера, – говорят.

Вот и выходит, что все идет:

Оденется пестро – оригинален.

Ругает политику – смелый парень!

Похвалит политику – патриот!

Противоречив? Ну и что ж такого —

Молодо-зелено. Ерунда!

А брякнет скандальное где-то слово —

Мы рядом же. Выправим. Не беда!

И вот все с ним носятся, все стараются,

А он еще радостнее шумит.

Ему эта «сложность» ужасно нравится,

Кается снова и вновь грешит.

И ладно б так только в живых общениях,

Но сколько бывает и в наши дни

В науке, пьесах, стихотворениях

Пустой и надуманной трескотни.

Когда преподносят нам вместо симфонии

Какой-то грохочущий камнепад,

Вы удивляетесь: – Где же симфония?

Это же дикая какофония!

– Нет, сложная музыка, – говорят.

А если вы книгу стихов возьмете,

Где слов сумбурный водоворот,

Где рифмы вопят на надрывной ноте,

То вы лишь затылок рукой потрете:

– О чем они? Шут их не разберет!..

Стихи словно ребус. Стихи – загадки.

Все пестро, а мыслей-то никаких!

Не надо терзать себя. Все в порядке.

Это «новаторство», «сложный стих».

А тот, кто себя знатоком считает,

Чтоб вдруг не сказали, что он глупец,

Хоть ничего-то не понимает,

Но все-таки с важным лицом кивает

И шепчет: – Вот здорово! Молодец!

«Сложное творчество», «смелый гений»,

«Сложный характер»… И так во всем!

Не часто ли мы по душевной лени

И сами на эти крючки клюем?

Ведь если типичнейшего нуля

За что-то яркое принимают,

Не слишком ли это напоминает

Сказку про голого короля?!

И почему простота в общенье

И в смелых суждениях прямота —

Самое сложное из мышлений,

Самое светлое из общений

Порою не ценятся ни черта?!

И сколько же жалкая ординарность

Будет прятаться с юных лет

За фразами «сложность», «оригинальность»

И ненавидеть принципиальность,

Как злые сычи ненавидят свет?!

Нельзя, чтоб в петушьем наряде серость

Шумела, задириста и пуста.

Не в этом, товарищи, наша зрелость, —

Пусть царствуют ум, красота и смелость,

А значит – ясность и простота!

1971

Вечное заключение

За кровь, за тягчайшие преступления

Во многих странах с древнейших пор

Осужденным выносится приговор:

«Пожизненно. Вечное заключение!»

Рассудком многие соглашаются:

– Конечно, убийца – не человек! —

А сердцем все-таки ужасаются:

– Ведь жуткое дело: тюрьма – навек!

Проснулся и видишь: черно и четко

На фоне неба без чувств и слов

Неколебимо стоит решетка —

И так до последних твоих часов!

Все верно. Но где наши все сомненья,

Когда вдруг нарядную детвору

Ведем мы в ближайшее воскресенье

В зверинец на шумное развлеченье,

Плотно заправившись поутру?!

Как славно веселой шагать походкой,

Дорожки знакомы, не в первый раз!

А слева и справа – одни решетки,

Дорожки опять и опять решетки

И сотни безмолвных зверячьих глаз…

И, если лукавство отбросить прочь,

Нетрудно сказать, расставляя точки:

Что клетки – такие же одиночки,

Вот именно – камеры-одиночки,

Где мучатся звери и день и ночь.

А нам зачастую и невдомек,

Что вот оно – «вечное заключение».

Причем без малейшего преступления,

Откуда дорога лишь под «бугорок».

Нет, люди! Чтоб мир был не так суров

И стали сердечней у нас наследники,

Да здравствуют добрые заповедники,

Без всяких решеток и без замков!

А душам, где холод не так и редок,

Пускай же приснятся во сне не раз

Десятки безмолвных зверячьих глаз,

Глядящих с укором сквозь прутья клеток.

1976

Долголетие

Как-то раз появилась в центральной газете

Небольшая заметка, а рядом портрет

Старика дагестанца, что прожил на свете

Ровно сто шестьдесят жизнерадостных лет!

А затем в тот заоблачный край поднялся

Из ученых Москвы выездной совет,

Чтобы выяснить, чем этот дед питался,

Сколько спал, как работал и развлекался

И знавал ли какие пороки дед?

Он сидел перед саклей в густом саду,

Черной буркой окутав сухие плечи:

– Да, конечно, я всякую ел еду.

Мясо? Нет! Мясо – несколько раз в году.

Чаще фрукты, лаваш или сыр овечий.

Да, курил. Впрочем, бросил лет сто назад.

Пил? А как же! Иначе бы умер сразу.

Нет, женился не часто… Четыре раза…

Даже сам своей скромности был не рад!

Ну, случались и мелочи иногда…

Был джигитом. А впрочем, не только был. —

Он расправил усы, велики года,

Но джигит и сейчас еще хоть куда,

Не растратил горячих душевных сил.

– Мне таких еще жарких улыбок хочется,

Как мальчишке, которому шестьдесят! —

И при этом так глянул на переводчицу,

Что, смутясь, та на миг отошла назад.

– Жаль, вот внуки немного меня тревожат.

Вон Джафар – молодой, а кряхтит, как дед.

Стыдно молвить, на яблоню влезть не может,

А всего ведь каких-то сто десять лет!

В чем секрет долголетья такого, в чем?

В пище, воздухе или особых генах?

И, вернувшись в Москву, за большим столом,

Долго спорил совет в институтских стенах.

Только как же мне хочется им сказать,

Даже если в том споре паду бесславно я:

– Бросьте, милые, множить и плюсовать,

Ведь не в этом, наверно, сегодня главное!

Это славно: наследственность и лаваш,

Только верно ли мы над проблемой бьемся?

Как он жил, этот дед долголетний ваш?

Вот давайте, товарищи, разберемся.

Год за годом он пас на лугах овец.

Рядом горный родник, тишина, прохлада…

Шесть овчарок хранили надежно стадо.

Впрочем, жил, как и дед его и отец.

Время замерло. Некуда торопиться.

В небе чертит орел не спеша круги.

Мирно блеют кудрявые «шашлыки»,

Да кричит в можжевельнике чибис-птица.

В доме тихо… Извечный удел жены:

Будь нежна и любимому не перечь

(Хорошо или нет – не об этом речь),

Но в семье никогда никакой войны.

Что там воздух? Да разве же в нем секрет?

Просто нервы не чиркались вроде спичек.

Никакой суеты, нервотрепок, стычек.

Вот и жил человек полтораста лет!

Мы же словно ошпарены навсегда,

Черт ведь знает, как сами к себе относимся!

Вечно мчимся куда-то, за чем-то носимся,

И попробуй ответить: зачем, куда?

Вечно встрепаны, вечно во всем правы,

С добродушьем как будто и не знакомы,

На работе, в троллейбусе или дома

Мы же часто буквально рычим, как львы!

Каждый нерв как под током у нас всегда.

Только нам наплевать на такие вещи!

Мы кипим и бурлим, как в котле вода.

И нередко уже в пятьдесят беда:

То инфаркт, то инсульт, то «сюрприз» похлеще.

Но пора уяснить, наконец, одно:

Если нервничать вечно и волноваться,

То откуда же здесь долголетью взяться?!

Говорить-то об этом и то смешно!

И при чем тут кумыс и сыры овечьи!

Для того чтобы жить, не считая лет,

Нам бы надо общаться по-человечьи.

Вот, наверное, в чем основной секрет!

И когда мы научимся постоянно

Наши нервы и радости сберегать,

Вот тогда уже нас прилетят изучать

Представители славного Дагестана!

1971

Читатели и приятели

Звонит знакомый: – Слушай, поздравляю!

Я слышал, брат, сейчас один доклад.

Тебя всех больше по стране читают,

И цифра там гигантская такая,

Ну, будь здоров, и я ужасно рад!

Я тоже рад. И все-таки невольно

Вздохнул тайком. Бесспорно, это честь.

Смешно мне быть, наверно, недовольным!

И все же стрелы тоже где-то есть…

Уж мне ль не знать моих «доброжелателей»!

Ну до чего ж парадоксально это:

Чем больше у меня друзей-читателей,

Тем меньше у меня друзей-поэтов.

Нет, ей-же-богу, просто глуповато

Дружить и тайно хмуриться в тиши!

Вот классики умели же когда-то

Приветствовать друг друга от души.

По-дружески, по-братски, по-отцовски

Талант таланту радостно внимал:

Ведь целовал же Пушкина Жуковский

И Гоголя Белинский обнимал!

«Пример, – мне скажут, – правильно, хорош!

Давно ли вы на Пушкина похожи?»

Я вовсе не о том, товарищ «ерш»,

Конечно, я не Пушкин, ну так что ж, —

Но и вокруг не Лермонтовы тоже!

Когда ж народа светлое признание

Кому-то портит ненароком кровь,

То это тоже вроде испытания

На искренность, на дружбу и любовь.

А если так, то не о чем печалиться,

Пусть тает круг. Не станем унывать!

Все умные и честные – останутся.

А на врагов мне просто наплевать!

1972

Стихи о чести

О нет, я никогда не ревновал,

Ревнуют там, где потерять страшатся.

Я лишь порою бурно восставал,

Никак не соглашаясь унижаться.

Ведь имя, что ношу я с детских лет,

Не просто так снискало уваженье.

Оно прошло под заревом ракет

Сквозь тысячи лишений и побед,

Сквозь жизнь и смерть, сквозь раны и сраженья.

И на обложках сборников моих

Стоит оно совсем не ради славы.

Чтоб жить и силой оделять других,

В каких трудах и поисках каких

Все эти строки обретали право.

И женщина, что именем моим

Достойно пожелала называться,

Клянусь душой, обязана считаться

Со всем, что есть и что стоит за ним!

И, принимая всюду уваженье,

Не должно ей ни на год, ни на час

Вступать в контакт с игрою чьих-то глаз,

Рискуя неизбежным униженьем.

Честь не дано сто раз приобретать.

Она – одна. И после пораженья

Ее нельзя, как кофту, залатать

Или снести в химчистку в воскресенье.

Пусть я доверчив. Не скрываю – да!

Пусть где-то слишком мягок, может статься.

Но вот на честь, шагая сквозь года,

Ни близким, ни далеким никогда

Не разрешу и в малом покушаться!

Ведь как порой обидно сознавать,

Что кто-то, ту доверчивость встречая

И доброту за слабость принимая,

Тебя ж потом стремится оседлать.

И потому я тихо говорю,

Всем говорю – и близким, и знакомым:

Я все дарю вам – и тепло дарю,

И доброту, и искренность дарю,

Готов делиться и рублем, и домом.

Но честь моя упряма, как броня.

И никогда ни явно, ни случайно

Никто не смеет оскорбить меня

Ни тайным жестом и ни делом тайным.

Не оттого, что это имя свято,

А потому, и только потому,

Что кровь поэта и стихи солдата,

Короче: честь поэта и солдата

Принадлежит народу одному!

1972

Лебединая песня

Может, есть предначертанье где-то

В том, что, как далекая звезда,

Скульпторы, художники, поэты

Вспыхнут вдруг неповторимым светом,

Прежде чем погаснуть навсегда.

И поэма та или картина,

Может статься, исстари была

Чем-то вроде песни лебединой

На границе стужи и тепла.

Станешь, нет ли оттого известней,

Но важнее не было в судьбе,

Чем проститься лучшей своей песней

С тем, что было дорого тебе.

Я ж и сам, наверное, не знаю

Взятых рубежей, когда порой,

Радуясь, волнуясь и страдая,

Завершаю труд очередной.

Выйдет книга – и бывает ясно,

Что не зря звенела голова,

Что кипел душою не напрасно:

Люди пишут теплые слова!

А статьи то колют, то кусают.

Что ж, дела не так уж и плохи!

Недруги, они ведь понимают,

И уж коли стрелами пронзают,

Значит, пишешь крепкие стихи!

И тогда вдруг на мгновенье где-то

Дунет в сердце ветер-снеговей,

Ну, а что, как будет книга эта

Песней лебединою моей?!

Но затем спрошу: – А ну-ка, милый,

Подсчитай-ка, если не секрет:

Все ли ты исчерпал свои силы? —

И отвечу сам: – Конечно, нет!..

Я еще покуда подышу,

Ибо завтра крепче напишу!

1972

Дайте спокойствие человеку!

Странною жизнью живет человек:

Чуть ли не всем овладел на свете!

Только и слышишь: «Атомный век,

Квантовый век, электронный век,

Плазма, космическое столетье».

Но вместо того, чтобы день за днем

Чувствовать радости обновленья,

Мы словно бы нервно всегда живем

Под током высокого напряженья.

Ну разве когда-нибудь было так,

Чтоб земли хоть раз расцвели содружьем,

Чтоб кто-то нигде не звенел оружьем

И злобой не тлел никакой очаг?!

А хочется, хочется, чтоб года

Мирно, как звезды, смотрелись в реку.

Нельзя нервотрепками жить всегда,

Дайте спокойствие человеку!

Нет, не спокойствие равнодушья,

А ясность и радостные волненья.

Ведь горькие, нервные напряженья

Хуже порой любого удушья.

Как мы страдаем от разных ссор,

Срываемся, грубо браним кого-то.

Резкое слово же, как топор,

Порой вдруг навек отсекает что-то.

Когда же мы сможем остановить

Стычек и распрей дурную вьюгу?

Нельзя с нервотрепками вечно жить

И укорачивать жизнь друг другу!

Нельзя ни позволить, ни допустить,

Чтоб ради справки или решенья

Чинуши, которых не прошибить,

Могли посетителя доводить

Почти до полного исступленья.

Нельзя, чтоб на улицах и балконах

Гремели, сомкнуть не давая глаз,

«Спидолы», гитары, магнитофоны,

Чтоб где-то в бутылочном перезвоне

Плясала компания в поздний час.

Неужто должны и теперь кварталы

Трястись под тяжелый трамвайный гром?

И люди, с работы придя устало,

Обязаны слушать, как самосвалы

Ревут неистово за окном?!

То громом, то шумом, то злостью фраз

Как же мы нервы друг другу гложем.

Нет, как-то не так мы живем подчас,

Честное слово, не так, как можем!

Не десять ведь жизней дается нам,

И надо сказать и себе, и веку:

Долой нервотрепку ко всем чертям,

Дайте спокойствие человеку!

1972

В кафе

Рюмку коньячную поднимая

И многозначаще щуря взор,

Он вел «настоящий мужской разговор»,

Хмельных приятелей развлекая.

Речь его густо, как мед, текла

Вместе с хвастливым смешком и перцем.

О том, как, от страсти сгорев дотла,

Женщина сердце ему отдала,

Ну и не только, конечно, сердце…

– Постой, ну а как вообще она?.. —

Вопросы прыгали, словно жабы.

– Капризна? Опытна? Холодна?

В общих чертах опиши хотя бы!

Ах, если бы та, что от пылких встреч

Так глупо скатилась к нелепой связи,

Смогла бы услышать вот эту речь,

Где каждое слово грязнее грязи!

И если б представить она могла,

Что, словно раздетую до булавки,

Ее поставили у стола

Под взгляды, липкие, как пиявки.

Виновна? Наверно. И тем не менее

Неужто для подлости нет границ?!

Льется рассказ, и с веселых лиц

Не сходит довольное выражение.

Вдруг парень, читавший в углу газету,

Встал, не спеша подошел к столу,

Взял рассказчика за полу

И вынул из губ его сигарету.

Сказал: – А такому вот подлецу

Просто бы голову класть на плаху! —

И свистнул сплеча, со всего размаху

По злобно-испуганному лицу.

Навряд ли нужно искать причины,

Чтоб встать не колеблясь за чью-то честь.

И славно, что истинные мужчины

У нас, между прочим, пока что есть!

1972

Литературным недругам моим

Мне просто жаль вас, недруги мои.

Ведь сколько лет, здоровья не жалея,

Ведете вы с поэзией моею

Почти осатанелые бои.

Что ж, я вам верю: ревность – штука злая,

Когда она терзает и грызет,

Ни темной ночью спать вам не дает,

Ни днем работать, душу иссушая.

И вы шипите зло и раздраженно,

И в каждой фразе ненависти груз:

– Проклятье, как и по каким законам

Его стихи читают миллионы

И сколько тысяч знает наизусть!

И в ресторане, хлопнув по второй,

Друг друга вы щекочете спесиво:

– Асадов – чушь. Тут все несправедливо.

А кто талант – так это мы с тобой!..

Его успех на год, ну пусть на три,

А мода схлынет – мир его забудет.

Да, года три всего, и посмотри,

Такого даже имени не будет!

А чтобы те пророчества сбылись,

И тщетность их отлично понимая,

Вы за меня отчаянно взялись

И кучей дружно в одного впились,

Перевести дыханья не давая.

Орут, бранят, перемывают кости,

И часто непонятно, хоть убей,

Откуда столько зависти и злости

Порой бывает в душах у людей!

Но мчат года: уже не три, не пять,

А песни рвутся в бой и не сгибаются,

Смелей считайте: двадцать, двадцать пять,

А крылья – ввысь, и вам их не сломать,

А молодость живет и продолжается!

Нескромно? Нет, простите, весь свой век

Я был скромней апрельского рассвета,

Но если бьют порою, как кастетом,

Бьют, не стесняясь, и зимой и летом,

То может же взорваться человек!

Взорваться и сказать вам: посмотрите,

Ведь в залы же, как прежде, не попасть,

А в залах негде яблоку упасть.

Хотите вы того иль не хотите —

Не мне, а вам от ярости пропасть.

Но я живу не ради славы, нет,

А чтобы сделать жизнь еще красивей,

Кому-то сил придать в минуты бед,

Влить в чье-то сердце доброту и свет,

Кого-то сделать чуточку счастливей.

А если вдруг мой голос оборвется,

О, как вы страстно кинетесь тогда

Со мной еще отчаянней бороться,

Да вот торжествовать-то не придется,

Читатель ведь на ложь не поддается,

А то и адресует кой-куда…

Со всех концов, и это не секрет,

Как стаи птиц, ко мне несутся строки.

Сто тысяч писем – вот вам мой ответ!

Сто тысяч писем – светлых и высоких!

Не нравится? Вы морщитесь, кося?

Но ведь не я, а вы меня грызете.

А правду, ничего, переживете!

Вы – крепкие. И речь еще не вся.

А сколько в мире быть моим стихам,

Кому судить поэта и солдата?

Пускай не мне, зато уж и не вам!

Есть выше суд и чувствам, и словам.

Тот суд – народ! И заявляю вам,

Что вот в него-то я и верю свято!

Еще я верю (а ведь так и станется),

Что честной песни вам не погасить.

Когда от зла и дыма не останется,

Той песне, ей-же-богу, не состариться,

А только крепнуть, молодеть и жить!

1973

Самое прочное на земле

Скала, подставляя под волны грудь,

Стоит, всем ветрам открыта.

А есть ли на свете хоть что-нибудь,

Что было б прочней гранита?

На это ответ был наукой дан

Еще из столетней дали:

– Крепче гранита – металл титан

И твердые марки стали.

А тверже? Не щурьте пытливо глаз,

Ответ ведь известен тоже:

– Прочнее, чем сталь и титан, – алмаз.

Пусть так. Ну а есть на земле у нас

Хоть что-то алмаза тверже?

Да, есть на земле вещество одно,

И тут ни при чем наука:

Всех крепче и было, и быть должно

Твердое слово друга!

1973

О смысле жизни

– В чем смысл твоей жизни? – меня спросили.

– Где видишь ты счастье свое, скажи?

– В сраженьях, – ответил я, – против гнили

И в схватках, – добавил я, – против лжи!

По-моему, в каждом земном пороке,

Пусть так или сяк, но таится ложь.

Во всем, что бессовестно и жестоко,

Она непременно блестит, как нож.

Ведь все, от чего человек терзается,

Все подлости мира, как этажи,

Всегда пренахальнейше возвышаются

На общем фундаменте вечной лжи.

И в том я свое назначенье вижу,

Чтоб биться с ней каждым своим стихом,

Сражаясь с цинизма колючим льдом,

С предательством, наглостью, черным злом,

Со всем, что до ярости ненавижу!

