Сергей Тихорадов

Тихон

Пропуская

буквы и запятые,

автор вносит свой вклад

в сохранение лесов Сибири

Вступление

Это книга про Тихона, удивительного человека из города Сиреченска. Тихон удивителен тем, что един в трех лицах, сиречь – троеобразен. Нет-нет, на этих страницах не критикуется религия, упаси Господи! Просто у некоторых людей в голове не одна персона, а несколько, и никакой шизофрении при этом. Никакого раздвоения, или, тем паче, растроения личности. Более того, Тихон был и физически абсолютно здоров, по крайней мере – бывал.

Однажды он сходил проверился к врачу. На следующий день позвонили из Центра подготовки космонавтов – не помню, наши или американцы первыми. Кажется, сначала звонили наши, звали на работу. Американцы через день позвонили, тормоза. И те, и другие плакали, когда Тихон отказал. Договориться с ним удалось только одному секретному институту. По договору Тихон получал пожизненное пособие, мог жить, как хотел, только не не имел права далеко отъезжать от нашего города. Но ему особенно и не хотелось: ленив стал, вальяжен, медлителен в меру.

Теперь Тихон жил на пособие от этого института, с которым договорился умирать в магнитном томографе. В советское время можно было продать свой скелет институту за девяносто два рубля: деньги сейчас, скелет потом. Примерно так и сейчас вышло: деньги сейчас, а смерть на благо науки потом.

Молодчина Тихон, променял-таки свою уникальность на пожизненный аванс. Вы только подумайте: не каждому привалило такое богатство – быть в своей голове постоянно втроем. Впрочем, современная наука психология к этому феномену спокойно относится, признавая диалоги голосов, примиряя множественные личности и перечисляя в голове тараканов. Хоть этот факт и не относится непосредственно к троице в голове Тихона, все же дает возможность спокойно, и даже с любовью, отнестись к герою этой книги.

Приступая ее написанию, автор намеревался заставить читателя подумать. Подумать… Так нынче все говорят: репортер, публикующий фотографии с места падения сосулек на головы прохожих, тоже уверяет читателя, что хотел заставить его подумать, дабы тот не забывал о безопасности, и так далее. Короче говоря – всё ради вашего же блага. Батяня, отвесив леща нерадивому, с его точки зрения, отпрыску, тоже печется о том, чтобы отпрыск подумал. А уж сколько творит государство, дабы мы все взяли и подумали: считать – не пересчитать. Тут совсем обдуматься можно.

Вот и автор пошел по стопам думцев, написал вам книгу, чтобы вы подумали. Да, вам придется это сделать, потому что материал книги допускает неоднозначное толкование, и без использования собственной головы не обойтись. В психологии вообще все неоднозначно. Когда автор поступал на психфак, замечательная и крайне интеллигентная дама-библиотекарь у него спросила:

– Молодой человек, почему не на экономический? Ведь в психологии все так неоднозначно: из одной и той же предпосылки в разных случаях следует разное.

Автор тогда не испугался неоднозначности, и не пожалел об этом. В духовном мире неоднозначно и нелинейно всё. А в этой книге неоднозначны выводы: если автор описывает случай и делает выводы, то не факт, что они окажутся верны конкретно для вас. Однако, автор надеется, что сама по себе книга будет интересна, поможет стать счастливее и, самое главное, вам придется-таки над ней подумать. А кое-что, явно напоминающее психотехники, можно просто взять и на себе применить.

Ах да, автор еще должен попросить прощения за нарушение одного табу… впрочем, не станет он извиняться. Не он же нарушил, а Тихон. Короче говоря – сами прочитаете. Давайте сделаем смелый шаг и дадим отставку устаревшему табу, которое нас тормозит, как заевший ручник. Вы «за»? Автор «за».

А еще он «за» полное распрограммирование, «за» очистку ума от установок социума и «за» духовное пробуждение. Автор надеется, что сия не толстая книжка поможет тому, кто бьется на этом нелегком фронте, не щадя ума своего. Это тяжкий процесс, и не верьте тому, кто скажет, что проснуться легко. Проснуться – это подвиг, на который не всякий Бэтман способен.

Примечание автора: Бэтман – это такой летающий качок в колготках.

Книга посвящается многим людям: моей жене, терпевшей заседания у компьютера, мудрому читателю моего древнейшего блога А. Панкову, монахам Свято-Успенского Печорского монастыря, и моим родителям. Если правда, что мы их выбираем для своего рождения, то я ничуть не жалею о своем выборе.

Без любви

Итак, внутренний мир Тихона представлял собой полноценную троицу: собственно Тихон, ловелас без любви, потом «дядя» Архип без признаков биографии, и поп-расстрига «отец» Филипп.

Тихон был ловеласом с оговорками. Он почти ничего не любил. Можно было бы сказать, что он, как Остап Бендер, любил деньги и страдал от их недостатка – но это было бы тоже неправдой. И деньги Тихон не любил. Такая жизненная неувязка приключилась с ним потому, что он не любил главное – себя. Не было в нем зерна любви, из которого мог бы произрасти хоть кактус благополучия.

Или другое какое растение… Говорят, что семечко растет, потому что тянется к солнцу. Только ради него оно старается продраться сквозь плотный грунт, ради него выпускает корни, чтобы высосать влагу из подземной реальности. А потом, дескать, в качестве мотивации добавляется жажда продления рода, выражающаяся в попытках накидать вокруг себя таких же семян, пристать к собачьей шерсти и разнестись на невероятные расстояния, чтобы и там произрасти сквозь асфальт. Оно даже готово быть проглоченным коровой, или лисой, чтобы потом выйти из звериного желудка там, где получится, и произрасти, воспев гимн всемогущей жизни.

Врут. Всё врут романтики. Ради себя любимого семечко старается. Любит оно себя, вот и живет.

Тихон семечком не был, не случилось как-то, не задалось. Вместо этого он стал человеком, но в меру нелюдимым: вроде как семечком, зачем-то робеющим при виде других семян.

Он даже на смерть в магнитном томографе шел потому, что робко желал компании умных людей вокруг себя, не ведомой толком при жизни. Троица в голове не в счет.

Многие кажут, что все дело в травмобогатом детстве и бедной любовью школе – и будут неправы. В школьные годы Тихон любил футбол. Любил он его по-настоящему, то есть практически, не по телевизору. Сбегал с уроков, чтобы постоять на воротах, перекидывался с дружками записочками: «Ты сегодня будешь?». Девчонки, хихикая, ловили записочки и прятали, друзья-футболисты злились и продолжали писать, договариваться.

– Мы бу, а ты?

– И я бу!

Одну такую записочку училка перехватила, буквально на лету, как муха:

– «Я буду. Луж.», – прочла она вслух, внедрив столько издёвки в голос, что будь та шрапнелью, рота фрицев полегла бы, не меньше, – Ты что, Тихон, будешь в луже, я не поняла? Что ты будешь в луже делать – лежать, плавать, плескаться?

Дабы лихо оборжать товарища, советским пионерам многих поводов не надо было, вот они и ржали всем классом. Тихон стоял, не краснея, и радовался: автор записки, Алешка Лужков, но не родственник тому самому, просто однофамилец, будет после уроков на стадионе, и это хорошо. Поиграем!

Играть Тихон любил, но не умел. Неумение он компенсировал самоотверженностью. Упасть поперек ворот, прыгнуть под мяч, а то и под ноги нападающему – для него сие было всласть. Благодаря этому на воротах он стоял хорошо, практически не пробиваемо. Когда он становился на ворота, соперники требовали себе дополнительного игрока, чтобы уравновесить шансы.

С этой дурацкой, чисто русской, самоотверженностью он шагал по жизни вплоть до полташка, когда само туловище подсказало, хрустя суставами – а не перестать ли тебе себя отвергать, Тиша? Я уже давно хрустю нездоровым похрустом, лет десять. А ты всё то под ноги, то поперек ворот, как правильный советский пионер, который сам погибай, а товарища выручай.

Потом, когда жизнь в виде морковки сзади, серьезно отмотивировала, Тихон начал вспоминать самые эмоциональные детские моменты. Вспоминая, Тихон научился отлавливать установки, которые были с моментами связаны. С ярким дворовым футболом оказалась связанной самоотверженность, безжалостность к себе, и даже нелюбовь.

Про то, чтобы себя полюбить в пятьдесят, туловище пока молчало. Но хотя бы его не ломать – это было бы уже хорошо. Может, хватит уже компенсировать: неумение – самоотверженностью, недальновидность – преданностью, неумение ладить с людьми – переработками, нелюбовь к себе – критикой остальных?

Решив в голове, что хватит, Тихон взялся за дело. Потому что делать куда важнее, чем разглядывать в голове мысли. Мысли, они как пузырьки на поверхности супа. Что-то варится в кастрюле подсознания, непонятое, неизвестно когда и кем положенное, неосознанное и страшащее. А наверх вылетают пузырьки. Сиречь – мысли. Только они и видны. Какая в них ценность-то? Разве что видно по их наличию, что суп еще не выкипел полностью, что длится в кастрюле некий процесс.

Всё бы ничего, да иногда кастрюля болит. Но еще неприятнее, что Тихон временами не осознавал себя до такой степени, что решал, будто эти пузырьки и есть жизнь. Будто пузырьки – это не сигнал из кастрюли о том, что внутри имеет место быть процесс суповарения, но будто только оно и есть, это самое пузырение поверхности. И он, Тихон, является совокупностью булькающих пузырьков.

– Я булькаю, следовательно – существую, – сказал некто великий, цитата из коего сейчас была бы уместна, и Тихон поверил на какое-то время.

Прошли годы, прежде чем он догадался, что его внимание к бульканью пузырьков на поверхности супа сродни самоотверженному броску под ноги нападающего – ошпариваю себя горячим супом, зато вроде как живу.

А не ошпариваю… так вроде и не живу.

Годы

– Вот ты всё ноешь, мол, годы, годы… – сказал ангел-хранитель, который иногда любил научить Тихона паре-тройке полезняшек, – А сам и не понимаешь, что такое возраст.

Тихон поковырялся в голове, но нашел разве что пару банальностей. Ангел банальностей не терпел, и Тихону оставалось лишь прикинуться Чебурашкой и развесить уши, как бельё во дворе.

– Возраст человека исчисляется в годах, – забубнил ангел, – И мы знаем, что год – это один оборот планеты вокруг звезды. Но количество обращений Земли вокруг Солнца не имеет никакого отношения к возрасту. Почему возраст человека измеряется именно во временных промежутках, а не в километрах? Или он каким-то образом зависит от скорости полёта Земли вокруг Солнца? Возраст – это не количество времени. Возраст – это наполненность. Представь себе, Тихон, что ты наполняешь чашу. Что ты видоизменяешь её, переделываешь – вплоть до того, что её не узнать, по сравнению с первоначальной. Упоминая возраст, мы говорим, что новая чаша отличается от прежней количеством часов, потраченных на её наполнение. Но это никоим образом не характеризует содержимое чаши! Возраст – это накопившееся количество изменений в пользу интеграции со вселенной. Понял? Ладно, я потом тебе еще раз объясню.

С ангелом так всегда было: как начнет учить – туши свет. В темноте слушать было и впрямь легче, когда все внимание в ушах сосредоточено, без отвлечения на яркий свет.

И так ангел с Тихоном поступал долгие годы.

Годы, годы…

Отец Филип, бывший Филипп

У отца Филипа все кругом были отцы. То ли от избыточного уважения к людям он всех так превознёс, то ли наоборот – от гордыни, мол, я отец, а вы и подавно. Вдобавок, тут откровенно пахло большой духовностью, как жареной на сале картошкой в старой коммуналке.

Как известно, настоящее духовное путешествие начинается, когда понимаешь, что идти некуда, кроме как внутрь себя.

– Я не хочу сказать, конечно, что религия и духовность рядом не лежали, – сказал отец Филип, который внутри был бунтарь, а снаружи непонятно кто, – Лежали, но недолго и в трусах. То есть, похоже, там ничего не было между ними. Религия, она ведь для кого как. Для кого – смысл жизнь, а другому как презерватив на душе. Но и это хорошо на самом деле. Потыкаешься, потыкаешься, поймёшь, что наружу не выбраться и вынужденно обратишься вовнутрь себя.

– Интересно, – пробурчал ангел-хранитель, – кто же ты-то такой, конкретно ты…

Но отец Филип вроде как не заметил бурчания ангела, он продолжал развивать тему.

– Религия – это ещё не свобода. Это когда ты выбираешь место не возле параши, а у окна. Точнее – это когда ты доверяешься кому-то, кто обещает тебе это место. На самом-то деле есть страх не занять место у окна, а не возле параши. Перефразируя отца Фромма – это бегство от параши.

Время от времени он смущался, потому что его речи выглядели для непонимающих как осуждение. Также он догадывался, что дело не в религии, а в его понимании религии.

– Кстати, братья, не подумайте, что я критикую религию. Религия меня больше не задевает. А критикую я то, что меня задевает. Вот, возьмите, например, морскую мину. Это такой железный шар со взрывчаткой, ощетинившийся рожками взрывателей, которые лучше не задевать.

Тут отец Филип поморщился от своих же слов, и Тихон догадался, что тому было неприятно употребление слова «ощетинившийся», потому что как у всех. Потом он поморщился еще больше, потому что морщиться от употребления не того слова было еще большим штампом, чем это слово употреблять.

– Блин! – подумал вслух отец Филип, и это не было ругательством, это было эхо, отголосок внутренних переговоров, – Мина – это шар с рожками. Плавает мина себе, плавает… пока корабль не заденет корпусом по рожку. Тогда мина взрывается вместе с кораблем, и оба тонут. Вместе с тем, что осталось от рожков. А, кстати, вы знаете, что в рожках у мины сахар? Он держит пружинку ударника, как-то так, и мина не может взорваться, пока она не в воде. На суше она безопасна, а в воде сахарок растворяется, и мина становится на боевой взвод. Теперь её за рожки лучше не трогать – бабахнет.

– Похоже, ты с того начал, что сахарок растворил… – пробурчал Архип, но Филип сделал вид, что его не услышал.

У отца Филипа было большое эго.

Эго – как мина, ощетинившаяся – чёрт! – рожками. Или как Звезда Смерти из «Звездных войн», ощетинившаяся лазерными пушками. Так и видно эти толстые стволы, возникающие из раздвигающихся в разные стороны шипящих люков. Только тронь! Или так: эго – это крепость, и чуваки за бойницами, ощетинившиеся луками. Эго – набор придуманностей, и остаться без эго вполне безопасно. Без эго можно всё, и чистый лист – наилучшее состояние из возможных.

Отец Филип качнулся вперед на стуле, коснувшись пузом края кухонного стола. Стол был холодный, куда холоднее пуза, и отец Филип дернулся, отшатнулся, зато стал трезвее.

– Короче – это всё я, – сделал вывод отец Филип, – и мина, и Звезда Смерти, и крепость. Это меня не тронь, а то… а то стану критиковать. Я критикую то, что меня задевает. Критика – это форма агрессии, это когда лучник выпускает стрелу – пяу!

Представить отца Филипа крепостью было легко, звездой или миной слегка сложнее, но тоже можно.

– Вся духовность сводится к тому, чтобы убрать крепость, – сказал отец Филип, – тогда начинаешь видеть, что она не нужна была. Оставшись без крепости, понимаешь, что она тебя не защищала, а держала внутри, как тюряга, и что защищаться не надо.

Потому что защита – это точка зрения бессознательного на происходящее. А кого интересует чужая точка? Никого.

Троица бездомного Тихона

«Если уж муха, так назойливая», подумал Тихон, выслушивая отца Филипа. Другие мухи на этой планете не водились. Не жужжали, не летали, не вылуплялись вообще из яиц. Вылупившая муха навсегда получала статус «назойливая», и уж тут не отвертишься – назойствуй, пока не махнут на тебя чем-нибудь.

Тихон махнул клешней и муха, взяв резко вправо, удалилась восвояси. Наступила относительная тишина.

– Это я виноват,– признался себе Тихон в наличии антисанитарного насекомого, – сам вареньем вчера стол испачкал. Вот она к запаху и привлеклась.

Про то, что стол он вчера же отмыл «кухонным утенком», и запаху никакого и быть не могло, Тихон забыл.

Однако, вина, словно та муха, висела в воздухе, висела, висела… и приземлилась. Разумеется, на Тихона, куда же еще. Ведь Тихон человек, а человек начинает осуждать себя просто потому, что не осудил никого другого. Так что вина присела на Тихона привычно.

Любитель вины сосет её отовсюду. Если он русский, то ему стыдно за Россию. Если электрик, то виноватит себя за турбину, что могла бы и погуще ток гнать на электростанции, без скачков и просадок. Забавно, что в глубине души он всем этим гордится.

Для вечно во всем виноватого «отдохнуть» и «позлиться на себя» – это синонимы. Он ходит в торговый центр пошопиться, типа развлечься? Нет. Он туда ходит на себя позлиться. Хоть немножечко, но лишить себя ресурса. Потом попьёт кофе, чтобы обезводить свой организм – сделать себе еще немножечко плохо. И так далее. Но всё это очень глубоко законспирировано.

Обычно это законспирировано под «приятно же», или под «совесть», или еще под чего. Все зависит от личной религии, от того, на чем она зиждется. Вот Тихон, например, одно время очень любил каяться, его троицей тогда были Стыд, Страх и Вина. На самом деле это у всех виноватых общая троица, но каждый считает её персональной, ибо гордец. Все виноватые зиждятся на гордыне, и каются. Приятно же…

Виноватых часто винят в том, что они других обесценивают. Например, прерывает человек рассказ другого словами:

– Я это уже знаю.

И рукой еще так махнет, мол, эка невидаль, чего распинаешься-то. Конечно, тут всякий обидится, когда ему указывают на его никчемность. Бывает, и огрызнется, а то и в морду. Но с виноватыми всё не просто, у них такое «обесценивание» может быть одним из трех:

Первое. Виноватому нужна пауза. Он «не тянет» наплыв чувств, ему передохнуть нужно.

Второе. Ему нужно себя поддержать, увидать себя правым в своих глазах, а то он физически упадет на рассказчика. Виноватые часто толсты бывают, так что лучше уж пусть стоят правыми.

И третье. Таки да, виноватый настолько виноват, что не может слышать, как кто-то лучше. Так что пусть говорящий заткнется, не то себе дороже.

Но к Тихону все вышесказанное не относилось, потому что Тихон не жил – он играл. Мы ведь уже упоминали, что он был пробужденным? Ладно, ладно – бывал… В любом случае, он умел отключаться от своего неосознанного персонажа. Иногда засыпал, как все, переставал быть игроком, воспринимал все архисерьезно, мучился и переживал. А потом просыпался, прекращал переживать, и начинал проживать, наслаждаясь.

– Какое дивное животное, – сказал Тихон про муху, проснувшись и начав наслаждаться, потому что «про» лучше, чем «пере», факт.

Мгновенно перестав быть виноватым, Тихон возжелал покормить кого-нибудь маленького, можно даже летающего и назойливого от природы.

Дивное животное наблюдало издалека. Оно зиждилось на осторожности и, не постесняемся этих слов, на врожденной интеллигентности. Быть мухой – удар судьбы, кто же спорит. Если верна теория о перерождении чего угодно в кого угодно, то опуститься в следующей жизни до мухи… это ж кем надо быть в этой?

– Ну да, – подумал Тихон, – так оно и есть. Они, политики, реинкарнацию Гитлера среди своих ищут, злобно топорщатся друг на друга, мол, вон тот совсем как Гитлер, или вон тот – а Гитлер давно уже просто муха, сидит где-то в говне и не особо отсвечивает.

Обрадованный, что оказался умнее политиков, Тихон поманил муху:

– Ну же, цыпочка, подь сюды. Не хочешь? Ладно, быть тебе в следующей жизни интеллигентом, как я. В награду за то, что настрадалась.

Откуда он взял, что за страдание полагается награда, Тихон и сам бы ответить не смог. Наверное, поповские корни сказались. Сколько раз он об них спотыкался, а они всё лезли и лезли, корявые, ухватистые, закрученные в бараний рог, как у отца Филипа. В смысле – не рог, как у отца Филипа, а корни поповские, как у отца Филипа. Снова большая тайна происхождения Тихона давала о себе знать, например, как сейчас – в виде предрасположенности оправдывать страдание и даже ожидать за него мифическую награду.

И была у Тихона семейная тайна: он точно знал, что в роду у него были попы, то есть батюшки. По крайне мере один точно был. Именно этим фактом Тихон объяснял свою предрасположенность к страданию и свечному запаху.

Впрочем, по сравнению с предками Тихон далеко ушел в понимании своей божественной сути. Его Троица предполагала другое – вину, стыд и страх. Тихон на этом зиждился, а не на интеллигентности, как муха.

Свобода больше силы

Главное, чего следовало избегать в общении с отцом Филипом, это провокация. Поддавшись провокации, отче начинал вещать. Вещал он всегда стоя, глядя куда-то вперед и немного вверх, обращаясь то ли к Богу, то ли к другим, видимым им одним, слушателям. В такой позиции был явный плюс: можно было отца Филипа не слушать. В смысле, раз он на тебя не глядит, то вроде как к тебе и не обращается. А раз это не к тебе – так зачем время тратить?

Похоже, Бог думал так же.

Но иногда было интересно, вот как сейчас. Порывшись в старых фотографиях, дядя Архип явил на свет Божий какого-то редкого майора, биография которого была прояснена только в том плане, что он был каким-то предком дяди. Очень дальним предком, настолько дальним, что казалось, будто он вообще из стрельцов времен русского лжецаря Дмитрия. Хотя, по петлицам было ясно, что персонаж был сфотографирован точно до сорок третьего года, к котором были введены уже погоны в нашей армии.

Надо же было дяде ляпнуть сдуру, что в роде сила. Что глядя на эту фотку, он, дядя Архип, ощущает себя наследником и продолжателем. И плющит и колбасит его от ощущения принадлежности к славному роду, и еще он ощущает силу, идущую от фотографии, и много еще "ощу" "ощу", о чем не сказать, потому что слов не хватает.

Отец Филип встал посреди комнаты, выбрал точку в углу и заиграл речью, как Троцкий перед восставшими матросами. И вроде не желал он задеть дядю Архипа, а так, просто по мировоззрению его прогуляться, потоптать убеждения, высморкаться на идеи и мирно поглумиться над верованиями.

Вот речь отца Филипа, не то, чтобы слово в слово, конечно. Кто ж ее стал бы записывать, в самом деле. Тем более, что всего этого ребята понаслышались от ангела, а тому при случае не лень и повторить назидание.

«Род, как любой эгрегор, дает защиту, силу, в обмен на свободу. Но свобода важнее силы, в том числе и силы рода. И только страх оказаться голым перед воображаемыми опасностями окружающего мира толкает человека в лапы эгрегора. О, тут и родители, политики, и священнослужители, и СМИ – всякий горазд вам внушить, что мир страшен. Они от этого стола кушают, как им иначе? Им никак иначе. Радость не продается, а страх запросто.

Настоящая сила обретает возможность проявиться, когда отрываешься от рода, потому что тогда тебе оказываются доступны любые силы, и все они внутренние.

Сила, сила, сила… Послушай, как говорят люди. То, как они говорят, о них самих говорит точнее всего. Почему именно «сила»? Почему не «возможность», «энергия», «ресурс», «радость»? Потому что человек говорит о том, чего ему не хватает.

Сила нужна тому, кто ощущает себя слабым. Но ощущающий себя слабым никогда не получит силу – потому что да отнимется у того, кто и так не имеет, и дастся тому, у кого и так есть. Бедные беднеют, богатые богатеют. Подобное тянется к подобному.

Если слабый возжелает силы – как она к нему потянется, ведь она ему не подобна? Слабый может хотеть только страха, или из-за страха, вот в чем парадокс.

Вот стоит маленький мальчишка, а нам ним лось старшеклассник, и обижает его как-нибудь. О чем мечтает в этот момент малыш? О том, как он вырастет, навешает, и так далее. Или о том, что сейчас появится старший брат, и навешает. Или о том, что лось сам убежит. В любом случае он грезит о страхе, который будет нагнан на лося из десятого «Б».

Парадокс наш состоит в том, что даже воображая спокойствие и стремясь к нему, наш малыш в качестве движущей силы своего воображения все равно имеет страх. Это из-за страха он возжелал защиты и мира. Не будь страха – зачем ему хотеть его отсутствия?

Второй нюанс: если вам нужна сила рода, значит вы слабый. Но разве вы не потому слабый, что ваш род слабый? Если бы он был сильный, то и вы были бы сильны, это логично. Тогда вопрос – как черпать силу из рода, который слабый? Поэтому признаем, что нам не нужна сила рода, нам нужно что-то другое, которое мы почему-то так именуем: «сила рода».

Нам нужна не сила рода, нам нужно осознание рода. Это примерно как чинить старый автомобиль. Светишь фонариком под капот и понимаешь, что нужно исправить. И это понимание обеспечивает возможность дальнейшего движения, то есть, становится понятно – что делать. Конечно, можно назвать это понимание «силой», да ради Бога».

– А ты нам своего майора суёшь, короче, – поставил точку отец Филип и оглядел публику.

Ему было приятно, что речь свою он завершил словом «короче».

Но публики не было. Она переместилась на кухню, из уважения к отцу Филипу оставив дверь приоткрытой, так что можно было сказать, что вроде как мы и тут, вроде как слушаем, если что. По крайней мере – слышим.

Ушли не потому, что не хотели слушать, а потому, что с Архипом приключилась грусть. Человек без биографии воспылал было надеждой, узрев майора в родне: вдруг и у него, безлошадного и безжерёбого дяди Архипа, который в натуре никому не дядя и не племяш, появился шанс наковырять какую ни есть жизненную историю, происхождение заиметь какое-нибудь. Не от генералиссимуса, так хоть от майора – не инкубаторский же он, в самом деле!

Но по рассказу отче выходило, что даже если и не инкубаторский, толку от этого мало, и ничем это дяде не поможет. Как был слаб и гол, так и останешься, пока не поймешь, что на самом деле ты могуч, как Шварц, и обпиджачен от самого Славы Зайцева, который на Москве есть большой модельный папа, кум королю, сват министру. Вот бы такого в родственники, эх…

Дядя Архип

Архип по всеобщему согласию был возведен в звание «дяди». Это не было пренебрежительное «дядя», сквозь зубы бросаемое в рабочих предместьях кому-то очень презренному, никчемному, и потому всегда готовому получить в морду.

Но это не было «дядей» и в смысле старорежимного, дореволюционного, дядьки, которого приставляли к ученикам в качестве отца-надзирателя. Был, был на Руси такой институт дядек, наставников, мастеров, почти гуру.

Был, да сплыл.

Короче, ни в первом, ни во втором смысле дядькой Архип не был. Не был и в третьем, то есть племянников не имел. У него вообще не было биографии. Ни родственников, ни прошлого, ни связей, ни памяти, ни убеждений. Последнее было особенно полезным приобретением, точнее – особенно полезным отсутствием. Благодаря тому, что убеждений у дяди Архипа не имелось, он был относительно свободен по сравнению с остальными участниками нашей, отнюдь не святой, троицы. Он был как без клетки из рёбер, опоясывающей верхнюю часть туловища. Эта клетка человека вроде как защищает, но её приходится постоянно таскать с собой. Она придаёт жесткость конструкции, но лишает гибкости и плавности.

Отцу Филипу такая «свобода» товарища по голове не импонировала.

– Арик, тебе же гордиться нечем, – критиковал товарища отец Филип, – вот были бы у тебя убеждения, или принципы, да мог бы ты сказать, к примеру – я русский! Или я… экзистенциалист. И был бы ты убежден в своей правоте. А так… кто ты, Арик?

Дяде Архипу было по барабану, кто он. Из одной недалекой книжки он почерпнул, что на самом деле он дух, а не человек. А человек он ровно в том количестве, которого набрался, как губка, пребывая в этом теле в этом культурно-историческом контексте. И когда дядя Архип помрёт, то еще не факт, что конкретно из всего этого человеческого останется. Вдруг губка отожмется, расправится, и вернет все человеческое туда, откуда впитала – на грунт?

Вдруг останется только сама губка, пустой поролон без влаги и мыльной пены?

Так зачем же напитываться, ежели потом все равно выжмут досуха, и ничего не останется – ни родственников, ни прошлого, ни памяти, ни убеждений и прочего всего, что от человеков.

– Тогда ты и не дядя, – сказал отец Филип, – потому что дядя – это тоже убеждение, ярлык, штампик. Впрочем… а кто тогда не штампик…

Вот идёт человек, который на самом деле только конгломерат из клеток, совокупность. Уж каким таким образом они держатся вместе и не разваливаются на ходу…

– Зомби разваливаются, – уверенно информировал почтенное собрание Тихон.

– Э-эээ… Тиша, блин… так вот, и почему-то они не разваливаются на ходу…

– Атомные силы их вместе держат, – снова встрял Тихон, – электросильное взаимодействие.

Желания спорить у отца Филипа не было.

– Да, именно оно и держит. Так-с, на чем я остановился. Тихон, не встревай! Человек – это собирательный образ, название для кучи клеток, убеждений и прочего. Отсюда следует, что человека, как такового – нет.

Тут отче задумался, потому что из его логики следовало, что и дома нет, и улицы и, тем более, России. И стола нет, и паркета, а есть только атомы, объединенные силой языка в штампованные, но не реальные, объекты и сущности.

–Ну, раз человека вообще нет, то и дядек никаких тем более не имеется, – весело согласился Архип, хлопнув себя по коленке, – пусть меня не будет дядей, я согласен!

Вот таким чудесным образом, согласившись с собственным небытием, дядя Архип обрел суть, потому что истинное «я» – это «не я», как давно и убедительно доказали своим примером просветленные Востока и Запада.

Но позывной Архипу все-таки нужен был, тем более такой солидный, как «дядя» – потому что четыре буквы в слове, как погоняло блатного на зоне. Поэтому братцы-троица еще покипятились малость, побулькали и все-таки оставили «дядю» за Архипом примерно в том смысле, который имеют в виду дети, когда видят кого-то большего габаритами, массой, а стало быть и другими качествами – умом, например, или силой.

– Может, я буду Сила Архип? – закинул идею Архип.

– Оставайся Дядей, – отмахнулся отец Филип.

Он любил оставлять за собой последнее слово, потому что за ним была вера, значившая куда больше, чем факт.

Вера

– Вот смотри, – произнес Тихон, – сейчас я тебе, Архип, покажу разницу между верой и знанием.

Он протянул Архипу сомкнутую в кулак ладонь, костяшками вверх. А кулак был и вовсе кулачок, отнюдь не кулачище мордоворота с ринга. Угрозы такое костно-мышечное сооружение не представляло из себя никакой, разве что смеху ради.

– И? – задал свой любимый коучинговый вопрос Архип.

– И вот ответь мне, – сказал Тихон, – веришь ли ты, что у меня в руке монетка?

Архип перенес взгляд с кулака Тихона на его светлый лик. Тихон улыбался, глаза яркие такие были, чистые, ибо «Шипр» куда лучше зашел ввечеру, нежели «Огни Москвы». Не было в таких глазах подвоха, и быть не могло.

– Конечно, верю, – твердо произнес Архип.

– Почему? – удивился Тихон.

– Потому что ты хороший человек, – объяснил Архип, – ты же не станешь меня обманывать? Ты ж меня любишь.

Не разжимая руки, Тихон почесал ею бороденку. Потом тяжко вздохнул, будто с ребеночком бестолковым имеет дело, и сказал:

– Спасибо, конечно, тебе. Но вот давай от моих несомненных качеств абстрагируемся, и попробуем объективно. Ты ведь, на самом деле, не только в том не уверен, что сейчас в кулаке монетка, но даже в том, что она у меня вообще есть. Кроме того, это может быть не монета, а… э-э, пуговица там, или конфетка. Разве не так?

Архип призадумался, что было видно по невесть откуда взявшимся морщинам на его лобике. Морщины добавляли извилин коре головного мозга, увеличивая мыслительные способности Архипа. Опускаясь мясистыми шторками на третий глаз, они отражали взор интеллекта внутрь, растворяя всё заскорузлое и высвечивая то, что в тени.

Отзадумавшись, Архип вернулся в мир и сказал:

– В принципе, ты прав, Тихон. Я, конечно, не знаю, есть ли у тебя что в руке. Но я верю, потому что…

– Потому что тебе сказали, что я есть любовь, – продолжил Тихон, – и у меня для тебя что-то есть. Так?

– Ну-у, – промямлил Архип, – в первом приближении где-то так. В очень первом.

– А вот теперь погляди! – воскликнул Тихон.

Он засунул руку в карман, достал оттуда мелкую денежку в виде настоящей монетки, демонстративно положил ее на ладошку, и ладошку сжал в кулачок. Сию конструкцию он и протянул Архипу.

– Скажи, Архип, – сказал Тихон, – ты знаешь, что у меня в кулаке монетка?

– Знаю, если это не фокус, – ответил Архип, – у тебя монетка.

– Вот, – назидательно молвил Тихон, – это и есть разница между верой и знанием. Вера, брат, это фальшивка, иллюзия, она-то как раз и есть фокус.

Вид у Тихона при этом был такой, будто он только что объяснил товарищу суть мироздания. Испугавшись за него, Архип решил, что таковую горделивую надменность следует решительно купировать, спасения души Тихона ради.

– А ну-ка повернись! – скомандовал Архип, и Тихон, неожиданно взятый на рывок, и не успевший подумать, послушно поворотился к миру передом, к другу задом.

– Вот скажи, Тихон, – вопросил Архип, – я тебе сейчас дам пинка, или не дам? Ты веришь, или знаешь?

Тихон посмотрел перед собой. Там была явно проезжая часть, самодвижущиеся повозки пролетали стремглав, некоторые из них были уж очень большими, неприветливыми для контакта. Да и сам асфальт не внушал расположения, не влёк ласковой теплотой возможного прикосновения, скорее наоборот – обещал грубость и жесткий холод. В такой ситуации не хотелось Тихону получить от Архипа пинка.

Он обернулся.

– Э? – спросил Архип, – так веришь, или знаешь?

– Я тут ещё могу наскрести, – мудро сказал Тихон, имея в виду легкую карманную мелочь, – на «Тройной» хватит, пожалуй.

– Откупился, – констатировал Архип, – свечку поставил. Ну и ладно, ну и хрен с тобой. Ты же мне друг, уж хоть это я точно знаю.

И вина…

Время от времени Тихону начиналось жить слишком быстро. То нормально жилось – медленно, плавно, уверенно, то вдруг время вырывалось из-под седла и приходилось мчаться за ним, догонять, надрываться. А с годами куда-то неосознанно мчаться доставляло Тихону все меньше и меньше удовольствия. Раньше, в годы молодые, он еще позволял себе подорваться и полететь латать дыры во времени, а нынче уж не хотелось, да и не всегда моглось.

Пришлось сесть и подумать, поразмышлять, покумекать на досуге, как отец говорил. Чтобы не умереть до того, как надоест жить, Тихон наковырял нюансов, записал себе большими буквами на бумажке и примагнитил «Валаамом» на холодильник. Под «Валаам» все не поместилось, поэтому на другой бумажке он еще добавил умных слов, и подсунул под магнитик «Самара». Вышло примерно поровну, а в резюмированном виде вот так:

Вина ускоряет время, потому что хочется, чтобы она скорее прошла

Это так происходит из-за того, что ситуация некомфортна до нетерпимости, и очень хочется увидеть ее конец, а еще лучше – увидеть начало новой ситуации, в которой нет никакой виноватости.

В свою вину-виноватость Тихон уже не верил, но в глубине подсознания она еще теплилась, выбулькивая иногда наверх напоминания о себе в виде нарочито тупых поступков, за которые потом приходилось нести расплату.

А верил Тихон в то, что в каждый момент времени человек делает наилучшее из возможного – откуда же тут взяться пресловутой вине? Тем более, когда себя любишь, тут вообще будешь ощущать вину за то, что ощущаешь вину. Так что лучше ее не иметь и, соответственно, не ощущать.

«Надо» ускоряет время, и, стало быть, жизнь

Чужая воля, разновидность того же «надо», ускоряет жизнь

Отсутствие удовольствия ускоряет жизнь, хоть иногда и затягивает время

Просто выделив эти полупротиворечивые принципы, Тихон не остановился, потому что следовало дать хотя бы самому себе рекомендации – чаво ж делать-то со всем энтим?

Ну, ускоряет вина время – и что? Если тебе что-то не нравится – делай что-нибудь. Кажется, это написал еще Сталин.

Очень понравилось Тихону то, что написал Сталин. Вернее, это написал Королёв, но к Тихону прилип Сталин, потому что раньше он так думал – что это сказал Сталин. Про то, что это сказал Королёв, Тихон узнал позже, когда Сталин уже прилип. Что-то было в Тихоне такое, на что липли мухи и Сталин, при всем уважении к любой Божьей твари. Цитата была примерно такая:

«Не нравится – критикуй,

критикуешь – предлагай,

предлагаешь – делай,

делаешь – отвечай»

С.П.Королёв (И.В.Сталин?)

Сократить до «не нравится – отвечай» по жизни не всегда удавалось, так что пришлось вызубрить все четыре пункта. Вызубрив, Тихон все же оставил за собой право применять сие четверостишие избирательно и творчески, например: «критикуешь – не нравься», как любили и любят начальники, и местами закритиковывал Архипа до легкой паники, перетекающей в перманентный невроз.

Архипу в неврозе жилось хорошо, это была его мерзлая, отоваренная синим льдом, стихия. Это был, скорее, терапевтоз, а не невроз. Поэтому Тихон думал, что препираясь с Архипом на его поле, он вроде как оставляет за другом поляну комфорта, он вообще вроде как гуманист, по крайней мере – гуманоид, что уже неплохо в наш испорченный век.

Когда Тихон приближался к душе Архипа с наездом, мол, а не стать ли тебе, Архип, лучше, Архип отнекивался:

– Нет, нет, нет, Тиша, отзынь, мне хорошо, – при этом ему невдомек было, что Тихон с ним то серьезничал, то игрался, а он сам только серьезничал.

Починять свою психику Архип наотрез отказывался, говорил:

– Отзынь, кому говорят – мне с собой хорошо!

Архип говорил еще, что вина – это часть него. Что все лоскуты его сущности скреплены тонкими нитями вины, прошиты ими, как китайское электрическое одеяло на батарейках. В этом одеяле грело тело не само одеяло, а именно эти тонюсенькие проволочки, по которым текло батарейное электричество из минуса в плюс. А поддельный китайский сатин, самозванно представляющий одеяло, никакого значения не имел – он не грел сам по себе, он и был-то нужен для того, чтобы удерживать сеточку проводников.

– А ты вообще лоскуты спори с души! – гневался на одеяльную метафору Тихон, – зачем тебе лишний груз? Оставь одну полезную проволоку.

– Не, – ответил Архип, – тогда я буду как в концлагере, одна проволока вокруг под током. Или как это… колючая проволока перед окопами.

– На тебе и так, – сказал Тихон, – консервные банки гремят, вот точно как навешанные на эту колючку перед окопами.

– Да, на мне и впрямь гремит, когда ты меня задеваешь, – сказал Архип, – Так не задевай, Тиша.

Это было в фильмах про войну, когда на колючке висели банки, чтобы грохотать, когда кто-то вляпается в колючку, или неловко полезет под ней. Так и в душу к Архипу попробуй сунься: громыхнет банкой – и под минометный обстрел, как обнаруженный.

– Не любишь ты себя, Архип, – сказал Тихон.

– Не за что, – ответил Архип.

Но Тихон не унимался:

– А ты, Архип, раз всего себя целиком не любишь, то начни любить по частям, вроде как слона жрешь. Раз вина – это часть тебя, то полюби сегодня именно эту часть, а завтра другую – зависть, хотя бы. А послезавтра, к примеру, обрати внимание на свою скупость…

– Не, я так быстро не могу, – запаниковал Архип, – мне на одну только вину неделя нужна, минимум, а то и… да вообще не знаю, сколько на неё надоть. Хотя, идейка-то хороша, когда по очереди – сначала одно, потом второе…

– Так, потихонечку, всё своё говно и полюбишь, – пообещал Филип.

– А полюбив, увидишь, что его нет, – сделал почти буддистское заключение Тихон.

В былые времена Архип мог и запаниковать от таких глубоких слов, нынче же отмахнулся, вовсе не претендуя на понимание. Мало ли что эти два умника наговорят… Но что-то его задело. Он помолчал, подумал, и решил, что задело его совершенно несправедливое упоминание некой скупости, которой он вовсе не был подвластен.

– Во мне нет скупости, – сказал Архип, – Скупость – это барское. А я народ, то есть просто жадный, потому что бедный. У меня потому и друзьёв нет, что бедный.

Отцы и дяди

Не все гладко шло внутри троицы, иногда там бывал и конфликт. Этот наивный конфликт Тихон обозвал «Отцы и дяди». Конфликт этот, между дядьями и отцами, оказался куда круче, чем между детьми и отцами. И круче он оказался своей большой неизученностью, или малой изученностью, понравившееся подчеркнуть.

В зону беспощадного конфликта регулярно попадало всё, от совести и веры до патриотизма и денег, потому что во всём было разрешено и даже положено сомневаться.

Когда за окном раскидывала своё бессовестное исподнее осень, и желтые листья кружились над головами прохожих, словно желая утянуть их за собой в большие, теплые еще, кучи, троица собиралась на коньячок и громила под собою фундаменты – потому что зачем вам фундамент, когда у вас толком нет крыши?

Так, они могли сесть, разлить по стаканам, и разбабахать в пух и прах что-нибудь святое, например, патриотизм.

Тихон был особо ершистым патриотом, вплоть до того, что начинал время от времени агитировать товарищей поехать куда-нибудь повоевать за чью-нибудь большую свободу.

– Ты свой наивный подоприотизм засунь куда подальше, – возражал отец Филип, – если жаждешь просветления, то от этого тоже придется отказаться. Ибо сие есть слишком человеческое, то есть программа. Программа!

При этом он поднимал палец, как чеховский городовой, и Тихону все время хотелось исправить неточность, цапнуть отца Филипа зубами за вполне здоровый палец, как собака, чтобы совсем похоже на великую прозу было. Но ни разу не цапнул – берег зубы – просто позволял себе возразить:

– У тебя всё программы, отче. По-твоему, так человек вообще робот.

На обвинение к роботриотизме у отца Филипа нашлось объяснение.

– Вот представь себе, Тихон, что ты живешь в первобытном обществе, что у тебя племя, красавица жена в шкуре и саблезубый тигр за опушкой. И нет никакого государства, никакой Родины и никакого, стало быть, патриотизма. Ты, конечно, можешь сейчас придумать древний догосударственный патриотизм, но это будет брехней, и знаешь почему? Потому что тогда еще книжек не было. Когда книжек ещё не было, стал бы ты патриотом? Не стал бы, потому что и слова такого еще не было, и вообще еще слов не было, был только ты со своим племенем, бабы в шкурах и тигры. Вот тогда ты был живой, не робот, не было в тебе сложных программ, а были простые – пожрать, поспать и остальное, такое же простое, естественное, не обусловленное культурно-историческом контекстом.

Тихон представил себе не обусловленного контекстом неандертальца. Вышло не очень. Но сдаваться не хотелось, поэтому он еще потрепыхался.

– Так ты намекаешь, в смысле – прямо даешь понять, что патриотизм – это предрассудок? Но ведь и предрассудки бывают полезными, у меня вот вчера, например, левая рука зачесалась – к трате. Так что ж мне, не верить? Я точно знаю, что надо верить, потому что так и будет.

– Зачесалась левая – почеши правую, компенсируй, – посоветовал умный отец Филип.

– Что с тобой говорить, – отмахнулся Тихон и замолчал.

Отец Филип встал, потому что долго сидел. Следовало “подразмяться» – раз, и кое-куда «сходить пройтись» – два, потому что запивали соком, добавляющим в организм лишней жидкости.

Выходя из кухни, он ненароком обернулся к друзьям.

– Поглядите-ка вон туда, – и легко показал кивком, куда.

Те обернулись, куда им показали, потом недоуменно поглядели на отца Филипа – ну?

– Вот видите, – ухмыльнулся отец Филип, – вы выполнили команду. Вы роботы.

И ушел в туалет.

Суровая тайна реальности

Ранним утром не спалось, поэтому присели на кухне. Распределив по чистым тарелкам скудное, но полезное, Тихон приподнял чайник и обратился к Архипу:

– Арик, ты сначала не жуй, ты сначала…

– Не Арик я тебе! – возмутился Архип.

У Тихона даже рука с чайником опустилась, которую он поднес к стакану Архипа, чтобы налить товарищу чаю:

– А кому ты Арик? – живенько поинтересовался Тихон.

С утреца, да под настроеньице, у него все выходило живенько.

Архип, оценив пустоту своего стакана, трижды подумал, прежде чем продолжать обвинения Тихона-чаечерпия, но не удержался.

– Никому я не Арик, – сказал Архип, – это вообще не наше слово. Не православное какое-то… Тебя, Тихон, вообще не туда заносит, сильно не туда. Ты вон недавно, вообще, нафантазировал, что весь этот мир – чей-то сон.

– Да я вообще вообще, – признал Тихон, – и в общем-то.

– Да, ты вообще, – с чувством великой своей правоты признал Архип, и потребовал, – наливай! Брахман…

Тихон послушно разлил по стаканам чай, и задумался. В голове мифический Арик Брахман возжаждал права голоса, и Тихон уступил.

– А я тебе, Архип Иосич, вообще так скажу – ты напрасно меня критикуешь. Ты вообще знаешь, как устроен наш мир?

– Брахман приснил, – усмехнулся Архип, отхлебывая из стакана.

«Когда-нибудь ты станешь пить из блюдечка, прикусывая сахарок – потому что Иосич», подумал про друга Тихон, «и самовар у тебя будет тульский, аутентичный».

– Этот мир – отпуск, – сообщил Тихон, и принялся рассказывать другу правду, – в относительно недалеком будущем люди придумали виртуальный мир, а в том мире ни травинки уже, ни животинки, ни воды чистой, одна синтетика и искусственный интеллект. И вот там, в будущем, человек надевает на себя шлем с проводами и оправляется сюда, где еще можно подышать и насладиться, так сказать, относительной чистотой первозданности. И вот мы здесь наслаждаемся, а на самом деле сейчас лежишь ты, Архип, в специальном кресле, и на башке у тебя шлем. И у меня тоже шлем.

Чай закончился в стакане Архипа. Тогда Архип сам себе налил, не дожидаясь, потому что Тихон ему сейчас много дал своим рассказом, а усугублять дисбаланс, принимая от Тихона еще и чайное услужение, Архипу, как говориться, отнюдь.

– Так значит, – задумчиво произнес Архип, – вот Филька, что сейчас в магазин вышел, он вроде как шлем снял?

– Ну, вроде как, – признал Тихон.

Догадка товарища показалась ему интересной. А почему бы и нет?

Архип вздохнул, поглядев на Тихона с большой печалью.

– Мне иногда кажется, Тихон, – сказал Архип, – что у тебя точно шлем барахлит.

– Бывает, – охотно признал Тихон, – или у меня модель старая.

– Фирмы «Брахман», – уверенно кивнул Архип, будто у него там точно контрольный пакет акций, в этом «Брахмане», – только мы не просто лежим, Тихон, мы космонавты в анабиозе, летим на Альфу Центавра двести лет, и этот мир нам для развлечения крутят, как в кино. Что, съел? Думал, Архип совсем темный, да?

– А Фильку оживили уже, и он, бедолага, шарахается, одинокий, по кораблю.

И им стало удивительно жалко Фильку. Представили, как он бродит, ищет свой криогенный гробик, а на корабле уже коммунизм, потому что многие из пассажиров ожили и его установили, пока экипаж спит.

Тут раздался звонок в дверь, это отец Филип пришел из магазина. Он всегда интеллигентно звонил, потому что однажды прочел в книжке про наших разведчиков, как муж-разведчик приезжал домой после многолетней разлуки, и звонил с вокзала жене-разведчице, сообщал, что он уже в стране и скоро будет дома. Отцу Филипу эта история так понравилась, что он начал вести себя так же, как тот муж.

– Привет! – звонко информировал товарищей с своем настроении отец Филип, – а чё вы такие кислые?

– У тебя совесть есть? – набросился на Филипа Архип.

– Самому мало, – отрезал Филип, – Вон у Тишки спроси.

– Да я не прошу, я спрашиваю, – пояснил Архип, – у тебя совесть есть? Мы тут переволновались за тебя все. Где ты шляешься?