Еще я хочу, чтоб моя строка

Могла б, отверзая тупые уши,

Стругать, как рубанком, сухие души

До жизни, до крохотного ростка!

Есть люди, что, веря в пустой туман,

Мечтают, чтоб счастье легко и весело

Подсело к ним рядом и ножки свесило:

Мол, вот я, бери и клади в карман!

Эх, знать бы им счастье совсем иное:

Когда, задохнувшись от высоты,

Ты людям вдруг сможешь отдать порою

Что-то взволнованное, такое,

В чем слиты и труд, и твои мечты.

Есть счастье еще и когда в пути

Ты сможешь в беду, как зимою в реку,

На выручку кинуться к человеку,

Подставить плечо ему и спасти.

И в том моя вера и жизнь моя.

И, в грохоте времени быстротечного,

Добавлю открыто и не тая,

Что счастлив еще в этом мире я

От женской любви и тепла сердечного…

Борясь, а не мудрствуя по-пустому,

Всю душу и сердце вложив в строку,

Я полон любви ко всему живому:

К солнцу, деревьям, к щенку любому,

К птице и к каждому лопуху!

Не веря ни злым и ни льстивым судьям,

Я верил всегда только в свой народ.

И, счастлив от мысли, что нужен людям,

Плевал на бураны и шел вперед.

От горя – к победам, сквозь все этапы!

А если летел с крутизны порой,

То падал, как барс, на четыре лапы

И снова вставал и кидался в бой.

Вот то, чем живу я и чем владею:

Люблю, ненавижу, борюсь, шучу.

А жить по-другому и не умею,

Да и, конечно же, не хочу!

1973

Белые и черные халаты

Если б все профессии на свете

Вдруг сложить горою на планете,

То, наверно, у ее вершины

Вспыхнуло бы слово: «Медицина».

Ибо чуть не с каменного века

Не было почетнее судьбы,

Чем сражаться в пламени борьбы

За спасенье жизни человека.

Все отдать, чтоб побороть недуг!

Цель – свята. Но святость этой мысли

Требует предельно чистых рук

И в прямом и в переносном смысле.

Потому-то много лет назад

В верности призванию и чести

В светлый час с учениками вместе

Поклялся великий Гиппократ.

И теперь торжественно и свято,

Честными сердцами горячи,

Той же гордой клятвой Гиппократа

На служенье людям, как солдаты,

Присягают новые врачи.

Сколько ж, сколько на земле моей

Было их – достойнейших и честных,

Знаменитых и совсем безвестных,

Не щадивших сердца для людей!

И когда б не руки докторов

Там, в дыму, в походном лазарете,

Не было б, наверное, на свете

Ни меня и ни моих стихов…

Только если в благородном деле

Вдруг расчетец вынырнет подчас,

Это худо, ну почти как грязь

Или язва на здоровом теле.

Взятка всюду мелочно-гадка,

А в работе трепетной и чистой

Кажется мне лапою когтистой

Подношенье взявшая рука.

Нет, не гонорар или зарплату,

Что за труд положены везде,

А вторую, «тайную» оплату,

Вроде жатвы на чужой беде.

И, таким примером окрыленные

(Портится ведь рыба с головы),

Мзду берут уже и подчиненные,

Чуть ли не по-своему правы.

Благо, в горе просто приучать:

Рубль, чтоб взять халат без ожиданья,

Няне – трешку, а сестрице – пять,

Так сказать, «за доброе вниманье».

А не дашь – закаешься навек,

Ибо там, за стенкою больничной,

Друг твой или близкий человек

Твой просчет почувствует отлично…

Дед мой, в прошлом старый земский врач,

С гневом выгонял людей на улицу

За любой подарок или курицу,

Так что после со стыда хоть плачь.

Что ж, потомки позабыли честь?

Нет, не так. Прекрасны наши медики!

Только люди без высокой этики

И сегодня, к сожаленью, есть.

И когда преподношеньям скорбным

Чей-то алчный радуется взгляд,

Вижу я, как делается черным

Белый накрахмаленный халат.

Черным-черным, как печная сажа.

И халатов тех не заменить,

Не отчистить щетками и даже

Ни в каких химчистках не отмыть!

И нельзя, чтоб люди не сказали:

– Врач не смеет делаться рвачом.

Вы ж высокий путь себе избрали,

Вы же клятву светлую давали!

Иль теперь все это ни при чем?!

Если ж да, то, значит, есть причина

Всем таким вот хлестануть сплеча:

– Ну-ка прочь из вашей медицины,

Ибо в ней воистину стерильны

И халат, и звание врача!

1973

Кольца и руки

На правой руке золотое кольцо

Уверенно смотрит людям в лицо.

Пусть не всегда и счастливое,

Но все равно горделивое.

Кольцо это выше других колец

И тайных волнений чужих сердец.

Оно-то отнюдь не тайное,

А прочное, обручальное!

Чудо свершается и с рукой:

Рука будто стала совсем другой,

Отныне она спокойная,

Замужняя и достойная.

А если, пресытившись иногда,

Рука вдруг потянется «не туда»,

Ну что ж, горевать не стоит,

Кольцо от молвы прикроет.

Видать, для такой вот руки кольцо

К благам единственное крыльцо,

Ибо рука та правая

С ним и в неправде правая.

На левой руке золотое кольцо

Не так горделиво глядит в лицо.

Оно скорее печальное,

Как бывшее обручальное.

И женская грустная эта рука

Тиха, как заброшенная река:

Ни мелкая, ни многоводная,

Ни теплая, ни холодная.

Она ни наивна и ни хитра

И к людям излишне порой добра,

Особенно к «утешителям»,

Ласковым «навестителям».

А все, наверное, потому,

Что смотрит на жизнь свою, как на тьму.

Ей кажется, что без мужа

Судьбы не бывает хуже.

И жаждет она, как великих благ,

Чтоб кто-то решился на этот шаг,

И, чтобы кольцо по праву ей,

Сняв с левой, надеть на правую.

А суть-то, наверно, совсем не в том,

Гордиться печатью или кольцом,

А в том, чтоб союз сердечный

Пылал бы звездою вечной!

Вот именно: вечной любви союз!

Я слов возвышенных не боюсь.

Довольно нам, в самом деле,

Коптить где-то еле-еле!

Ведь только с любовью большой навек

Счастливым может быть человек,

А вовсе не ловко скованным

Зябликом окольцованным.

Пусть брак этот будет любым, любым:

С загсом, без загса ли, но таким,

Чтоб был он измен сильнее

И золота золотее!

И надо, чтоб руки под стук сердец

Ничуть не зависели от колец,

А в бурях, служа крылами,

Творили бы счастье сами.

А главное в том, чтоб, храня мечты,

Были б те руки всегда чисты

В любом абсолютно смысле

И зря ни на ком не висли!

1973

Статистика души

Подлец, что прикинулся человеком,

Сумел оболгать меня и надуть,

А мне говорят: – Наплевать, забудь!

Зло ведь живет на земле от века!

А мне говорят: – Не печалься, друг,

Пусть в горечи сердце твое не бьется,

На сотню хороших людей вокруг

Плохих и с десяток не наберется!

А, впрочем, тебя-то учить чего?! —

Все так, но если признаться строго,

То мне десяти негодяев много,

Мне лишку порою и одного…

И, если быть искренним до конца,

Статистика – слабый бальзам от жала.

Когда пострадаешь от подлеца,

То цифры, увы, помогают мало!

И все-таки сколько б теперь нашлось,

По данным, хороших людей и скверных?

Не знаю, как цифры, но я, наверно,

Ответил бы так на такой вопрос:

Все выкладки – это столбцы, и только.

Но, если доподлинный счет вести,

То скверных людей в этом мире столько,

И честных людей в этом мире столько,

Сколько ты встретишь их на пути!

1973

«Ничья»

Зал. Напряженное ожиданье.

На сцене безмолвный суровый бой.

Склонились гроссмейстеры над доской.

Идет турнирное состязанье.

Игра все опаснее накаляется.

Вот тут-то бы драться и побеждать!

И вдруг перемирие предлагается.

Оно с удовольствием принимается,

Обоим не хочется рисковать.

Конечно, манера у всех своя,

Но как-то, увы, жидковато все же:

Сегодня ничья, и завтра ничья,

И послезавтра нередко тоже…

«Ничья» – безусловно же, это слово

Противно для подлинного бойца.

Бойцы даже в шквальном огне готовы

Бороться смело и до конца.

«Ничья» – это жить без особых бед,

Ничем себя сложным не озаботив.

«Ничья» – это, в общем, и «да» и «нет»,

«Ничья» – это вроде и «за» и «против».

Не знаю, важны ли вопросы эти,

А шахматы все же игра к тому ж.

Да слишком уж много на белом свете

Вот этих ничейно-несмелых душ!

В политике, в дружбе, любви, труде,

Где надо, не труся, принять решенье,

Ничейные души везде, везде

Ищут ничейного округленья.

Ну честное слово, вот так и кажется,

Что обтекаемая душа

Не ходит по жизни, а просто катится,

Как мячик, удобно и не спеша.

И хочется мне без дискуссий злых

Упрямо и радостно с разворота

Забить этот «мяч», словно гол в ворота,

И все! И уже никаких «ничьих»!

«Эх, жить бы мне долго-долго…»

Эх, жить бы мне долго-долго!

Но краток наш бренный век.

Увы, человек не Волга,

Не Каспий и не Казбек.

Когда-нибудь путь замкнется,

И вот на восходе дня

Город мой вдруг проснется

Впервые уже без меня.

И критик, всегда суровый

(Ведь может же быть вполне),

Возьмет да и скажет слово

Доброе обо мне.

И речи той жаркой градус

Прочтут и почуют люди.

Но я-то как же порадуюсь,

Если меня не будет?

И чем полыхать на тризне,

Сердечных слов не жалея,

Скажите мне их при жизни,

Сейчас мне они нужнее!..

1974

«Нужные люди»

С грохотом мчится вперед эпоха,

Жаркое время – а ну держись!

Что хорошо в ней, а что в ней плохо?

Попробуй-ка вникни и разберись!

И я, как умею, понять пытаюсь.

Я жить по-готовому не привык.

Думаю, мучаюсь, разбираюсь

И все же порою встаю в тупик.

Ну что же действительно получается?!

Ведь бьется, волнуется жизнь сама!

А люди вдруг словно порою пятятся

От чувства к расчетливости ума.

Ну как мы о ближних всегда судили?

– Вот этот – добряга. А этот – злой.

А тот вон – ни рыба ни мясо, или

Бесцветный, ну попросту никакой!

Теперь же все чаще в наш четкий век

Является термин практично-модный.

И слышишь: не «добрый» иль, скажем, «подлый»,

А просто: «нужный вам человек».

И в гости, как правило, приглашаются

Не те, с кем близки вы и с кем дружны,

Не люди, что к вам бескорыстно тянутся,

А люди, которые вам «нужны».

Когда же в дом они не приходят

(Начальство, случается, любит шик),

Тогда их уже в рестораны водят

На рюмку, на музыку и шашлык.

Но этак же может и впрямь пригреться

Манера все чаще менять друзей

На «нужных», на «выгодных» нам людей,

Чужих абсолютно уму и сердцу.

Да разве же стоит любая туша,

Чтоб совесть пред нею валять в пыли?!

Нельзя, чтобы люди меняли душу

На всякие бизнесы и рубли!

И если самим не забить тревогу,

Идя вот таким «деловым» путем,

То мы ж оскотинимся, ей-же-богу!

Иль просто в двуличии пропадем!

И может быть, стоит себе сейчас

Сказать прямодушнее строгих судей,

Что самые нужные в мире люди

Лишь те, кто действительно любит нас!

1974

Озорные строки

Не хочу никакого дела!

Даже вынуть газету лень…

До чего же вдруг надоело

Жить по правилам каждый день!

Те же радости, те же муки,

Те же хлопоты и труды,

Те же встречи, улыбки, руки…

Даже лещ, одурев от скуки,

В небо прыгает из воды.

Даже лошадь порой кидается

В удалой, сумасшедший бег,

Пес и тот с поводка срывается…

Я ж тем более – человек!

Пусть начетчик-сухарь всклокочется,

Укоряя или грозя.

Только жизнь не по кругу ж топчется,

И порой вдруг до злости хочется

Всех «не надо» и всех «нельзя»!

Завтра буду я вновь припаянным

К домоседской моей тиши,

Завтра буду ужасно правильным,

Хоть икону с меня пиши!

А сегодня – совсем иное,

А сейчас, на закате дня,

Все веселое, озорное

Сыплет искрами из меня!

Вон таксист прогудел отчаянный —

Не вернуть меня, не найти!

Удираю от жизни «правильной»

По «неправильному» пути!

1974

Разные мерки

Престранно устроена жизнь человечья:

Ведь только на дружбе земля стоит,

А мир разделяют противоречья,

А мир все сражается и бурлит.

Спорят ученья и спорят страны,

Спорят министры, перстом грозя,

Спорят влюбленные неустанно,

Спорят знакомые и друзья.

Спорят? Ну что же! «Во всяком споре

Рождается истина». Так считается.

Но только всегда ли она рождается

И все ли хотят ее? Вот в чем горе.

Обычно, на клин отвечая клином,

Никто и не думает уступать.

Но в чем же, в конце-то концов, причина

И как эту истину отыскать?

Мне кажется, суть не в накалах страстных.

Ну разве же истина враг страстям?!

А в разных оценках, в мерилах разных:

Побольше себе, а поменьше вам.

Разные мерки, разные мерки —

Речка и море, сумрак и свет.

Разные мерки, как разные дверки:

В одну ты проходишь, в другую – нет.

Возможно ли правды всерьез добиться,

На разных колесах катясь вперед?

Такая странная колесница

Будет упрямиться и кружиться,

А прямо не двинется. Не пойдет.

Не так ли частенько и мы бесплодно

Ссоримся, требуем и кипим,

Но то, что себе разрешим охотно,

Другому и в мыслях не разрешим.

Другие же часто еще похлеще:

В то время, как с яростью нас корят,

Себе позволяют такие вещи,

Каких нам и в старости не простят!

Вот где, пожалуй, источник бед.

Трижды лукавые разные мерки.

Разные мерки, как разные дверки,

Где «да» – одному, а другому – «нет».

И чтоб не терзать себе души травмами,

Есть средство светлое, как салют:

Стоит лишь сделать все мерки равными,

И жить будем, честное слово, славно мы,

Все разногласия пропадут!

1974

Электрокардиограмма

Профессор прослушал меня и сказал:

– Сердчишко пошаливает упрямо.

Дайте, сестрица, мне кардиограмму,

Посмотрим-ка, что он напереживал.

Маленький белый рулон бумаги,

А в нем отражен твой нелегкий путь.

Зубчики, линии и зигзаги —

Полно, профессор, да в них ли суть?!

Ведь это всего только телеграмма,

Но телеграммы всегда сухи.

А настоящая «сердцеограмма»,

Где все: и надежда, и смех, и драма,

Вот она – это мои стихи!

Откройте любую у них страницу —

И жизнь моя сразу к лицу лицом:

Вот эта военной грозой дымится,

А та сражается с подлецом.

Другие страницы – другие войны:

За правду без страха и за любовь.

Ну мог ли, профессор, я жить спокойно,

Как говорится, «не портя кровь»?

И разве же сердцу досталось мало,

Коль часто, горя на предельной точке,

Из боли и счастья оно выплавляло

Все эти строчки, все эти строчки.

Итак, чтоб длиннее была дорога,

Отныне – ни споров, ни бурных встреч.

Работать я должен не слишком много,

Следить за режимом умно и строго,

Короче, здоровье свое беречь.

Спасибо, профессор, вам за внимание!

Здоровье, конечно же, не пустяк.

Я выполню все ваши указания.

Куренью – конец, говорю заранее.

А жить вот спокойно… увы, никак!

Ну как оставаться неуязвимым,

Столкнувшись с коварством иль прочим злом?

А встретившись где-нибудь с подлецом,

Возможно ль пройти равнодушно мимо?!

Любовь же в душе моей, как всегда,

Будет гореть до скончания века.

Ведь если лишить любви человека,

То он превратится в кусочек льда.

Волненья? Пусть так! Для чего сердиться?

Какой же боец без борьбы здоров?!

Ведь не могу ж я иным родиться!

А если вдруг что-то со мной случится,

То вот они – книги моих стихов!

Где строчка любого стихотворенья,

Не мысля и дня просидеть в тиши,

Является трассой сердцебиенья

И отзвуком песни моей души!

1975

«Доброе царство»

Мальчишкой, встречая порой коварство

Или на щедрость в ответ – гроши,

Я уходил в «Голубое царство»,

В «Доброе царство» моей души.

Мысленно вверх по крылатой лесенке

Шел я, волшебный пароль храня,

И пели ступеньки мне тихо песенки

И дружно приветствовали меня.

И стоило с гулко стучащим сердцем

Сказать мне таинственные слова,

Как, смотришь, уже распахнутся дверцы

И, словно хрусталь, зазвенит листва.

Беды здесь словно бы растворяются.

Ведь тут, в этом царстве мечты и снов,

Любые желания исполняются

В мгновение ока, без лишних слов.

Тут можно любые зажечь рассветы,

Вдохнуть потрясающий аромат,

Увидеть природу синего цвета,

Желтого цвета, алого цвета,

Сразу шагнуть и в мороз, и в лето,

И в завтра, и в тысячу лет назад.

Мне тут даже в мыслях не станут лгать,

А каждая умница и красавица

Здесь так безотчетно в меня влюбляется,

Что рада б и жизнь за меня отдать.

И, наделенный особой властью,

Я всюду попавших в беду людей

Мгновенно спасаю от всех несчастий,

От всяческих хворостей и смертей.

Лишь к подлости я доброты не знаю.

И вот сокрушающей силой слов

Я с гневной радостью истребляю

Всех в мире мерзавцев и подлецов!

Здесь я – счастливейший из живых!

И мне не бывать ни больным, ни старым.

И все богатства земного шара

Покорно лежат возле ног моих!

Детство окончилось, отмечталось…

Мчались года с быстротой стрижей,

И вот, к удивлению, оказалось,

Что «Доброе царство» не потерялось,

А стало лишь строже да чуть мудрей.

Сражаюсь я, радуюсь, ненавижу,

А если устану, спрошу: «К чему?!»

И взмою в то «царство», как дрозд на крышу,

Где все, что захочется, вновь увижу

И все, что мне дорого, обниму…

Ведь как нам порою ни улыбается

Удача, признаемся без труда,

Так уж у каждого получается,

Что где-то одни вдруг мечты сбываются,

Другим не исполниться никогда.

Поэтому сколько бы, как ручей,

Ни мчался ты с песней в большую реку,

Без этого «царства» души своей

Нельзя, наверное, человеку!

1975

Нытики и зануды

Ненавижу я всяких зануд и нытиков,

Отравляющих радость за годом год,

Раздраженно-плаксивых и вечных критиков

Наших самых ничтожных порой невзгод!

Люди строят завод, корпуса вздымают,

Люди верят сквозь трудности в свой успех.

А зануда не верит. Он больше знает.

А зануда зарплату и жизнь ругает.

А зануда скулит и терзает всех.

Как досадно бывает подчас в дороге,

Где шагают ребята в жару и стынь!

Все устали, и все натрудили ноги,

А бранится и стонет за всех один.

Он скрипит, он по ниточкам тянет нервы:

Жмет ботинок… Когда же мы отдохнем?

И рюкзак-то тяжел, и не те консервы,

Да и тем ли идем вообще путем?!

И с такой он душой о себе хлопочет,

Будто жизнью иною, чем все, живет:

Есть и пить только он ведь один и хочет

И один только в мире и устает.

Да, один устает и один страдает,

Всюду самый хороший порыв губя.

Лишь одно его в жизни не утомляет —

Это страстно любить самого себя.

Ну скажите на милость: когда, зачем

Кто-то выдумал нытика и зануду?

Ведь они, будто ржавчина, есть повсюду,

Пусть немного, а жизнь отравляют всем.

И неплохо б их ласково попросить:

– Да ступайте вы, право, к родимой маме!

Не скулите! Не путайтесь под ногами!

Не мешайте всем людям хорошим жить!