Как ему объяснить, что распереживались все за него, пока его не было? Представляли, как одиноко ему было бродить по опустевшему кораблю, как он проспал коммунизм, и так далее.

Одно радует, что они, все трое, наверняка экипаж, а вовсе не какие-то там пассажиры.

Закиношье

Сидел отец Филип у компа, киношку смотрел. Телевизора-то у них не было, зачем он им, непривитым от зомбирования. Дядя Архип, отвлекшийся было на мелкие кухонные делишки, подсел к отче.

– Кино смотришь? – спросил дядя, хотя даже такому никудышному животному, как еж, было бы понятно, чем занят отче, – Тебе помочь?

– Сам досмотрю, – пообещал жадюга отец Филип.

Но было видно, что кино явно стынет, а рот у отца Филипа маленький, нерабочий – таким всю киношку не взять, даже с размаха. Так что дядя подсел одесную, прямо на лысый ковер, крякнул пару раз, хрустнул суставами, как трогающийся состав, и попробовал скромно откусить от картинки.

– Только молчи, а то по буксам! Ты ж знаешь, за мною не заржавеет, – посулил отче.

Дядя Архип кивнул, снова скрипнул кормой, как старый баркас, и сделал вид, что подчинился правилам поведения в кинозале.

Давали легкую мелодрамку. У отца Филипа было, похоже, генетализованное тревожное расстройство, и фильмы он смотрел только с красивыми бабами. Они его успокаивали, внося столь дерзко отсутствующий элемент красоты в нерасцвеченную жизнь отче. Ангел-хранитель подозревал, что ГТР было в хронической фазе, и скоро будем звать Ашота Терапевтяна, известного в городе тревожного доктора. Но отче ломался, кривился, отбрехивался – и снова бежал за комп наслаждаться крутыми видами.

– Ничего себе, – сказал дядя Архип, наблюдая на экране блондинку.

Отче кивнул, мол, очень даже себе. Настолько себе, что даже видами делиться не хочется. В воздухе повисла выгнутая подковой непримиримая конфиденциальщина – отче предпочел бы смотреть один, без дяди. Но дядя уже имелся, так что…

– Одним глазом смотри, – зашипел отче.

Дядя послушно закрыл левый глаз. Мелодрамка потекла гуще.

– Чё целишься! – снова зашипел отче, – Левым смотри!

Дядя закрыл правый тоже, и теперь мог умиляться разве что своей внутренней мелодрамой. Но у него там был, как всегда, фарс – и никаких баб, даже страшных. Пару минут дядя созерцал фарс, потом вспомнил, что подсел не за этим. На экране мелодрамы теперь светились сразу две женщины, обе крайне привлекательные блондинки. Дядя улыбнулся мысли о том, что скоро всех переселят в виртуальный мир и подобного рода экземпляры станут куда доступнее. Илон Маск обещал, а он парень кремень.

– Чё лыбишься! – обиделся отче, и попробовал заслонить дяде картинку широкой ладонью.

Вышло глупо, потому что дядина морда была шире ладони. Кроме того, отче и сам перестал наблюдать блондинок. «Мать моя женщина», – подумал отче, наблюдая рисунок линий внутри ладони, «Тут мне и дальняя дорога в казенный дом, и дама треф в Козероге – а я все сижу да пялюсь. И кого я хочу обмануть, что нет телевизора? Какая разница, в чего так пялиться, как я пялюсь».

– Пялишься, – согласился ангел-хранитель, – А жизнь проходит.

Будь у ангела туловище, оно бы всё покраснело от такой банальности, не только лицо. Но ангел-хранитель ради хранимого мог пойти и не на такое. Он бы и в баню мог пойти, если надо.

Дядя Архип отодвинул ладонь, и отче узрел реальность. По сравнению с яркой картинкой на экране, текущая квартирная мелодрама была еще та. Диван, ковер, люстра, стол, стул, торшер, картина, шкаф, полка, батарея, шторы, окно. Можно было бы еще кое-что наковырять взглядом – но не ковырялось, особенно после глянцевых блондинок. Взглянув на происходящее сквозь видеокамеру ноутбука, блондинки хихикнули и испарились. Раздалась тишина, и длилась минут пять, не меньше.

– Ты мне все кино распугал, – сообщил отче дяде Архипу.

Тихон тем временем наблюдал это все, не вмешиваясь. Хотя и ему было жалко, что блондинки свинтили. Сейчас же, заподозрив намерение отца Филипа дать дяде в дыню, Тихон вскочил и заверещал.

– Оба правы, братья, оба! – рвался в бой на светлой стороне силы Тихон, – и я с вами тоже прав.

Господи, лишь бы чашки бить снова не начали, как в прошлый раз! И вновь из-за бабы, и опять из-за нарисованной!

– А они все нарисованные, – сказал ангел-хранитель, – Ты же знаешь, что весь этот мир – иллюзия, сон, картинка.

– Тебя не хватало, – заскулил Тихон, и снова вышло так, что ангел крайний.

Но ему и не привыкать – на что не пойдешь ради хранимого.

Тайные медали отца Филипа

Из всех праздников отец Филип больше всего уважал никакие. Разве что Новый Год праздновал и Девятое Мая. От первого в нем жило детство, а от второго благодарность. Всё остальное пролетало мимо его внутреннего календаря, как листы осенние, гонимые искусственным ветром из моторизованной трубы дворника. Остававшееся еще в памяти наследие церковного великолепия все-таки тоже угасало, всплывая двунадесятыми, да и то не всегда.

Государственные дни отец Филип вообще называл «штырями», чем расстраивал патриотически настроенного Архипа.

– О, – иронично восклицал Филип, наблюдая за окном флаги, – снова понесли, как в старое время хоругви. Времена меняются, а флаги остаются, как штыри в душу. Несут, несут… куда несут-то?

– А что, отче, – встревал Архип, ощутимо для других наливаясь гневом, – флаги надо нести куда-то? Флаги носят не куда, флаги носят как, вроде «гуччи» с «версаче». И чем тебе флаги не того?

– Ему всё всем не того, – подначивал Тихон, предвкушая ругань.

Ругань избавляла от скуки, выводила наружу чувства, и способствовала очищению организма – но ненадолго. Так, вытошнит малёхо, и снова запор, до следующей ругани. Тихон даже подозревал, что есть связь между запором в кишечнике и запором в мозгах. Что первичнее: кишки или голова, Тихон пока не понял, но на своем опыте успел убедиться, что после хорошей клизмы думается легче. Поэтому он ел порошки с гвоздикой и полынью, и старался не жрать много сладкого, то есть – боролся с внутренним врагом, как мог. Для него «мочить террористов в сортире» означало ставить себе самому антипаразитарную клизму, или жевать живицу кедровую, потому что она, попадая внутрь со слюной, губит непрошеных гостей организма увесистыми килограммами. А всё потому, что жрут все как свиньи убогий харч с «витаминами Е» сплошными, ибо ничего другого в магазинах уж нынче не водится. Да не просто жрут, а еще и мешают желудочно-несмешаемое, как хлеб с колбасой. Тихон даже книжку хотел написать про то, что все неправильно кушают, и Международной Академии Кулинарии следовало бы выкупить весь тираж этой книги, и сжечь.

Когда под боком не было кедровой живицы, Тихон жевал отца Филипа. Сегодня оного было за что куснуть, потому что флаги-то он якобы недолюбливал, а сам медали на себе таскал!

Время от времени на Филипе появлялись медали. Это было удивительно для человека, напрочь отрицавшего необходимость государственной регалистики. Весь вроде такой размагниченный, икона внутренней свободы, отец Филип время от времени демонстрировал еще один бронзовый кружочек. Их у него уже штук пять точно было.

И еще прибавлялись!

– Шопенгауэр же сказал тебе, что государство, не в силах удовлетворить подданных деньгами, придумало медали, – сказал как-то Тихон, – Зачем тебе, свободному человеку, награды? Флаги не любишь, а медали берешь.

– А это не награды, – спокойно ответил Филип.

– У него это как хохолок у кришнаитов, – пояснил Архип, – Когда грядет Божий суд, Бог своих будет за хохолок из огня вытаскивать. А отца нашего Филипа за медали потянет, стало быть.

Тихону нравились правильные ответы и не нравились неправильные. Архип местами был горазд отвечать верно, но нередко и ошибался.

– Медали ему люди дают, а не Бог, чего же Ему отца Филипа за медали тащить? – резонно возразил Тихон, – Бог будет тащить за то, что Сам дал, при рождении.

Все единодушно представили, за что Бог будет тащить отца Филипа из адского пламени, получилось смешно. Даже сам отец Филип улыбнулся. Тихон же решил, что отец Филип расслабился и вновь подкатил с вопросом:

– Может вскроешь правду, отче, кто и за что тебе почести дарует?

Но отец Филип свято берег свою тайну, и вновь повторил про медали то, что уже много раз повторял.

С его слов, медали были очень тайными. Можно было только догадываться, что награждало ими государство, также имело смысл подозревать, что это было государство российское, но вот за что… сие было тайною, покрытой мраком подписки о неразглашении. Награды были настолько тайными, что нельзя было указать даже «За секретные операции». Ни от какого ведомства: от армии ли, от разведки ли, от какого иного наркомата, ни за какие такие подвиги – никакой информации не было.

Но медали были настоящими, номерными, с выбитыми на заду цифирьками. И, самое главное, от них веяло такой державностью, что даже заподозрить подделку стало бы грехом неимоверным, изменой Родине. И еще – они были старыми. Явно в какой-то тайной государевой хранюшне они хранились, отлеживались, набирались сока перед тем, как прыгнуть на отца Филипа.

Никто до этого и подумать не мог, а теперь смогли и подумали, что настоящая награда перед вручением вылеживается, спеет, как хорошее вино, а не прямо из Гознака выписывается в наградной лист, теплая, из-под станка. Может, эти медали еще сам Суворов чеканил и полировал, надеясь, что через века их получит некий русский отец Филип, достославный и верный.

Поскольку награды были секретными, то даже описать их здесь не представляется возможным.

Но они были, факт. И они мутировали числом, то прибавляясь, то убывая. Как-то это коррелировало с внутренним состоянием отче, но прямые вопросы он традиционно отбивал по касательной ответами вроде: «а мое состояние и может быть только внутренним».

Итак, Филип молчал, Тихон скучал, Архип регулярно права качал.

– Ты не имеешь права таким быть! – возмущался Архип, – Будь другим, разговорчивым, иначе ты мне не друг, и даже не товарищ!

– Буду разговорчивым – останусь без почестей, – объяснил отец Филип ситуацию, – Если тем, которые ослы, непонятно.

Качать с отцом Филипом права имело такой же смысл, как добиваться внимания от выключенного микрофона, да еще и вдали от любых проявлений электричества, включая грозу.

А что касается медалей… так все и так знали, что коль сам себя не наградишь – государство не виновато.

Это мы все к тому, что праздник у отца Филипа был всегда с собой, ему что медали, что флаги – все было по трескучему полковому инструменту из добротной бычьей кожи.

– Высочайшая свобода – самому назначать себе праздники, – ляпнул отец Филип и заглох.

Тихон, душа жалостливая, вдогонку успел подумать, что медали на самом деле были сахарными, как рожки от морской мины: это было то, что отец Филип в себе отмачивал. В силу проекции Филип мог отмачивать только то, что было в самом Тихоне: вина, стыд, страх, совесть, флаги, честь и не выжатое до конца рабство. И так далее.

Архипу с его бессовестностью был куда проще: ему в такие минуты хотелось позвонить куда следует и сдать отца Филипа на подольше, дабы очухался от своего наивного вольтерьянства и снова начал, как все, пускать слезу на что велено.

Губка Тихон

Друзья разошлись по рабочим местам. Архип – в туалет с книжкой, Филип – на диван с пультиком.

Убедившись, что в семье порядок, Тихон умилился и решил поболтать с ангелом-хранителем.

– Как ты думаешь, – позвал в голове Тихон, – если вытряхнуть из себя вообще все – умрешь от пустоты? Ну, теоретически же ты должен сдуться до нуля… это если ты и так не в вакууме, конечно.

Ангел-хранитель, с одной стороны – душа бесконечно Тихону преданная, Богом посланный симбионт, с другой – вечный оппонент и надсмотрщик, с ответом в этот раз не спешил, дабы не нарваться на диалог. Сии диалоги, уже вычисленная особенность взаимоотношений Тихона со своим ангелом, обычно наблюдались после триалогов внутри самой тройки друзей, и служили Тихону доказательством собственной умности. Словно Тихона потрепали Архип с Филипом, и он задним числом отыгрывался на бестелесной ангельской твари, влюбленной в него по уши, и потому не способной на резкости.

Ангел решил переждать вопрос – вдруг Тихон сам и ответит, не дождавшись реакции?

– Вот отличный вопрос: в чем следующем я буду разочарован, – сказал Тихон, и впрямь позабыв предыдущий вопрос про пустоту, – От какого убеждения избавлюсь?

Разочаровываться Тихон любил, обнаружив, что «разочарование» и «освобождение» – слова синонимы. Когда отлетали чары, связанные хоть с чем, было ощущение лопнувшего звена цепи, сковывавшей Тихона.

Потом Тихон дошел до того, что начал получать удовольствие от разочарования в людях – не потому, что стал видеть в них повод для разочарования, вовсе нет. Он просто усёк, что в настоящих отношениях нет места чарам. Любые чары, пусть даже чары любимого человека, есть по сути своей обман, майя, иллюзия. Тихон не хотел обмана ни в каком виде, но и создавал своим нехотением то самое напряжение, создающее иллюзию.

Наконец, Тихон докатился до осознания того, что лучшее разочарование – это то, которое ты сам доставляешь людям. Это вроде как оторвать от себя руки обожающего тебя ребенка с криком: «Да стань же ты наконец свободным, в том числе и от меня!»

– Иногда тебе кажется, что ты на себя давишь, – сказал Тихон, ни к кому уже не обращаясь, – На самом деле ты сдерживает пружину, стремящуюся распрямиться. И распрямившись, она запульнет тебя прямо в свободу, сквозь муки процесса освобождения.

– Может и запульнет, – отозвался, наконец, ангел, – почему бы и нет.

– Главное, – сказал Тихон, – стать свободным от самого себя, от того, что наросло на пустоту. Человек, он ведь растет просто. Годам к сорока набравшись себя, набухнув, как пачка газет под дождем, он решает, что теперь уж он точно есть, exists, обладает ментальными килограммами. Человек и есть пачка старых газет под дождем, которую пионеры не донесли до пункта приема макулатуры в силу минимум трех причин. Во-первых, пионеры закончились. Во-вторых, макулатура никому больше не нужна. В-третьих, пачка думает, что она вовсе не пачка, а подшивка, и место ее не в макулатуре, а на самой посещаемой полке Ленинки. А у нас свободная страна, у нас тебя не отправят в макулатуру, если ты сам не попросишь.

Да, вся проблема заключается в том, что та пачка бумаги думает, будто обладает самосознанием.

Человек – он как губка. Рождается пустой, чистый, светленький весь такой пупсик. А потом на него начинает налипать проповедуемое ближними, он начинает впитывать в себя все подряд. Родители стараются, семья, родная школа и не менее, а даже более родное государство, социум там всякий, книги, зомбоящик, с интернетом до кучи. Когда налипло правильное – ты гражданин. Когда неправильное – ты гражданин, но не наш. Может, мне стать бомжом не только снаружи, но и внутри? Эй, ангел, как ты думаешь, оставшись внутри без ничего, я избавлюсь от эго?

Уставший от подопечного ангел не ответил, и Тихон сел за комп попечатать. Голуби за окном, летающие городские хряки, тут же принялись пародировать Тихона, долбя своими клювами подоконник, подбирая насыпанный комбикорм. Святая простота, решил Тихон, она ж так и просится в душу: легким стуком, перетекающим в дробь, когда ей долго не открывают.

ДДД

Пролетая над своей жизнью, Тихон взял, да и глянул вниз. И поразился, потому что раньше никогда не оглядывал её целиком, не различал её паттерны, сиречь модели, шаблоны, последовательности. Так, различал, недовольно, только то, что перед носом, или огорчался по поводу того, что позади. А сейчас глянул издалека, сверху – и обомлел. Под ним простиралась она, жизнь, понятная, как топографическая карта, если умеешь её читать. В детстве у Тихона был «Справочник по военной топографии», так что Тихон умел отличить «отдельно стоящее дерево» от «водокачки». А на карте жизни, наблюдаемой сверху, удачно прорисовывались дома и дороги, озарённые светом движущихся транспортных средств. В этом свете Тихон разглядел собственное движение по дорогам жизни своей и задумался.

Но думать не получилось, потому что думать внутри головы – это самое тупое занятие. Тихон пошуршал вокруг взглядом – нет ли какого листка? Листка не было, тогда он подобрал с пола, из-под стола, старый конверт, развернул его по склеенным швам, изрядно оные повредив, и получил какую ни есть, но бумажку, на которой можно было писать.

Неправильной формы, с неровными краями и даже рельефом от слоев клея – чем не жизнь, когда на неё глядишь сверху?

На этом, с позволения сказать, листе Тихон намалевал квадратиков и полосок, то есть домиков и дорог, а потом стал упорядочивать.

Один квадратик подправил ровнее, добавил крышу, чтоб вышел крохотный домишко, а внутри поместил букву «Д». Это обозначало «дом».

Потом перерисовал «Д» на «Р», это обозначало «родители», или «родительский дом». Так ему показалось точнее, чем просто «дом».

Потом затёр «Р», и, сильно напирая на карандаш, сумел-таки выдавить на листке более-менее чёткую букву «М». Это обозначало «мама». Теперь первый дом обозначался правильно.

От этого стало почему-то стыдно, но он затёр это пробившееся из глубины души ощущение, как буквы ластиком, и принялся вспоминать дальше. Вспоминая, он писал в очередном домике буковку, и даже правильно перерисовывал дороги, соединяя домики в порядке их появления в его жизни.

Так, после дома «М» его жизнь озарил свет из окон домика «Н». Это была женщина со старорежимным именем Нина, старше его лет на десять, в меру безобразная,трошки пьющая и слабая на передок.

Э… подумал Тихон, я сначала все домишки заполню, а потом уже буду про каждый вспоминать… кто на что слабоват. И на что конкретно я бывал слабоват, раз там оказался.

Итак, стал он заполнять клеточки всех домов, где оседал хоть ненадолго, просто вспоминая их, и даже не хронологически.

Вышли дома «Н» – Нина, «Е» – Елена, «Р» – Рита и «П» – Полина.

Главным все равно оставался «М», и время от времени он, Тихон, в него возвращался набраться сил.

Выводы сами собой просились на поверхность, словно всплывали со дна, разбуженные шуршанием простого карандаша о бывший конверт. Боясь утонуть в неприятных откровениях насчёт себя самого, Тихон сделал усилие и отвлёкся. Пришла в голову замечательная идея – нажраться. Нажираясь в одиночку, Тихон научился отвлекать себя от чего угодно, включая жизнь.

О, старый роман с алкоголем вовсе не был романом. Это был чёрно-белый мульт в стиле арт-хаус, «Ну, погоди!» наоборот. Тихон всегда почему-то знал, что волк в «Ну, погоди!» – это Владимир Высоцкий, но в его алкогольном арт-хаусе волком была жизнь, а зайцем был он, Тихон. Причём, это был вовсе не шустрый находчивый заяц, гордый сын подлеска, а вполне затюканный кролик, которого вымыло паводком из клетки ближайшей кроличьей фермы, и он пребывал в смятении – и в клетку, на мясо, не очень хотелось, и в большом лесу было жутко среди волков и более-менее полноценных старших братьев зайцев.

В этот раз Тихон не стал пить потому, что понял: клетка на кроличьей ферме – это «М».

То ощущение, которое он затёр в начале своего бумажного путешествия, ну то, про букву «М», что она всегда в середине листа, оно снова вернулось, и Тихон честно дал ему волю – пусть растёт, разгорается. Пусть в осознании этой большой детской правды сгорит квадратик с крышей, обозначенный сакральной литерой «М». Странный звук раздаётся внутри головы, когда читаешь это большое «М». Будто корова пообещала, что накормит, но для этого надо с ней попастись на лугу, потому что она сама привязана к колышку, и уже скушала всё возле себя в круге, и сидит внутри, как бурсак Хома Брут.

И непонятно было Тихону: то ли это мама внутри, что покормит, то ли ведьма, что съест. Очень боялся Тихон, что его съедят. Это была его фобия – что возьмут и съедят. Кто пауков чурается тонконогих, мерзких и быстрых, кто плачет слезами, запертый в лифте, или дрожит в самолёте, криво улыбаясь соседу – а Тихон больше всего на свете боялся, что его однажды съедят.

Собственно говоря, быть скушанным – это было единственное, чего он боялся. Философствующим своим умом он догадывался, что тут был и вполне адвайтовский ужас «не-я» замешан, но это если умом брать. А если сердцем – то всё-таки просто неровный круг, начертанный мелом, а внутри маленький человечек, которому не то, что выйти, но даже просто выглянуть за предел нематериального круга так страшно, что проще закрыть глаза и просидеть до рассвета, до петухов, до будильника, до любого зова из утреннего яркого мира. Выходя в мир, Тихон по инерции, по привычке к ночному ужасу, этот мир не любил.

Ох, сказал Тихон, ох уж мне эта буква. Впрочем, другие буквы были не лучше. Они все были женские, даже бабские, и получалось, что своего дома Тихон никогда не имел, но вечно болтался по бабским, расплачиваясь за призрачный уют чем-то, что у него было, и что бабы видели, но он сам не видел и не ценил.

Свой бумажный полёт любитель триграмматонов Тихон назвал «ДДД», сиречь «Дома, Дороги, Движение». Потом подумал, что последнее «Д» – это скорее «дамы», нежели «движение», но такой вывод ему не попёр своим бабством, и он оставил «движение».

Ах да, движение. Сначала оно совпадало с дорогами, от дома к дому через «М», через Москву, как всё в России. Это если речь идет о физическом движении туловища Тихона сквозь тернии пространственно-временного континуума. Но затем Тихон решил воткнуть в схему полет своей мысли – и оказалось, что никуда он из дома «М» и не уезжал-то, что он даже еще не родился. Путешествуя от бабы к бабе, все равно сидел в мамином пузе, едва высунув голову, и при малейших признаках сквозняка снова ее засовывал внутрь, в благое, но душное тепло утробы.

Мысли, мысли… Мотивы, разочарования, страсти. Следовало подумать о взаимосвязях между домами и одинокими разводочками с детьми от первого мужа. Ну, уж это-то было нормально, кто нынче не разводочка?

Игра

Как всем известно с былых времен, «БОМЖ и З» – это сущность «Без Определенного Места Жительства и Занятий». Поскольку у Тихона все-таки была своя определенная жилплощадь, то бомжом в полном смысле этого слова он не был, чем выгодно отличался от опустившегося по зиме медведя типа «шатун». У того вообще ни дома, ни занятия. Так, шатайся себе по лесу, жри туристов и спи в сугробе, как последний алкаш.

Несмотря на то, что у Тихона своя жилплощадь имелась, спать внутри неё он не любил, потому что она напоминала нору. То есть, не напоминала, но и была норой. А Тихон был городской зверь, убиравшийся в свою нору от заката до рассвета. Как та механическая дура птица в часах-ходиках, что, откричав «ку-ку», скрывалась от мира за дверцей, так и Тихон, отобщавшись и отгуляв день, завинчивал на два болта свою собственную входную дверь и начинал страдать ерундой. Только что не кукукал внутри норы. Оказавшись один, он редко когда нормально спал до утра.

И всё потому, что он особенно тонко чувствовал пространство. Событие, где-либо хоть раз случившееся в его жизни, определяло отношение к месту в дальнейшем. И если бы только отношение: даже его поведение в этом месте зашивалось в программу намертво, словно взяли шаблон и приварили к Тихону аргонной сваркой. Живи, Тихон, как приваренный. Тихон чувствовал себя оградой на кладбище, которая ценна тем, что бережет нечто, и так неспособное сменить место своего расположения. Это называется «пространственный якорь», а Тихон был пространственный моряк с сухогруза, на котором этот якорь, извините, висел, как кое-что на старом дедушке.

Уж не будем обо всех якорях, что понатыкал Тихон по жизни. По крайней мере – не будем сейчас. Сейчас будем про определенную жилплощадь, порт приписки городского жителя.