1975

Ах, как же я в детстве любил поезда…

Ах, как же я в детстве любил поезда,

Таинственно-праздничные, зеленые,

Веселые, шумные, запыленные,

Спешащие вечно туда-сюда!..

Взрослые странны порой бывают.

Они по возможности (вот смешно!)

Верхние полки не занимают,

Откуда так славно смотреть в окно.

Не любят, увы, просыпаться рано,

Не выскочат где-то за пирожком

И не летают, как обезьяны,

С полки на полку одним прыжком.

В скучнейших беседах отводят души,

Ворчат и журят тебя всякий час

И чуть ли не в страхе глядят на груши,

На воблу, на семечки и на квас.

О, как же я в детстве любил поезда

За смех, за особенный чай в стакане,

За то, что в квадрате окна всегда

Проносятся кадры, как на экране.

За рокот колес, что в ночную пору

Баюкают ласковей соловья,

За скорость, что парусом горбит штору,

За все неизведанные края.

Любил за тоску на глухом полустанке:

Шлагбаум, два домика под дождем,

Девчонка худенькая с ведром,

Небо, хмурое спозаранку.

Стог сена, проселок в лесной глуши…

И вдруг как-то сладко вздохнешь всей грудью,

С наивною грустью, но от души:

Неужто же вечно живут здесь люди?!

Любил поезда я за непокой,

За вспышки радости и прощанья,

За трепет вечного ожиданья

И словно крылья бы за спиной!

Но годы мелькнули быстрей, чем шпалы,

И сердце, как прежде, чудес не ждет.

Не то поездов уже тех не стало,

Не то это я уж теперь не тот…

Но те волшебные поезда

Умчались. И, кажется, навсегда.

1975

Об учебе и труде

Мы за гордое завтра ведем бои.

Матерьяльные взлеты, прогресс, дерзания,

И всеобщее среднее образование —

Превосходная штука, друзья мои!

Только что-то тревожит порой и в школе,

И за школьным порогом, в труде, потом,

Не скатиться бы нам к уравниловке, что ли,

Не смешать иногда бы добра со злом.

Вот давайте попробуем рассуждать:

Ничего нет красивей огня познанья.

Но всеобщее среднее образование

Обязательным надо ли называть?

Да, прекрасно вперед пролагать следы.

Но ведь люди несхожи порой разительно.

Обязательно ж – это ведь принудительно.

А всегда ли такое дает плоды?

Вот ты учишься, рвешься упрямо к знаниям,

А ленивый сосед твой баклуши бьет,

И плюет он сто раз на твои старания,

И на всяческий труд вообще плюет.

А чего ему, собственно, волноваться?

Исключить – не положено. Не должны.

И стараться не надо. К чему стараться?!

Второгодники нынче запрещены.

Циркуляры, они ведь шутить не станут.

Ну, а школы начальства не подведут:

На экзаменах балл все равно натянут

И, хоть трижды дури, – аттестат дадут.

А зачем нам нечестную ерунду?

Разве стыдно иметь золотые руки?

У кого-то талант иногда к науке,

У кого-то к практическому труду.

Только как же порою найти призванье?..

Человек рассуждает примерно так:

Для чего получил я образование,

Если буду слесарить я, как чудак?

Чтобы быть продавцом или няней стать,

Класть кирпич или стричь по весне газоны,

Ну зачем, извините, бином Ньютона?

Или Ленского с Гамлетом изучать?!

Как тут быть и какое найти решение?

Я – поэт. И могу лишь тревогу бить.

Вот работникам ведомства просвещения,

Может, что-то продумать бы и решить?

Ведь во взглядах все больше и больше чванства,

Дескать, я вам не плотник и не кузнец.

Только чванство, увы, не мудрее пьянства.

Если все будут рваться и лезть в «начальство»,

Кто же будет работать-то, наконец?!

1975

О романтике

Многоцветно и радостно слово – романтика.

В нем звенит что-то древнеантичное: антика,

И солидный роман умещается в нем,

И хохочет веселое слово – ром.

Кто же должен романтиком в мире зваться?

Да скорее всего, вероятно, тот,

Кто способен воистину удивляться

Блеску речки, рассвету, цветам акаций,

Где другой не оглянется и пройдет.

Кто умеет (и это ему не лень),

Улыбнувшись, извлечь вдруг из сердца краски

И раскрасить вам будни в такие сказки,

Что становится праздником серый день.

Кто до смертного дня убежденно верит

В души звезд или дерева вздох живой,

Кто богатство не золотом в мире мерит,

А улыбками, нежностью, добротой.

И не сложит романтика крыл тугих

Хоть в огне, хоть бы даже у черта в пасти,

Ведь она – достояние молодых,

Ведь она – удивительный ключ от счастья!

Юность – славная штука! Да вот беда,

Говорят, она слишком уж быстротечна.

Пустяки! Кто романтиком стал навечно,

Тот уже не состарится никогда!

1975

Двадцатый век

Ревет в турбинах мощь былинных рек,

Ракеты, кванты, электромышленье…

Вокруг меня гудит двадцатый век,

В груди моей стучит его биенье.

И, если я понадоблюсь потом

Кому-то вдруг на миг или навеки,

Меня ищите не в каком ином,

А пусть в нелегком, пусть в пороховом,

Но именно в моем двадцатом веке.

Ведь он, мой век, и радио открыл,

И в космос взмыл быстрее ураганов,

Кино придумал, атом расщепил

И засветил глаза телеэкранов.

Он видел и свободу и лишенья,

Свалил фашизм в пожаре грозовом.

И верю я, что именно о нем

Потомки наши вспомнят с уваженьем.

За этот век, за то, чтоб день его

Все ярче и добрее разгорался,

Я не жалел на свете ничего

И даже перед смертью не сгибался!

И, горячо шагая по планете,

Я полон дружбы к веку моему.

Ведь как-никак назначено ему,

Вот именно, и больше никому,

Второе завершить тысячелетье.

Имеет в жизни каждый человек

И адрес свой, и временные даты.

Даны судьбой и мне координаты:

«СССР. Москва. Двадцатый век».

И мне иного адреса не надо.

Не знаю, как и много ль я свершил?

Но если я хоть что-то заслужил,

То вот чего б я пожелал в награду:

Я честно жил всегда на белом свете,

Так разреши, судьба, мне дошагать

До новогодней смены двух столетий,

Да что столетий – двух тысячелетий,

И тот рассвет торжественный обнять!

Я представляю, как все это будет:

Салют в пять солнц, как огненный венец,

Пять миллионов грохнувших орудий

И пять мильярдов вспыхнувших сердец!

Судьба моя, пускай дороги круты,

Не обрывай досрочно этот путь.

Позволь мне ветра звездного глотнуть

И чрез границу руку протянуть

Из века в век хотя бы на минуту!

И в тишине услышать самому

Грядущей эры поступь на рассвете,

И стиснуть руку дружески ему —

Веселому потомку моему,

Что будет жить в ином тысячелетье.

А если все же мне не суждено

Шагнуть на эту сказочную кромку,

Ну что ж, я песней постучусь в окно.

Пусть эти строки будут все равно

Моим рукопожатием потомку!

1976

Именем совести

Какие б ни грозили горести

И где бы ни ждала беда,

Не поступайся только совестью

Ни днем, ни ночью – никогда!

И сколько б ни манила праздными

Судьба тропинками в пути,

Как ни дарила бы соблазнами —

Взгляни на все глазами ясными

И через совесть пропусти.

Ведь каждый, ну буквально каждый,

Коль жить пытался похитрей,

Встречался в жизни не однажды

С укором совести своей.

В любви для ласкового взгляда

Порой так хочется солгать,

А совесть морщится: – Не надо!

А совесть требует молчать.

А что сказать, когда ты видишь,

Как губят друга твоего?!

Ты все последствия предвидишь,

Но не предпримешь ничего.

Ты ищешь втайне оправданья,

Причины, веские слова,

А совесть злится до отчаянья:

– Не трусь, покуда я жива!

Живет она и в час, когда ты,

Решив познать иную новь,

Бездумно или виновато,

Как пса бездомного куда-то,

За двери выставишь любовь.

Никто тебе не помешает,

И всех уверишь, убедишь,

А совесть глаз не опускает,

Она упрямо уличает

И шепчет: – Подлое творишь!

Стоит она перед тобою

И в час, когда, войдя во вкус,

Ты вдруг задумаешь порою

Урвать не самый честный кус.

Вперед! Бери и не робей!

Ведь нет свидетельского взгляда.

А совесть сердится: – Не надо! —

А совесть требует: – Не смей!

Мы вправе жить не по приказу

И выбирать свои пути,

Но против совести ни разу,

Вот тут, хоть режьте, скажем сразу:

Нельзя, товарищи, идти!

Нельзя ни в радости, ни в горести,

Ни в зной и ни в колючий снег.

Ведь человек с погибшей совестью

Уже никто. Не человек!

1976

Воспоминания

Годы бегут по траве и по снегу,

Словно по вечному расписанию,

И только одно не подвластно их бегу:

Наши воспоминания.

И в детство, и в юность, и в зной, и в замять

По первому знаку из мрака темени,

Ко всем нашим датам домчит нас память,

Быстрей, чем любая машина времени.

Что хочешь – пожалуйста, воскрешай!

И сразу же дни, что давно незримы,

Как станции, словно промчатся мимо,

Ну где только вздумаешь – вылезай.

И есть ли на свете иное средство

Вернуть вдруг веснушчатый твой рассвет,

Чтоб взять и шагнуть тебе снова в детство,

В каких-нибудь шесть или восемь лет?!

И друг, кого, может, и нет на свете,

Восторженным смехом звеня своим,

Кивком на речушку: – А ну, бежим! —

И мчитесь вы к счастью. Вы снова дети!

А вот полуночный упругий свет,

Что жжет тебя, радуясь и ликуя,

Молодость… Первые поцелуи…

Бери же, как россыпь их золотую,

Щедрее, чем память, – богатства нет!

А жизнь – это песни и дни печали.

И так уж устроены, видно, мы,

Что радости нами освещены,

Чтоб мы их случайно не пролетали.

А грустные даты и неприятности

Мы мраком закрыли, как маскировкой,

Чтоб меньше было бы вероятностей

Ненужную сделать вдруг остановку.

Но станции счастья (к чему скрывать?)

Значительно реже плохих и серых.

Вот почему мы их свыше меры

Стараемся празднично озарять.

Шагая и в зное, и в снежной мгле,

Встречали мы всякие испытания,

И, если б не наши воспоминания,

Как бедно бы жили мы на земле!

Но ты вдруг спросила: – А как же я? —

И в голосе нотки холодной меди. —

Какие же мне ты отвел края?

И где я: на станции или разъезде?

Не надо, не хмурь огорченно бровь

И не смотри потемневшим взглядом.

Ведь ты же не станция. Ты – Любовь.

А значит, все время со мною рядом!

Декабрь 1976 г.

Звезды живут, как люди

Ну как мы о звездах судим?

Хоть яркие, но бесстрастные.

А звезды живут по-разному,

А звезды живут, как люди.

Одни – будто сверхкрасавицы —

Надменны и величавы.

Другие же улыбаются

Застенчиво и лукаво.

Вон те ничего не чувствуют

И смотрят холодным взглядом.

А эти тебе сочувствуют

И всюду как будто рядом.

Взгляните, какие разные:

То огненно-золотые,

То яркие, то алмазные,

То дымчатые и красные,

То ласково-голубые.

Нельзя отыскать заранее

Единой для всех оценки:

У каждой свое сияние,

У каждой свои оттенки.

Людская жизнь быстротечна.

Куда нам до звезд?! А все же

И звезды живут не вечно,

Они умирают тоже.

Природа шутить не любит,

Она подчиняет всякого.

Да, звезды живут, как люди,

И смерть свою, словно люди,

Встречают не одинаково.

Одни, замедляя ход,

Спиной обратясь к Вселенной,

Скупо и постепенно

Гаснут за годом год…

И, век свой продлить стараясь,

Темнеют, теряя цвет,

В холодный кулак сжимаясь,

Тяжелый, как сто планет.

Такая не улыбнется,

И дружбы с ней не свести.

Живет она, как трясется,

И «черной дырой» зовется,

Погаснув в конце пути.

А кто-то живет иначе,

А кто-то горит не так,

А кто-то души не прячет,

Огнем озаряя мрак.

И, став на краю могилы,

К живым пролагая мост,

Вдруг вспыхнет с гигантской силой,

Как тысяча тысяч звезд…

И все! И светила нет…

Но вспышки того сияния

Сквозь дальние расстояния

Горят еще сотни лет…

1976

Люди слова

Люблю человека слова:

– Приду! —

И явился в срок.

– Я сделаю! —

И готово.

Не надо спрашивать снова:

– А сможет? —

Сказал и смог!

Мы лезем порой из кожи,

Мы мучим себя подчас,

Стремясь об одном и том же

Кого-то просить сто раз.

Но часто беспечный кто-то

Лишь руки к груди прижмет:

– Прости, не сумел… Заботы…

Все будет! —

И вновь солжет.

При этом всего странней

И даже смешней, быть может,

Что сам он терпеть не может

Трещоток и трепачей.

И как только возникает

Вот этот «двойной» народ,

Что запросто обещает

И запросто нарушает

Слова. Будто воду пьет?!

В душе у них – ни черта!

И я повторяю снова,

Что быть человеком слова —

Бесценнейшая черта!

Ведь лучшее, что рождается,

От чести до красоты,

Уверен я, начинается

Вот с этой как раз черты.

И тверди земной основа

Не мрамор и не гранит,

А верные люди слова —

На них и земля стоит!

1976

Сновидения

Может, то превратности судьбы,

Только в мире маловато радостей,

А любые трудности и гадости

Так порой и лезут, как грибы.

Ты решишь сурово отвернуться,

Стороной их где-то обойти,

А они, как черти, обернутся

И опять маячат на пути.

И когда приходится справляться:

– Как спалось? – при встрече у друзей,

Часто слышишь: – Ничего, признаться,

Только сны мне почему-то снятся

Ну один другого тяжелей!

Впрочем, не секрет, что сновидения —

Не картин причудливых поток,

А в какой-то мере отражения

Всех дневных волнений и тревог.

Эх, сказать на свете бы любому

Человеку: – Милый ты чудак!

Если б жизнь нам строить по-иному:

Без грызни, по-светлому, не злому,

Мы и спали б, кажется, не так!

1976

«Кроткие» мужчины

Весенним утром четверо мужчин

Шагали на рыбалку оживленно.

– Нет, что за счастье, – вымолвил один, —

Что нам вослед не увязались жены!

Ну до чего ж я, братцы, не люблю,

Когда во все стараются соваться,

Воспитывать тебя, распоряжаться,

Да хоть бы взять красавицу мою!

И, задохнувшись от веселой злости

(Спасибо, дом достаточно далек),

Он стал жене отсутствующей кости

Молоть буквально в пыль и порошок!

Другой сказал: – Бывает хуже, братцы.

Подумаешь, супруга-командир!

А ты рискни хоть годик пообщаться

С женой, что вечно жаждет поругаться

Да ленится, нагуливая жир!

Придет с работы – час толчет картошку,

А поторопишь – лучше и не тронь:

Так и пойдет на приступ с поварешкой,

Из глаз огонь и изо рта огонь!

– Стоп! – рявкнул третий, закрутив картинно

Свой черный ус. – Все это кутерьма.

Да нет страшнее в жизни для мужчины,

Чем ревность жен, сводящая с ума!

Вернулся поздно, а она не спит:

«Где, трам-там-там, тебя, мой милый, носит?»

И так «тепло» и «задушевно» спросит,

Что сердце в пятки в ужасе летит!

Четвертый же сурово пробасил:

– Да вы еще о главном не сказали,

А главное, что лгут они, канальи,

И сплетничают свыше всяких сил!

Мою хоть в кипяток с размаху бросьте,

Да ваших тоже, шут меня дери,

А через час приди и посмотри:

Кипят, а нам перемывают кости!

Блеснула речка весело вдали.

Мужья от криков чуточку устали.

И тут из сумок завтраки достали,

Которые им жены припасли.

Костер зари, оплавя небосклон,

Смотрел, как дружно «рыцари» шагали,

Те, что ни разу в жизни не болтали,

Не сплетничали зря и не ругали

Своих «болтливых» и «ужасных» жен.

Июль 1976 г.

Воспитать человека

Сколько написано в мире статей

И сколько прочитано лекций умных

О том, как воспитывать нам детей,

Пытливых и добрых, смешных и шумных.

Советы несутся со всех сторон:

Пишут ученые, и писатели,

И методисты, и воспитатели,

Иные из кожи аж лезут вон.

Пишут о строгости и о такте,

Что благо, а что для учебы враг.

Твердят, что воспитывать надо так-то,

А вот по-иному нельзя никак!

Тысячи мнений, простых и сложных,

Как разные курсы для корабля,

О том, что любить надо осторожно

И мудрости вдалбливать детям должно

С первых шагов, ну почти с нуля.

Все верно, беда, коли мало знаний.

И все-таки в этом ли только зло?

А что, как успехов при воспитанье,

Простите крамолу мою заране,

Добиться не так уж и тяжело?!

Нет, беды не сами собой являются,

Хотите вы этого, не хотите ли,

И дети с пороками не рождаются,

А плюсов и минусов набираются

Всех чаще от мудрых своих родителей.

Все ждут, чтоб горели глаза ребят

Незамутненно, светло и ясно.

И детям с утра до темна твердят,

Что надо быть честным, что ложь ужасна.

Но много ли веры внушеньям этим?

Ведь если родители сами лгут,

На службе и дома, и там и тут,

Лгут просто, как будто бы воду пьют,

Откуда же взяться правдивым детям?!

А совесть? Всегда ли она слышна?

Ведь если мы, словно играя в прятки,

Ловчим иль порою хватаем взятки, —

Да всем нашим фразам лишь грош цена!

И кто будет верить словам о том,

Что вреден табак и спиртное тоже,

Коль взрослые тонут в дыму сплошном

И кто-то нарежется так вином,

Что только у стенки стоять и может!

А что до красот языка родного,

То все хрестоматии – ерунда,

Коль чадо от папочки дорогого

Порой понаслышится вдруг такого,

Что гаснут аж лампочки от стыда!

Как быть? Да внушать можно то и се,

А средство, по-моему, всем по росту,

Тут все очень сложно и очень просто:

Будьте хорошими. Вот и все!

1977

Слово к друзьям

Как тучи на небосводе

В иные летят края,

Так чаще все с каждым годом

В незримую даль уходят

Товарищи и друзья…

То хмурятся, то улыбаются,

То грустно сострят порой

И словно бы в трюм спускаются,

Прощально махнув рукой…

Но разве не ясно людям,

Что век наш – всего мгновение,

И как там судьба ни судит,

Разлука недолгой будет —

Одно же мы поколение.

И как ни мила дорога,

А где-то сорвется вниз.

И мало еще иль много —

Попробуй-ка разберись!

И хочется до заката

Всем тем, кто еще вокруг,

Вдруг тихо сказать: – Ребята,

Припомним-ка все, что свято,

И сдвинем плотнее круг!

Мы мечемся, суетимся,

Черт знает с кем чару пьем,

Душой иногда мельчимся,

На друга подчас плюем.

И сами порой не рады

И знаем (ведь совесть есть),

Что черствость страшнее яда,

Что как-то иначе надо,

Да тупо мешает спесь.

А было б верней и легче

Бить словом лишь подлеца,

А с другом все чаще встречи,

А с другом все жарче речи

И в сплаве одном сердца!

Ведь часто, когда черствеешь

И дружбу зазря задел,

Вот думаешь, что сумеешь,

Исправишь еще, успеешь,

А выйдет, что не успел.

Легко ль наносить обиды,

Чтоб после набраться сил

И где-то на панихиде

Ходить с благородным видом,

Что истинным другом был.

Да, после, как на пожарище,

Сгоревшего не вернуть.

Не лучше ль, друзья-товарищи,

Избрать помудрее путь?!

Такой, где и слово крепче

И радость теплей из глаз,

И дали светлей и резче,

И даже прощаться легче

В свой самый последний час!..

1977

Учитесь!

Учитесь мечтать, учитесь дружить,

Учитесь милых своих любить

И жить горячо и смело.

Воспитывать душу и силу чувств —

Не только труднейшее из искусств,

Но сверхважнейшее дело!

– Позвольте, – воскликнет иной простак, —

Воспитывать чувства? Но как же так?

Ведь в столбик они не множатся!

Главное в жизни, без лишних слов, —

Это найти и добыть любовь,

А счастье само приложится.

Спорщики, спорщики!.. Что гадать,

Реку времен не вернете вспять,

Чтоб заново жить беспечно.

Так для чего ж повторять другим

Всех наших горьких ошибок дым,

Жизнь-то ведь быстротечна.

Нельзя не учась водить самолет,

Но разве же проще любви полет,

Где можно стократ разбиться?

Веру, тепло и сердечность встреч

Разве легко на земле сберечь?

Как же тут не учиться?!

Учитесь, товарищи, уступать,

Учитесь по совести поступать,

И где бы ни пить – не упиться.

Непросто быть честным всегда и везде,

И чтобы быть верным в любой беде,

Трижды не грех учиться!

С готовой, с красивой душой навек

Отнюдь не рождается человек,

Ничто ведь само не строится.

Уверен, что скромником и бойцом,

Отзывчивым, умницей, храбрецом —

Учатся и становятся.

Но как это сделать? Легко сказать!

Как сделать?.. А душу тренировать

На искренность, на заботы.

Как в спорте, как в музыке, как в труде,

Тренаж нужен людям везде-везде,

Вот так и берут высоты.

Высоты всяческой красоты,

Любви и действительной доброты,

И нечего тут стыдиться!

Ведь ради того, чтоб не зря весь век

Носили мы звание Человек, —

Стоит, друзья, учиться!

1978

Всю жизнь – вперед!

Если стихи эти, как наждак

Кого-то скребнут, расстроя,

Прошу извинить мне подобный шаг.

Но что же мне делать, когда я враг

Всяческого покоя?!

Да, враг на коленях лежащих рук,

Остывших от чувства взглядов,

Мозгов, что как будто бы сдали вдруг

Навечно на полки складов.

Нет, я не про отпуск, а про покой,

Что словно уход от жизни.

Про отдых заслуженный, но пустой,

Про тот, что, как щепка в воде речной,

Кружится в эгоизме.

Заслуженный отдых, увы, порой

Справляют, как новоселье.

А я вот не верю в такой покой,

В «заслуженное» безделье!

Допустим, пилот перестал летать,

Теряет свой дар певица,

Рубанком столяр устает шуршать, —

Так что же, «козла» теперь забивать,

Зевать и всю жизнь лечиться?

А если к кому-то пришла беда,

Седины или раненье,

Пассивность не выведет никуда,

А жажда быть нужным, смена труда —

Единственное спасенье.

И это не просто вот так слова,

Пусть бед или лет курганы,

Пусть будут на отдых сто раз права,

Покуда работает голова,

В балласт превращаться рано!

Сходите на шаг, если труден бег,

Все взвесьте и соизмерьте.

Но я лишь в одном убежден навек,

Что делать полезное человек

Должен до самой смерти!

И мне ведь когда-то давным-давно,

В кровавых дымах рассвета,

На вечный на отдых было дано

Нелегкое право это.

Отдых? Зачем он? Шагай, борись,

Да так, чтоб земля качалась!

Движенье – есть жизнь!

И горенье – есть жизнь!

А тихая заводь – жалость!

Я верую в это и тем дышу,

Как жизнью всей в человеке.

А если когда-нибудь руки сложу,

То это уже навеки!

1978

Зеленый змий

Багрянец в небе, брызнув, как салют,

Играет звездным чуть заметным крошевом,

А по бульвару медленно бредут

Ребята молодые и хорошие.

И как бы славно было от заката

И ярких клумб, где лилии и мак,

Когда б не оказались те ребята

Пьяны, как говорится, «вдребезяк»!

А вон поодаль жидкий, словно тесто,

Не в силах даже приподнять и век,

Не вышел, нет, а выпал из подъезда

Совсем уже не юный человек.

Все ярче город лампами сияет.

Безветрие. Но странно: там и сям

В толпе вдруг кто-то словно бы ныряет.

Ни дать ни взять, сама земля качает

Пьянчуг по магистралям и садам.

И их число почти не уменьшается.

Тут все что хочешь: с проседью усы

И юность щек, что с бритвою не знается,

Но каждый преотвратно изгиляется

И, как нелепый маятник, качается,

Отсчитывая бражные часы.

Ну есть ли тут хоть что-то человечье?!

Да вы вглядитесь, вслушайтесь хоть раз

В безвольный рот, опущенные плечи

И в злую муть остекленевших глаз…

Я ненавижу всяческих ханжей,

И никакой я, к бесу, не стерильный,

Пусть лопнет от досады фарисей:

Мне не чужды ни зарева страстей

И ни веселья благости бутыльной!

И пусть там кто-то ядом называет

Сок виноградной грозди. Ерунда!

Ведь всякий яд, и это каждый знает,

Нас в малых дозах часто исцеляет

И лишь в больших сражает без труда.

Наш мозг есть чудо совершенных дум,

Всех знаний сотворенье и единство.

Так как же пропивать нам этот ум,

Катясь от человечности до свинства!

Не дико ль эволюции ступеньки

Начать считать совсем наоборот

И с гордых человеческих высот

Вдруг опуститься вновь на четвереньки!

Жизнь во хмелю! А что это такое?

Безволие плюс черный эгоизм,

А чаще даже попросту садизм:

Мол, начихать! Помучайтесь со мною!

И добряки находятся, вздыхают:

– Ах, бедный, бедный! Как не поскорбеть! —

Как будто мягкость делу помогает,

Как будто скотство следует жалеть!

Как будто бы нельзя сказать сурово:

– Не тронь ни рюмки, раз не можешь пить!

Не плюй, не отравляй нам душу снова

Ни гнусным видом, ни паршивым словом,

Короче, не мешай нам в мире жить!

А если возмущенье не поможет —

Судить его безжалостным судом!

Не как обычно, а намного строже,

Чтобы мороз продрал его по коже

И слово «суд» страшило бы как гром!

И коль встряхнуть пьянчугу, не жалея,

Да так, чтоб дрянь рассыпалась внутри,

Тогда он, перед рюмкою немея,

Попятится. И, в ужасе бледнея,

Попросит чаю, черт его дери!

1978

Пятая строка

Дрожа от внутреннего огня,

Воюя отнюдь не всегда открыто,

Меня ненавидят антисемиты,

И сионисты не терпят меня.

Быть может, за то, что мне наплевать

На пятый параграф в любой анкете.

И кто там по крови отец или мать,

И кем у кого записаны дети.

Смешно сегодня, в эпоху ракет,

Вколачивать в чьи-то мозги тупые,

Что наций плохих и хороших нет,

Есть люди хорошие и плохие!

Нет, шовинисты нигде не народ,

Их мало, и паника тут запрещается.

И все же – пока хоть один живет —

Битва с фашизмом еще продолжается.

А коль зашипит вдруг такой вот лоб

О кровных различьях людей на свете,

Вы дайте немедля ему микроскоп,

И пусть он хоть треснет, хоть ляжет в гроб,

А все же найдет различия эти!

Нельзя, чтобы кто-то, хитря глазами,

Внушал вдруг сомненья иль даже страх

И, спекулируя на страстях,

Стремился везде, ну во всех делах

Людей бы порядочных стукать лбами.

И встретивши взгляд, что юлит, как уж,

Главное, люди, не отступайте

И сразу безжалостно обнажайте

Всю низкую суть шовинистских душ!

Кто честен – мне друг, а любой злодей,

Подлец иль предатель с душонкой узкой

(Какое мне дело, каких он кровей!) —

Он враг мне. Пускай он хоть дважды еврей,

Хоть трижды узбек, хоть четырежды русский!

И нет для меня здесь иного мнения —

Сквозь всякие споры и дым страстей

Верую я лишь в одно крещение:

В свободу всех наций без исключения

И счастье для всех на земле людей.

Да, просто смешно в эпоху ракет

Вколачивать в чьи-то мозги тупые,

Что наций плохих и хороших нет.

Есть люди хорошие и плохие!

И пусть помогают щедрей и щедрее

(Ужель мы душою мельчиться будем!)

Не финну – финн, не еврей – еврею,

Не русский – русскому, а мудрее,

А выше, а чище, а люди – людям!

Так вспыхни и брызни во все концы,

Наш гнев, наша дружба и светлый разум,

Чтоб все шовинисты и подлецы

Везде, как клопы, передохли разом!

1978

Маринки

Впорхнули в дом мой, будто птицы с ветки,

Смеясь и щебеча, как воробьи,

Две юные Марины, две студентки,

Читательницы пылкие мои.

Премудрые, забавные немного,

С десятками «зачем?» и «почему?»,

Они пришли восторженно и строго,

Пришли ко мне, к поэту своему.

И, с двух сторон усевшись на диване,

Они, цветами робость заслоня,

Весь груз своих исканий и познаний

Обрушили с азартом на меня.

Одна – глаза и даже сердце настежь,

Другую и поймешь, и не поймешь.

Одна сидит доверчива, как счастье,

Другая – настороженна, как еж.

Одна – как утро в щебете и красках,

Другая – меди радостной призыв.

Одна – сама взволнованность и ласка,

Другая – вся упрямство и порыв!

А я затих, как будто вспоминая

Далекой песни недопетый звук.

И на мгновенье, как – не понимаю,

Мне почему-то показалось вдруг,

Что предо мной не славные Маринки,

А, полные упругого огня,

Моей души две равных половинки,

Когда-то в прах сжигавшие меня!

Сжигавшие и в небо подымавшие,

Как два крыла надежды и борьбы,

И столького наивно ожидавшие

От щедрости неведомой Судьбы!

Бредет закат по подмосковным крышам,

Пожатье рук. Прощальных пара слов…

И на дороге вот уж еле слышен

Довольный стук упругих каблучков…

И тают, тают в гуще тополей

Не то две светлых, трепетных Маринки,

Не то души две звонких половинки

Из невозвратной юности моей…

1978

Как дела?

Встретились двое: – Как жизнь? Как дела? —

Хоть часто обоим плевать,

Какая там жизнь у другого была

И сколько случилось добра или зла,

Главное, что-то сказать.

А если бы взять да и сердце включить,

Насколько это возможно,

И ближнему словом порой пособить

Иль делом, хотя б несложным.

А то, может статься, в недобрый час,

В какие-то злые сроки,

Ты будешь лежать не смыкая глаз,

Забытый и одинокий.

И некому будет слово сказать,

И не к кому обратиться,

Ведь все улетят, как и ты не раз

Упархивал, словно птица.

За черствость – черствость, за стужу – снег,

Горько это, не скрою.

Так будь же, милый мой человек,

Почаще теплей душою!

Конечно, не всем же дарить любовь,

Однако и лживых взглядов

Не надо. Не надо дежурных слов,

Улыбок пустых не надо!

И если в душе твоей нет тепла,

А сердце сучка черствее,

Не спрашивай ближнего: – Как дела? —

Так все же куда честнее!

1979

«Когда тебе худо – не надо…»

Когда тебе худо – не надо

Показывать боль или грусть,

Порой и от близкого взгляда

Все спрятано будет пусть.

Печальный всем радость губит

(Проверено, и не раз),

А слабых никто не любит,

Приятель и тот не любит,

Хоть виду и не подаст.

Но друг прилетит, поможет,

Ему даже не говори,

Сделает все, что сможет,

Сделает раз и три,

Четыре и пять, возможно,

Всем сердцем, душою всей.

Но сколько, простите, можно

В невзгодах терзать друзей?

Ты, главное, сам не плошай.

Упал, не кривись от боли.

Будь крепче, напористей, что ли,

Выжди и вновь вставай.

Очень просить не хочется,

А вот другим помогать,

Сражаться и созидать —

Высокое это зодчество.

Только другим помогая,

Всегда победишь в борьбе.

Уж я это точно знаю,

Проверено на себе!

1980

Когда друзья становятся начальством

Когда друзья становятся начальством,

Меня порой охватывает грусть:

Я, словно мать, за маленьких страшусь;

Вдруг схватят вирус спеси или чванства!

На протяженье собственного века

Сто раз я мог вести бы репортаж:

Вот славный парень, скромный, в общем, наш:

А сделали начальством, и шабаш —

Был человек, и нету человека!

Откуда что вдруг сразу и возьмется,

Отныне все кладется на весы:

С одними льстив, к другим не обернется,

Как говорит, как царственно смеется!

Визит, банкет, приемные часы…

И я почти физически страдаю,

Коль друг мой зла не в силах превозмочь.

Он все дубеет, чванством обрастая,

И, видя, как он счастлив, я не знаю,

Ну чем ему, несчастному, помочь?!

И как ему, бедняге, втолковать,

Что вес его и все его значенье

Лишь в стенах своего учрежденья,

А за дверьми его и не видать?

Ведь стоит только выйти из дверей,

Как все его величие слетает.

Народ-то ведь совсем его не знает,

И тут он рядовой среди людей.

И это б даже к пользе. Но отныне

Ему общенье с миром не грозит:

На службе секретарша сторожит,

А в городе он катит в лимузине.

Я не люблю чинов и должностей.

И, оставаясь на земле поэтом,

Я все равно волнуюсь за друзей,

Чтоб, став начальством, звание людей

Не растеряли вдруг по кабинетам.

А тем, кто возомнил себя Казбеком,

Я нынче тихо говорю: – Постой,

Закрой глаза и вспомни, дорогой,

Что был же ты хорошим человеком.

Звучит-то как: «хороший человек»!

Да и друзьями стоит ли швыряться?

Чины, увы, даются не навек,

И жизнь капризна, как теченье рек,

Ни от чего не надо зарекаться.

Гай Юлий Цезарь в этом понимал.

Его приказ сурово выполнялся —

Когда от сна он утром восставал:

– Ты смертен, Цезарь! – стражник восклицал.

– Ты смертен, Цезарь! – чтоб не зазнавался!

Чем не лекарство, милый, против чванства?!

А коль не хочешь, так совет прими:

В какое б ты ни выходил «начальство»,

Душой останься все-таки с людьми!

Души и вещи

Рождаясь, мы имеем преимущество

Пред тьмой страстей и всяческого зла,

Ведь мы в наш мир приходим без имущества,

Как говорят, «в чем мама родила»!

Живем, обарахляемся, хватаем

Шут знает что, бог ведает к чему!

Затем уходим в вековую тьму

И ничего с собой не забираем…

Ах вещи, вещи! – истуканы душ!

Ведь чем жадней мы их приобретаем,

Тем чаще что-то светлое теряем,

Да и мельчаем, кажется, к тому ж.

Порой глядишь – и вроде даже жутко:

Иной разбиться, кажется, готов

За модный гарнитур, транзистор, куртку,

За пару броских фирменных штанов!

Нет, никакой я в жизни не аскет!

Пусть будет вещь красивой и добротной,

Пусть будет модной, даже ультрамодной,

И не стареет даже двести лет!

И все же вещь, пусть славная-преславная,

Всего лишь вещь – и больше ничего!

И как же тот несчастен, для кого

Обарахляться в жизни – это главное!

Когда в ущерб душе и вопреки

Всему, что есть прекраснейшего в мире,

Тупеют люди в собственной квартире,

Лоснясь в довольстве, словно хомяки,

Хочу воскликнуть: – Не обидно ль вам

Смотреть на вещь, как бедуин на Мекку?

Не человек принадлежит вещам,

А только вещи служат человеку!

Вы посмотрите: сколько же людей

Живет духовно ярко и красиво,

Пусть не без тряпок и не без вещей,

Но не от них им дышится счастливо!

Пусть вам искусства сердце беспокоят,

Молитесь хоть наукам, хоть стихам,

Но не молитесь никогда вещам,

Они, ей-богу, этого не стоят!

1982

Высокий долг

Осмотр окончен. На какой шкале

Отметить степень веры и тревоги?!

Налево – жизнь, направо – смерть во мгле,

А он сейчас, как на «ничьей земле»,

У света и у мрака на пороге…

Больной привстал, как будто от толчка,

В глазах надежда, и мольба, и муки,

А доктор молча умывает руки

И взгляд отводит в сторону слегка.

А за дверьми испуганной родне

Он говорит устало и морозно:

– Прошу простить, как ни прискорбно мне,

Но, к сожаленью, поздно, слишком поздно!

И добавляет: – Следует признаться,

Процесс запущен. В этом и секрет.

И надо ждать развязки и мужаться.

Иных решений, к сожаленью, нет.

Все вроде верно. И однако я

Хочу вмешаться: – Стойте! Подождите!

Я свято чту науку. Но простите,

Не так тут что-то, милые друзья.

Не хмурьтесь, доктор, если я горяч,

Когда касаюсь вашего искусства,

Но медицина без большого чувства

Лишь ремесло. И врач уже не врач!

Пусть безнадежен, может быть, больной,

И вы правы по всем статьям науки,

Но ждать конца, сложив спокойно руки,

Да можно ль с настоящею душой?!

Ведь если не пылать и примиряться

И не стремиться поддержать плечом,

Пусть в трижды безнадежной ситуации,

Зачем же быть сестрой или врачом?!

Чтоб был и впрямь прекраснейшим ваш труд,

За все, что можно, яростно цепляйтесь,

За каждый шанс и каждый вздох сражайтесь

И даже после смерти семь минут!

Ведь сколько раз когда-то на войне

Бывали вдруг такие ситуации,

Когда конец. Когда уже сражаться

Бессмысленно. И ты в сплошном огне,

Когда горели и вода, и твердь,

И мы уже со смертью обнимались,

И без надежды все-таки сражались,

И выживали. Побеждали смерть!

И если в самых гиблых ситуациях

Мы бились, всем наукам вопреки,

Так почему ж сегодня не с руки

И вам вот так же яростно сражаться?!

Врачи бывали разными всегда:

Один пред трудной хворостью смирялся,

Другой же не сдавался никогда

И шел вперед. И бился, и сражался!

Горел, искал и в стужу, и в грозу,

Пусть не всегда победа улыбалась,

И все же было. Чудо совершалось.

И он, счастливый, смахивал слезу…

Ведь коль не он – мечтатель и боец,

И не его дерзанья, ум и руки,

Каких высот достигли б мы в науке

И где б мы сами были, наконец?!

Нельзя на смерть с покорностью смотреть,

Тем паче где терять-то больше нечего,

И как порою ни упряма смерть —

Бесстрашно биться, сметь и только сметь!

Сражаться ради счастья человечьего.

Так славьтесь же на много поколений,

Упрямыми сердцами горячи,

Не знающие страха и сомнений

Прекрасные и светлые врачи!

19 сентября 1984 г.

Старая цыганка

Идет гаданье. Странное гаданье:

Стол, будто клумба, картами пестрит,

А старая цыганка тетя Таня

На них, увы, почти и не глядит.

Откуда же тогда, откуда эта

Магически-хмельная ворожба,

Когда чужая чья-нибудь судьба

Читается, ну словно бы газета!

И отчего? Да что там отчего!

А вы без недоверья подойдите

И в черноту зрачков ее взгляните,

Где светятся и ум, и волшебство.

И разве важно, как там карта ляжет?!

Куда важней, что дьявольски мудра

Ее душа. И суть добра и зла

Она найдет, почует и расскажет.

И бросьте разом ваши почему!

Ведь жизнь цыганки, этого ли мало,

То искрометным счастьем хохотала,

То падала в обугленную тьму.

А пела так, хоть верьте, хоть не верьте,

Что пол и стены обращала в прах,

Когда в глазах отчаянные черти

Плясали на пылающих углях!

И хоть судьба швыряла, словно барку,

Жила, как пела: с искрою в крови.

Любила? Да, отчаянно и жарко,

Но не ждала улыбки, как подарка,

И никогда не кланялась любви.

В прищуре глаз и все пережитое,

И мудрости крепчайшее вино,

И это чувство тонкое, шестое,

Почти необъяснимое, такое,

Что далеко не каждому дано.

Поговорит, приветит, обласкает,

Словно раздует звездочку в груди.

И не поймешь, не то она гадает,

Не то кому-то истово внушает

Свершение желаний впереди.