Проблема данного пространственного якоря состояла в том, что Тихон не мог здесь, в своей норе, спать. Он догадывался, что с норой было связано некое травмирующее событие из далекого детства, насквозь вытесненное в бессознательную часть сущности Тихона. Где-то, в той невероятной глубине, не один батискаф «Триест» затонул бы, настолько качественно у Тихона всё вытеснялось. Что тогда случилось, лет до семи его возраста, уже и не вспомнить – но сон и сейчас никак не приходил, причем, иногда до утра. Зато приходили: всадник без головы, Вий, плезиозавр из японской киноленты «Легенда о динозавре», морлоки приходили из будущего, проволочные чуваки из «Восставшего из ада», и прочая нечисть. Чаще всех приходил интеллигентный черт из «Братьев Карамазовых», совсем не выгоняемый из нутра Тихона.

– На дворе метель, – говорил черт даже летом, рассевшись в кресле Тихона, как в своем.

Ясно было, этот уж точно никуда не пойдет.

Тогда Тихон вставал, зажигал свет, пёрся в трусах на кухню и тупил до утра. Когда появился комп, тупил с компом, а до этого с великой русской литературой.

Что-либо поделать со своими якорями Тихон или не мог, или не желал. Наверное, они составляли его зону комфорта. Зоной комфорта Тихона был весь этот город. Дурными происшествиями Тихон здесь везде отметился в свое время, так что все пространство было в якорях, как в крестах. Запусти сюда крокодила Гену собирать якоря… да вот не было крокодила, некому было занырнуть Тихону в душу, были только упыри по ночами.

Какие еще были проблемы у Тихона? Да бывали кое-какие, но мелкие, не особенно интересные по сравнению с чертями. Вот с женщинами, например, у Тихона проблем не было вовсе, проблемы начинались без них. А так он иногда заглядывал то к одной, то к следующей, и ночевал до утра в чужом доме. Они, дурочки, думали, что он к ним переспать пришел, а он без «пере», просто поспать. Потому что дома чёрт.

Однажды он вот так заглянул к одной… А наутро ему приспичило. Осторожно и нежно он выполз из-под тяжелой женской руки, перекрывавшей ему горловую чакру вишудху, а с ней и всё творчество, нащупал штатные тапочки, объективно необходимые в этом месте в этот час, натянул их поглубже, чтобы не шаркать пятками, и тихонечко пошагал к двери. Отворил, потом затворил, оглянулся: ну да, трусы лежали на полу, сброшенные в торопливой страсти. Пришлось вернуться в полутьму и натянуть их прямо сквозь тапочки.

Обувшись, он снова миновал дверь и оказался в проходной комнате старой хрущевки.

– Не царские палаты, – констатировал ангел-хранитель.

– Да уж, – согласился Тихон, – не царские.

Комната была небогато обставлена старым, даже цветной телевизор в углу у окна был еще ящиком, а не толстой фанерой, как нынешние. Более того, он был покрыт тряпочкой, как делали наши мамы, чтобы не выгорал на солнце люминофор, или просто чтобы дорогая царь-вещь лучше себя чувствовала в таком скромном месте. Не видела чтобы всей скудости остального убранства.

Справа была югославская стенка, вдоль следующей стены растянулся диван, не менее социалистического происхождения. Сплошной винтаж, а не хата. Люстра подпирала рожками давно не крашеный потолок, и только обои выглядели почему-то свежо. Их или недавно переклеили, или папиросы курили только на кухне, позволяя древним обоям дышать.

Кстати, именно легкий шум с кухни и отвлек Тихона в трусах и тапочках от разглядывания окружающей его действительности. Тихон огорчился. Он ведь всегда начинал с окружения, в полном соответствии с пирамидой, которую Роберт Дилтс украл у Бертрана Рассела. Подымаясь по шагам пирамиды, Тихон грамотно рассеивал свою тревожность, а тут вдруг раз – и неуместный, совсем не подходящий к проходным тапочкам, шум.

Возникла точка бифуркации: сходить пописать, или сходить на кухню, провентилировать, что за шум? Вдруг наркоманы лезут в окно, благо, этаж откровенно первый?

Правильный человек и гражданин Тихон выбрал второе, потому что был еще молод и не особенно жалел свои почки. Он прошагал в сторону отдельной, слава Богу, кухни, крякнул для храбрости и отворил дверь.

Наркоманов в помещении не оказалось, и окно, затянутое снизу до половины аккуратненькой занавеской, не было ни выбито, ни открыто. А шум вообще раздавался из района пола. Тихон опустил взгляд, и даже пригнулся.

На полу возился ребенок, очевидно тот самый сынишка хозяйки, про которого она что-то вроде даже рассказывала ему вчера, извиняясь за его присутствие в её жизни и уверяя, что дитя ничему, что должно случиться, не помешает. Потому что спит хорошо.

На дядю в трусах молодой член семьи, годах о трех-четырех, а то и пяти – Тихон в детях не разбирался – никакого внимания не обратил. Он был занят игрушечной лошадкой, маленькой, с полбутылки ростом, и безнадежно пластмассовой. И на что нефть, кровь России, переводят!

Тихон не сразу въехал, что процесс, которым занят малыш, называется словом «игра». Ему показалось, что ребенок сошел с ума. Он двигал лошадкой по полу, и приговаривал:

– А тут тык-дык, тык-дык, плинц: эй, длакон, выходи, длаться будем! Тык-дык, тык-дык, тык-дык…

И лошадка с «плинцем» на горбу типа поскакала, то ли на дракона, то ли от. Тык-дык, тык-дык…

– Странно, – подумал Тихон, – почему они поощряют в детях это дебильное пребывание во внутреннем мире, эту отвлеченность от реальности?

– Ну, – отозвался ангел-хранитель, – это называется у них «игра». Они считают, что их дети таким образом осваивают окружающий мир.

Особой уверенности в словах ангела не было, он скорее извинялся за такое поведение родителей, будто он всем им был папой, но непутевым каким-то, вроде летчика или дальнего моряка.

– Мальчик, – сказал Тихон, – здесь нет никакого дракона, и никакого, блин, лыцаря. Более того, я тебе глаза открою на жизнь – здесь нет даже никакой лошадки! Это кусок пластика, имеющий форму живой лошади, а ты сейчас занят тем, что сходишь с ума. Эй, малец, ты меня понимаешь? Не понимаешь… И куда твоя мама смотрит. Цивилизация дебилов с деревянными лошадками.

– С пластмассовыми, – поправил ангел-хранитель, – Более того, они всерьез полагают, что такое времяпрепровождение развивает у их детей творческие способности. Эх… Мальчик очень не здесь и совсем не сейчас.

Чувствовалось, что ангелу от этого грустно, легкая печаль окутала его крылатое сердце.

– Дебилятник, – согласился Тихон, – точно дебилятник. Весь мир – дебилятник. Тык-дык.

Поскольку мальчик даже глаз на него не поднял, увлеченный «игрой», Тихон затворил дверь и побрел туда, где должен быть водяной клозет в этом доме, дабы хоть таким образом сделать свою жизнь легче. Встреча с подрастающим поколением этой цели не послужила. «Не сбежать ли», подумал Тихон, «пока мать не проснулась? А то еще начнет всех кормить, на радостях от свежего утра и хорошо проведенной ночи, играть в семью будет. Типа новый папа пришел. Не, не выдержу. Мне на сегодня хватит и лошадки».

Туалет оказался на месте, озаренный первыми лучами солнца из хрущевского окна в кухню. Тихон взгромоздился на унитаз. Унитаз оказался не молод, как и следовало ожидать, а стиральная машина напротив унитаза была велика для этого помещения и нагло упиралась железным краем в коленки присевшего от усталости Тихона. Стиралка словно говорила: ты сиди, Тихон, сиди, здесь хорошо. Побудь и со мной, я хорошая.

«Где-же он спал, вечером вроде его не было», думал о кухонном малыше Тихон, аккуратно справляя свои дела, «или она его ночью родила?»

Ну да, залетела и тут же родила. Кто их разберёт, этих баб. Родила, вырастила, пока Тихон спал, высадила на кухню – играй, жди папу. Будь внутри себя, развивай способность игнорировать жизнь.

Потом из таких вырастают строители атомного оружия, рано лысеющие, умные до тошноты.

Тихон в очередной раз осознал, что жизнь – это кино, какое только в кино бывает.

Потом он интеллигентно дернул ручку, чем и пробудил мамашу, отреагировавшую на привычный техногенный звук работающего унитаза. Окружение изменилось, добавив еще одного человека, и, окажись их еще с десяток, вполне могло бы начать формироваться групповое бессознательное. А так сформировалась лишь псевдосемейная троица, что Тихон скоро почувствовал, выйдя из канализационного убежища на свет кухни.

Мамаша смущенно улыбалась, теребя пальчиками пуговицы халата. А руки у нее ничего, отметил Тихон. Все остальное, укрытое под халат, Тихон почему-то забыл, но ему было бы приятно узнать, что и там «ничего», гораздо лучше, чем можно было рассчитывать, оглядывая поношенный антураж былого строймодерна.

Про то, что сейчас начнется игра в семью, Тихон знал, ибо пожил бродяга, пожил… Вот, сейчас она начнет рассказывать, какой мальчик хороший. Что он уже умеет малость читать, и тихо себя ведет, когда… когда надо. Потом, если дура, вскоре упомянет отца подлеца. Если умная, то упомянет не вскоре, а когда Тихон сам спросит – месяце на втором тесной дружбы.

Тесно дружить Тихону не хотелось. Ему хотелось пожрать и аннигилировать отсель, как буржуазия в семнадцатом. Оседлать, так сказать, философский трамвай до центра, а там недалеко и вокзал, что хоть не родной, но почти дом.

Однако, перед желанием переместиться в пространстве все-таки стояло «пожрать», поэтому Тихон грустно вздохнул и приготовился слушать. Как все люди-человеки, зависящие от других, он научился вздыхать внутри головы, исключительно силой мысли, чтобы не было заметно снаружи. А то вдруг не нальют? Или не дадут скворчащей глазуньи с сосиской. Развздыхался, мол, тут. Не нравится чо? Уматывай. Не уматываешь – слушай. Эс Королёв.

– Сестры это мальчишка, – произнесла женщина, легонько махнув на пацана пальцем, – Она умерла. А живунок, вот, мне остался. Его Петенька зовут. Вы уже познакомились?

Тихон словно из самолета вышел на ходу, то есть на лету. С ним такое случалось лет тридцать назад, когда он был еще человеком и в аэроклубе прыгал с парашютом. Интересное это ощущение, выходить из самолета на высоте один километр. И оно ему сразу припомнилось, когда про Петеньку…

– Ох, – сказал Тихон, – ох… Бежать, бежать…

– Пожалуй да, бежать, – согласился ангел-хранитель.

– Скажи еще, что ты не знал, – зло отрубил Тихон.

Ангел смолчал. Может, и не знал, кто ж их знает, этих, из духовной реальности.

Женщина стояла и любовалась Тихоном в семейных трусах, в которых он из самолета только что вышел за неимением парашюта. Британские ученые недавно выяснили, что семейные трусы вредны. Что полезны такие, как повязки у йогов, чтобы хозяйством кверху. И причина широкого распространения семейных трусов заключается исключительно в простоте выкройки и несложности производства. Вырезаешь две половинки, сшиваешь их где-нибудь в Бангладеш и всё: семейное счастье под защитой. Куда сложнее выкроить и склеить современную модель, трехмерную, с выточкой под барабульку. И только сейчас, с удешевлением технологий в Китае, правильные трусы а-ля-мадам с мужским членом наконец-то берут верх, поощряя мужскую силу топорщиться лихим знаменем, зовущим к победе.

– Тихон, – сказала женщина, отлюбовавшись, – Ты ничего не говори, Тихон. Прости. Ты, Тихон, ступай.

Тихон сначала хотел показать движением плеч, мол, какая разница, чей это пацан, но вместо этого покивал мелкими движениями, как свидетель секты паркинсонианцев – да-да, конечно, раз такой коленкор. Потом на секунду ему захотелось крикнуть, что он ее и с таким возьмет, мол, русалка, всё пойму, и с любым, и вообще без, но он снова сдержался, вспомнил, что вообще поспать приходил, а то, что было в кровати, так это вроде платы за постой.

Потому что дома интеллигентный чёрт в кресле, который не выйдет в метель.

Еще Тихону захотелось ей сказать, просветить, поучить её малость, что надо ей уезжать в деревню и там жить в реальности, чтоб ребенок был рядом, и сразу всему учился безо всякой игры, и не возил по полу дурацкой неживой кобылкой, а сызмала гарцевал на живой, настоящей, ржущей и гнедой, а может каурой, какая разница. Но не сказал, потому что она сама все испортила своим невеселым откровением, которого никто от нее не ждал в такой ласковый, почти семейный, утренний час.

Тихон давеча рассчитывал на сосиску с омлетом. Вдруг дадут. Выйдя, таким образом, в честный ноль, он готовился вежливо смыться, на всякий случай пообещав когда-нибудь позвонить. А тут мертвые сестры с живыми детьми… бррр. Тихон ощутил себя внутри фильма ужасов. Был один такой, очень страшный, там стоял мужик в трусах и просил жалобно: «Разбудите меня». Тихон тогда не стал дожидаться, выключил видео, потому что было очень страшно. А зря – сейчас бы знал, разбудили того мужика, или так и помер во сне.

Преданность Богу

Когда становилось страшно и грустно, Тихон просил ангела поумничать. Да-да, он сам это делал, и это была лишь одна из многих его странностей. Ангел же, крайне преданный хранимому им Тихону, радовался любой просьбе, даже заплакать мог от умиления невидимыми духовными слезами.

Тихон стеснялся преданности ангела, и переадресовывал её к Богу – ему так казалось честнее.

– Люби лучше Его, и будь предан Ему, – попросил как-то Тихон, и подумал, что лучше бы он попросил ангела просто поумничать, потому что было страшно и грустно.

– Иногда люди говорят о любви к Богу, – начал ангел, – И я понимаю это. Я вообще люблю, когда говорят о любви. Если человек говорит о своей любви к Богу – ему больше не нужно ничего доказывать, не нужно говорить других слов. Человек любит Бога – и этого достаточно. Но иногда человек бывает, например, фанатично предан Богу. И так говорят о себе не только самовзрывающиеся террористы. "Фанатично предан" – нелепое выражение, оно не имеет смысла. Фанатик не может быть предан, потому что преданность – это отношения между равными, хоть вы и привыкли думать иначе. Разве фанатик считает себя равным Богу? Вряд ли. Точно так же не может быть предан слуга, не может быть предан раб. Преданный раб – как вообще Ты себе это представляешь?

– Никак, – сказал Тихон, чтобы не останавливать рассказ ангела. Но на самом деле своего мнения у Тихона не было, он просто вошел во вкус слушания.

– Фанатик не свободен, – провозгласил ангел, – Он обусловлен религией, разум его отягощен одной-единственной книгой, которой он верит безоговорочно. Какое убогое представление о Боге! Бог Абсолютен, Он неизмеримо велик – разве можно Его описать в одной книге? Разве хоть тоненькая брошюрка, хоть миллиард миллиардов томов могут описать Того, Кто бесконечен? Если ты веришь только одной книге, если только одно учение ты считаешь правильным, если только своё представление о Боге ты принимаешь за истину – ты не свободен, ты зависишь от оков этих вещей. Ты не устал, Тиша?

Тихон махнул башкой, мол, не устал. И слушать не устал, и зависеть.

– "Я предан Богу" – в этой фразе есть элемент сомнения в собственной вере, изрек совсем непонятное ангел-хранитель, – Потому что эта фраза есть вроде как доказательство веры. Но ведь тот, кто верит – не нуждается в доказательствах! Тот, кто всегда в Боге, и в ком всегда Бог – не думает о преданности. Потому что преданным можно быть только тому, кто не Ты, кто отделен от Тебя. Короче, задание тебе, Тишка, родной мой: проснувшись утром, подумай, кто для тебя сегодня Бог: друг, отец, учитель, кто-то еще… Если тебе, например, пришла в голову мысль, что Бог – это твой друг, то ищи в течение дня подтверждения этой мысли. Идешь по улице – подумай: "Вот бы сейчас рядом со мной шёл Бог, мой друг". Или, к примеру, садишься за компьютер: "Бог, пойдем в Интернет?"

Ангел так разошелся, что Тихон уснул от перегруза, как всегда. Корабли тонут, поезда буксуют, самосвалы смешно переворачиваются на попу – а Тихон от перегруза попросту засыпает. Ну разве не глыба, разве не матерый человечище!

Шах и прочее

Прочим был мат, долгий и непонятный. Когда мат закончился, отец Филип перекрестился и произнес:

– Ты, дядя, у нас квадросексуал. Это я в список того, что движется, добавил «Мону Лизу» и свежий воздух на главной площади Сиреченска.

– Так, братцы, я чего-то не понял – а что движется? – спросил отвлекшийся было Тихон, – Дядя Архип на квадроцикле?

– Дядя никуда не движется, – сказал отче, – Просто он пообещал со всем, что движется, сделать то, что с ним сделала жизнь. Ну, я пересчитал… вышло четыре, минимум. Вместе с картиной и ветром. Хотя, просветленные говорят, что ветер-то как раз и не движется.

Иногда на дядю находило хроническое неудовлетворение всем и вся. Оно выплывало из-за почек, неведомым путем проникало в бронхи и раздражало главную говорильную мышцу. Та не выдерживала и кряхтя испускала мат. После мата дядя потом долго стеснялся, отворачивался, молчал – но не оправдывался. Тихон объяснил ему, что человек в каждый момент делает лучшее, на что способен, и дядя научился себя не хаять. Ибо не за что. Вам мат? Да пожалуйста, у нас завались. Вам мат.

Ангелу-хранителю все это очень не нравилось.

– Интеллигентно ли общаться матом? – вопрошал ангел.

– Это не вопрос, – обычно бурчал дядя, – По крайней мере не тот, которого я жду, чтобы почувствовать себя лучше, когда мне никак.

– А у тебя это не ответ на невопрос, – парировал ангел, – Ты вообще горазд не отвечать даже на невопросы.

Общаясь с троицей, ангел научился говорить на их языке, и умел иногда приземлить базар до вполне приемлемых слов.

Дяде и самому не нравилось, что он иногда думал матом. А мышцы гортани были у него не тренированные – да уж, не Басков – поэтому не выдерживали давления внутреннего мира и пропускали наружу все, как есть. Так и мышцам легче, и дяде легче. А если рядом никого не оказалось с ушами, так вообще совсем легко… как чемпиону мира по легкой атлетике на уроке физкультуры, к примеру.

Но где-то в глубине их, одной на троих, души дяде не нравилось, что он матерится, пусть даже и не вслух. Чтобы убить в себе не только мат, но и других лишних зайцев, дядя добавил в список околоматных тем российскую и прочую попсу, лысую резину, программу «Время», шансон, поддельное дегтярное мыло, Обаму, поролоновые снежинки, краковскую колбасу из мяса птицы молотого второго сорта, холодные батареи, двухслойную туалетную бумагу, вчерашние носки, почему-то и совсем незаслуженно Диккенса, и с этим списком пришел к ангелу-хранителю. В этом было и смирение, и подлый расчет – отказать-то ангел не мог!

Ангел, было, хотел сморальничать, мол, ай-я-яй, дядя, как нехорошо. Но передумал. Понял, что так тоже будет нехорошо. Чтобы не скатиться в морализаторство, ангел пошел ва-банк.

– Та-ак, – протянул ангел, – с попсой согласен… э-э, Обаму вычеркиваем – ты , дядя, фигура публичная, еще узнает кто о твоих политических непристрастиях: нота придет из посольства, а у нас на кухне не прибрано. И Диккенса вычеркиваем…

– Это какая еще я публичная фигура! – возмутился дядя Архип, – Я обычная фигура, шаг вперед два шага назад, не более. А Диккенса я просто не читал толком, так, баловался.

– Тогда, может, ограничимся матом? – предложил мудрый ангел, чтобы не спорить с хранимым дядей и хоть что-то сегодня сделать, а не просто побалагурить.

Дядя подумал и согласился. Справедливости ради стоит сказать, что подумал он еще до того, как составил список. Этот список был для отвода собственных глаз, потому что расстаться с матом дяде давно хотелось.

– Разве что попсу еще… – неловко вступил в торг дядя, вроде как уже с другой стороны, от «приличных людей», – может, оставим попсу в списочке?

– Вот же хитрец! Хорошо, и попсу, – с готовностью согласился ангел-хранитель, – и шансон лагерный тогда, окей?

– Соглашайся на шансон, – попросил дядю Тихон.

– Да уж, – встрял отче, – это тебе не Диккенсом баловаться. Соглашайся.

Дядя понял, что Круга и Ваню Кучина эти мерзавцы заочно приговорили, туда же засунув лебединую группу «Лесоповал». А про «Сектор Газа» он им и не рассказывал. А то еще догадаются, от каких таких умственных коврижек дядя временами сказочно туп. Ангел-то знал, что с кем поведешься, с тем и не попадешь в Третьяковку, но выбрал иную тактику.

– Значит, сделаем так, – сказал ангел-хранитель, – ты сам понимаешь, дядя, что вреда причинить тебе я не могу, да и желания такого не имею… разве что иногда убил бы тебя легонько, так, для профилактики. Поэтому поступим проще: поставим тебя в такие условия, что материться тебе никак.

– Это как? – не понял Тихон, – Женим его на скрипачке?

– Почти, – кивнул невидимой головой ангел, – Если еще хоть раз употребишь в своей интеллигентной речи матерное слово, или включишь шансон, или погрустишь в голове, мол, попсы бы сейчас зарубить, пусть даже импортной – я тогда подселю к тебе в голову приличную женщину, дядя Архип. Библиотекаршу там, или психотерапевтиню, или кандидатку филологических наук с историческим уклоном, или учительницу младших классов из Воронежа, или валторнистку из неполного симфонического оркестра, или … или в самом деле скрипачку.

– А можно живую скрипачку, как в «Бригаде»? – жалобно проскулил дядя.

– Смычок тебе, а не живую скрипачку, – пообещал отец Филип, – Не дай Боже, еще хоть разок матернешься; или врубишь чего лагерного от простоты своей липовой, накидной; или там музона зарубишь лукавого – да из-за этого всего с нами приключится баба в самом нашем пацанском нутре! Я тебе тогда не смычок, я тебе всю скрипку знаешь куда засуну? Молчу, ангел, молчу…

Большие доделки дяди Архипа

У дяди Архипа были, кроме недостатков, еще кое-какие странности. Одно время он завидовал безобидному сумасшествию отца Филипа с его одной буквой «п» и тайными медалями, но потом, когда в себе обнаружил пару закавык, возгордился, возжаждал легкой славы и почувствовал себя лучше.

Первую свою, самую странную, странность он обнаружил после того, как родитель его преставился по выслуге лет.

Сначала Архип курил сигареты, которые курил отец, и пил гнусное крепкое темное пиво, которое тот тоже пивал.

– Ссаки, – помнится, вынес приговор пиву отец, но легонько пить продолжал.

И Архип попивал.

Это напоминало безрадостную картину жизни какого-нибудь майора или полковника, «хозяина» зоны, который хоть и знает, что тоже, фактически, живет в тюрьме, но продолжает в ней жить – ибо нет ничего за колючкой.

Когда пиво дяде Архипу все-таки надоело, он начал замечать в себе интонации, походку, словечки стали выскакивать, как у отца. Архинаблюдательный дядя Архип вскоре ничего своего у себя не рекогносцировал – в проявлениях был только отец. Архип и умнее был, и красивее, и здоровьем богаче – ну и?

Присмотришься – отец.

Когда Архип сдался, решив – ну и пусть – батя аннигилировал в голове, смылся, как стерся. И Архип перестал за ним доделывать недоделанное.

Потом, когда от водки умер Шапкин, у Архипа начались сны. Снилось ему, что он спит с женой Шапкина, Ленкой. Виновато, но спит. Потому что сам Шапкин это делать не может, при всем его былом уважении к эзотерике.

Однажды он увидал, как Ленка тащит на спине свернутый в рулон ковер. Шапкина-то уже нет, самой приходится. Честно говоря, живой Шапкин не особенно старался ковры таскать, но aus bene aus nihel. И вот, прет живая Ленка ковер через трамвайные рельсы, встретилась с Архипом глазами, и взгляд ее потек в сторону большого рулона, мол, а не исполнить ли тебе, старый друг Шапкина, дядя Архип, мужскую работу?