А тем, кто, может, дрогнул не на шутку,

Не все ль равно для жизненной борьбы,

Чего там больше: мудрого рассудка

Иль голоса неведомой судьбы?

– Постой! Скажи, а что моя звезда?

Беда иль радость надо мною кружит? —

Сощурясь, улыбнулась, как всегда:

– Лове нанэ[1] – не страшно, не беда.

Нанэ камам[2] – вот это уже худо.

Ты тяжко был обманут. Ну так что ж,

Обид своих не тереби, не трогай,

Ты много еще светлого найдешь.

Вот карта говорит, что ты пойдешь

Хорошей и красивою дорогой.

И пусть невзгоды душу обжигают,

Но праздник твой к тебе еще придет.

Запомни: тот, кто для людей живет,

Тот несчастливым в жизни не бывает.

Ну до чего же странное гаданье:

Стол, как цветами, картами покрыт,

А старая цыганка тетя Таня

На них, увы, почти и не глядит.

Потом вдруг, словно вспыхнув, повернется,

Раскинет карты веером и вдруг

Глазами в собеседника вопьется —

И будто ветер зашумит вокруг…

Летят во мраке сказочные кони,

Цыганка говорит и говорит,

И туз червей на сморщенной ладони,

Как чье-то сердце, радостно горит!..

1972–1984

Новый год

Эта ночь не похожа на все другие.

С самых ранних восторженных детских лет

Мы мечтали шагнуть в тот волшебный свет,

Где живут наши праздники золотые.

В этом празднике с дымкою голубою,

Если вдруг всей душой пожелать чудес,

Можно стать космонавтом, кинозвездою,

Мушкетером с гитарою под полою

Иль самой прекраснейшей из принцесс.

Вьюга в стекла снежинками сыплет колко,

Пол сияет прозрачностью ледяной,

И, раскинув нарядные лапы, елка,

Как жар-птица, пылает над головой.

В этот час все обычное – необычно,

Сердце верит и очень чего-то ждет.

Ах, какой в нем сегодня огонь цветет

И каким вдруг все видится романтичным!

Ночь-старуха от жарких огней кругом

И от звездных гирлянд недовольно пятится,

А луна оторвавшимся колесом

Вдоль по млечной дороге со звоном катится.

Новый год! Он для каждого сопряжен

С обновленьем: пусть сгинут навек заботы!

Он серебряным кажется рубежом,

За которым начнется большое что-то…

Только нет ли тут зыбкости лотереи?

Ведь любой, кто теряет, хандрит, болеет,

Тот, кто с жизнью заканчивает расчет,

Кто страдает у горя в холодной пасти,

Тоже тост поднимал за успех и счастье,

Тоже с верой встречал где-то Новый год.

Если б то, чего жаждет так человек,

Пусть не все, пусть частично, а все ж сбывалось,

Так, наверное, мало бы зла осталось

И, наверно, настал золотой бы век!

Ну а если иначе взглянуть: не так?

Разве в жизни нам радости не встречаются?

Разве счастье и праздники не сбываются?

Разве солнце не брызжет сквозь дым и мрак?

Так ужели ж мы радостей не знавали

И не радовал тот или этот год?

Неужели ж нас буйно не целовали,

Не любили и с трепетом не шептали

Чепухи, что дороже любых щедрот?!

И неужто же нам не случалось взять

И добиться мечты или яркой цели?

Неужели… Да мало ли «неужели»?

Ей-же-богу, их просто не сосчитать!

Так давайте ж и будем смотреть вот так,

Без сомнений, в грядущее новогодье,

И надежду воздев, как победный стяг,

Верить в счастье, как в вешнее полноводье!

А еще будем подлости побеждать

И за правду бесстрашно сражаться будем.

И любить, и в работе своей дерзать,

И друг другу прекраснейших дней желать,

Ибо грусть и без зова приходит к людям.

1986

Переводчик

Памяти Наума Гребнева

Он всегда относился к себе вполсердца,

Вполтепла, вполвнимания, вползаботы

И, в других открывая все время что-то,

Очень редко в себя успевал вглядеться.

Всю войну – от доски и почти до доски.

Ранен был, только выжил – и вновь сквозь годы…

И вернулся домой, и пустил ростки

Там, где сложно порой вызревают всходы.

В институте средь шумных и молодых

Был он скромным и больше всего стеснялся

Не того, что отчаянно заикался,

А иного: быть чем-то видней других.

Как он к славе всю жизнь свою относился?

Да никак! Не искал ее, не ловил,

А, по-моему, больше всего стремился

Подружить ее с теми, с кем сам сроднился,

С кем работал, чьи строки переводил.

На иных языках те стихи писались.

И чадило в них многое, и сверкало,

А затем на подстрочники рассыпались

И в душе переводчика вновь рождались

Иногда даже хлеще оригинала.

Переводчик порой вдохновеньем дышит,

Превращая подстрочник в победный звон.

Он фактически заново строки пишет,

И пускай он хоть весь небосвод всколышет,

Только автор стихов все равно не он.

Знаю, сам сквозь подобное проходил,

Испытав ради ближних все муки творчества.

Сколько раз я с печалью ему твердил:

– Уважаю и душу твою, и пыл,

Труд твой светел, и все-таки это – донорство!

Улыбнется, застенчивым вспыхнув светом:

– Что ж, у каждого, видно, стезя своя.

Донор? Ладно, пусть донор, но только я

Никаких огорчений не вижу в этом.

И, сближая сердца над тщетой границ,

Так и жил, не меняя свою натуру.

Сколько, сколько же окон для звонких птиц

Распахнул он в родную литературу!

И, не ждя для себя никаких похвал,

Чуть хмельной от духовного изобилья,

Он талантливым делал длиннее крылья,

А ослабшим взволнованных сил вливал.

Вижу: вот он склоняется над подстрочником,

Озарен изнутри очень добрым светом.

Весь свой век он считал себя переводчиком,

Оставаясь, быть может, сто раз поэтом.

1990

Слово и дело

Его убийца хладнокровно

Навел удар. Спасенья нет.

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет…

…Но есть и божий суд, наперсники разврата…

М. Ю. Лермонтов

Я тысячи раз те слова читал,

В отчаянье гневной кипя душою.

И автор их сердце мое сжигал

Каждою яростною строкою.

Да, были соратники, были друзья,

Страдали, гневались, возмущались,

И все-таки, все-таки, думал я:

Ну почему, всей душой горя,

На большее все же они не решались?

Пассивно гневались на злодея

Апухтин, Вяземский и Белинский,

А рядом Языков и Баратынский

Печалились, шагу шагнуть не смея.

О нет, я, конечно, не осуждаю,

И вправе ль мы классиков осуждать?!

Я просто взволнованно размышляю,

Чтоб как-то осмыслить все и понять.

И вот, сквозь столетий седую тьму

Я жажду постичь их терпенья меру

И главное, главное: почему

Решенье не врезалось никому —

Сурово швырнуть подлеца к барьеру?!

И, кинув все бренное на весы,

От мести святой замирая сладко,

В надменно закрученные усы

Со злою усмешкой швырнуть перчатку!

И позже, и позже, вдали от Невы,

Опять не нашлось смельчака ни единого,

И пули в тупую башку Мартынова

Никто ведь потом не всадил, увы!

Конечно, поэт не воскрес бы вновь,

И все-таки сердце б не так сжималось,

И вышло бы, может быть, кровь за кровь,

И наше возмездие состоялось!

Свершайся, свершайся же, суд над злом!

Да так, чтоб подлец побелел от дрожи!

Суд божий прекрасен, но он – потом.

И все же людской, человечий гром

При жизни пускай существует тоже!

1990

«Верховный суд»

Я окончил новые стихи,

Только в сердце – никакого счастья.

За какие новые грехи

Буду взыскан я «верховной властью»?

Вот она к машинке подойдет,

Вынет лист. Потом, за словом слово,

Трижды все внимательно прочтет

И затем произнесет сурово:

– Любопытно было бы узнать,

Кто эта загадочная дама,

Что тебя жестоко и упрямо

Столько лет заставила страдать?

– Нет, – скажу я, – что ты, дорогая!

Не меня, героя моего.

– Вот, вот, вот! Выходит, ничего

Я уже в стихах не понимаю?

Вон, смотри: в предутреннюю рань

Героиня над письмом склонилась.

Кто эта бессовестная дрянь?

И к кому душою устремилась?!

– Да пойми, что это же не я.

Просто людям вздумалось влюбляться…

– Я – не я и лошадь не моя?

Полно! Хватит, друг мой, завираться! —

И вздохнет загадочно и хмуро:

– Весь сюжетец для отвода глаз!

Я ж прекрасно знаю эту дуру,

Слава богу, видела не раз!

– Кто она? Откуда и какая?

Я могу поклясться хоть венцом!..

– А такая, милый, а такая —

С самым пренахальнейшим лицом!

Я вскипаю: – Спор наш, как для рынка!

Ты же не больна и не пьяна!

– Не пьяна. Но если я жена,

То отнюдь не значит, что кретинка. —

И вот так мы можем препираться

Год, и два, и до последних дней.

Что мне делать с лирикой моей?!

И куда несчастному податься?!

Может, вправду, как иную веру,

Выбрать новый и спокойный путь

И, забросив лирику, шагнуть

В детскую поэзию, к примеру?

Только кто мне все же поручится,

Что жена, сощуря мудрый глаз,

Не вздохнет: – Задумал притвориться?

Я ведь знаю, кто эта лисица,

И встречала дрянь эту не раз!

1991

«Есть поговорка: «Хорошо…»

Есть поговорка: «Хорошо

Лишь там, где нету нас».

Ну что же, я рецепт сейчас

По-моему нашел:

Покиньте (вот вам мой совет)

На время отчий дом.

А так как вас там больше нет,

То радость кинется чуть свет,

Чтоб поселиться в нем.

Но вот с возвратом решено,

Вы – у своих дверей!

А радость там уже давно,

И вы, раз это суждено,

Не расставайтесь с ней.

Ведь коль сумел ее застать

Ваш умудренный взгляд,

То можно ль ей уйти назад,

Тем более удрать?!

Вот тут-то близким и друзьям

Вы скажете о том,

Что свет не по чужим краям,

А радость там и только там,

Где мы всегда живем.

29 декабря 1991 г.

Красновидово

Лицемеры

На разных собраньях и заседаниях,

С самых высоких трибун порой

Речи, составленные заранее,

Они швыряют, как заклинания,

Вздымая руки над головой.

Выносят решения на обсуждение.

Проблемы поставлены в полный рост.

И хвастают, хвастают без смущения

Цифрами хитрого построения,

Ловко притянутыми за хвост!

А в зале зевают. И знают люди

(У всех нынче мудрая голова),

Что дел все равно никаких не будет

И это всего лишь одни слова.

Им точно известно, как ни крутите,

Что шум этот, в общем, ни для кого.

Громятся пороки. Но вы рискните

Куснуть из ораторов хоть одного!

Так, значит, сиди и молчи? Иначе

Подрежут крылья на полпути?

Ну, нет! Вот как раз ничего не значит,

Тысячу раз ничего не значит,

За правду всегда надо в бой идти!

Вы только вслушайтесь, как сейчас

Гудит по стране напряженный ветер!

И схватка за правду на белом свете

Зависит, хоть в чем-то, да и от нас.

Сегодня бессмысленно говорить

О том, кто страну развалил на части.

Сегодня последнее наше счастье —

Хоть что-то от гибели сохранить…

И от последней черты, от края

Страну удержать свою и народ.

И, силы упрямые воскрешая,

Как в годы сражений, пойти вперед!

И пусть будет тяжко и трижды сложно,

Но если все подлое победить,

Из тягот страну свою возродить —

Я знаю и верую, что возможно!

1991

Наивность

Сколько я прочел на свете строк

О любви, как плетью оскорбленной,

О любви, безжалостно сожженной,

Из сплошных терзаний и тревог.

Сколько раз я слышал от друзей

О разбитом на осколки счастье

И о злой или холодной власти,

В пешки превращающей людей.

И тогда мне думалось невольно:

Пусть не все я знаю на земле,

Но в науке о добре и зле

Преуспел я нынче предовольно.

– Что мне зло и хитрости ужи! —

Думал я в самовлюбленном барстве.

Знал. И слова тут мне не скажи!

А споткнулся на глупейшей лжи

И на примитивнейшем коварстве…

Что ж, пускай! Не загрохочет гром,

И звезда не задрожит в эфире.

Просто помнить следует о том,

Что одним доверчивым ослом

Стало больше в этом славном мире!

1991

Оптимистические стихи

Может статься когда-нибудь, через век

Или раньше: чрез пол- или четверть века

Станет жить замечательно человек,

Будет все у хорошего человека.

А сегодня, куда бы ни бросил взгляд —

Под шикарной рекламою – дрянь продукты

И слова: «ветчина», «балыки» иль «фрукты»

Чуть не горькой издевкой подчас звучат.

Ну, а там, где товары и с добрым качеством,

Сам не знаешь, смеяться или скорбеть?

Ибо цены такие на нас таращатся,

Что, пожалуй, от ужаса чтоб не брякнуться,

Лучше попросту было бы не смотреть.

Где же выход из мерзкого положения?

Вот цыган как-то лошадь учил не есть.

Лошадь сдохла. А будь у нее терпение…

Может, лучшего нет и для нас решения?

Стоп, сограждане! Выход, пожалуй, есть!

Надо всем исповедовать хатха-йогу:

Йог одним только духом всегда живет

И питания просит совсем немного:

Съел морковку и сыт чуть не целый год.

А еще неизвестно с какого времени,

Чтоб, возвысясь, не думать про свой живот,

Он стоит вверх ногами с утра на темени

И поэтому мыслит наоборот.

Вот и мы, чуть на голову только встанем,

Сразу свято поверим, что наш живот

Просто треском трещит от земных щедрот,

И грустить о питании перестанем.

А почувствовал вновь, что живот пустой,

Сам себе подмигни и скажи: «Понятно!»

Встань на голову, где-то с часок постой

И… считай, что поел. Да еще бесплатно!

Хорошо. А с одеждою как же быть?

Ведь купить даже майку сегодня сложно.

И в ближайшее время, вполне возможно,

Даже стыд будет нечем уже прикрыть!

Ну, а как сохранить без одежды честь?

Может, с фиговой ветки разжиться листьями?

Чепуха! Гениальнейший выход есть:

Надо всем нам немедленно стать нудистами!

У нудистов не жизнь, а почти что рай:

Ни смущенья тебе, ни косого взгляда.

И ни платьев, ни брюк вообще не надо,

Всем, чем хочешь, разгуливай и сверкай!

Стоп! Но тут возникает вопрос такой:

Голышом можно храбро резвиться летом.

А что делать, простите, в мороз зимой?

Когда тело покроется синим цветом?

Неужели ж живыми застыть Казбеками?

Нет, есть выход! И очень простой, ура!

Голь на выдумки, как говорят, хитра:

Станем, граждане, снежными человеками!

Без одежды, конечно, мороз не сладок,

Это первые месяцы, а потом

Дикой шерстью, наверное, обрастем

Да в эротику кинемся и – порядок!

Это очень поддержит продрогший дух,

Ибо снежные люди, как утверждается,

Превосходно на холоде размножаются,

А едят всего-навсего снег да мух.

Так давайте вовсю улыбаться, люди!

Ведь коль впрямь ухитримся не умереть,

Ничего уже с нами тогда не будет,

Можно смело в грядущую даль глядеть!

1991

О покорности и любви

Повезло нам иль не повезло,

Только мир устроен очень странно:

Ибо в этом мире постоянно

Всюду рядом и добро, и зло.

Был Иисус исполнен светлых сил,

И, прося властителей о милости,

Он взывал к любви и справедливости

И всю жизнь терпению учил.

И к сердцам, молящим о защите,

Золотые подбирал ключи:

«Кто тебя ударит по ланите —

Ты подставь другую и молчи!»

Только зло всегда вооружалось,

Никаких укоров не стыдясь.

Зло над добротой всегда смеялось —

Ведь где сила, там всегда и власть!

Поливаем завистью и ложью,

Нес Христос свой тяжелейший крест.

И не окажись он Сыном Божьим,

Разве б он вознесся и воскрес?

И не будь там в час смертельной муки

За спиною Бога самого,

Кто к нему потом воздел бы руки,

Даже просто вспомнил про него?!

Нет, я не грешу, а восхищаюсь

Той прекрасно-скорбною стезей.

Но я с жизнью все-таки встречаюсь

И до правды нам, не сомневаюсь,

Не дойти с покорностью одной.

И чтоб зря всю жизнь не унижаться,

Я уверен, что Любовь должна

Не терпеть от зла, а защищаться

И за правду яростно сражаться,

А не то ей просто грош цена!

1991

Пустословы

Верю в честных и искренних. Чту непосредственных.

Всех, кто светится совестью изнутри.

Но всю жизнь презираю людей безответственных,

Чьи слова – словно мыльные пузыри.

Преспокойно, уверенно обещают

Сделать то-то и то-то, а что потом?

А потом все, что сказано, нарушают,

Словно тут они даже и ни при чем.

Что творится в такой вот душе в тот час?

Ничего абсолютно не происходит.

Человек по земле преспокойно ходит,

Так, как будто и нету в природе вас.

Молвил: «Сделаю завтра же!» и не сделал,

Обещал: «Позвоню!» – никаких звонков.

Будто сам «удовольствий» вовек не ведал

От чужих безответственно-лживых слов.

Впрочем, нет, если сам он обманут где-то,

Мир с овчинку покажется болтуну.

Он, как камень, пошлет трепача ко дну

Или в гневе буквально сживет со света.

А смешнее всего, что ведь сам-то он

Будет завтра же сыпать слова пустые.

Ибо он чтит себя словно фон-барон,

А другие – на то они и другие!

И порою мне кажется: если б все

Перестали бездумничать и трепаться,

То давно бы вся жизнь наша, может статься,

Мчалась ввысь, как по солнечному шоссе!

И всегда все отпетые болтуны

И живут, и блаженствуют, без сомненья,

Лишь за счет только нашего всепрощенья:

Обманули и тотчас же прощены!

Так пускай, если мы и взаправду люди,

Наш ответ отольется им, как свинец:

Обманул? Натрепался? И все! Конец!

Больше веры вовеки уже не будет!

И стоять на своем, хоть вопи, хоть плачь.

А поможет? Клянусь, еще как поможет!

Ибо он – безответственный тот трепач —

Без доверья и суток прожить не может!

1991

«Правили страною партократы…»

Правили страною партократы,

И лежала грусть в сердцах, как тень.

Но добились власти демократы,

И пришел к нам настоящий день.

Жизнь настала – некогда грустить!

Только не поймешь, на что решиться:

То ли волком с радости завыть,

То ли просто взять да удавиться?

Партократы или демократы?

Демократы или партократы?

Большинству, пожалуй, все равно:

Те и эти, в сущности… одно!

1991

Хочу понять

Верить можно лишь в то, что всегда понятно.

В непонятное как же возможно верить?

Непонятное, правда, порой занятно,

Только все-таки это – глухие двери.

Вот никак не пойму: почему, зачем

Божьим силам угоден лишь раб скорбящий,

Раб, повсюду о чем-то всегда молящий,

Уступающий в страхе всегда и всем?

Отчего возвеличен был в ранг святого

Тот, кто где-нибудь схимником век влачил,

Кто постами себя изнурял сурово

И в молитвах поклоны бессчетно бил?

Он не строил домов, не мостил дороги,

Он не сеял хлебов, не растил детей

И за чьи-либо горести и тревоги

Не платился в борьбе головой своей.

Он молился. Все правильно. Но молиться

Много легче, чем молотом в кузне бить,

Плавить сталь или сосны в тайге валить.

Нет, молиться – не в поте лица трудиться!

Но в святые возвысили не того,

Кто весь век был в труде и соленой влаге,

А того, не свершившего ничего

И всю жизнь говорившего лишь о благе.

И правдиво ль Писание нам гласит,

Что повсюду лишь тот и отмечен Богом,

Кто склоняется ниц пред Его порогом

И в молитвах Ему постоянно льстит?!

Бог – есть Бог. Он не может быть людям равным,

Уподобясь хоть в чем-нибудь их судьбе.

Разве может он быть по-людски тщеславным

И вдыхать фимиам самому себе?!

И оттуда – из гордого великолепья

Я не верю тому, что в людских глазах

С удовольствием видит Он Божий страх

И униженно-жалкое раболепье!

И никак не могу я постичь душой,

Почему и в былом, и при нашем времени

Жизнь мерзавцев, как правило, – рай земной,

А порядочным – вечно щелчки по темени?!

И коль ведомо Богу всегда о том,

Что свершится у нас на земле заране,

Почему Он не грянет святым огнем

По жулью, подлецам и по всякой дряни?!

Да, согласен: Он есть. Но иной, наверно,

И не все, может статься, в Его руках,

Значит, биться со всем, что черно и скверно,

Надо нам. Нам самим, на свой риск и страх.

Да и надо ль, чтоб лезли в глаза и уши

Жар свечей, песнопенья и блеск кадил?

Бог не жаждет торжеств, не казнит, не рушит.

Пусть Он вечно живет только в наших душах,

Где учил бы труду и любви учил.

Жить по совести – это и есть – прекрасно.

И действительно честным не слыть, а быть,

И со всякою нечистью биться страстно —

Вот такое мне очень и очень ясно,

И такому я вечно готов служить!

1991

Четвертое измерение

Правдив он иль нет – ни на гран сомнения.

Она его слушает не дыша.

Душа его – это ее душа,

А мненье – ее моментально мнение.

– Простите, – спросил я, – а вы подвергли

Сомненью хоть что-нибудь: так – не так? —

Она рассмеялась: – А вы чудак!

Какая мне разница: так ли, нет ли?!

Я знаю, вы спросите: отчего

Я каждое слово его ловлю?

И верю, как Богу? Да оттого,

Что каждым дыханьем его люблю!

И он для меня – словно царь Мидас:

К чему на мгновенье ни прикоснется,

Все тотчас же золотом обернется

И правдой, проверенной сотни раз!

Нет-нет! Не смотрите так с осужденьем!

Поймите: в такой, как моя, любви —

Быть может, четвертое измеренье,

И счастье, и мысли, и соловьи!

Скажи он мне с горечью: – Мир ужасен! —

Я только кивну ему головой.

А крикни он радостно: – Нет, прекрасен!

– Прекрасен, – отвечу я, – светлый мой!

Возможно, в душе вы сказали хмуро,

Что гордости тут и в помине нет.

Но нет! Я не флюгер, не гном, не дура.

Я – верую. В этом-то и секрет!

И вот, повторяю вам вновь и вновь,

Что я ни на йоту не унижаюсь.

Не сомневаюсь, не сомневаюсь:

Любовь без доверия – не любовь!

И пусть мне хоть сто шептунов расскажут

Какой-то недобрый о нем секрет,

А он усмехнется: – Ведь сажей мажут… —

Я к черту всех тотчас пошлю в ответ!

Есть множество разных мужчин и женщин.

И каждый шагает своей стезею:

Кто верует в Бога, а кто в идею,

А верить в любовь – разве это меньше?! —

Я выслушал женщину и сказал:

– Все ведал: и радости, и обиды я,

А нынче я просто светло завидую, —

И тихо ей руку поцеловал.

6 октября 1991 г.

Вечные темы

Рушатся планы, идеи, системы,

Всюду – дискуссии, споры и критика.

Ну до чего надоела политика,

Надо писать на вечные темы!

Темы любви, выживания, совести,

Темы предательства и юродства,

Темы высокого благородства

Попросту рвутся в стихи и повести.

Только ведь как тут сражаться нужно!

Если все сыплется под откосы:

Многие кинулись нынче дружно

На политические вопросы.

Ну, а политики – люди дошлые:

Сельдью ныряя в море бушующем,

С трибуны кричат о красивом будущем,

Толкая всех в бедность и горе пошлое.

И всех перед каждою строгой датой

Зовут они к трудностям предстоящим,

А сами, все блага гребя лопатой,

Живут замечательно в настоящем.

А впрочем, о чем они там вещают —

Неважно. В словах тех изрядно пыли.

На свете политиков не бывает,

Чтоб людям не лгали и не хитрили.

Так как же сегодня нам всем, скажите-ка,

Писать наши повести и поэмы:

О лгущих нам чаще всего политиках

Или на вечные все же темы?

Ведь сколько когда-то я строк писал

О так называемой «перестройке»!

Я верил, я честно душой сгорал.

А что получилось? – Обман, скандал!

И весь тот взволнованный труд – в помойке!

Поэтому – к дьяволу злобу дня!

Политик пришел и ушел навеки.

А вот останется в человеке

Лишь свет от действительного огня!

Мы знаем Россини и Беранже,

Мольера, Гюго и Тагора знаем,

Но кто тогда царствовал? Мы уже

Подчас абсолютно не представляем!

Неправда, что жизнь для всех быстротечна.

Наш опыт давно подтвердил блестяще,

Что только прекрасное в мире вечно,

А все приходящее – проходяще.

И, право же, нет тут давно секрета,

Что Музы – сильнейшая в мире критика,

А песня, памфлет иль строка поэта

Пугают и держат в узде политика.

И больше того, и больше того:

Когда бы не высшие идеалы,

От всех нас осталось бы очень мало,

А может, и вовсе бы ничего.

Садись же за повести и поэмы,

И если нет фальши в твоей крови,

Пиши на извечные в мире темы:

О зле, о надеждах, что жаждем все мы,

О правде, о совести и любви!

1992

Второе пришествие

Мир злом переполнен черным,

А радость так быстротечна,

Однако, по книгам церковным,

Злу в мире царить не вечно.

О часе гадать не будем,

Но кончатся в мире бедствия,

Когда при втором пришествии

Бог явится снова людям.

Архангел над бездной встанет,

К губам поднесет трубу,

И суд на планете грянет,

И каждый тогда узнает

Навеки свою судьбу.

И люди пойдут осознанно,

Безропотно друг за другом.

И каждому будет воздано

И строго, и по заслугам.

Но только в той были-небыли

Одно не постигнет разум:

Неужто же ТАМ не ведали

О том, что здесь люди делали?

Однако пришествий не было

За двадцать веков ни разу?!

Не ведаю, что окажется:

Где миф, где святая сила?

Но только порой мне кажется,

Что все это в прошлом было.

Что как-то, молитвам внемля,

Задумав спуститься к людям,

И Бог, и архангелы-судьи

Взглянули с небес на землю.

Взглянули и не поверили

Пресветлым очам своим:

Люди гадости делали,

Повсюду война и дым!

Одни, с душонкой тщедушною,

К власти, как псы, рвались.

Другие же, злу послушные,

Охотно, вопя, дрались.

И часто, забыв о совести,

Готовы идти по костям,

Люди творили подлости

И тут же, без тени робости,

Кланялись небесам.

И, чужд их бесстыдству грешному,

Бог горько всплеснул руками

И молвил: – Да ну их к лешему!

Пускай разберутся сами!

1992

Модные люди

Мода, мода! Кто ее рождает?

Как ее постигнуть до конца?!

Мода вечно там, где оглупляют,

Где всегда упорно подгоняют

Под стандарт и вкусы, и сердца.

Подгоняют? Для чего? Зачем?

Да затем, без всякого сомнения,

Чтобы многим, если уж не всем,

Вбить в мозги единое мышление.

Ну, а что такое жить по моде?

Быть мальком в какой-нибудь реке

Или, извините, чем-то вроде

Рядовой горошины в мешке.

Трудятся и фильмы, и газеты —

Подгоняй под моды, дурачье!

Ибо человеки-трафареты,

Будем честно говорить про это, —

Всюду превосходное сырье!

И ведь вот как странно получается:

Человек при силе и красе

Часто самобытности стесняется,

А стремится быть таким, как все.

Честное же слово – смех и грех:

Но ведь мысли, вкусы и надежды,

От словечек модных до одежды,

Непременно только как у всех!

Все стандартно, все, что вам угодно:

Платья, кофты, куртки и штаны

Той же формы, цвета и длины —

Пусть подчас нелепо, лишь бы модно!

И порой неважно человеку,

Что ему идет, что вовсе нет,

Лишь бы прыгнуть в моду, словно в реку,

Лишь бы свой не обозначить след!

Убежден: потомки до икоты

Будут хохотать наверняка,

Видя прапрабабушек на фото

В мини-юбках чуть не до пупка!

– Сдохнуть можно!.. И остро, и мило!

А ведь впрямь не деться никуда,

Ибо в моде есть порою сила,

Что весомей всякого стыда.

Впрочем, тряпки жизни не решают.

Это мы еще переживем.

Тут гораздо худшее бывает,

Ибо кто-то моды насаждает

И во все духовное кругом.

В юности вам сердце обжигали

Музыка и сотни лучших книг.

А теперь вам говорят: – Отстали!

И понять вам, видимо, едва ли

Модерновой модности язык.

Кто эти «премудрые» гурманы,

Что стремятся всюду поучать?

Кто набил правами их карманы?

И зачем должны мы, как бараны,

Чепуху их всюду повторять?

Давят без малейшего смущения,

Ибо модник бесхребетно слаб

И, забыв про собственное мнение,

Всей душой – потенциальный раб!

К черту в мире всяческие моды!

Хватит быть бездарными весь век!

Пусть живет, исполненный свободы,

Для себя и своего народа

Умный и красивый человек!

3 февраля 1993 г.

Красновидово

На даче

Девушка смотрит спокойным взглядом,

Как бабушка рвет сорняки на грядке.

Девушка с книгой уселась рядом —

Все здесь прекрасно и все в порядке!

Бабушка медленно поднялась,

Взявшись со стоном за поясницу:

Пробует, бедная, распрямиться.

Девушка книгу читает всласть.

Строчка за строчкой летит вперед,

Сколько же зла в этом мире людном!

Книга людей к доброте зовет,

К помощи тем, кому в жизни трудно.

Девушке хочется вдаль вглядеться,

Молнии брызжут из юных глаз.

Как ненавидит она сейчас

Тех, у кого – ни души, ни сердца!

Бабушка снова, скрывая стон,

Гладит, готовит и убирает. Внучка – сражается в бадминтон

Или, рассыпав звонком трезвон,

Ветер на велике обгоняет!

Бабушка села на стул: хоть плачь!

А ведь какая была когда-то!..

Внучка с друзьями играет в мяч,

Славный идет волейбольный матч!

Надо ведь силы девать куда-то!

Девичье сердце добром сияет:

Видя в кино бессердечность злую,

Ах, как она кулачки сжимает,

Всем существом своим протестуя!

О, как хотела б она сквозь ночь

Кинуться в край ледяного царства,

Всем, кто в пути изнемог, – помочь,

А заболевшим достать лекарства!

В сумрак вернулась. Часы на стол…

Быстро разделась и засыпает…

А бабушка, охая, моет пол,

А бабушка в кухне белье стирает…

1993

Последний концерт

Памяти Олега Кагана

Скрипач угасал. У постели его

Сошлась профессура. По хмурым лицам

Понятно было даже сестрицам,

Что сделать нельзя уже ничего.

И старший, почти на весь мир светило,

Вздохнул, огорченно пожав плечом:

– Как жаль, что с прекраснейшим скрипачом

Судьба так безжалостно поступила…

Ну что здесь наука придумать может?

Увы, к сожаленью, хирург не маг!

И скальпель вновь уже не поможет,

А все остальное уже пустяк!..

Ушли, разговаривая сурово.

И вряд ли хоть кто-нибудь догадался,

Как в тихой палате взгляд у больного

Железной решимостью наливался.

Потом, на обходе, вопрос упрямо:

– Профессор, прошу… только твердо и прямо:

Сколько недель у меня еще есть? —

И честный ответ: – Я не Бог, не гений…

Но если жить тихо и без волнений,

То месяцев пять, а быть может, шесть…

– А если… А если все же волненье?

И даже предельное напряженье?

Тогда усложняется разговор?

– А если волненье? Тогда простите…

И тут ни с кого уже не взыщите… —

И вышел, нахмурившись, в коридор.

Что в мире артисту важней всего?

Нет, время не значит тут ничего,

Ведь жизнь – это труд, впрессованный в чувства!

А если точнее еще сказать,

То все, что имеешь, не жаль отдать

За миг, за редчайший накал искусства!

Гудит в напряженье громадный зал,

Уж свет исступленно гореть устал:

Бинокли, цветы, пестрота нарядов…

Зал переполнен, он дышит… ждет:

Когда, наконец, маэстро шагнет

Сюда, под скрещение сотен взглядов?!

И вот, словно вдруг одолев предел,

Он даже не вышел, а пролетел,

Встал у рояля, прямой и гибкий,

Весь – светлых и радостных чувств исток,

В приветственном жесте вскинул смычок,

Бросая в бушующий зал улыбки.

И тут же вдоль кресел пополз змеею

Шепот: – Да он же здоров, как Бог!

А нам говорили, маэстро плох…

Ну вот ведь как лгут болтуны порою!..

Скажите мне: сколько бывает рук

В час вдохновенья у музыканта,

В главный, сияющий миг таланта?

Две? Двадцать две? Или двести вдруг?!

И кто догадается, сколько воли

Обязан собрать человек в кулак,

Чтоб, выпив все средства от дикой боли,

Стоять и сиять, точно вешний стяг!

Да что там стоять?! Не стоять, а взвиться

Над залом, людьми, над самим собой,

Всей страстью искусства и всей душой

Рассыпаться, сгинуть и вновь родиться!

Швырнул виртуоз огневой каскад

Из муки, восторгов и бури счастья.

И был он сейчас здесь верховной властью

И каждому сущему друг и брат!

Звездам берлинским впору упасть

Нынче к ногам скрипача России!

А слезы в глазах – это только часть

Чувств, затопивших сердца людские!

Назавтра – газеты! Тучи газет:

«Маэстро, исполненный вдохновенья!»,

«Огромный успех! Артистизм, горенье!»,

«Удач ему новых на сотни лет!»

Но много ли пресса о жизни ведала?

Статьи чуть не плавились от похвал!

Да только маэстро их не читал,

Его на рассвете уж больше не было…

1993

Разные натуры

Да, легко живет, наверно, тот,

Кто всерьез не любит никого.

Тот, кто никому не отдает

Ни души, ни сердца своего.

У него – ни дружбы, ни любви,

Ибо втайне безразличны все.

Мчит он, как по гладкому шоссе,

С равнодушным холодком в крови.

И, ничьей бедой не зажжено,

Сердце ровно и спокойно бьется,

А вот мне так в мире не живется,

Мне, видать, такого не дано.

Вот расстанусь с другом и тоскую,

Сам пишу и жду, чтоб вспомнил он.

Встречу подлость – бурно протестую,

Ну, буквально лезу на рожон!

Мне плевать на злобную спесивость,

Пусть хоть завтра вздернут на суку!

Не могу терпеть несправедливость

И смотреть на подлость не могу!

Видимо, и в прошлом, и теперь

Дал мне Бог привязчивое сердце,

И для дружбы я не то что дверцу,

А вовсю распахиваю дверь!

Впрочем, дружба – ладно. Чаще проще:

Где-нибудь на отдыхе порой

Свел знакомство на прогулке в роще

С доброю компанией живой.

Встретились и раз, и пять, и восемь,

Подружились, мыслями зажглись,

Но уже трубит разлуку осень,

Что поделать? Жизнь – ведь это жизнь!

Люди разлетелись. И друг друга,

Может, и не будут вспоминать.

Только мне разлука – злая вьюга,

Не терплю ни рвать, ни забывать.

А порой, глядишь, и так случится:

В поезде соседи по вагону

Едут. И покуда поезд мчится,

Все в купе успели подружиться

По дорожно-доброму закону.

А закон тот вечно обостряет

Чувства теплоты и доброты.

И уже знаком со всеми ты,

И тебя все превосходно знают.

Поверяют искренно и тихо

Ворох тайн соседям, как друзьям.

И за чаем или кружкой пива

Чуть не душу делят пополам.

И по тем же взбалмошным законам

(Так порой устроен человек) —

Не успели выйти из вагона,

Как друг друга в городских трезвонах

Позабыли чуть ли не навек!

Вот и мне бы жить, позабывая,

Сколько раз ведь получал урок!

Я ж, как прежде, к людям прикипаю,

И сижу, и глупо ожидаю

Кем-нибудь обещанный звонок.

А любви безжалостные муки?!

Ведь сказать по правде, сколько раз

Лгали мне слова и лгали руки,

Лгали взгляды преданнейших глаз!

Кажется, и понял, и измерил

Много душ и множество дорог,

Все равно: при лжи не лицемерил

И, подчас, по-идиотски верил

И привыкнуть к лжи никак не мог.

Не хвалю себя и не ругаю,

Только быть другим не научусь.

Все равно, встречаясь, – доверяю,

Все равно душою прикипаю

И ужасно трудно расстаюсь!..

Ну, а если б маг или святой

Вдруг сказал мне: – Хочешь, превращу

В существо с удачливой душой,

Сытой и бесстрастно-ледяной? —

Я сказал бы тихо:

– Не хочу…

1993

Раздумье о времени

Какой в нашем детстве огромный день:

Читаешь, сразишься в бильярд, побегаешь,

Покуда вечерняя ляжет тень —

Тысячи разных дел переделаешь.

И сбегать в кино, и успеть подраться,

Слетать в драмкружок и курнуть табак,

В футбол погонять, целый день купаться,

А после с Айвенго на подвиг мчаться

И слазить в подвалы и на чердак.

И сколько же, сколько еще всего,

Что ты перечувствуешь и успеешь!

И это лишь малая часть того,

Что в детстве ты за день свершить сумеешь!

И как ты ни поздно придешь домой,

А спать все не хочется почему-то…

Да, день в нашем детстве – как мир, большой,

А ночь – ну буквально одна минута!

А после, глядишь, середина сверкнет,

И дни, как листва под дождем, намокли.

Вот тут все иначе совсем пойдет,

И мир повернется наоборот,

Как в перевернутом вдруг бинокле.

Вся жизнь будто в странном кино снимается:

Теперь уже ночь все властней витает,

А день все сжимается и сжимается,

А день все отчаянней убывает.

И мысли, редея, уходят прочь,

И время меняется почему-то.

Бессонно и тягостно длится ночь,

А день – ну буквально одна минута!

Все у́же ползущая вниз дорога,

А жизнь очень странной какой-то стала:

Когда вспоминается очень много,

А вот совершается очень мало…

А кончится чем? Да, конечно, тем,

Что, полные злости, ночные тени

Сначала сожмут ваш день до мгновений,

А после проглотят уже совсем.

Так как же поярче прожить на свете?

А так: никогда людей не смешить,

Стараясь под юность себя рядить,

А жить сообразно своей анкете.

Однако пусть в мире сто тысяч сложностей,

Но если сражается человек,

Он столько откроет в себе возможностей,

Каких пессимист и не знал вовек.

Весь век до своей неизбежной тризны

Он в силах всегда ощущать в крови

И счастье работы, и счастье любви,

И счастье упругой и жаркой жизни!

А плюс еще в главное верьте средство:

Что после того, как сметет вас тень,

Вы, снова родившись, шагнете в детство,

Где брызжет в лучах бесконечный день!

1993

«Есть ли средство, чтоб быть красивым…»

– Есть ли средство, чтоб быть красивым? —

Молодец спросил мудреца.

– Будь же искренним до конца,

Что мне сделать, чтоб стать счастливым?

– Ладно, сын мой. Могу ответить:

За богатствами не гонись.

Знай: чтоб счастье на свете встретить,

Есть прекрасный совет: женись!

– О, спасибо тебе, мудрейший!

Но позволь и еще спросить:

Есть один человек подлейший,

Враг мой, самый на свете злейший.

Как острей ему отомстить?

– Ладно, дам и второй совет:

Чтоб страдал он и век казнился,

Злее муки на свете нет:

Сделай все, чтобы он женился!

1994

Каждому свое

Свинарю на мягком сене в хлеве

Снится сладкий сон о королеве.

А король на золоченом ложе

Рядом с королевой грезит тоже.

Он мечтает, словно о подарке,

Об упругой молодой свинарке.

Он бы к ней сошел. Но этикет

Выше королей с древнейших лет.