Но Архип потупился, сделал вид, что взгляда не было и убежал. Потому что спать с бабой мертвого друга нехорошо, даже когда заработал на это право, подтаскивая поближе к дому тяжелый предмет в виде ковра.

Так у Архипа было со многими, точнее – за многих.

За матерью Архип доживал тяжелую, однозначно неинтересную, жизнь, упираясь на плохой работе.

За бабушкой продолжал любить Брежнева, потому что «если б не он, давно бы уже была война».

Однажды Архип понял, что он мысленно продолжал делать за умерших то, что они не доделали. Такое у некоторых часто бывает, хоть они этого и не осознают. Впрочем, дядю Архипа не тяготило, надо же чем-то жить, что-то делать. Пусть и не то, что хочется, а то, что надо.

Однако, когда померла одна из бывших соседок, пухленькая Лиза, известная своей неразборчивостью, Архип запаниковал, начал думать: вдруг Петюня, Лизкин постоянный клиент из первого подъезда, к нему подрулит с соответствующим предложением, а отказать Архип не сможет, потому что надо ведь доделывать за ушедшими недоделанное. Насколько близок должен быть человек, чтобы хотелось за него доделать? Архип решил, что Лиза не настолько близка, и стал ходить мимо Петюни более уверенно.

Кто-то в роду был явно небогат. Может из-за этого, а может и нет, но у доделывающего Архипа начались проблемы с деньгами. Ну, скажем прямо, особых каких-то денег и так не водилось по ряду причин. Например, их не водилось, потому что он не хотел врать. Друзья у него попросят взаймы – а ему придется соврать, что нету. И зачем грешить ложью? Правильно, незачем. А когда их нету, так и не согрешишь. Ложь – грех, а отсутствие денег – не грех, вот и выбирай. Издалека это похоже был на какую-то нелепую доделку бедности.

Когда совсем припекло с баблом, Архип задумался: может, он врет сам себе, что доделывает за павшими по-большому? Не в смысле, что в туалет ходит вместо них, не имеющих теперь задницы, а в смысле – их недоделанное есть большая жизненная задача Архипа, вполне оправдывающая его существование. Может ли быть так, что всё на самом деле совсем не так?

Как обычно, ответ принесли во сне. Сон был идиотский, там заяц-гей, в кроссовках с неоновыми сексуальными шнурками, убегал от волка сразу по двум причинам: и съеденным быть не хотелось, и еще кое-чего не хотелось, но дорога прочь была только одна. Выходило, что причин бежать две – а дорога одна. От убеждений предков двумя дорогами не убежишь.

Самое страшное – это равнодушие, не проходите мимо. И заяц повернул в колбасный отдел. Там дрались продавцы, старые соперники, конкурировавшие за сердце кладовщицы. Впрочем, какие они соперники. Соперники – это "собратья по перу", то есть коллеги, а продавцы скорее коперники, от слова копье.

Пока не насадили на копье, пусть и в царстве Морфея, Архип проснулся в холодном поту от морфологической несуразицы. Он вообще просыпался либо сухим, либо в холодном поту, иные состояния Архипа не посещали. Проснулся, подумал – просыпался ли в холодном поту отец? Не за него ли я нынче, если он недопросыпался?

– Не за него, – успокоил ангел-хранитель, – точно не за него. Это ты сам сейчас сон тупой увидел. И за зайца тоже не бойся, тебя вообще мужская задница всего один раз в жизни волновала, когда ты своему коту по ней веником не попал.

И Архип успокоился, потому что узрел в развитии событий первую ласточку, свою собственную, не как у тех, кого нет с нами. Пусть страшна пока ласточка, зато уже своя.

Монетки

Прослышав о доделках дяди Архипа, ангел-хранитель возмутился:

– Торопящийся избавиться потеряет всё! – выдал не совсем понятный лозунг ангел, и послал Тихона в магазин.

Поскольку ангел не слишком часто позволял себе кого-то послать, Тихон струхнул и послался.

Пославшись, он обнаружил, что денег нет. Ни в карманах, ни на карточке… Да была у него карточка, была. Пустая.

– Поскреби в прихожей, тумбочка там в углу, если помнишь, – велел ангел.

Тихон вернулся домой, поскреб где велели, и обнаружил пакетик с мелочью. Это он матери отдавал, когда в кармане залеживалась.

– Мам! Давай я тебе медяшки отдам, а то мне их девать некуда, хорошо?

– Да конечно давай, – уверенно говорила мама, – Я их обязательно пристрою, вон теткам на кассе поотдаю потихоньку.

Довольный Тихон ссыпал мелочевку прямо на тумбочку и уходил, а мама честно её пристраивала. Да, видать, всю не успела пристроить, потому что Тихон ссыпал щедро, практически всю сдачу. Да, когда-то у него водилась сдача…

Пришло время, и всё пригодилось. Набил Тихон карманы медяшками и побрел в магазин. Долго пыхтел, краснел, топтался у кассы, пропуская очередь – считал сумму в потных ладошках заранее, чтобы не выглядеть бомжом перед теткой-кассиршей. Разумеется, сразу так и начал выглядеть, когда очередь подошла.

– Какие бессовестные люди подошли! – информировала народ тетка, – С помойки деньги несете, что ли? Грязные, как из…

– Каких надавали на паперти, таких и принес, – нашелся что ответить Тихон, и добавил, – Раньше богатые в церкву ходили, а нынче одна голытьба, накидали вот с утра мелочевки…

Этим он тетку классно уделал, ей даже стыдно стало. Взяла она монетки, и потом еще много раз брала, пока Тихон весь пакетик не вытаскал.

А когда вытаскал, стал вспоминать, чего бы еще сделать такого, как мама и папа. Странно, но дядя Архип за это на него не обиделся. И делал еще многое Тихон, как мама и папа, получая от этого осознанное удовольствие, взрослое такое, большое.

Прибамбасы отца Филипа

Первый прибамбас был явным – одна буква «п» в имени. Две полагалось только Сане Македонскому, да и то в отчестве.

– А чего у тебя великий полководец с Александра до Сани редуцировал? – обиженно спросил дядя Архип.

Делая за всех многое, например – доживая непрожитое, Архип умел также и обижаться «за тех, кто не с нами». Сейчас ему стало особенно неприятно за «Саню», как за себя. Негоже так с царями, право. Окажись здесь сейчас Александр Великий, покойный, поглядели бы мы на Фильку, выпендрёжника и балабола. Царь сам не появляется, при царе всегда свита. Или он при ней. Надавали бы центурионы Фильке по кумполу, да какое там «надавали» – напрочь бы снесли!

Тут же ему стало жалко отца Филипа, пусть поживет. Поэтому он дождался, когда Филип скажет слово.

– Видишь ли, – сказал отец Филип, – «Саня», он вроде как блатной, потому что четыре буквы. На зоне законы такие, у блатного в имени должны быть четыре буквы.

– Так он же не на зоне, – попробовал возразить дядя Архип, да осекся, потому что непонятно, кто где сейчас – почему бы и не на зоне… Что, на том свете зоны не найдется для приличного императора?

И подумал, как бы он сам звался на зоне – Хипа? Вполне ничего, вроде как хиппарь… ну а если не Хипа? Вдруг получится какой-нибудь Рахип? И букв не четыре, и вообще как-то не совсем солнечно, без витамина D. Не решаясь шутить с глубокой темой «зоны», Архип решил зайти с другой стороны.

– А вообще, с какого панталыку он великий, твой Саня? – задал вопрос Архип, – Сам же понимаешь, что великий он только потому, что люди так тебе сказали, когда ты был маленький и пластилиновый, как та ворона, и верил каждому слову взрослых. Тебе в школе учителя втерли, что он «великий», ты и таскаешь теперь всю жизнь с собой его величие, как критерий.

Минуту назад обеими грудями стоял за царя, а теперь сам наезжает… что ж, такое характерно было для дяди Архипа, души мятущейся, неспокойной. Эка же его мотыляло, право.

– Он великий, потому что герой, – объяснил отец Филип свою позицию, и добавил, – А герой он потому, что победитель.

Дядю Архипа затрясло. Когда на всеобщее обсуждение выставлялась такая помпезная тема, пафосный нафталин, Архипа всегда трясло, будто он мокрый палец сунул в розетку, или еще куда. Разумеется, затрясло и Филипа с Тихоном – палец-то общий.

Архип набрал воздуха, надулся, как дирижабль, и начал выдувать его в сторону отца Филипа, попутно резонируя голосовыми связками. Акустические колебания воздушных масс должны были пробудить спящую часть мозга у отца Филипа.

– Представь себе ситуацию, – сделал первый выдох дядя Архип, – Идёт война между двумя государствами. В город противника врывается штурмовое подразделение десантников, уничтожает гарнизон, водружает знамя на главном здании города, ну, бухает там малость, местных девок счастливит, и так далее. На следующий день в город входит обоз прапорщиков, вешает на дверях складов и магазинов амбарные замки. Пересчитывает и берёт под контроль материальные ценности. Вопрос: кто является победителем – десантники или прапорщики? Тот, кто ворвался в город первым или тот, кто воспользовался плодами победы? Ведь и те, и другие, считают победителями себя.

Отца Филипа словоблудием было не пронять.

– Из приведённого примера видно, что у десантников и прапорщиков различное понимание базового понятия – что такое победа. И император Александр Великий здесь никаким боком, дружище.

– Хорошо, – не унимался Архип, – а представь себе, что социум запрограммирован иначе. Например, если бы те, кто готов воевать, знали, что они не будут никогда объявлены героями, стали бы они воевать? Если бы, например, знали, что их ни уважать, ни ветеранить не будут ни при каких обстоятельствах, пошли б на войну?

Тут как раз присутствующий Тихон встрепенулся и возопил:

– Предлагаю нововведение! Перед объявлением войны любой президент обязан публично, перед телекамерами, собственноручно убить человека, причём обязательно хорошего. Лишь после этого он получает право отдать приказ на войну.

Все неловко умолкли, будто Тихон испортил воздух. Тоже мне, цветок жизни, маке лове, нот вар.

Отец Филип улыбнулся глупым словам Тихона, и сказал дяде Архипу:

– Ишь ты, дядя, ободрать всех решил изнутри. Не выйдет, дядя. От нас не убудет.

Отец Филип, когда ночью вставал по маленькому, еще всегда воду пил. Говорил, что раз только что убыло – надо восполнить.

Папа

Если я чувствую себя виноватым перед тобой, то я не буду жить свою жизнь. Я буду таким, и буду делать то, что делал бы ты, будь ты жив – ведь я виноват перед тобой. Самое забавное здесь то, что я не знаю, каким ты был на самом деле, потому что у меня есть только образ тебя, оставшийся с детства. Я полагаю, что это точнейший образ – но какие у меня основания так думать? Этот образ просто сильно запечатлелся, ну и что?

Заодно, моя виноватость избавляет меня от необходимости думать вообще – потому что я на алтарь виноватости готов принести самое дорогое, что у меня есть – моё мышление. Это я недавно прочитал, что всё, что у нас есть, и чем мы можем распоряжаться – это мышление. В самом деле – если отвлечься от совершенно автоматических животных действий – то даже чтобы руку поднять, надо сначала подумать. Мысль – в основе всего. Но в моей основе – вина еще «основнее», и я самое важное – мысль – приношу в жертву.

Так может быть – мысль не главное?

Я видел, как на закате жизни тебе тяжело было думать, у тебя был альцгеймер, пишу его именно так, потому что он сволочь. Не я ли был виною альцгеймера? О, могу ли я думать иначе, ведь у меня же моя вина. Она не дает ни о чем думать иначе.

Я как бы отдаю свою жизнь тому, перед кем виноват.

Блин, но это же полная лажа! Я не центр вселенной, с чего я решил, что являюсь причиной всей этой хрени, что с тобой приключилась, папа? Или что Бог ею является, откуда это я взял?

Тут Тихон взял да и проснулся.

Бррр…

Вечером проветривал комнатенку, окно не закрыл. Холодно сейчас в комнате. Да и носки не надел шерстяные, к которым уже наполовину привыкли ноги. Вот они с полуотвычки и замерзли, высунутые из-под одеяла, смешные, розовые, как худые поросята-сироты. Потряс головой – тишина, спят все. Легко вокруг ночью, хоть и зябко.

Встал, ушел от дивана на кухню. Сел. Пусть диван ревнует к стулу, если дурак.

В окне ночь, то ли иней на машинах, то ли фата. Листьев не видать на деревьях, но они есть – вон оно как тени гуляют. Тень, она штука такая, коль заденет ненароком, чиркнет крылом – вовек не заснешь от страха.

Но страха никакого Тихон внутри себя сейчас не имел. Страх весь улетучился вместе с тем глупым сном, что взметнул застывшее тело Тихона, разбудил бедных костлявых сироток, выпростанных из-под старого шерстяного одеяла.

Это было то одеяло, что однажды в детстве прилетело к нему само, когда он горько плакал в неподходящем углу. Его потом съели крысы, не угол, одеяло. Тихон проворонил одеяло, и его съели крысы.

Но Тихону никого не было жалко, ни одеяло, ни крыс, ни себя. Папа…

Я, Тихон эдакий, обменял троих дурней в башке на одного тебя, стоило оно того, или как? Стоило, ибо не мог иначе. Неправильного выбора не существует. Да и папы не существует, если ты здесь и сейчас. Заладили всё – детские травмы, детские травмы… балаболы.

Как Тихон отказался от поисков справедливости

Однажды бомж Тихон посмотрел новости. В центре города это было, вечером. Шел себе Тихон, искал туалет. Мимо пути светилась витрина, и в ней показывал рожицы телевизор. Телевизор был с той стороны стекла, ему было тепло, и запахов города он не чуял. Тихон остановился, привлеченный прямоугольным сиянием, пригляделся – вдруг кого знакомого покажут? Мало ли что бывает на просторах, так сказать. Постоял, поприглядывался – не, никого из своих, это вообще новости глобальные показывали. Бомбы там падали, горело что-то, потом дети негров заплакали крупным планом. Бездомные такие, как сам Тихон, только маленькие и в Африке, потому что почти голые и много солнца в кадре. А радости мало, хоть и Африка.

Возмутился Тихон, взалкал справедливости – Бог, где Ты?

Даже, кажется, вслух вопросил, потому что одинокий прохожий отшатнулся, вдоль и поперек пораженный способностью Тихона колебать воздух гортанью. Тогда Тихон отвернулся от витрины, чтобы приличный прохожий не подумал чего, и ушел скорым шагом подальше от Африки, как её видел корреспондент. И шел, по дороге сильно переживая за справедливость, даже несмотря на то, что изрядно хотел по маленькому.

Огляделся, осознал дислокацию – о, тут под торговым центром туалет есть, не сюда ли вели переживания? Тихон нырнул под землю и через несколько секунд был возле туалета. Поковырялся в карманах пальцами рук – а платной монетки-то и нету, не на что облегчиться организму в белый городской фаянс. Незадача… Тихон тогда еще малость поковырялся, и вдруг нашел. Последняя, и ровно такая, как надо! Радостно он запихнул платежный кругляшок в щель, дернул дверцу – а вот хрен тебе, Тихон. Не сработал механизм, даже не щелкнул. Дуй в штаны, Тихон, теплее будет. А за денежку спасибо, в казну пойдет.

– Ёлки, вот незадача! – выругался Тихон.

Подергал туалет еще за дверь, долбанул усталым кулачном в монетоприемник – ничего. Шиш тебе Тихон, а не помочиться. Сожрал подлый агрегат монетку, не сработал. И что же делать, когда денежки больше нету, а вокруг центр города, ни кустика, ни деревца, одна совесть? Тихону даже захотелось плюнуть на дверь, отомстить городскому начальству, но не плюнул, потому что другие люди не виноваты в том, что техника барахлит.

Он грустно отошел на восемь шагов, принялся соображать, где тут еще можно нанести себе маленькую радость, освободиться от давления. И вдруг дверь туалета отворяется, выходит мужичок и Тихона приглашает – заходи бесплатно, горожанин.

Тихон кивнул «спасибо» и неприлично длинными скачками понесся внутрь туалета. А через пару минут, когда вернулся в большой мир с улыбкой, подумал, что есть на свете, все-таки, справедливость. И чего он возмущался, что ее нет?

– Ты потому возмущался, – сказал ангел-хранитель, – что нету в тебе, Тихон, баланса. Вернее – не было. А когда ты баланс восстановил в туалете, то и справедливость не нужна стала.

– Да это как-то ненормально! – попробовал возмутиться Тихон, – Что же ты меня так!

Ангел-хранитель воспользовался своим правом не согласиться.

– Для вас, людей, это нормально, – сказал он, – искать справедливости вместо того, чтобы восстанавливать баланс. Вы думаете, что вам справедливость нужна, а на самом деле вам баланс нужен. Усёк?

Прежде чем согласиться автоматически, Тихон подумал. А подумав, спросил:

– Это значит, что после просмотра новостей в туалет всегда надо бежать, для баланса?

Ангел-хранитель скривился, это даже видно Тихону стало внутри головы.

– Тихон, я вообще-то не это имел в виду, я буквально имел, – сказал ангел-хранитель, – Сначала баланс, потом справедливость. Так и до адвайты доползешь, где ни того, ни другого – потому что не нужно. А сейчас ты понял, как всегда, по-своему. Ну да ладно, лучше так, чем никак. Ступай, Тихон, ступай.

И довольный Тихон порулил вдоль да по центру, радуясь балансу и вечерним огням.

Группенфат

Тихон обожал триграмматоны. Здесь он походил на родное государство, которое тоже насквозь протриграмматонилось: ФСБ, МВД, ЖКХ, СВР, МИД, ФМС, ВКС, и так далее.

– Это хорошо, что нас трое, – сказал Тихон, – потому что мы вроде как структура, группировка. В прежнее время мы могли бы создать партячейку, «первичку». Кстати, никто нам не мешает создать ее прямо сейчас. И тут автоматом выходит, что по первым буквам имен мы теперь группа ФАТ.

Иногда бывает, что мы знаем реакцию окружающих до того, как она произошла. То, что отцу Филипу не понравится «ФАТ», Тихон знал даже до того, как произнес эту аббревиатуру в уме.

Филип ожидаемо поморщился, как молодой супруг, узревший небритые ноги жены в первую брачную ночь.

– Неожиданно и некрасиво, – сказал Филип, – Вдобавок, по-старинному это слово, я имею в виду слово «фат», обозначает… как бы до вас донести.. это обозначает выпендрёжника, как-то так.

– А еще это Федеральное Агентство Телепортации, – сказал Архип, – или костюм жениха, так тоже можно сказать.

– Короче, Тихон, – сказал Филип, – похоже, ты опять загулял с великим и могучим.

На самом деле Архип с Филипом ценили творческое начало Тихона, и Филип так даже простил товарищу исчезновение одной буквы «п» из своего имени – чтобы у всех было поровну, по пять. Когда у Филипа было шесть, то есть когда он был еще Филиппом, то выходило неловко, вроде как ему незаслуженно больше отмерено. Филипп смущался, неловкоствовал, и когда Тихон предложил ему вернуть одну букву в сокровищницу родного языка, препятствовать не стал, а напротив – был страшно рад, что обогатил русский язык возвратом лишней буквы.

– В принципе, – сказал тогда Филипп, и было понятно, что он прощается с прежним собой, – я буквой и не слишком-то пользовался, она у меня почти новая, вот, неношеная.

И вернул ее, неношеную, в букварь, став Филипом, пятибуквенным, как остальные.

Сейчас, слушая Тихона, Архип с Филипом решили малость поломаться, как девочки.

– А почему не ТАФ? – поинтересовался Архип, – и почему на три буквы?

– Потому что слово ФАТ есть, а слова ТАФ – нету, – уверенно пояснил Тихон.

– А что такое ФАТ по-твоему? – встрял опять Филип, – Если не аббревиатурничать, а прямо понимать, в лоб?

Филип тонко почувствовал неловкий момент, который еще только нарождался, но ему был уже заметен его грядущий приход. Первая буква «Ф» в слове «ФАТ» могла говорить о том, что он, Филип, как бы лучше своих друзей, главнее, первороднее. Ох, как это смущало Филипа! Он был готов даже от первой буквы своего имени вообще отказаться, лишь бы не выпячиваться из строя тощей грудкой. Был бы он «илип», без «Ф» – было бы ему спокойнее. Хотя, если Тихон букву в название заберет, не так ли оно и получится?

Кажется, он произнес это вслух, потому что Тихон заметил:

– Филька, ты бредишь. Я просто аббревиатуру придумываю, при чем тут твоя буква? На «Ф» солиднее, вроде как «федеральный». А почему три буквы… чтобы посылать было легче.

Архип поднял руку, чтобы не перебивали, когда он будет высказываться. Рука означала и вежливую просьбу дать слово, и обещание опустить ее резко на шею того, кто посмеет перебить говорящего Архипа.

– Я так понимаю, – начал Архип,– что я согласен. Можете выдохнуть, братья. Я согласен с тремя буквами. Когда тебя некуда послать – у тебя вроде как будущего нет, потому что направление движения не задано. Цели нету вроде как. Когда не нарисовано будущее, то мозг буксует на месте, потому что ему незачем шевелиться, ему и так хорошо. А когда будущее обозначено… э-э.

Тут сам Архип забуксовал, потому что наше общее будущее его страшило.

– То же самое дерьмо плюс антигравитация, – определял наше общее мрачное будущее Архип, – люди-то не переменятся, увы.

Это определение будущего его не вдохновляло, ибо из него следовало, что дерьмо обретет способность плавного перемещения по воздуху невысоко над землей, как птица ласточка перед дождем.

И сейчас, упомянув грядущее, Архип замешкался, заплутал в собственных мыслях. Но он знал Главное Правило Выхода из любого замешательства, потому и не особенно расстроился.

Правило было простое: в любой ситуации замешательства выбирай созидательное удовольствие.

Это означало, что бухать, например, не стоит – потому что это удовольствие не созидательное, а, скорее, наоборот – вполне себе разрушительное.

А вот сочинять новую группировку было удовольствием созидательным, творческим. Выяснять, находится ли он сейчас в замешательстве, Архип не собирался – он всегда был в замешательстве.

– Смена вывески, не сопровождаемая хотя бы легкой коррекцией содержимого, есть обман публики, – сказал Архип, – поэтому наш, с позволения сказать, группенфат просто обязан выработать план действий, дабы… дабы…

Моджахед

– … дабы я успокоился, – молвил отец Филип, до которого, наконец, добрался неловкий момент.

Когда отец Филип «молвил», это служило симптомом непременно грядущего огорчения. Перед огорчением он всегда начинал «молвить». Выспренний слог, на который он неосознанно переходил, свидетельствовал не о взлете чувств к небывалым духовным высотам, отнюдь – это было защитой от резкого падения в бездну беспомощности. Отец Филип в такие минуты напоминал дореволюционного профессора, отца белогвардейского офицера, которого большевики решили заслуженно кокнуть – ибо нехрен рожать врагов революции – а старик возьми да и заговори на языке Гомера, вдруг пожалеют?

На языке нашего времени это вроде как продемонстрировать гопникам в подворотне антеннку на голове и сообщить, что только что сбежал из плена инопланетян, вдруг пожалеют.

Когда отец Филип начинал молвить, он так антенну свою показывал.

– Тебе что-то не нравится? – прямо спросил Тихон, это он по старому телевизору стукнул, чтобы картинка в голове отца Филипа вернулась в норму.

– Не нравится, – упрямо продолжал демонстрировать настроечную таблицу отец Филип, – не могу принять вашу порочную инициативу. Фат, шмат, халифат…

Тихон понял, что придется применить тяжелую артиллерию в виде тонкой науки душеведения.

– Ладно, – сказал Тихон, – я тебя полюбил – я тебя научу. Слушай меня внимательно, отец Филип, я научу тебя принимать то, что не нравится. Для начала позволь ошарашить тебя нелепым вопросом. Осведомлен ли ты о том, о достопочтенный отец, что в мире есть люди, желающие тебя убить?

В этом вопросе были сразу две неясности. Во-первых, было неясно, осведомлен ли Филип, во-вторых, не верилось в то, что кому-то может быть нужен мертвый труп безвредного русского полубомжа. Опасаясь, что положительный кивок головы остановит словоизвержение Тихона, отец Филип кивнул отрицательно. Это давало возможность выиграть время и успокоиться, чтобы не пришлось «молвить» отсюда и до самого завтрака.