Если о мгновениях блаженства

Царь и раб способны лишь мечтать,

Значит, мир наш, следует сказать,

Все еще далек от совершенства.

Но кому же в этом мире все же

Славно жить и ныне, и вовек?

Да тому, кто спит на скромном ложе,

Не король, не раб и не вельможа,

А простой и добрый человек.

1994

Юбилейные строки

«Уж двадцать с гаком дружим мы с тобою», —

Писал тебе когда-то я, дружище.

Теперь же этой дружбе, я не скрою,

Аналогов, пожалуй, и не сыщешь.

Сегодня чувств почти что не хранят

И дружба – чаще так – пятиминутка.

А наша дружба – это уж не шутка,

Подумать страшно: целых пятьдесят!

И я уверен в том, мой дорогой,

Что стаж подобный следует назвать бы,

Как у супругов золотую свадьбу,

С таким же правом «дружбой золотой»!

И что скрывать: когда-то нам казалось,

Что будут вечно волосы как смоль,

Однако смоль припорошила соль,

А вот теперь и соли не осталось…

Но нету в том существенного зла,

Коль сердце так же неподкупно бьется,

И совесть в нас по-прежнему цела,

И дружба настоящей остается!

Мы жизнь не обходили стороной,

Страдали, и смеялись, и грешили,

И восхищались дамами порой,

И рюмку мимо рта не проносили…

И хоть живем не очень-то спокойно,

Но веруем, воюем и поем,

И пусть не знаем, сколько проживем,

Но только знаем: проживем достойно!

Над скатертью хрустальный перезвон,

Улыбки – ярче праздничных плакатов!

Давай же, друг, поднимем тост за жен,

За наших самых лучших в мире жен,

Тех, что мудрей всех кантов и сократов!

Какие б жизнь ни подносила тайны,

Жена всегда решение найдет.

И если сделать все наоборот,

То результаты будут гениальны!

Бегут года, к морям несутся реки,

А нам, с жизнелюбивою душой,

К чему скрывать, хотелось бы с тобой

Пожить еще и в двадцать первом веке!

А если нет, и будет все не так,

И в завтра нам не выдадут билета,

Мы улыбнемся: «Ничего… Пустяк!»

И, вскинув нашу дружбу, словно стяг,

Шагнем в обнимку в зарево рассвета!

1994

Отсчеты времени

А. Г. Гладышеву

Друзья мои! Когда в скучнейшем быте

Вдруг загорятся радости огни,

Тогда не торопите ваши дни

И время, ради бога, не гоните!

А чтобы свет, проникший в вашу грудь,

Как можно дольше оставался с вами,

Старайтесь время как бы растянуть

И радость пить короткими глотками.

А если беды, как из-за укрытья,

Начнут вас грызть все яростней и злей,

Вот тут событья бурно торопите,

Нахлестывая дни, как лошадей!

Тут не годится медлить и кружить,

И сколько б горе ни пыталось выть,

И как бы ветер ни терзал порою,

Но злое время надо проскочить,

Чтоб беды оказались за спиною.

Но вот когда и радость вдалеке,

И беды тоже не клюют по темени,

То лучше плыть по жизни и по времени

Спокойно, словно лодка по реке.

И лишь когда с несокрушимой властью,

Ломая все преграды на пути,

Девятым валом вдруг ударит счастье,

Вот тут забудьте, как себя вести!

Не спрашивайте: силою какою?

Надолго ль, нет вам этот праздник дан?

Кидайтесь в счастье разом с головою,

Как со скалы в бездонный океан!

И никакой не выразит язык

Того, что жизнь вдруг щедро удостоит.

Ведь счастье, если даже это миг,

Оно порою целой жизни стоит!

<1994>

Двадцать первое марта

Сегодняшний день называется так:

«День весеннего равноденствия».

И что же? Неужто такой пустяк

Достоин какого-то там приветствия?!

Но я его славить готов без конца!

Он ярок, хоть утром слегка морозен.

Ведь нынче на свет родились три певца,

Три самых великих эстрадных певца:

Вертинский, Утесов и Козин.

А что я всем этим хотел бы сказать?

Отвечу: в такое вот утро весеннее

Довольно три имени этих назвать,

Как втрое поднимется настроение!

21 марта – 1 апреля 1995 г.

Красновидово – Переделкино

Преступление и наказание

Однажды парком в предзакатный час

Шла женщина неспешно по дороге.

Красавица и в профиль, и анфас,

И в глубине зеленоватых глаз —

Одна весна и никакой тревоги.

Была она как ветер молода

И, видимо, наивна до предела,

Иначе б непременно разглядела

Три тени за кустами у пруда.

Не всем, видать, предчувствие дано.

Тем паче, если не было примеров

Чего-то злого. В парке не темно,

И шла она уверенно в кино

Без всяческих подруг и кавалеров.

Но быть в кино ей, видно, не судьба:

Внезапно с речью остроэкзотичной

Шагнули к ней три здоровенных лба

С нацеленностью явно эротичной.

Один промолвил, сплюнув сигарету:

«Она – моя! И споров никаких!»

Другой: «Ну нет! Я сам сожру конфету!»

А третий хмыкнул: «Мы красотку эту

По-дружески разделим на троих!»

Закат погас, и в парке стало хмуро.

Вдали сверкнули россыпи огней…

«Ну, хватит! Брось таращиться, как дура!

Ступай сюда в кусты!» И три фигуры,

Дыша спиртным, придвинулись плотней.

«Ребята, что вы?!»… Голос замирает,

А трое смотрят хмуро, как сычи.

«Вы шутите? Ну что вас раздирает?!» —

«Мы шутим? Да серьезней не бывает!

Снимай же все что надо и молчи!»

Один дохнул: «Заспоришь – придушу!

Сейчас исполнишь все, что нам угодно!

Чтоб выжить – покажи, на что способна!»

Она вздохнула: «Ладно… Покажу!»

Неторопливо сбросила жакетку

И первому, уже без лишних фраз,

Ребром ладони яростно и метко

По горлу – словно сталью: раз! И раз!

И вновь – удар! «Теперь души, скотина!»

И тут буквально чудо наяву:

Почти со шкаф величиной, мужчина

Как сноп мгновенно рухнул на траву!

Другой, взревев, рванулся к ней навстречу,

Но тут – прием и новый взмах рукой!

И вот уже второй за этот вечер,

Как бык, уткнулся в землю головой…

А третий, зло зубами скрежеща

И целясь впиться в горло пятернею,

Вдруг резко вырвал нож из-под плаща

И прыгнул кошкой с бранью площадною.

Она же резко вымолвила: «Врешь!»

И, сжавшись, распрямилась, как пружина.

И вот, роняя зазвеневший нож,

На землю третий грохнулся детина.

И тут, покуда, ползая ужом,

Они стонали, мучаясь от боли,

Она, как вспышка воплощенной воли,

Шагнула к ним с подобранным ножом.

«Ну что, мерзавцы? Отвечайте, что?!

Насильничать решили? Дескать, сила?

Скажите же спасибо мне за то,

Что я вам жизни нынче сохранила!

Сейчас я вновь в кинотеатр иду,

А ровно через два часа – обратно.

Однако же прошу иметь в виду:

Чтоб даже духу вашего в саду

Здесь просто близко не было. Понятно?!

А притаитесь где-то за кустом,

Тогда, клянусь, что я на этом месте

Лишу вас вашей жеребячьей чести

Вот этим самым вашим же ножом!

А если ж вдруг найдете пистолет,

Намного хлеще сыщете ответ:

Ведь я кладу почти что пулю в пулю

И рисковать вам даже смысла нет!»

Чуть улыбнувшись, строго посмотрела,

Губной помадой освежила рот,

Неторопливо кофточку надела

И легким шагом двинулась вперед.

Шла женщина спокойно и упрямо,

И строгий свет горел в ее глазах,

А сзади три насильника и хама,

Рыча от боли, корчились в кустах…

О, люди! В жизни трудно все предвидеть!

И все-таки не грех предупредить

Мужчин, способных женщину обидеть

И даже силу где-то применить:

Чтить женщину есть множество причин:

Когда умом, да и силенкой тоже

Она сегодня часто стоить может

И двух, и трех, и пятерых мужчин!

8 марта 1995 г.

Если поезд ушел

Не беги за поездом ушедшим.

Надо помнить жизненную суть:

Все, что было сделано в прошедшем, —

Никому на свете не вернуть!

Спит сосна в пушистом полушубке,

Вьюга шепчет, словно по складам:

– Люди! Совершенные поступки

Не подвластны никаким словам!

Значит, глупо биться лбом о стенку:

Что свершилось – навсегда ушло.

Мы тут можем только дать оценку,

Искреннюю, честную оценку,

Твердо взвеся и добро, и зло.

Разве плохо взять и повиниться,

Глядя в чей-то напряженный взгляд?

И увидишь: чудо совершится,

Сердце чистым светом озарится,

И твой грех, конечно же, простят.

А захочешь мудрости старинной —

Разверни Евангелье. И вот

Ты прочтешь, что головы повинной

Судный меч вовеки не сечет.

Ну, а коль на искренность живую

Вдруг язык решиться не готов —

Плюнь на все и лги напропалую,

Твердо веря в подлость удалую,

Что на свете хватит дураков!

1 января 1996 г.

Красновидово

«Молодые» седины

Одной многоопытной даме

Вам, право же, давно уже не тридцать,

Вам – много больше, да еще с лихвой!

Так не пора ль уже остановиться

И, честно говоря, остепениться,

Чтоб не смеялись люди за спиной!

Неужто же душа не понимает,

Что то, что в двадцать может окрылить,

То в сорок пять заставит загрустить,

А в шестьдесят иль семьдесят пугает…

Лишь в юности – улыбка до небес,

А в сорок – реализм души и тела.

Но там хоть что-то есть и от чудес,

А дальше – седина и жир телес,

И вообще совсем иное дело.

Никто не в силах оседлать судьбу,

И время вспять не повернуть вовеки,

И сколько с ним ты ни вступай в борьбу,

Хоть плачь, хоть смейся, хоть кусай губу —

Но все равно стареют человеки.

Все в мире – сообразно и по росту:

Цветы – весной, а в осень – стужь и мгла.

Когда же голова белым-бела,

Рядиться в юность жутковато просто…

Зачем сейчас веду я эту речь,

Напоминая про года и даты?

Да чтобы вас, простите, уберечь

От всяческих насмешек пошловатых.

Быть гордой даже молодость должна,

Тем паче возраст уж давно не пылкий,

Чтоб кто-нибудь за рюмкою вина

Не оскорбил поганенькой ухмылкой.

Коль юность где-то легковесно шутит —

Нехорошо. Но в общем наплевать.

Когда же старость телесами крутит,

Тут впору и смеяться, и рыдать.

Ну что ж вы все чудить не перестанете,

Клянусь вам: вас же просто не поймут!

Ведь то, чем вы сейчас располагаете,

Возьмут на час. А после, понимаете,

Назад супругу вашему вернут.

А почему? Да ведь ежу известно,

Что если сам себя продешевишь,

То все другие, это скажем честно,

Еще оценят более чем «лестно»,

А та оценка, извините, – шиш!

26 ноября 1996 г.

Голицыно

Строгая вера

Не верь никому до конца на слово.

Нет, верить-то, в общем, конечно, верь,

Но жизнь так изменчива и сурова,

Что слово, как золото, снова и снова

Ты строго на пробу проверь.

И даже, скажу по душам, и даже

Порой, где и места сомненьям нет,

Проверь все равно! Чтобы яркий свет

Не обернулся вдруг черной сажей!

Проверка порою обидна. Что ж!

И даже горька. Абсолютно верно!

И все же предательство или ложь

Сразят во сто крат тяжелей, наверно.

Допустим, ты взял и проверил. И —

Все честно. Ну просто нельзя честнее!

И в сердце – то скрипки, то соловьи,

И чувства отныне еще прочнее!

А если проверил и… взрыв! И вдруг

Слова и поступки, ну все обманное.

И самый любимый и близкий друг —

Душонка лукавая и туманная…

И все-таки лучше всю правду знать

Как можно раньше о человеке.

Чем, мучась потом, по живому рвать

И горя изведать моря и реки!

Мне скажут: «Нелегкая это задача —

Жить, вечно сверяя слова с делами…»

Отвечу: попробуйте жить иначе

И верить бездумно, души не пряча.

А что будет дальше? Поймете сами!

28 октября 1996 г.

Я правду собираю по частицам

Я правду собираю по частицам,

Как каменщик, что строит этажи.

Ищу ее, крупицу за крупицей,

В густых завалах хитрости и лжи.

Есть люди, что картины собирают,

Другие – книги ищут и хранят;

Те марки или пленки покупают,

А эти все, буквально все подряд.

А я, точа, как говорится, перья

И веря, что лишь истина права,

Всю жизнь ищу сердечное доверье

И честные, правдивые слова.

Все сущее, как трепетную повесть,

Я мерю меркой выстраданных дней.

А эту мерку называют Совесть,

И все живое сходится на ней!

Возможно, рок подобное творит,

Но если Совесть в ком-нибудь созреет

И он отважно правду говорит,

То в нем вдруг словно лампочка горит

И весь он даже внешне хорошеет!

И наших чувств недолговечен век.

Все, говорят, на свете быстротечно,

Но счастье может длиться целый век,

Когда с тобою рядом человек,

Которому ты веришь бесконечно.

И как мне горько, если мой знакомый

Иль где-то, может статься, даже друг

Начнет о чем-то говорить и вдруг

Солжет спокойно и почти весомо.

А я от лжи мучительно страдаю,

Но вот стесняюсь обличить его.

И так бывает стыдно за него

И за себя, что это позволяю…

А собеседник, видя, что идет

Любая ложь, коль я не возражаю,

Порой еще напористее врет,

И спорить бесполезно. Понимаю.

Но как же остро хочется порою,

Устав от лжи бесчувственно-пустой,

Пробыть хоть час с открытою душой,

Где, словно луч с хрустальною водою,

Сверкает правда рыбкой золотой!

11 февраля 1996 г.

Красновидово

Я имя свое создавал непросто

Я имя свое создавал непросто,

Шагая сквозь песни, сквозь кровь и дым,

Чтоб пело, чтоб было оно по росту

Надеждам, делам и мечтам моим.

Отчаянно-искренними словами

Я бился за совести торжество,

И были слова эти, словно пламя,

Вернее, горячими кирпичами

К подножию здания моего.

Чтоб не было подлости и измены

И верность жила бы до сотни лет.

Чем выше и выше вздымались стены,

Тем ярче и ярче горел рассвет!

И в душах, и в небе звенит заря,

И краски в сердцах полыхают сочно.

И стены стоят и светло, и прочно,

А значит, живу на земле не зря!

Встречал я и радости, и измены,

Был предан и все-таки вновь вставал,

И вот, наконец, в дорогие стены

Я ввел ту, что, кажется, вечно ждал!

Пусть светом и мраком судьба клубится.

Но разве же мало пришлось свершить?!

И можно, чего там греха таить,

Чуть-чуть и успехами погордиться!

Я верил. Я шел по земле и знал,

Что встретил любовь и уже не сгину!

И вдруг неожиданно, как обвал,

ПРЕДАТЕЛЬСТВО – острым кинжалом в спину!

Ну почему, почему бывает

Средь лета вдруг яростная зима?!

Когда вдруг порою алмаз меняют

На самый паршивый кусок дерьма?!

В чем смысл поразительного явленья?

Да в том, очевидно, что кой-кому,

Как мухам, налопавшимся варенья,

Для разнообразий и приключенья

Хоть лопни, но надо слетать к дерьму!

И что ведь ужасно: сама ж глумится,

Мол, просто хамло, примитив и дуб!

А сутки промчатся, и вновь стремится,

Ну, словно иголка под хвост вонзится,

Вновь кинуться в плесень тех рук и губ!

Я верую, есть на земле судьба,

Что людям дается. Кому какая:

Одним – униженья, другим – борьба,

А третьим – как звездочка голубая…

За что ж мне такая судьба дана?

События кружат – нельзя соскучиться,

Сражаться и дружбу испить до дна,

Жить всем, чем живая душа полна,

А после от лжи бесконечной мучиться!

А ложь не терплю я почти до дрожи,

До боли, до ярости не терплю!

И с медом любым на нее не клюю,

И с хамством вовек не приемлю тоже.

Так как же мне быть, если ночью и днем

Ложь рядом в халате иль пестром платье

Спокойно сидит за одним столом,

А ночью, прильнувши, лежит в кровати?

А мне бы – лишь правду с лицом лучистым,

Которой задай хоть вопрос обычный,

Хоть самый коварный. И все отлично:

Ответит мгновенно светло и чисто.

И вот пока тратишь ты жизнь и силы

На битвы с коварством души и тела,

С лукавыми целями взоров милых,

То жизнь-то, практически, пролетела…

А были ведь в жизни сердца красивые,

Сияли глаза абсолютно ясные,

Летели навстречу и дни счастливые,

Пусть где-то и трудные, но прекрасные!

В мужчинах встречал я сердца настоящие.

А жены? А жены, конечно, были

Порою пустые, порой горящие,

Но даже и самые разблестящие

Роскошнейше за нос меня водили.

Я имя свое создавал непросто,

Шагая сквозь песни, сквозь кровь и дым,

Чтоб пело, чтоб было оно по росту

Надеждам, делам и мечтам моим!

Так пусть же в нем бьется горячий ток

Удачи. Мы крыл ему не остудим,

Хоть сам я, отчаянно одинок,

Молчу. Только верю, наступит срок —

И выйду я вновь, улыбаясь, к людям!

И все-таки, как на душе ни тошно,

Не вечно измене торжествовать,

Уж слишком б жилось ей тогда роскошно,

Чтоб я, и упав, перестал дышать.

А значит, побед у нее не будет,

И пусть мне под сердце загнали нож,

Оно еще бьется. Так к черту дрожь!

Я встану и выживу, верьте, люди!

17 декабря 1996 г.

О мнимой и подлинной дружбе

Я слышу вновь друзей предательский привет.

А. С. Пушкин. «Воспоминание»

Когда тучи в прошлые года

Дни мои ничем не омрачали,

О, как ваши голоса звучали

О любви и дружбе навсегда!

И, когда за дружеским столом,

Бахус нам подмигивал в бокале,

Как же вы надежно обещали

Подпереть при трудностях плечом!

Ах, друзья мои литературные!

Как мы славно дружбою сошлись!

Только жаль, что речи ваши бурные,

А точнее, попросту дежурные,

Кончились, едва лишь начались…

И когда вдруг над моею крышей

Беспощадно грянула гроза,

Что ж вы все попрятались, как мыши?

Впрочем, хуже: даже мыши тише,

Спрятав в телевизоры глаза…

Только трудно мы и раньше жили:

Не давая на покой ни дня,

Помните, как яростно бранили

Критиканы разные меня?!

Не хочу вынашивать обиду,

Только как я ждал в дыму страстей,

Чтоб хоть кто-то из моих друзей

Взял и встал бы на мою защиту!

Если ж скажут мне, что так вот жить

Мир привык и спорить тут напрасно,

Я бы согласился, может быть,

Говорить – не делать. Это – ясно!

И чудес я, право бы, не ждал.

Может, впрямь вот так живут повсюду?

Только чудо, подлинное чудо

Я нашел, открыл и повстречал!

Без расчета, выгоды и службы,

Без высоких и ненужных фраз,

Чудо самой настоящей дружбы,

Что прочней, чем сталь или алмаз!

Вроде бы почти обыкновенные,

Без имен, прославленных в веках,

Косточка армейская: военные,

Только в смысле ценности – бесценные,

С красотою в душах и сердцах!

Ну а чтоб избегнуть повторения

В светлой благодарности своей,

Я скажу, что, полный озарения,

Я уж написал стихотворение

И назвал: «Сердца моих друзей».

Ну а чтоб вовеки не пропала

Скромность с удивительной душой,

Вот они – четыре генерала,

Те, что в бедах всякого накала

Как четыре брата за спиной:

Виктор Чибисов, Юрий Коровенко,

Александр Горячевский и Борис Сергеев…

А пою сейчас я строки эти,

Как певец, взволнованно с листа

Вновь и вновь затем, чтоб на планете

Никогда не гасла красота!