– Приятно, что ты не осведомлен, – признался Тихон, – тогда я продолжу.

– Я все-таки не очень понимаю, – не выдержал отец Филип, – зачем кому-то желать меня убить?

Это был все-таки уместный вопрос, поэтому Тихону пришлось объяснить.

– Ну вот представь, – воззвал Тихон к воображению отца Филипа, – что где-то в недоступных горах Афганистана сидит в интернете отпетый необразованный моджахед, насмотревшийся по «ютубу», как подлые белые люди мало того, что наваляли братьям-сарацинам во времена крестовых походов, так еще и нынче Коран не читают, женщин своих обрядили в исподнее, назвав это «мини», цены на опиумный мак сбивают своей подлой химией, и так далее – так как ему, воину, не хотеть убить лично тебя, отец Филип? Да хочет он, точно хочет, отец Филип. Сидит у себя в кишлаке, и хочет всех убить просто за то, что они, то есть мы, есть. И ничего ты с эти не можешь поделать, отец Филип – он и дальше будет это хотеть, понимаешь? Тебе надо это просто принять, отче.

Но отец Филип уже не слушал товарища, потому что понял про себя главное, и оно ему очень понравилось. Поглядев в свою душу, он увидал, как приятно душе от того, что их банда теперь начинается с буквы «Ф», с его, отца Филипа, буквы.

«Неужто я принял то, что я себя теперь люблю?», продолжал вопрошать отче, пока Тихон грузил его перечислением все новых и новых мерзавцев, жаждущих смерти отца Филипа. С этой новой истиной, открытой им про себя, никакие моджахеды были отцу Филипу не страшны, отныне и навсегда.

Куда податься бедной бомбе

Особой проблемой для троицы было попить кофе в кафе: сколько чашек заказывать, три? И где заказывать, собственно говоря? Как назло, город Сиреченск располагал обилием уютных кафешек, словно какой-нибудь полуимпортный нынче Таллин.

То есть, проблема была не в пространстве, проблема была в его обитателях. Как обычно, виноватили кого-то одного из троих. Ангел-хранитель, как Дэ Артаньян, был вроде как тоже мушкетер, но в калькуляцию не входил. У нас в Гаскони в нее многое не входит.

Дядя Архип сказал, что кофе сегодня пьется в «Арсенале». Отец Филип предпочел бы «Маяк». Тихон, эмоциональный интеллектуал, умело выслушал обоих и промолчал, посему и был объявлен виноватым в непринятии решения.

– Вы оба болваны, – умилился Тихон, – Я ж вас, дурней, учил: иди в поисках объяснения до положительной мысли. Ныряй в минус, пока не наткнешься на плюс. Вот вы, пичужки несмышленые, обвинили меня в чем-то… поверьте, я уже честно забыл… и уже только поэтому вы неправы, как тот Егор. Обвинение – это отрицательная мысль, значит, она не верна. Иди в поисках объяснения вглубь до тех пор, пока тебе не попадется положительная мысль. Вот это и есть мысль верная. А негативная мысль всегда неверна, советую запомнить это важное правило. Кстати, мы идем в «Бабушку».

Он всегда так и делал, гад: обвинит товарищей в обвинении, и на этой волне – бац, и навязал, чего ему хочется. «Бабушка» была еще не самым плохим вариантом. «Бабушка» в прошлой жизни была бомбоубежищем, благородным подземным сооружением, надеждой радиооблученных на выживание. Одно время, пока в стране длился период неопределенности, будущая «Бабушка» засветилась – нет, не от радиации, а в прессе, в качестве шампиньоновой грибодельни. Но потом благородная природа взяла свое, и «Бабушка» стала вновь заведением, предназначенным для спасения душ и туловищ, сиречь, городской кафешкой, одной из.

Однажды Тихон составил список убежищ, в которых ему пришлось побывать. Это были не окопы и не блиндажи, это были простые дома, где бывал он. Провел на листе вертикальную черту, сверху вниз, от конька до фундамента, и вывалил на белое, как перед попом-батюшкой, все содержимое своей головы. Слева написал места, где прятался, справа написал, где было ему хорошо. Потом понял, что там, где прятался, ему тоже было хорошо, и все посещенные им в жизни места перекочевали слева направо.

Убежищ, таким образом, в жизни своей он не оставил. Посидел, пораскинул мозгами… какое сочное выражение, господа. На эту тему даже анекдот есть, ох уж этот великий и могучий. «Пораскинул мозгами» Тихон, и стало ему жутко от этих слов. Тогда он соскреб мозги со стен обратно в черепную коробку и вот эти соскребенным субстратом решил, что надо все сделать наоборот: оставил все дома слева, потому что только убежища в его жизни и были. Даже в детстве в кино на «Морозко» он от чего-то сбегал, прятался, утаивал сам себя.

В таком мрачном раскрасе жизнь оказывалась тяжела и печальна. Тихон взболтал субстрат, разбавил его толикой алкоголя, и внес в список еще и людей. Среди них, оказывается, добрая половина тоже была убежищами. Он в них сбегал, сам того не замечая. В маму сбегал, в папу не сбегал, в одноклассниц некоторых хотел бы забежать, да не пускали в силу малого возраста, в учителей не сбегал, а в книжных героев сбегал, потом и в женщину любимую сбегал от нее же самой. Лучше всего сбегать было в бабушек.

Только самого Тихона в списке не было.

Когда появилась «Бабушка», Тихон понял, что это знак Божий. Теперь у него было одно место, куда по детской привычке можно было сбежать. Все остальные места он объявил «хорошими», а потом и «Бабушку» туда внес, потому что сбегать тоже хорошо.

– На самом деле всё хорошо, – сказал ему ангел-хранитель, – Плохого вообще быть не может. Эффективность реальности всегда равна ста процентам, и всё всегда хорошо, бежать никуда не надо. Тебе пояснить? Ну вот едет твой, Тихон, паровоз, жжет уголь. С точки зрения инженера КПД процентов тридцать, или сколько там, глянь сам, а с точки зрения реальности всегда сто процентов. Потому что для нее бесполезной работы нет, понимаешь? Греть воздух – это тоже работа, если ты сейчас собираешься именно это ляпнуть в качестве возражения. И весь твой паровоз, в коммуне остановка, и весь ты, Тихон, все вы одинаково полезны. Усёк?

Усёк, не усёк, что ему скажешь-то… Что скажешь тому, кто в тебя бесповоротно влюблен по прихоти Бога? Сто процентов – значит, сто процентов.

Сейчас, направляя стопы коллег в «Бабушку», Тихон улыбался своим светлым мыслям, как маленький. Если бомбоубежище теперь мирная «Бабушка», то куда податься бедной бомбе, где упасть, как исполнить свое предназначение? Выходит, и бомбы никакой нет, и сбегать не от кого, если вокруг всё всегда сто процентов.

Дорогая канифоль

В свободное от остальной жизни время дядя Архип любил похимичить. К бирочке с этим словом мог быть прикручен толстым проводом абсолютно любой смысл. Например, что-нибудь куда-нибудь припаять – это тоже называлось «похимичить».

В доме все было припаяно-перепаяно, включая фен, к которому дядя Архип припаял маленький лазер, изъятый из китайской лазерной указки, купленной в ларьке неподалеку. Теперь, когда некто сушил волосы, в них ворошилась крохотная красная точка, будто снайпер или совсем пьяный, или свил гнездо на движущейся карусели, оттуда и «работает».

Причина химической активности дядя Архипа была проста: канифоль была дорогая.

Сто лет назад дядя Архип, небритый утенок, залетел в электрический магазин за выключателем стоимостью в четверть у.е. Там, на месте, вспомнил, что дома нет канифоли, которой паять, и спросил продавца, молодого хитреца:

– Канифоль есть?

– А как без? – удивился молодец, и дядя солидно кивнул, мол, заверни, потому что без канифоли твой выключатель даром не нужен.

Но что-то в его душе вякнуло тихим стоном: не торопись, дядя, погодь.

Уже расплачиваясь, на кассе осознал дядя Архип, что тихий стон был прав: канифоль выходила в целых два у.е.! Это вроде как на восемь выключателей, то есть в восемь раз дороже, то есть по трудозатратам совсем не честно. Дяде бы остановить позорный процесс облапошивания, но он оторопел и отдал кассовой девке кровные, как последний лопух.

Теперь жизнь крутилась вокруг канифоли. Коробочка была такая дорогая, что следовало ее использовать, чтобы не было мучительно стыдно за собственную глупость.

– А помнишь, Архип, как у тебя с изолентой было? Ведь так же было! – начал издеваться Тихон.

Как-то дядя Архип раздобыл в подвальной неразберихе моток дрянной, совсем не клеящейся, изоленты. К ней невозможно было бы приклеить даже клей.

– Надо сперва ее израсходовать, – отдал команду дядя Архип, и начал расходовать.

– У тебя же хорошая есть, – сказал Тихон, – Выброси эту дрянь, она же не липкая, возьми хорошую.

Именно так смотрела на врагов народа вечерняя смена в ближайшем отделении НКВД, как сейчас на Тихона смотрел дядя Архип. Еще чуток – и по почкам. Для Тихона у дяди Архипа почти всегда была вечерняя смена. А сейчас Тихон так вообще наболтал на три пожизненных, плюс по почкам, то есть почки минус.

– Надо! Сначала! Эту! – довел свою жизненную позицию дядя Архип.

И принялся мотать то, что имел. Оно не липло и не гнулось, зато почему-то загадило и ладони и пальцы грязной вонючей пастилой из плодов африканского дерева, дающего также худшие сорта машинного масла. Вопрос о том, что «изолированный» контакт не будет пропускать электричество, Тихон поднимать не стал. Не поднималось как-то…

Но Архипа в тот раз не убило, а жаль, он бы тогда выкинул плохую изоленту, и стал бы пользоваться только хорошей.

Это все были явления одного поля, как те ягоды, что разбрасывает природа щедро, внучатам на вареньевую радость.

Итак, канифоль была дорогая. Дорогими были и фисташки, продающиеся в соленом и поджаренном виде. Некоторые фисташины не были приподлуплены, и не открывались ни когтем, ни зубом.

– Выкинь, – посоветовал Тихон, – не убивай время, у нас еще целый мешок фисташек.

Сам он такие фисташины пулял в окно, хоть и любил экологию не меньше, чем одна некрасивая шведская девочка. Фисташина – она же часть природы, она не пробка от пива. Она полежит под кустом, да и разложится на составляющие, вернув родной земле минералы.

А дядя Архип не пулял, он с фисташиной долго химичил… пока не пулял тоже в окно, потому что надоедало.

– Ты не мелочный, как я раньше думал. Ты просто тормоз, – заметил как-то Тихон, – Тебе надо в писатели. Эти ребята думают так медленно, что успевают записывать свои мысли.

– Не гавкай, Тихон, – посоветовал дядя Архип.

– Ну и ладно, и позвольте откланяться, – сказал добродушно Тихон, – Шерсть имею, господа.

Господь Бог

Бог ездил с Тихоном на трамвае. Они любили вместе кататься, потому что контролеры их точно никогда не трогали. Не потому, что Бог был страшен, отнюдь. Он просто сказал Тихону, что с Ним можно, тот и поверил. Разумеется, картина мира подстроилась под веру.

Клиническая картина мира включала в себя Бога, не особенно запариваясь доказательствами. Бог был смешной. Он вообще говорил, что всё глубокое – смешно.

– Представь себе, – говорил Бог, – что тебе лет пятнадцать, жить вовсю хочется – а тебя заставляют читать про гаврика, что бабку за двадцать копеек тюкнул топориком, да еще и уверяют что это есть глубина и наше всё.

– Пушкин наше всё, – поправил Господа Тихон.

– Ну да, – согласился Бог, – но и там тоже ваше всё, в каком-то смысле.

– В каком-то да, – согласился Тихон, – а вот еще возьми, тебе пятнадцать, жить вовсю хочется – а тебе историю про любовь, где семьи не дружат, и приходиться травиться и умирать. Да еще и говорят, что в этом есть глубина. Слава Тебе, что это хоть не у нас, а в Англии. Как тебе, юноше или девушке, любить после этого?

– Молодец! – похвалил Тихона Бог, – Наблюдательный!

Похвала Бога была приятна, и Тихон уверовал, что в глубине вовсе не драма, но радость. Да, драма поверхностна, а радость глубинна, как бы ни уверяли в обратном литературичка с русичкой наперебой.

– Отче наш, иже еси асидиси, – начал Бог, – Посмотри, какой домик милый.

Трамвай шел по предместью, занятому частным сектором. Они ехали мимо дома директора кладбища, и Тихон сообщил об этом Богу.

– Симпатичненько, – умилился Бог, – Если бы я был кладбищем, у моего директора тоже был бы такой дом.

На носу у Него были солнцезащитные очки, которые Он называл «солнцепротивными», поясняя, что солнце в защите не нуждается. Бог был эстет, это же Он сказал «Будь красив предо Мной!», как же тут Самому не красивствовать, в том числе и в шикарных очках от «Карлуччи».

На Тихона же упоминание кладбища подействовало невесело, хоть и Бог рядом.

– Скажи, ад существует? – спросил Тихон.

– Стал бы Я заморачиваться на такую мерзость! – воскликнул Бог.

– Э-э, – сказал Тихон, – я не про то. Я про ту би ор нот ту би. Извини, ты сам разговор про школу завел.

– Да неужели непонятно, – удивился Бог, – и ту би, и не туби, вот в чем ответ. Я вам не тетка, Я вам голод, Я вас научу.

– Научимся, когда-нибудь, – вздохнул Тихон, – Мы дюже медленные, вот в чём ту би.

– Вы просто эго, – пояснил Бог, – фотография тебя на фоне Биг Бена – это ведь фотография Биг Бена на фоне тебя. Вот в чем ответ. Но это не страшно, ибо вполне возможно, что ты пришел в этот мир с намерением максимально долго не быть собой. Но не быть собой – это просто взгляд в другую сторону, от Меня. Сложно, да? Прости, увлекся. Кстати, Тиша, ты не голоден? А то может хватанем по мартышке в конторе?

– По картошке в мундире, – привычно поправил Господа Тихон, – Только Ты платишь, окей?

– Окей, – согласился Бог.

У Него всегда с собой была пара монеток для Тихона, вдруг дитя кушать захочет. Монетки были обычные, словно от государства. Примерно так выглядели памятные медали полуметрового диаметра, намертво всобаченные в тротуар возле театра. На этих медалях были написаны имена больших актеров, иногда с барельефом. Болонки, маленькие такие собачки, спотыкались, но не падали, а человеческие блондинки, бывало, ломали об чужую славу хрупкие каблуки. Что было с другой стороны медалей, никто не знал. Скорее всего, там был большой винт, а гайка была с другой стороны Земли, в Австралии, чтобы во время следующего медного бума охотники за цветметом обломились с позором. Договориться с австралийцами еще никому из них не удалось.

– Пойдем потопчем славные имена, – говорил Тихон, и Архип радостно соглашался пойти попрыгать по люкам от канализации.

– Что за странная мода: писать свое имя на чугунной крышке, чтобы народные массы потом его топтали? Это что, и есть незарастающая народная тропа? – никак не мог понять отец Филип, но тоже шел с товарищами «топтаться», как они это называли.

Короче говоря, от Божьих монеток было куда больше проку. За топтание славных имен пожрать не давали.

– Смысл доброты состоит в твоей возможности пользоваться Моими возможностями, – сказал Бог, доставая свои, а чьи же еще, кровные.

Тихон не понял, но он и не прислушивался сегодня особо: ни к Его словам, ни к своим мыслям. Он был занят заказом полусъедобного харча из окошечка, обрамленного поддельными наличниками а ля рюс. Издалека казалось, будто Тихон пытается в чем-то убедить зеркало, но в ответ получает лишь долговязую булочку с псевдомясом внутри. Впрочем, и булочкино тесто не облагораживало мироздание излишней натуральностью, что выражалось в иногда настигавших Тихона проявлениях аллергического характера: в покраснении морды лица, посинении кончиков ушей и легком зуде в районе ладоней.

– Вот я не понимаю, – сказал Тихон, – со мною рядом Сам Ты – но булочка все-равно дрянь. Они что, совсем страх потеряли? Ладно, Ты здесь инкогнито, типа обычный прохожий, легкий спонсор еще более прохожего, то есть меня: но все равно, разве Твое присутствие не понижает холестерин, или там датчик температуры в печи не настраивает тип-топ?

– Я не вышиваю, – сказал Бог, и стало совсем непонятно.

Опять отшил, подумал Тихон, и принялся кушать подарок. Родители иногда вручали ему сладкое: конфетку, или… конфетку все-таки, редко когда что иное. Вручали с изматывающе-сладкой улыбкой и со словами «от зайчика». От кого же еще… Наивному, легковерному – но временами ужасно вдумчивому малышу Тихону представлялась вполне идиотская картина: идет отец по лесу, а его догоняет зайчик, и пытается всучить сладенькое. Чтобы был сюрприз для отца тоже, зайчик ему конфетку не показывает, пихает потную лапку с подарком прямо в карман пальто, мол, возьми для мальца сюрпризик от зайчика, зайчик добрый, ему не жалко. Батя отнекивается, отбивается – кому охота, чтобы в кармане шустрил лесной заяц, ведь расскажешь кому – в дурку закроют. Но заяц зверюга упорный, запихнет конфетку, чмокнет в щечку – и дальше по своим длинноухим делам. Отцу ничего теперь не остается, как тащить подарок домой, вытирая брезгливо щеку и сочиняя по дороге подходящее выражение лица: надо же сыну все так представить, будто это нормально – получать от зверя в лесу не переломы обеих ног, а сладкое. Впрочем, заяц не медведь, он… а еще совсем впрочем – кто сказал, что дело было в лесу?

Заяц шел по городу, но видел зайца только отец – надо же, какие у предка были, оказывается, способности. Иные мужики только белочку видят, да и то лишь при соответствующих условиях, а батя просто так, среди бела дня, видел в городе зайцев с конфетами. Как такому уникальному человеку не подарить конфету, просто за то, что он есть? В хорошие дни заяц давал увесистого «Гулливера»: конфету переростка, двоечника-второгодника, зато с вафелькой. Иногда давал мармеладку, или «Мишку на севере», «Коровку» тоже давал, приторную, зато любимую.

– Эй, – сказал Бог, – Тиша, выплывай из воспоминаний, булочка стынет.

– У меня из-за воспоминаний булочка совсем сдохла, – печально сказал Тихон, глянув на угощение, – Вновь ощущение, будто чего недодали.

– Я как «недодам», так и передам, – пояснил Бог, – если ты еще не понял, что на самом деле сам и теряешь, и берешь. Я тут вообще никак. Я лишь предоставляю пяльцы, а вышивать тебе самому приходится: хочешь крестиком, хочешь… э-э, как еще можно-то? Хочешь ромбиком, например.

Тихон сразу представил себе ромбики на гэбэшных петлицах, такой уж невеселый бывал у него временами бэкграунд. Радовало только то, что хоть помирать он будет в гарантированно хорошей компании.

– Не факт, – сказал Бог, для Которого мысли Тихона были прозрачны, как стакан газировки, только без пузырьков.

– Что не факт? – не понял Тихон.

– Не факт, что в хорошей компании, – пояснил Бог, – Ты слишком благоуверен в науке, в этом сборище ограниченных фундаменталистов-материалистов. И, кстати, хорошо, что булочка твоя померла, пока ты про зайчика вспоминал – здоровее будешь. Смысл воспоминаний в том и заключается, чтобы булочки остывали. Еще хочешь?

– Спасибо, Господи, нет, – сказал Тихон, – Я лучше дальше повспоминаю.

И продолжил дальше. Там, дальше, уже мама говорила Тихону:

– Сейчас будет подарок от зайчика, – и отец неловко лез в карман за конфеткой.

Выглядело так, будто это мама договорилась с зайчиком, а батя лишь предоставил в аренду карман да свои усилия по переноске. Похоже на правду, потому что вид у бати бывал иногда смущенный, будто он ни при чем. Будто у матери с зайчиком что-то было, а батя не в курсе.

Тихон стеснялся в такие моменты брать у отца, ему же самому было мало. Что взрослому мужику конфетка: он полбатона за раз съедает, с колбасой и полбутылкой кефира.

Недодавал, сокрушенно подумал Тихон, батя точно недодавал. Сжирал сам полкило, а ему одну конфетку "от зайчика». Вот и понятно, откуда смущение длиною в жизнь.

Фантик

– Глупости, – сказал Бог, – это ты, Тишка, насочинял про своего старика, не так всё было. На самом деле он толком не знал, что тебе дать, потому что ему самому никто не давал.

Бате никто ничего не давал. Батин батя с войны попал в санаторий, потому что ослеп. Был такой санаторий в Крыму, куда свозили тех, от кого родня отказалась, или просто некуда было ехать. Без рук, без ног, без глаз, без чего еще можно быть – без чего угодно, лишь бы дышал. Дышали они в климатически райском месте, но вряд ли ощущали себя в раю. Батиному бате глаза выбило году эдак в сорок третьем, и после войны он оказался в том санатории. Но его жена, батина мать, отказалась отказываться от мужа, разыскала его – это без интернета-то! – и забрала домой. Потом водила слепого за ручку по свадьбам, где он играл на гармошке, тем и жили. Умер в пятьдесят третьем, когда батя был еще крайне мал.

Так что никто бате толком не дал ничего, кроме государства. Потому и спасибо зайчику, что хоть так догадался уделить Тихону некую часть репараций от великой Победы.

– Надо было смотреть, может конфеты и впрямь были немецкие, трофейные, – пробормотал Тихон, когда Бог рассказал, как оно было.

– Да нет, – сказал Бог, – «Гулливер» был свой, советский, равно как и «Коровка». Ладно, вижу – ты совсем жрать расхотел, так что погнали дальше, с Богом.

С Богом «гнать дальше» в совсем непонятное было куда лучше, чем гнать куда надо, но самому. С Ним любое времяпрепровождение обретало неведомый смысл.

– Для тебя, Тишка, смысл – это оправдание проведенного времени, не больше, – сказал Бог.

– А как надо? – спросил Тихон.

Бог поднял легкий смерч, безобидный, метра на полтора в высоту и диаметром совсем ничего. При этом Он даже рукавом не махал, как Василиса Премудрая, и Тихон тихо порадовался за Бога – надо же, Ему даже пассы крутить не нужно, и заклинания читать нету надобности.

– Вот фантик, – сказал Бог, – видишь, вон там? Смерч несет его сейчас куда-то на окраину. Есть ли смысл в этом? Только тот, Тиша, который ты осмелишься присобачить к данному природному явлению. Ты, когда совсем мелким был – ты не помнишь, но Я помню – не имел никаких смыслов, ты даже слова такого не знал. Это потом уже в тебя этого вируса взрослые подсадили – «смысл». И ты стал не жить, а заполнять время, все двадцать четыре часа, в оправдание своего права дышать. Это страх, Тиша. Именно он проявляется в необходимости заполнять все свое время. Кстати, не парься, у вас на планете почти все так живут. И еще повезло тому, кто заполняет время, чтобы заработать хоть на еду.

Многорукий, как Шива, смерч подзавис, копируя Тихона. Тихон сразу вспомнил, что внутреннее равно внешнему, и никакого материального мира на самом деле не существует отдельно от него, Тихона – настолько смерч был похож. Тонко стремясь в полуденное теплое небо, рукастое воздушное создание слегка пошевеливалось, танцевало, подначивало Тихона – ну что, красавец, нравишься ты себе такой, или все-таки сдвинемся с дохлой точки, покуражимся по часовой?

Тихон подумал: «Я не смерч, я фантик».

– Молодец! – похвалил Бог, – Умнеешь!

– А что мне делать на окраине? – спросил Тихон, – Заполнять время, делая хоть бы что, или не заполнять, ничего не делая? Все это я и здесь могу, на теплом тротуаре. Кстати, а Ты можешь вон тот чугунный блин с фамилией оторвать смерчем от тротуара, чтобы люди ногами его не топтали? Он же хороший человек был, тот артист, за что его имя ногами-то?

– Не могу, – огорченно произнес Бог, – Я с начальником блинной в контрах. Вернее – он со Мной. Ему же мэрия заказ даст на новый блин, восстановить архитектурный облик почетного тротуара, а Мне чего-то не хочется. А ты на окраине продолжишь отколупывать от себя смыслы, коими ты оброс, как «Аврора» ракушками.