Чтобы, встретя в трудную годину

Кто-то в жизни друга своего,

Помнил бы, что горькая кручина,

Не щадя ни возраста, ни чина,

Может больно клюнуть и его!

Так-то вот, друзья литературные!

Нет, не все, конечно же, не все.

А лишь те, простите, только те,

Чьи сердца изменчиво-дежурные.

Жизнь не вечно светит, как звезда.

А порою жжет, как черный пламень.

И, коль грянет где-нибудь беда,

Я прошу вас: сердцем никогда,

Никогда не превращаться в камень!

6 июня 1999 г.

«Не заводите книг таких…»

Не заводите книг таких,

Которых вы читать не будете.

Зачем вам обделять других,

Всех тех, кто стал читать бы их,

А вы себе иные купите.

Известно: книга – друг людей,

И это все понять не сложно.

Так обретайте же друзей

На протяженьи жизни всей

Лишь самых верных и надежных!

28 января 2000 г.

Москва

«Спешишь, кипишь в каком-то бурном раже…»

Спешишь, кипишь в каком-то бурном раже!

А годы мчат суровой чередой.

И вот однажды не заметишь даже,

Как ты уже – на финишной прямой…

А в прошлые, упрямые года

Душе хотелось и дерзать, и сметь,

Спешить, не остывая никогда,

Всего достичь, добиться и успеть!

А вот теперь, когда посыпал снег,

Ты дни как будто пробуешь сберечь,

Чтобы подольше, замедляя бег,

Той финишной черты не пересечь…

26 октября 2000 г.

Москва

Ну до чего я шума не люблю

Ну до чего я шума не люблю!

Гремят машины, стройки громыхают,

Шумит соседка, псы ночами лают,

А я сжимаю зубы и терплю…

Ну как, скажите, в этой круговерти

Сосредоточить чувства и дела?

Вот мысль пришла и тотчас же ушла,

А ведь была прекрасною, поверьте.

Мы словно сами от себя уходим,

И вместо чувств и интересных дум

Мы технику над техникой возводим

И шумом новый порождаем шум.

И вот я тихо думаю сегодня:

Настанут ли когда-нибудь года,

Когда взамен рычащей преисподней

Мы как-то помудреем навсегда?

Казалось бы: какая ерунда!

Ужель вопросов нет важнее больше?

Все это так. Но почему тогда

В степях, горах да и лесах всегда

Живут добрее и намного дольше?..

Там льют дожди то весело, то бурно,

Поют ветра в деревьях и траве…

А сверху облака плывут бесшумно

Да мысли, что роятся в голове…

Неужто ж мы все так и будем жить,

Самих себя не в силах укротить?!

10 ноября 2001 г.

В трудный час

Свалилось зло, какого и не чаял.

Мир стал весь будто каменным. И вдруг

К тебе пришел твой закадычный друг

И в трудный час плечо свое подставил.

И ты уже не в безнадежной мгле,

И уж не так по сердцу лупит вьюга.

И нет прочней опоры на земле,

Чем то плечо надежнейшего друга…

А есть друзья совсем иных кровей:

Все вроде хорошо и без рисовки,

Но дружба та живет до трудных дней,

Как бы гнильца в красивой упаковке.

Вот ты ему доверчиво открыл

В нелегкий час свой нараспашку дверцы,

А он вдруг словно напрочь позабыл,

Что есть на свете и душа, и сердце.

Да, в мире есть достаточно людей,

Чья сущность лишь словесная услуга.

Но нет, увы, ни горше, ни больней,

Чем пустота и равнодушье друга…

Как горько в мире споров и страстей

Встречаться с ложью всяческого рода.

Так дай же Бог нам истинных друзей,

Готовых с нами и в огонь, и в воду!

29 ноября 2001 г.

Москва

Люблю сердца, способные простить

Люблю сердца, способные простить.

Нет-нет, отнюдь не как-нибудь бездумно,

А с добрым сердцем, искренно и умно.

Простить – как бы занозу удалить…

Подчас так сладко горечь затаить,

Ведь нет теперь уже пути обратно,

А выйдет случай – крепко отомстить!

Приятно? Да и как еще приятно!

Коль отомстил – считай, что повезло:

Дал сдачу на укусы бессердечности!

Но зло обычно порождает зло,

И так идет порой до бесконечности…

От всепрощенья сердце не согрето,

А беспринципность – сущая беда.

Есть зло, когда прощенья просто нету!

И все же так бывает не всегда.

Пусть гневаться и даже раздражаться

Приходится, хоть это не легко.

А все же зло, коль честно разобраться, —

Зачем хитрить?! Давайте признаваться:

Порой совсем не так уж велико!

Месть с добротою сложно совмещать.

И что порой важнее, я не знаю,

И все-таки стократно повторяю:

Люблю сердца, способные прощать!

<17 сентября 2001 г.>

Высокий свет

Мы привыкли всегда вспоминать о Боге,

Не тогда, когда в сердце веселый свет,

А когда мы в беде, а когда мы в тревоге

И надежд впереди ощутимых нет.

Когда боль нас грызет и обида гложет,

И невзгоды теснят нас со всех сторон,

Кто придет к нам? Поддержит, простит, поможет?

Вопрошать бесполезно: конечно, Он…

Так давайте ж подумаем вновь и вновь,

Но всерьез, а не как-нибудь там поспешно:

Почему в нас всех крепче живет любовь

Не к другим, а к себе так светло и нежно?

А секретов-то нету здесь никаких.

Тут напротив – прямая как свет дорога:

Потому что любить горячо других —

Это значит любить всей душою Бога!

Что скрывать: жизнь, конечно же, не проста,

Тут важнее всего не посты-молитвы,

А к другим, словно мир посредине битвы,

То есть к людям высокая доброта.

И, коль станет Любовь этой вечной базой, —

Светлым ветром надуются паруса…

И тогда за дела, а отнюдь не фразы,

Улыбнутся душе твоей небеса…

13 июня 2001 г.

Красновидово

Верю гению самому

Когда говорят о талантах и гениях,

Как будто подглядывая в окно,

Мне хочется к черту смести все прения

Со всякими сплетнями заодно!

Как просто решают порой и рубят,

Строча о мятущемся их житье,

Без тени сомнений вершат и судят

И до чего же при этом любят

Разбойно копаться в чужом белье.

И я, сквозь бумажную кутерьму,

Собственным сердцем их жизни мерю.

И часто не столько трактатам верю,

Как мыслям и гению самому.

Ведь сколько же, сколько на свете было

О Пушкине умных и глупых книг!

Беда или радость его вскормила?

Любила жена его – не любила

В миг свадьбы и в тот беспощадный миг?

Что спорить, судили ее на славу

Не год, а десятки, десятки лет.

Но кто, почему, по какому праву

Позволил каменья кидать ей вслед?!

Кидать, если сам он, с его душой,

Умом и ревниво кипящей кровью,

Дышал к ней всегда лишь одной любовью,

Верой и вечною добротой.

И кто ж это смел подымать вопрос,

Жила ли душа ее страстью тайной,

Когда он ей даже в свой час прощальный

Слова благодарности произнес?!

Когда говорят о таланте иль гении,

Как будто подглядывая в окно,

Мне хочется к черту смести все прения

Со всякими сплетнями заодно!

И вижу я, словно бы на картине,

Две доли, два взгляда живых-живых:

Вот они, чтимые всюду ныне, —

Две статные женщины, две графини,

Две Софьи Андревны Толстых.

Адрес один: девятнадцатый век,

И никаких хитроумных мозаик.

Мужья их Толстые: поэт и прозаик,

Большой человек и большой человек.

Стужу иль солнце несет жена?

Вот Софья Толстая и Софья Толстая.

И чем бы их жизнь ни была славна,

Но только мне вечно чужда одна

И так же навечно близка другая.

И пусть хоть к иконе причислят лик,

Не верю ни в искренность и ни в счастье,

Если бежал величайший старик

Из дома во тьму под совиный крик

В телеге, сквозь пляшущее ненастье.

Твердить о любви и искать с ним ссоры,

И, судя по всем его дневникам,

Тайно подслушивать разговоры,

Обшаривать ящики по ночам…

Не верю в высокий ее удел,

Если, навеки глаза смежая,

Со всеми прощаясь и всех прощая,

Ее он увидеть не захотел!

Другая судьба: богатырь, поэт,

Готовый шутить хоть у черта в пасти,

Гусар и красавец, что с юных лет

Отчаянно верил в жар-птицу счастья.

И встретил ее синекрылой ночью,

Готовый к упорству любой борьбы.

«Средь шумного бала, случайно…»

А впрочем,

Уж не был ли час тот перстом судьбы?

А дальше бураны с лихой бедою,

Походы да черный тифозный бред,

А женщина, с верной своей душою,

Шла рядом, став близкою вдвое, втрое,

С любовью, которой предела нет.

Вдвоем без конца, без единой ссоры,

Вся жизнь – как звезды золотой накал.

До горькой минуты, приход которой,

Счастливец, он, спящий, и не узнал…

Да, если твердят о таланте иль гении,

Как будто подглядывая в окно,

Мне хочется к черту смести все прения

Со всякими сплетнями заодно!

Как жил он? Что думал? И чем дышал?

Ответит лишь дело его живое

Да пламя души. Ведь своей душою

Художник творения создавал!

И я, сквозь бумажную кутерьму,

Лишь собственным сердцем их жизни мерю.

И чаще всего не трактатам верю,

А мыслям и гению самому!

Если грянет беда

Если грянет беда и душа твоя волком завоет,

И ты вдруг обратишься к друзьям в многотрудной судьбе,

И друзья, чтоб помочь, забегут, может статься, к тебе,

Если помощь та им ничегошеньки будет не стоить.

Если ж надо потратить достаточно время и сил

Или с денежной суммой какой-то на время расстаться,

Вот тогда ты узнаешь, как «дорог» ты всем и как «мил»,

И как быстро начнут все друзья твои вдруг испаряться…

И лишь кто-то, быть может, не спрячет души, не сбежит,

И поделится искренно всем: и рублем, и душою,

Не унизит надменным сочувствием и не схитрит,

И в любых непогодах останется рядом с тобою.

Как же славно с друзьями упрямо шагать до конца,

И чтоб сверху судьба улыбалась сияющим ликом…

Только как все же грустно, что светлые эти сердца

Слишком редко встречаются нам в этом мире великом…

9 июня 1998 г.

Москва

Ошибка

К нему приезжали три очень солидных врача.

Одна все твердила о грыже и хирургии.

Другой, молоточком по телу стуча,

Рецепт прописал и, прощаясь, промолвил ворча

О том, что тут явно запущена пневмония.

А третий нашел, что банальнейший грипп у него,

Что вирус есть вирус. Все просто и все повседневно.

Плечо же болит вероятней всего оттого,

Что чистил машину и гвозди вколачивал в стену.

И только четвертый, мальчишка, почти практикант,

На пятые сутки со «Скорой» примчавшийся в полночь,

Мгновенно поставил диагноз: обширный инфаркт.

Внесли кардиограф. Все точно: обширный инфаркт.

Уколы, подушки… Да поздно нагрянула помощь.

На пятые сутки диагноз… И вот его нет!

А если бы раньше? А если б все вовремя ведать?

А было ему только сорок каких-нибудь лет,

И сколько бы смог он еще и увидеть, и сделать!

Ошибка в диагнозе? Как? Отчего? Почему?!

В ответ я предвижу смущенье, с обидой улыбки:

– Но врач – человек! Так неужто, простите, ему

Нельзя совершить, как и всякому в мире, ошибки?!

Не надо, друзья. Ну к чему тут риторика фраз?

Ведь, честное слово, недобрая это дорога!

Минер ошибается в жизни один только раз,

А сколько же врач? Или все тут уж проще намного?!

Причины? Да будь их хоть сотни мудреных мудрей,

И все же решенье тут очень, наверно, простое:

Минер за ошибку расплатится жизнью своей,

А врач, ошибаясь, расплатится жизнью чужою.

Ошибка – конец. Вновь ошибка, и снова – конец!

А в мире ведь их миллионы с судьбою плачевной,

Да что миллионы, мой смелый, мой юный отец,

Народный учитель, лихой комиссар и боец,

Когда-то погиб от такой вот «ошибки» врачебной.

Не видишь решенья? Возьми и признайся: – Не знаю! —

Талмуды достань иль с другими вопрос обсуди.

Не зря ж в Гиппократовой клятве есть фраза такая:

«Берясь за леченье, не сделай беды. Не вреди!»

Бывает неважной швея или слабым рабочий,

Обидно, конечно, да ладно же, все нипочем,

Но врач, он не вправе быть слабым иль так, между прочим,

Но врач, он обязан быть только хорошим врачом!

Да, доктор не бог. Тут иного не может быть мненья.

И смерть не отменишь. И годы не сдвинутся вспять.

Но делать ошибки в диагнозах или леченье —

Вот этих вещей нам нельзя ни терпеть, ни прощать!

И пусть повторить мне хотя бы стократно придется:

Ошибся лекальщик – и тут хоть брани его век,

Но в ящик летит заготовка. А врач ошибется,

То «в ящик сыграет», простите, уже человек!

Как быть? А вот так: нам не нужно бумаг и подножья

Порой для престижа. Тут главное – ум и сердца.

Учить надо тех, в ком действительно искорка божья,

Кто трудится страстно и будет гореть до конца!

Чтоб к звездам открытий взмыть крыльям, бесстрашно звенящим,

Пускай без статистик и шумных парадных речей

Дипломы вручаются только врачам настоящим

И в жизнь выпускают одних прирожденных врачей.

Чтоб людям при хворях уверенно жить и лечиться,

Ищите, ребята, смелее к наукам ключи.

У нас же воистину есть у кого поучиться,

Ведь рядом же часто первейшие в мире врачи.

Идите же дальше! Сражайтесь упрямо и гибко.

Пусть счастьем здоровья от вашего светит труда!

Да здравствует жизнь! А слова «роковая ошибка»

Пусть будут забыты уверенно и навсегда!

Сколько лет мы не виделись с вами

Сколько лет мы не виделись с вами —

Даже страшно уже считать!

Как в упряжке с лихими конями,

Прогремели года бубенцами,

И попробуй теперь догнать!

Ах, как мчались они сквозь вьюги!

Как нам веру и память жгли!

Но забыть-то мы друг о друге,

Что б там ни было, не смогли!

Впрочем, если б и захотели,

Как там, может быть, ни смешно,

Все равно бы ведь не сумели,

Не сумели бы все равно!

Чувства – страшная это сила!

И каким бы ветрам ни выть,

Слишком много у нас их было,

Чтоб хоть что-нибудь изменить.

Жизнь не вечно горит жар-птицей.

И, признаться, что, хмуря бровь,

Нам случалось не раз сразиться,

Огорчаться и вновь мириться,

И восторгами вспыхнуть вновь.

Все же, как бы жизнь ни штормила,

Только искренность наших фраз,

Честность чувства и правды силу

Нам ни разу не нужно было

Проверять, ну хотя бы раз.

Никаких-то мы тайн не держали,

И, теплом согревая речь,

Друг о друге всегда мы знали

Каждый шаг или вздох. Едва ли

Не от детства до наших встреч.

У людей есть любые чудачества,

Качеств множество у людей.

Но правдивость – вот это качество

Было, кажется, всех важней!

Звезды с вьюгой, кружась, колышутся,

Бьет за стенкой двенадцать раз…

Как живется вам? Как вам дышится?

Что на сердце сейчас у вас?

То ли радостью новой мучитесь,

То ль мечтаете в тишине?

Ну, а что, если вдруг соскучитесь,

Вот припомните и соскучитесь

Не о ком-то, а обо мне?..

Может, скрыть эту муку, ставшую

Сладкой тайной? Да вот беда —

Все равно вы с душою вашею,

А тем паче с глазами вашими

Не слукавите никогда…

Ах, как трудно мы воздвигаем

Замки праздника своего!

И как просто вдруг разрушаем

И при этом не понимаем,

Что творим мы и для чего?!

Впрочем, как бы там жизнь ни била,

Только время не двинешь вспять.

И все то, что для нас светило

И действительным счастьем было,

Никому уже не отнять!

Были праздники. Были грозы.

Шутки. Дятел в лесной тиши,

И упреки, и ваши слезы,

И ошибки моей души…

Искры счастья не брызжут долго.

Рвали сердце мне в злой борьбе.

Я считал, что я – рыцарь долга

И в другой прозвенел судьбе…

Но расплата придет, конечно,

Если мозг твой – тупей стены.

Был я предан бесчеловечно,

Так что помните, знайте вечно:

Вы стократно отомщены!

А за горечь иль даже муки,

Что принес я вам, может быть,

Сквозь года и дымы разлуки

Я вам тихо целую руки

И почти что молю простить!

И когда б синекрылый ветер

Мой привет вдруг до вас донес,

То в прозрачной его карете

Я послал бы вам строки эти

Вместе с ворохом свежих роз!

В мире светлое есть и скверное.

Только знаю я сквозь года:

Наших встреч красота безмерная

Многим людям уже, наверное,

И не выпадет никогда!

Примечания

1

Денег нет (цыганск.).

2

Нет любви (цыганск.).

Content

Эдуард Асадов
Счастливый человек

Хорошие люди

Разговор с другом

О брани

Будьте счастливы, мечтатели

Трусиха

Три друга

Падает снег

Персональный вопрос

Сердитый критик

Остров Романтики

Юбиляр

Спор

Когда мне встречается в людях дурное…

Золотая кровь

Живу неспокойно

Романтики дальних дорог

Что такое счастье?

Разговор о лжецах

Мещанство

Стихи, не претендующие на ученый трактат

Литературные споры

Ночные огни

Важные минуты

Я мелкой злости в жизни не испытывал

Артисты

Разные свойства

Отцы и дети

Дорожите счастьем, дорожите!

Он настоящим другом был

Оттепель

Приметы

Карнавал

В троллейбусе

Пустые слова

Эфемера Вульгарис

Доброта

Нечестный бой

«Люблю я собаку за верный нрав…»

Стихи о дружбе

О скверном и святом

«Микрофонные» голоса

Счастливый человек

«И что же это в людях за черта…»

Клейкие руки

Раздумье о подлецах

Ах, как все относительно в мире этом!

Клеветники

«Ах, как мы нередко странны бываем…»

Вечное заключение

Долголетие

Читатели и приятели

Стихи о чести

Лебединая песня

Дайте спокойствие человеку!

В кафе

Литературным недругам моим

Самое прочное на земле

О смысле жизни

Белые и черные халаты

Кольца и руки

Статистика души

«Ничья»

«Эх, жить бы мне долго-долго…»

«Нужные люди»

Озорные строки

Разные мерки

Электрокардиограмма

«Доброе царство»

Нытики и зануды

Ах, как же я в детстве любил поезда…

Об учебе и труде

О романтике

Двадцатый век

Именем совести

Воспоминания

Звезды живут, как люди

Люди слова

Сновидения

«Кроткие» мужчины

Воспитать человека

Слово к друзьям

Учитесь!

Всю жизнь – вперед!

Зеленый змий

Пятая строка

Маринки

Как дела?

«Когда тебе худо – не надо…»

Когда друзья становятся начальством

Души и вещи

Высокий долг

Старая цыганка

Новый год

Переводчик

Слово и дело

«Верховный суд»

«Есть поговорка: «Хорошо…»

Лицемеры

Наивность

Оптимистические стихи

О покорности и любви

Пустословы

«Правили страною партократы…»

Хочу понять

Четвертое измерение

Вечные темы

Второе пришествие

Модные люди

На даче

Последний концерт

Разные натуры

Раздумье о времени

«Есть ли средство, чтоб быть красивым…»

Каждому свое

Юбилейные строки

Отсчеты времени

Двадцать первое марта

Преступление и наказание

Если поезд ушел

«Молодые» седины

Строгая вера

Я правду собираю по частицам

Я имя свое создавал непросто

О мнимой и подлинной дружбе

«Не заводите книг таких…»

«Спешишь, кипишь в каком-то бурном раже…»

Ну до чего я шума не люблю

В трудный час

Люблю сердца, способные простить

Высокий свет

Верю гению самому

Если грянет беда

Ошибка

Сколько лет мы не виделись с вами

Примечания