Тихон представил, что пора стрелять – матросы уже бегут к «Зимнему» с мосинскими винтовками наперевес – а ему не стреляется, неповоротлив стал, пушку не поднять. Тихону стало стыдно перед грядущей мировой революцией за свою лень, такое мероприятие срывается. Мы наш, мы новый мир больше не построим, и кто был ничем, тот станет еще большим ничем, потому что у бедного да отымется.

– Отколупывать смыслы лучше всего или ничего не делая, или писательствуя, – подсказал Бог, предвидя грядущий вопрос.

Он все-таки щелкнул пальцами, дематериализуя смерч, и тот испарился, не интеллигентно уронив фантик на тротуар. Бог наклонился, подобрал фантик и отнес в урну.

Тупик имени «8 Марта»

Ничего не делая на окраине, Тихон медленно отдыхал. Отдыхая, он томился, потому что привык заполнять время, изображая жизнь – а тут Сам Бог вроде как не велел, поди ослушайся.

Это был как раз тот самый случай, когда пенять не на кого, поэтому крайним выбрали дядю Архипа.

– Скажи-ка, дядя, ведь не даром… – начал отец Филип.

– Даром! – оборвал его дядя Архип, дабы заткнуть.

Иногда получалось, иногда нет.

– Ишь ты… – обиделся отец Филип, но заткнулся.

Сегодня получилось. Тихон насмешливо фыркнул, наблюдая разнотравье человеческих проявлений в своей голове.

– Эй, персонажи, – обратился к товарищам Тихон, – чего фыркаете?

– Ты к кому? – поинтересовался дядя Архип.

Это был хороший открытый вопрос, подразумевающий возможность роскошного многопланового ответа. Это когда и так правильно, и так тоже правильно…

– Я ко всем сразу, – пояснил Тихон, и ангел-хранитель тоже подключился.

– К персонажам – это не ко всем, – сказал он, – Не все ведь персонажи.

Окраинное понимание просилось внутрь беседы, надеясь, что те, кто не персонажи, снизойдут до более-менее внятного объяснения. Ангел-хранитель, предчувствуя грядущее недопонимание, выступил с инициативой. Он часто предвидел минусовый наклон грядущего, и живущая в ангеле вечная любовь ласково подвигала его на жесткое объяснение.

– Ты не против, если я жестко? – спросил ангел-хранитель у Тихона.

– Валяй, – разрешил Тихон, но у душе ёкнуло, потому что «жестко» он не любил, а запретить ангелу не мог.

Удостоверившись в собственном присутствии в ментальном пространстве Тихона, ангел-хранитель подыскал тему пожестче.

– Ты же знаешь, что можно пообщаться с персонажем, а можно с актером, – сказал ангел-хранитель, и замолчал.

Рядом скрипнул железом трамвай, и ангела малость вынесло из беседы в пейзаж. Здесь, на окраине, трамваи делали коренной разворот. Тут был круг из рельсов и маленькая будочка. Трамвайные женщины-водители вытаскивали себя из неудобного кресла, запирали трамвай на ключ и шли в туалет. Это само по себе уже было достаточно жестко: наблюдать, как они торопились, потому что с предыдущего разворота прошло целых полтора часа. С той же нерадостью Тихон смотрел на кассирш и уборщиц. Он надеялся, что их личный коренной разворот где-то рядом, что он еще будет… а пока нету, как и у трамвайщиц. Забавно, что остановка эта трамвайная называлась в народе «Тупик», а официально «Восьмое марта». Точнее – «имени Восьмого марта», так грамотнее. Трамваеводительницы осуществляли на остановке имени своего праздника легкую пробежку в сортир, чтобы это был все-таки не тупик, а разворот в очередные полтора часа сидячей жизни.

– Тупик, – сказал Тихон.

– Разворот, – сказал ангел-хранитель, – если ты готов меня слушать. Если помнишь, ты сам просил пожестче…

– Да помню, помню, – сказал Тихон, – На коленях ползал, в ногах валялся… так что ты уж давай, не мягчи.

– Не буду, – пообещал ангел-хранитель, – Вот представь себе, что ты можешь поговорить с тем парнем, коих было много в войну, что грудью на амбразуру. И можешь с актером поговорить, который играл его в кино. Смотрел, конечно?

– Конечно, – сказал Тихон, – я же советский человек, значит, нужные книжки я в детстве читал.

– И вот, спрашиваешь ты у парня – как оно было? – сказал ангел-хранитель.

Женщина-водитель, перекурив и оправившись, одернула гимнастерку, скрипнула трамваем и укатила. Как дальний бомбардировщик, она уходила на второй круг, чтобы к вечеру, окончательно отбомбившись, без задних ног прильнуть к своим детям и мужу. Тихон поглядел вслед удаляющемуся железному ящику с женщиной и другими двуногими, и задумчиво спросил парня:

– Как оно было? Я про тогда, с амбразурой.

– Не помню толком, – ответил ангел-хранитель за того парня, – Подполз, смотрю – гад стреляет, кладет наших, как коса. А я стою, беспомощный: ППШ сдох, гранат нет, ничего нет. Смотрю, как дуло ворочается в амбразуре, словно ищет, кто лишний. Хотя самый лишний здесь он, этот фриц. Я тоже лишний, потому что ничего не могу. Перекинул свернутую шинель наперед, чтобы потолще, взял да и лег, но очень быстро, чтобы не страшно. А дальше не помню.

Тихон зачмокал губами, сомневаясь в рассказе.

– Не думаю, что именно так, – сказал Тихон, – у меня в голове другой образ этого парня. Как-то не так это всё должно было быть. Слишком у тебя, братишка, слюняво, не героически.

– Конечно, – сказал ангел-хранитель, – меня же там не было, я не видел. А потом было так: «Вадик кричит «мотор!», я смотрю – свет не готов толком, сапоги жмут, шинель воняет нафталином, делаю шаг… хорошо, что там матрас подложили… э-э… а вообще, честно говоря, это все каскадер делал. Я в буфете за Нюркой ухлестывал в это время. Третий месяц уламываю, королеву».

Ангел-хранитель умолк, а Тихон пошевелил кадыком, окончательно глотая услышанное. Было горько.

– Это уже был актер, когда кино снимали, да? Тоже не верю, тоже как-то… вульгарно, – сказал Тихон.

– Это я специально, – признался ангел-хранитель, – чтобы поконтрастнее, и я тебя не жалею. Хочу, чтобы ты уяснил разницу между персонажем и игроком. Понял, в чем она?

– В искренности? – подумал хороший человек Тихон.

– В степени осознанности, – сказал ангел-хранитель, – Актер знает, что он актер, и что всё – особенно он сам – понарошку. А герой не знает, что он герой, потому он и герой. И ему себя при этом не жалко.

– А я бы другое спросил у парня, – сказал Тихон, подумав, – Я бы спросил: «а маму тебе не жалко было?»

– Потому ты и не герой, – сказал ангел-хранитель.

День кобылы

Пролетая над гнездом кукушки, снимавшей жилплощадь тоже где-то в районе пресловутого «Тупика», Архип с Тихоном обратились к отцу Филипу:

– Отче, не будь столь серьезен. Не забывай, что у серьезности есть один минус – она может ненароком довести и до героизма.

– Мне героизм не грозит, – сокрушенно вздохнул отче, – я трус и алкаш.

Это был ход конем! Не какой-то банальной белой кобылой, только и годящейся на то, чтобы подвезти ледащенького принца из англосаксов, спешащего под балкон к своей рыжей принцессе – но настоящим боевым лошадем, привыкшим к тяжелому седоку.

– Ты, отче, провокатор, а не алкаш, – сказал Тихон.

А это был ход несчастным карликовым слоном, которого Тихон хотел иметь в детстве. Бегал бы такой слоник за Тихоном по квартире, и смешил зашедших друзей тем, что вырывал бы хоботком листы из Большой Советской Энциклопедии, и сжирал. В той толстой книжке Тихон все равно искал изображения женских частей, в десятилетнем-то возрасте, так что лучше уж пусть слон сожрет, хоть вместе с переплетом.

Короче, не вышел из Тихона медик. Из отца Филипа тоже не вышел.

– Я тебе не провокатор, – сказал отче, – потому что провокатор, на самом деле, и есть нападающий. Кто в армии служил – меня уразумеет. Потому что провокация нападения и есть нападение. По крайней мере, с точки зрения часового. А я на тебя, Тихон, никоим образом не покушался.

Часовой на посту не знает, шутит человечек с той стороны колючей проволоки, или не шутит. И что у него там в кармане, пустая бутылка или граната, часовой тоже не знает. В случае подозрения – первый выстрел в воздух, а второй…

И часовой будет не виноват. Провокация, не провокация… кто там станет потом разбираться. Танки-то на месте, не стырили танки-то.

Также и отец Филип, как тот часовой на охране своей бутылки, не был ни в чем виноват. Например, в том, что он трус и алкаш.

– Ладно, – сказал Тихон, – хоть ты и трус, а слабо ли тебе дать обет, что пить бросишь? Хватит ли храбрости хоть на это? А, трус?

Обет, как обещание Богу, у отца Филипа не прокатывал. Он искренне не въезжал, как можно Господу хоть что-нибудь обещать. У Него что, чего-то не хватает, в том числе и Филькиных обещаний?

– Вот что надо тебе сделать, отче, – сказал Тихон, – ты обещаешь: не гулять вдоль витрины винного магазина, как ты любишь делать; не посещать вечеринки, где пьют, тем более – где бухают; не дружить с пьющими товарищами, мы с дядей не в счет; не смотреть рекламу алкоголя, это тебе легко, у тебя телевизора нет; не принимать бутылку в подарок, ну, никто тебе ее и не дарит. И так далее, отче. Короче говоря, ты обещаешь Богу не допускать провокаций с твоей стороны. А взамен ты принимаешь Его обещание помочь тебе бросить пить. Если ты свои обещания выполнишь – Он своё выполнит обязательно.

Это был, со стороны Тихона, ход тоже конем, но троянским. С виду лошадь, как лошадь, а внутри менты. Надо было срочно что-то предпринять, отбрехаться как-то, закашляться ненароком, пасть ниц – да лучше бы сразу в обморок.

– То есть, обет не дают, обет принимают, – задумчиво протянул отец Филип, подыскивая в голове слово, способное швырнуть Тихона оземь.

– Так точно, – сказал Тихон, – именно принимают. Принимают свое намерение не допускать провокаций.

Тихон снова пошел в атаку кем-то четвероногим, добивая Филипа огнедышащим копытом в голубую гарусную грудь. Но отче не привык отступать, как тот пионер из киножурнала былых времен. Пионер не гнушался долбать орешек знаний дивным молотом, с самого пионера ростом. Снаружи казалось, будто инопланетянина мочат по распухшей от интеллекта башке, дабы одумался и больше не прилетал.

– А как я узнаю, что Бог мне точно что-то пообещал? – спросил отец Филип, – Вдруг я приму обещание, которого Он мне не давал на самом деле?

– А никак не узнаешь, – успокоил товарища Тихон, – потому что здесь на самом деле все просто. В данном случае накал провокаций обратно пропорционален силе принятых обещаний. Больше провокаций – меньше обещаний, и наоборот.

Такая провокация отца Филипа не устраивала вконец. Выходило, что Бог здесь вообще вроде как ни при чем, что всё вроде как от самого отца Филипа и зависит.

А он же не так хотел. Он не пешком, он на лошади хотел, чтобы она сама привезла. Братья, Тихон с Архипом, подсадят. Ангел-хранитель возьмет животное за белую гриву и поведет вместе с отцом Филипом в светлое безалкогольное будущее. Будет еще и непьющая лошадь. А отцу не трудно ехать на лошади, ему только едь да едь.

– Ладно, – сказал хитрый отец Филип, держа дулю в кармане, – могу пообещать разве что самому держаться в седле. На большее, увы, не способен, ибо есмь трус и алкаш.

– Отлично! – обрадовался дядя Архип, – Благая весть! А не вспрыснуть ли нам по этому поводу? Новый праздник завелся, как никак!

Липа

Праздник праздником, но пить не хотелось. Лень было пить. Этот процесс казался липовым, ненастоящим. Как говаривал ангел-хранитель: «Всё, чему меньше пяти тысяч лет – фальшивка».

– Так мы ничего не сделаем, если не будем делать, – проворчал недовольный дядя Архип

– Пить – это не делать, – возразил Тихон.

Он был самый правильный из них, кроме того, он один заботился о всеобщем здоровье в рамках троицы.

– Все верно, – неожиданно поддержал его отец Филип, – Пить – это фальшивка, липа. Но учтите, что липа – это двигатель прогресса. Хотя, пить в данном случае действительно лень. Да и празднишко так себе, подумаешь, День Кобылы.

Мысли отца Филипа бывали мудры и порывисты, местами до сильного. А еще они напоминали одну увиденную Тихоном из окна сценку. Там кот гонялся за птичкой, оборванным, столь же голодным воробушком, но не поймал, промахнулся, Акела задрипанный, и вместо обеда получил несахарное знакомство с большущей вороной, неожиданно заступившейся за воробья. Ворона налетела на кота, размахивая клювом, как битой, кошаку бы смыться скорее, но он увидал, гордец, что Тихон за ним наблюдает. Тогда кот мужественно пропустил пару ударов, солидной медленной походкой прошествовал мимо наблюдателя, кося на него внимательным глазом, вроде «гуляю я здесь», а когда зашел за угол, только тогда припустил, уверенный, что лица не утратил. Невдомек ему было, что и за углом Тихону видно немного. Тихон заржал. Столь же вдоволь повеселилась ворона, даже подмигнула потом Тихону, махнула своим средством опозоривания кота и улетела.

– Поясни, отче, – попросил Тихон, опасаясь, что мысль отца Филипа свернет за угол, и поди отыщи ее в огороде, вместе с лицом.

– Липа, – сказал отче, – именно липа двигатель прогресса. Липа, она же ложь, она же брехня, расщелина, разрыв, гап.

В общении намечался явный гап, сиречь «разрыв» по-английски. Мелкие старания Тихона захомутать шальное мыслевыделение отца Филипа, похоже, не удались. Тихон запаниковал. Сейчас Филипа унесет внутрь внутренностей внутреннего мира, к демонам и тараканам, и не создал еще Господь червячка, на которого можно выудить отче обратно, пока тот сам не соизволит.

– Я про брехню все знаю, – неожиданно продолжил отец Филип, и Тихон спокойно выдохнул, – Брехня создает прогресс, и только она.

Надеясь на продолжение, Тихон робко молчал.

– Вот погляди, и послушай тоже, – сказал отче, – Можешь заодно и прочувствовать. Но сначала придумай ответ на вопрос – почему разваливаются государства? Эй, Тихон, ты уж, пожалуйста, не делай вид, будто и впрямь думать собрался. Это ж мой бенефис, не твой – тупо молчи в масочку, окей? Государства, Тихон, разваливаются из-за гапа. Например, официально объявляется великая грядущая цель, со всех сторон показуха – а на самом деле почти каждый мечтает только об импортных штанах, и «Мальборо» покурить. Нарастает гап между идеалами и реальностью. То есть, верхи врут, а низы не верят, но все лицемерно улыбаются. Нарастающий объем нечестности приводит к тому, что пузырь лопается, и все начинается сначала. Не сомневайся, Тихон, нынешний пузырь тоже лопнет. Все пузыри лопнут, Тихон. И именно из-за этого возможен прогресс, потому что если бы лицемерная разница между объявленным и реальностью не нарастала, не было бы поводов для движения. Лопаться, как Рим, было бы нечему.

– А что делать-то? – рассеянно спросил Тихон, который вовсе не горел желанием наблюдать очередное распузыривание государств и народов, пусть даже и римских.

– Писать правду в учебниках, – твердо изрек отец Филип, который эту тему четко обдумал и твердо решил прописать в их общей, одной на всех, светлой голове, – Писать честно детишкам, что демократия – это власть крупного капитала, что политики – продажные парни и девки империализма, и так далее. А то как получается: дети из школы потом приходят домой и спрашивают родителей, как всё на самом деле. Потому что учителям, и преподам в универе, не сильно кто верит. Если помнишь, Тихон, мы так же делали, когда росли.

Отче заткнулся, выпустив пар. Когда его прошибало на политняк, лучше всего было просто дождаться окончания приступа. Тихон сосчитал до пяти и попробовал встрять.

– То есть, – осторожно начал Тихон, – ты утверждаешь, что именно из-за накопления разницы между правдой и истиной и возможен прогресс, хотя бы социальный. А не будь этой разницы, он попросту не был бы нужен. Так, да? Слава гапу, отче.

Ему вдруг показалось, что он понял, откуда произошло слово «Гапон». Следующая картинка, на которой отче с хоругвью шел во главе неимоверной толпы народа, выглядела предсказуемой и гармоничной.

– Слава липе, сиречь – лжи, – согласился отец Гапон… пардон, отец Филип.

Впрочем, имя «Гапон» тоже гармонии не нарушало, приятно вплетаясь своим пентаграмматизмом в привычное мировоззрение троицы.

К сожалению, в полном соответствии с логикой текущих видений Тихона впереди нарисовались вооруженные казаки, только их не хватало.

Не обманывай себя

– Кстати, о вранье, – сказал Бог, – сиречь – о липе…

Они сидели на рельсах и наблюдали за приближением пешего казачьего разъезда. Тихону хотелось не о липе, а о сапогах-скороходах, потому что он давно усвоил простую истину – близость Господа не гарантирует отсутствие приключений. Но вслух выразить свое несогласие с предложенной темой Тихон не решался, стыдился трусости.

Бог, ясное дело, и без молчания Тихона понимал, что творится у того внутри. Слова были Ему не нужны, Он сам и был Слово. Он знал, что Тихон все-таки не выдержит и запищит.

– Может, они все-таки не к нам? – пропищал Тихон, наблюдая приближение классово-чуждых персонажей.

– Если Ты видишь, как что-нибудь происходит – не обманывай себя, это происходит с Тобой, – сказал Бог, – Всё, что происходит вокруг – происходит с тобой. Рельс, на котором ты сидишь, происходит с тобой. Цвет идиотской рекламы, на которую ты пялишься, происходит с тобой. Чириканье воробья происходит с тобой, и сам воробей тоже. Слышишь, девочка разучивает гаммы? «Ля» происходит с тобой, и «си» тоже. Запах лука, рябь на воде, падающий лист и отражение в луже… И переходящая через дорогу старушка тоже происходит с тобой, и переходящее Красное знамя тоже с тобой происходило. И дорога, любая, тоже происходит с тобой. Потому что ты сам – тоже процесс. Ты тоже происходишь. Кстати, это не исключает того, что тебя нет. Тебя нет, это факт.

Тихон слушал, конечно, но не вслушивался. Однако, Бог продолжал.

– Случайностей не бывает. Если ты отправляешь по электронной почте письмо, а оно не отправляется – подумай, надо ли это делать, по крайней мере именно сейчас? Именно этому человеку? Именно по этой теме? Задавай себе вопросы и слушай ответ внутри себя. Если будешь спокоен – то услышишь ответ. Главное, для того чтобы услышать ответ – это спокойный ум. Главные враги спокойного ума – гнев, усталость и алкоголь. Случайностей не бывает. Никакой интернетовский сервер не ломается просто так – как раз тогда, когда ты отправляешь письмо, которое не надо отправлять. Это не случайность, это не примета, это не предрассудок – это разговор со Мной. Пока ты не слился с реальностью – она разговаривает с тобой и тянет тебя к себе. Точнее – в себя, обратно. Не затыкай Мне рот и не бойся лишиться «я» – этого не будет, но само ощущение «я» пройдет. Произойдёт разотождествление с именем и фамилией – и это очень интересное состояние, когда ты больше не будешь считать себя «именем-и-фамилией». А когда уйдет и ощущение национальности, ты станешь еще свободнее, еще ближе к тихой радости бытия. Но для начала просто забудь слово «случайность».

– Это Ты к тому, что нас, по крайней мере – меня, сейчас отмутузят? – спросил Тихон, – Не случайно же они сюда катят…

– А что, есть за что? – спросил Бог.

– Им что, повод нужен? – дерзко спросил Тихон, – К тому же, они тебя не видят.

– Многие Меня не видят, – улыбнулся Бог.

Как это было на самом деле

Красивое лицо у него было… Я знал, что Он таким будет, этот парень. И Он вовсе не был испуган. Полусидел-полулежал, щёлкал тумблерами, отвечал в микрофон на команды из бункера. Привязные ремни были неудобны, он заворочался в кресле и пропустил одну команду. Я ответил за него. Он это заметил, умница! Редко кто замечает. Потом Я поправил ему эти самые ремни. Хороший парень, покажусь ему в каком-нибудь виде, раз уж он сам догадался.

И показался.

– Так Ты есть? – просто спросил он, и вдруг вспомнил, что идёт трансляция в бункер, потянулся к тумблеру, но я его успокоил:

– Меня никто не видит, кроме тебя.

– Ты зачем пришёл? – спросил он, – Мне и не очень-то страшно.

– А я никуда и не уходил, – признался Я, – Я всегда рядом, просто обрати на Меня внимание.

– Так я же…

– Ну и что, что член партии? Партию придумал тоже Я, – сказал Я.

Он понял, что Я знаю его мысли, а Я понял, что он понял, что Я это понял.

Несмотря на более-менее прояснившуюся для него ситуацию, он медлил, потому что момент был слишком ответственный, чтобы на Меня отвлекаться. Но не такой тяжелый, чтобы думать только обо Мне.

Мне и не хотелось для него, светлого пацана, таких моментов.

– Ладно, не отвлекайся, Юрец, – сказал Я, – обдумаешь это через сто восемь минут. А сейчас скажи что-нибудь, люди смотрят.

Он улыбнулся и сказал:

– Поехали!

Казак в квадрате

В принципе, их было вроде как трое против троих же казаков. Ангел никогда не считался. Бог, с Его трансцендентностью, четвертым тоже считаться не мог, потому что Он вообще считаться не мог. У Него не было свойства быть сосчитанным.

Сосчитав казаков и пригорюнившись, троица стала авансом сочинять оправдания. Предполагалось, что когда казаки подойдут, оправдания будут им предъявлены в достаточных количествах, чтобы не побили.

– Но мы же ничего не сделали! – попробовал остановить печальный процесс дядя Архип, но ему быстро объяснили, что повод для распятия не всегда нужен, было бы кого.

А вот природа, как назло, разгулялась в хорошем смысле этого слова. И солнышко тебе сверху по полной программе, и воробышки расчирикались, как пятьдесят маленьких Киркоровых, и даже тетка с мороженым взошла на горизонте полной луной.

Казакам, разумеется, был продемонстрирован один лишь Тихон, остальные лица не были замечены доблестными ребятами в форме.

– Эй, харя, – вежливо обратился один казачок к Тихону, – чего разлегся на стратегическом месте, бомжара? Тут городской трамвай развертается, а ты массу давишь своим немытым телом.

– Поцарапаешь пузом рельсы, или еще чего, – укоризненно сказал второй.

Третий, в дивных казаках, то есть сам как бы казак в квадрате, послушал товарищей и пришел к однозначному выводу:

– Проваливай! – скомандовал третий, и пояснил, – Нам, казакам, ты не люб.

Это был вроде как гагаринское «поехали», только с точки зрения маленькой упитанной сатаны. С точки зрения Тихона это была всё та же липа, о которой весь разговор.

Прижатый Тихоном рельс предательски скрипнул, словно жалуясь казакам на несусветную тяжесть, опущенную сверху тяжелой рельсовой судьбой. Тихон понял, что у него два варианта исполнения команды: подняться, или быть поднятым. Да, как известно, ничто так не расслабляет бойца, как нечетко поданная команда. В данном случае команда была четкая.

Тип в квадрате даже сделал шевеление ножкой, напомнив Тихону случай из богатой армейской практики.

Как-то Тихон спросил замполита, что делать, когда в армии что-то не нравится. И получил ясный ответ.

– Для начала надо с вечера постирать обмундирование, погладиться, начистить сапоги, прочитать конспект политзанятий на сон грядущий, надраить зубы, как рынду на флоте, по команде аккуратно отбиться и посмотреть правильные сны, встать до побудки, навести марафет на вверенной части планеты, которая вас приручила, побриться, подмыться, покормиться, привести чувства в соответствующий уставу внутренней службы порядок, одернуть гимнастерку, строевым шагом подойти к командиру и гневно выразить свое возмущение шевелением большого пальца ноги в сапоге, – такой был ответ замполита.

Вот Тихону и показалось, что казак шевелил своим возмущением, оскорбленный присутствием социально-не значимого Тихона в своей реальности.

– А ведь никто на самом деле не казак, – сказал отец Филип.

– В смысле не казак? – не понял дядя Архип.

– Человек рождается чистым, – в который раз повторил услышанные откуда-то слова отец Филип, – он не рождается казаком, или гасконцем, или патриотом. Человек чист, как губка, и только взрослые его напитывают своим мусором, стараясь сделать таким же, как они. Это программирование называется у них «воспитанием», и когда губка набралась воды до отказа, ее отпускают в жизнь, умиляясь тем, что этот человек теперь «свой, такой же, как мы».

– Ерунда полная, – сказал Тихон, вмешиваясь в разговор самых близких товарищей, – вот я, например, видел однажды физически гасконца.

– Это так? – спросил дядя Архип.

– Встретил однажды знакомого одного, – начал Тихон короткий рассказ, – и стал втирать ему «правду», вроде той, что отче сейчас поднял, ну, про то, что национальностей не существует, и если ты хочешь духовно расти, то ты должен выбросить из себя абсолютно все программы, с которым сросся, и которые ты считаешь собой. И чем больше сросся, тем труднее будет от них избавиться. Ты должен со всем разотождествиться, если хочешь ощутить свое истинное «я», которое «не-я». Ты должен выцарапать из себя ненастоящее. И так далее, про то, что никто не гасконец. А тот товарищ долбанул себя в грудь копытом, и сказал: «Я гасконец! И духовно, и физически!» Так что у меня теперь есть один знакомый физический гасконец.

Пришла очередь отца Филипа задать этот вопрос, прямо таки свой, родной, гасконский.

– Это как? – задал вопрос отче, и задумался, – Это у тебя, значит, гасконские руки, гасконские ноги, гасконская перхоть…

– Более того, – сказал Тихон, – если у тебя есть глисты…

Разумеется, уж его-то голос казаки услыхали.

– Ну ты, тля болотная, – сказали казаки, – может, мы сейчас в тебе глистов поищем?

Судя по гневному облику, они были готовы это сделать, употребив все имеющиеся естественные возможности. Ни доказывать, что он не тля, ни убеждать оппонентов, таких же гасконцев, в том, что они не казаки на самом деле, а всеобъемлющее космическое сознание, Тихон не собирался.

Иногда позор является лучшей славой. Тихон поднял зад, малодушно пукнул и побежал. Сердце гасконское заколотилось в ожидании погони. Ноги, гасконские ноги Тихона, неслись быстрее, чем французские ноги от Смоленска в неудачную кампанию Наполеона. Верилось, что казаки сейчас догонят, и на волне славы откроют в поверженном Тихоне «бистро», как в Париже.

– Не задевай их за святое, дурень! – крикнул ангел-хранитель, который тоже запыхался из солидарности, – Побьют! Тоже мне, умник нашелся, «распрограмматор» хренов, фанат чистого сознания!

– Нам не до сознания, нам бы от бития смыться, – пробормотал на бегу Тихон, стараясь держать темп.

Так вышло, что органов зрения на несуразно откляченном заду бегущего человека Бог не создал, и Тихон не знал, что никто за ним не погнался.

Главный

Когда компания, в лице усталого Тихона и невидимого ангела-хранителя, задорно влетела в кафе, всем четверым захотелось просто сесть, оттопыриться и поболтать. Пришлось заказать кофе, чтобы не выгнали.

Бог послал официантку посвежее, чтобы ребята отдохнули еще и взглядом. Кроме молодости, она прихватила с собой чашечку вполне приличного кофе и бутерброд пожевать. Народу в кафе было немного: человека три, при них столько же ангелов-хранителей. И еще обслуживающий персонал со своими, столь же запретными для обсуждения, ангелами. Можно сказать, что намечалась легкая уединёнка, приятно оттененная ароматом кофе со сливками.

– Я рад бутерброду, – признался Тихон, – хоть что-то непорционное в наш тотально метрический век. Этот бутер непонятно сколько весит, колбаска на нем неровной круглости и масло по-шредингерски: то ли есть, то ли нет. Короче – я рад.

– А тому, что ноги унес, ты не рад, – проворчал дядя Архип.

– Я тоже слышал, как они топотали сзади коваными сапожищами, – согласно закивал отец Филип, – у меня от их топота чуть сердце не лопнуло! Как мы оторвались, просто диву даюсь.

Какие такие внутренние демоны гнались за отцом Филипом, осталось за уютными скобками кофепития. Стало так хорошо, что стало не до отче. Напиток приятно бурлил в чашечке, трясомой неловкой рукою Тихона. С потолка ворковал динамик, но не громко, и было даже радостно его слышать. За широким окном проистекала мирная городская жизнь, выражающаяся в атмосфере всеобщей приятности. Приятность была рассеяна в пространстве между древней брусчаткой – человеческим произведением, и синим нерукотворным небом, словно между людьми и Богом наконец-то установился полный консенсус.

Долго терпеть целостность бутерброда Тихон в таких условиях не мог. Взял да и откусил.

– Вот, – сказал Тихон, – теперь он совсем не порционный. Он теперь весь неровный, нестандартный, совсем не как с конвейера.

– Испортил вещь, и радуется, – сказал Архип, – впрочем, мне тоже вкусно, так что прощаю.

– Он не про вкус, – сказал отче, – он про нашу жизнь. Он про то, что все вокруг так приторно померяно метрами, градусами и «кэгэ» – аж тошно.

Тихон только возрадовался догадливости отца Филипа, его вдумчивости и умению слушать. Захотелось еще заказать еды, лишь бы не прекращались условия, дающие жизнь такому сладкому мыслительному процессу.

– Достала порционность! – воскликнул Тихон, – Почему я должен покупать двести граммов масла, когда мне нужно сто пятьдесят три! Почему мне приносят вот такую чашечку кофе, когда я хочу такую?

Тут он показал, какую хочет. Вышло почему-то меньше. Другим не понравилось.

– Хорошо, – сказал Тихон, и пальцами показал чашку побольше.

– А вот это было бы многовато, – сказал отче.

– Я вообще не про это, – отмахнулся досадливо Тихон, – Я шире беру. Я вообще хочу сказать про тотальную порционность нашей жизни, навязанную цивилизацией. У нас все померяно – время, расстояние, масса. Мы живем внутри цифры! Нам еду отмеряют граммами, питье литрами, жизнь годами – все померяно. И посчитано, как у того маленького козла из мультфильма.

При разговоре присутствовал еще один товарищ, которому было что сказать с высоты его не оцифрованного, не дискретного, абсолютно аналогового мира.

– Это иллюзия, от которой ты, конечно, избавишься, но потом, – сказал ангел-хранитель Тихону, – Цикличность и равномерность – это то, что вгоняет нас в сон. До какого-то уровня сознания нам даже кажется, что в жизни существуют циклы, какие-то семилетние, что ли… От иллюзий, которые связаны с временем, избавиться особенно тяжело, помни это. Да, я согласен с тобой, вся жизнь у нас порционна. Масло упаковками по двести граммов, напитки по пол-литра, к другу ты забежал на полчасика, и так далее. Когда всё вокруг носит иллюзорные одежды цикличности и периодичности – тебе очень легко поверить в предопределённость, и так далее до судьбы и кармы.

– Короче, – оборвал ангела Тихон, – если я откажусь от метров и литров, то и судьба изменится.

– Судьба точно изменится, – пообещал дядя Архип, – и продолжится в другом месте, куда более казенном, чем это частное заведение.

– В реальности ничего этого нет, всё это игры разума, – жалко проверещал ангел-хранитель, малодушно заподозрив свое грядущее поражение, и затараторил скороговоркой, пока не заткнули, – Всё упирается во внутреннюю работу с временем. Кстати сказать, чувство вины – это тоже результат неправильной внутренней работы с временем. Вина – это взгляд в прошлое, туда, где уже ничего нет. Когда ты думаешь, что ты конечен – то замечаешь цикличность… равномерность… порционность. В медитации ты видишь, что никакой периодичности нет, всё делается только один раз. Период, это понятие видится только отсюда, из "конечного" мира. Иллюзорно конечного… С точки зрения Вечности никакой периодичности не существует. Всё происходит только однажды. Это факт, черт вас всех троих ослов побери!

Троица переглянулась. Такого резкого выпада от ангела не ожидал никто. Отче даже заподозрил на пол-секундочки, что у них теперь не ангел-хранитель, а ангел-уничтожитель, но это быстро прошло. Пол-секундочки – это не срок.

Потом прошло еще пол-секундочки, а потом еще тридцать один раз по столько же. Все молчали: ангел думал, что они осознали и теперь каются, а они думали, что ангел сбрендил. Первым пожалел ангела Тихон.

– Ты главный, с тобой не поспоришь, – оборвал тишину Тихон.

– Нет, я не главный! – ангел чуть не расплакался от такого обескураживающего непонимания своих слов.

– Факт, не главный, – согласился отче, – А знаешь, кто главный? Главный – это тот, кто определяет твоё время, управляя твоим вниманием. Причём это не всегда кто, очень часто это что. Посмотри внимательно, что определяет, например, время сборища гостей? Вам что, намекнуть, экие же вы недоумки? Что стоит в центре стола? Правильно – бутылка. Она есть царица вечера и королева закусона. Гости вообще расходятся, когда она заканчивается.

– Какая бутылка? – опешил ангел-хранитель, тупо глядя на пустой центр стола.

– Правильно, никакая, – согласился отче, – а потому, ребзя, дохлёбываем, и по коням. Надеюсь, погоня иссякла и никто нас по дороге не спешит с коней.

Не внимая стенаниям ангела, они расплатились и вышли в мир, имея четкую цель. Никто их не спешивал, да и не пытался. Докатили на своих двоих преспокойненько, благо вечер намечался быть изысканно томным, и был таковым до самой полуночи.

Разумеется, бухать никто и не думал, потому что давно все бросили. Но нервы сердобольному ангелу изрядно попортили ввечеру.

Иногда

Наконец, оставшись один – если так можно сказать о земном человеке, сотоварище постоянно присутствующего рядом ангела – Тихон стал засыпать, и потихоньку провалился в умность. Она втянула его в себя, всосала, как зыбучий песок. Тихон поначалу кочевряжился, отнекивался от предложенного. Потом расслабился, и утонул.

Как ни странно, здесь было всё видно, и можно было дышать.

Когда Тихон был небольшим, классе в некотором, он боялся смерти – ему казалось, что там темнота, и не дышится. Потом осознал, что не факт. Что он вообще не знает, каково оно там. Может быть, так же, как сейчас: когда он расслабленно тонет в уме, но ему не страшно?

«Главное… не главное… Ох уж этот мне ангел, как поставит вопрос, так держись и не спи. А что, на самом деле, есть главное? Я так понимаю, что самое главное – это время. Не бытовое понимание времени – нехватка, планирование, спешка. И смерть, как его окончание. Я имею в виду внутреннее представление человека о том, что есть время. Вот сейчас три часа ночи, абсолютно спокоен мой ум, и я не просто знаю – я ощущаю, чувствую и переживаю, что я и есть время.

Впрочем, есть еще одна, столь же важная, вещь – это дыхание. Дыхание – это связь между "я земным" и "я неземным", высшим.

Ерунда, есть еще более главное – слово. Иногда я четко вижу, что ощущаемый мир – это какое-то слово, или вообще просто звук. Бог пошутил, вначале сказав Слово. Но возможно, что это был и не Бог, а я сам… перед тем, как уснуть. И все мы живём теперь в этой шутке, в этой игре. Настоящая реальность – она какая-то другая. Мы – по крайней мере я – большую часть времени живём не в реальности, а в её описании, в нашем представлении о ней. Мы живём в метафоре, в потоке абстракций, принимаемых за реальность. Например, покажите мне государство, скажу проще – покажите мне мой Сиреченск. Я вижу вокруг себя деревья, дома, дороги, карту и пятно на ней, мой город. Но разве есть «город»? Брр, лучше бы, если «есть». Надеюсь, что даже если я сплю, Сиреченск все равно существует. Но иногда мне кажется, что ничего, кроме меня, нет. Позволю себе эту мысль».

Слава Богу, и спасибо большое, что Он выдумал сон, как большое оправдание дня. Тихон заснул, расслабившись и превратившись на время в маленького мальчика, коих есть царствие небесное. До утра еще оставались несколько тихих часов, окутавших город Сиреченск безмолвной ласковой пеленой. Спали деревья, трамваи, карманники. Даже казаки и герои спали, как дети. Даже флагшток на центральной площади задремал, не говоря уж светофорах – эти парни совсем размякли, до полной отключки. Городским службам придется поутру гонять по перекресткам, поднимать светофоры упреками и напоминаниями, мол, где ваша совесть, людям же скоро ехать. Кому на работу, кому домой, а кому просто так, лишь бы куда.

– Живи, забавляясь, дружище Тихон, – сказал ангел-хранитель, сидя у изголовья спящего Тихона, – и спи сладко. А когда проснешься, просто скажи ночи «спасибо». Сон – не оправдание дня. Никогда не интерпретируй свои сны, Тихон, не суйся в это. Потому что если ты будешь интерпретировать сны, чтобы понять якобы имеющийся в них смысл, ночь всегда будет для тебя вторична. Ты же не интерпретируешь день? Ты его просто живёшь. Будет хорошо, если ночь не будет значима для тебя лишь в контексте её дневной интерпретации. Ночь уже интегрирована в тебя, Тихон. Она не вторична по отношению к твоему дню. Если она вторична, и нуждается в объяснении – ты будешь ожидать дня, а ночь будешь считать тратой времени. На самом деле ночь не нуждается в объяснении, в ней нет иного смысла, отличного от дневного. Когда ты это признаешь сначала на уровне разума – то поймешь, что сон имеет значение сам по себе, сон для себя, а не для тебя. Проведи весёлый эксперимент, Тихон: попробуй интерпретировать события дня так, как будто они происходят для ночи, как будто вторичен день, и именно он тебе снится. Ты же любишь выворачивать мозги наизнанку, Тихон, чтобы проснуться.

Ну вот, утро забрезжило в окнах, а мы тут всё умничаем во сне. Пробуждайся, дружок, я рядом. Не знаю, как насчет великих дел, а радость тебя точно ждет, и в ней куда больше смысла.

Зануды

Впрочем, почему бы великим делам не ждать Тихона? Чем он графа Сен-Симона хуже? Разве что меньшей известностью, ну да это дело наживное. Еще напишут о Тихоне все газеты, когда он умрет в магнитном томографе. Не только «Голос Сиреченска» тиснет некролог да статейку, сам «Вестник российской медицины» благоговейно упомянет героя в списках усопших во благо науки.

– Ага, – сказал тоже проснувшийся дядя Архип, – все только и ждут, чтобы тиснуть.

Отец Филип ничего не сказал, он еще спал. Пришлось подождать.

Вечно неспящий ангел-хранитель решил, что два персонажа – тоже публика, и раскрыл рот, чтобы поумничать.

– Тиша, – сказал ангел, – ты бы мог дневником заняться, пока отче просыпается.

Вести дневники было хобби Тихона. Они были не такие звездные, как у Ийона Тихого, но их никто публиковать и не собирался. К этому занятию Тихона приучил ангел-хранитель еще в далеком пионерском детстве, а то и в октябрятском.

– Вести дневник полезно, – сказал тогда ангел, почувствовав, что у молоденького Тихона уже есть в голове понятие «полезности», – Вдобавок, это похвально. Получишь пятерку по чтению.

Тут имелось в виду, что взрослым понравится, когда они прознают о дневнике. Но Тихон никому не сказал, хотя и любил пятерки. Еще он любил эстонские тюбики с вареньем. Поговаривали, что такие тюбики отправлялись и нашим космонавтам на орбиту, так что выдавливать из них варенье мальчишкам было вдвойне приятно. А из пятерки ничего не выдавишь, как ни дави.

К правильным рекомендациям ангела относилась такая схема: ты записываешь не столько сами события, но свои эмоции, свои переживания. Ты делаешь это вечером. А утром прочитываешь, фиксируя внимание на изменениях.

Это правильно до какого-то этапа. Ты помнишь, что вся правильность определяется текущим уровнем сознания, верно? А, ну да, куда тебе помнить, тебе же еще десять лет, Тихон. Ладно, ты все равно слушай, может и отложится что.

Короче, Тишка, скоро твой уровень сознания повысится, и ты поймешь необходимость постоянных изменений. Просыпаясь утром, ты будешь думать о том, что мало изменился по сравнению со вчерашним вечером. Но это не так. Ты меняешься очень быстро. И чтобы это понять и поверить в это – тебе придется вести дневник изменений. И чтобы не сомневаться в размере изменений, я открываю тебе великую тайну – все изменения равны. Говоря техническим языком – шаг изменения всегда одинаковый. Если изменения кажутся незначительными – дело не в их малости, а в отсутствии системы координат. Я повторю эту невероятную вещь – все изменения равны, Тишка!

Причина сомнений кроется в твоем разном отношении к разным изменениям, в твоей оценке. Тебе хочется сразу много. Но твоя оценка тебе больше не нужна, когда ты знаешь о равенстве изменений!

Какой бы тебе пример привести… Допустим, вчера ты понял, что третий глаз смотрит внутрь. А сегодня осознал, что различных энергий не существует, что есть только энергия связи между объектами – Любовь. А завтра поймешь, что ты называл энергиями лишь рычаги управления этой одной единственной энергией.

Помни – все эти изменения равнозначны – потому что их выбрала твоя душа. Иллюзия их неравноценности живёт в твоём уме, который привык всё сравнивать и оценивать. Уму надо всё время оценивать, чтобы отделять себя от реальности.

– Скажи, Тихон, – вопросил проснувшийся отец Филип, – ангелы-зануды бывают?

– У нас две зануды, – сказал Тихон, – зануда снизу, и зануда сверху. Сверху – это наш ангел, а снизу…

– А снизу я, – угрюмо сказал дядя Архип, – могли бы и не намекать. Но если бы не я, наша крыша поехала бы еще в раннем детстве.

Ночи и тачки

Ночи были бедою Тихона. Именно бедой, а не бедами, потому что это было нечто одно. Оно длилось едва ли не с рождения, пугая формами. То это были персонажи дремучих фильмов, черт бы их побрал; то из книг всякие гады; то напугает кто при свете дня, вот незадача.

Содержание всех форм было одно – страх. Когда он измотал Тихона до телесно проявленной худобы, в мир пришел интернет. Страх очень быстро разжирел на новостях, прогнозах политиков и сборниках всякой жести. Вот есть же такие люди, которые пакуют жесть – чтобы удобнее было нести – и впихивают в подготовленный новостными каналами мозг.

Тихон плотно, как на иглу с заусеницами, подсел на видеоролики с авариями. Там тачки бились пачками, иногда по шесть штук, залетая одна на другую, переворачиваясь, принимая на капот пешеходов, чтобы швырнуть через крышу, как тряпку. Тихон вглядывался в экран: встанет пешеход, не встанет. Иногда вставали, отряхивались, и топали дальше. Иногда обижали невиноватый капот разгневанным на водителя кулаком, иногда сносили ни за что зеркальце – чтобы не торчало, мать его.

Иногда не вставали, и было понятно, что и не встанут. Тихон тогда вглядывался в себя – как мне сейчас, больно за человека, или я тварь бездушная? Бывало и так, и так.

Отдельной статьей пошли бетономешалки, непонятно какого черта летящие на всех бензиновых парах со своими дурацкими вертящимися бочками – что, неужто бетон и впрямь так быстро стынет, что надо нестись под сотню сквозь центр города, сшибая светофоры и прыгая на микролитражки, как сенбернар на болонку? А иногда они вовсе не летели, а едва ползли, но все равно ухитрялись на повороте завалиться, как алкаш, и рухнуть на землю, дрыгая колесами в тупом оргазме.

Оттоптавшись на бетоновозах, Тихон пересел на автобусы. Странно, но гибли автобусы некрасиво, хоть и с людьми. Несколько падений с мостов да пара пожаров, и всё. Автобусы прошли быстро, как легкий насморк, но оставили после себя осложнения в виде полицейских машин и скорых.

И те, и другие, влетали совершенно глупо. Как правило, брали их сбоку, там, где нету брони, и у стрелка-радиста слепая зона. Скорые мило переворачивались, продолжая уютно сверкать синими лампочками, а вот полицейские мигалки при падении тачки на бок всегда гасли, и это изумляло Тихона – надо же, как у них всё продумано. Чего мигать, в самом деле, ведь дорогу уступать уже некому. Остается добавить, что из лежащих на боку скорых иногда показывались медики, суетились, что-то делали: а полицейские вылезать не спешили, мирно крутили колесами, доедали гамбургеры и веселили казенные рации рассказом о своем положении.

Чушь собачачья, им просто было хуже, чем пацанам и девчонкам из «скоряка», они ведь не каждый день видели смерть. Зато уж если помогали – то помогали, вытаскивая из подбитых тачек то, что осталось от бывших людей.

Потом Тихон рискнул позабавиться кранами, бензовозами и мотоциклами, но запал уже, как говорится, иссяк.

– Это не ты, это мозг, – сказал ангел-хранитель, чувствуя, что Тихон себя ненавидит за эти тупые просмотры видео до четырех утра, – Мозгу надо устать… не устать – заманаться по полной, чтобы через край. Только устав, он может потом расслабиться – у него же нет команды «расслабиться», он может только напрячься. Но потом, когда его переполнит, и выгорит все дерьмо изнутри, он перестанет показывать тебе тебя. То есть, продолжит, но это уже будет другое.

– Короче, это мозг иссяк, а не запал, – угрюмо сказал Тихон, – Спасибо, братан, что выгораживаешь меня… стараешься.

– Если ты сейчас скажешь, что это моя работа, я скажу что-нибудь хорошее про твоего соседа сверху, – пообещал ангел-хранитель.

Этого перца Тихон ненавидел за то, что он «роллингов» обсморкал, лизоблюд бониэмовский. Ангел в своей время внял совету не произносить даже имени негодяя, и сохранил эту возможность, как сверхоружие. Похоже, подошло время крупного шантажа.

– Да не твоя это работа, – пошел на мировую Тихон, – я понимаю: раз так сейчас надо – значит, надо. Пусть лезет.

Под занавес из Тихона по ночам особенно лихо лезло, но потом вдруг угасло, сошло на нет за пару ночей. Наступил отходняк, время подумать.

– Самое время завести новых людей, – посоветовал ангел, – ведь пока что тебе их не хватает. А вот времени думать как раз и нет.

– А что, – спросил Тихон, – наступит время, когда их станет хватать, людей-то? У меня их в башке всегда целая пачка, прям первичная организация, ячейка. Можем ехать революцию делать в какой-нибудь маленькой, обиженной империалистами, африканской стране.

Ангел-хранитель пожал невидимыми плечами. Левое крыло заныло, как раз в одну африканскую кампанию слегка задетое пулей, когда он схватился с силами зла за душу одного такого революционера. Ах да, какие там еще пули, материальная ерунда… Но что-то заныло, право.

– Твоя «первичка» еще от внутренней революции не отошла, – сказал ангел, – тебя еще штырит, как мамонта.

– Знаю, – печально сказал Тихон, – а это надолго, брат?

Ангел знал про такие вопросы. Они не про время, они про страх. У людей почти все вопросы про страх, и малая толика про любовь – а больше и нет никаких. Поэтому ангел не ответил, приобнял Тихона за плечи и они долго сидели, ожидая рассвета.

А потом Тихон пошел все-таки спать, потому что это было утро той самой последней ночи, когда битые тачки еще крутились на асфальте как псы, искря разутыми дисками. О эти тачки, старые голодные псины, с досады пнутые под хвост последним посетителем бара, которого самого вышвырнули из заведения в моросящий рассвет.

Тень тени

Это потом Тихон станет развитым и полюбит людей, а пока он мерилом работы считает усталость, как некоторые.

Усталость полезна, когда нужно загрузить ум. А когда не нужно-то… Всегда нужно, но не всем. Тихону нужно. Загруженный ум сам себя сожжет изнутри – но потом.

Сжигать себя самого Тихону было больно. Хорошо еще, что он был не один, а втроем. Внутренний огонь на троих делить легче. Еще хорошо было, что Тихон спал все-таки посередине, и ему всегда было тепло

– Хорошо тебе, – сказал дядя Архип, – а помнишь, как твоего соседа били за то, что ему было хорошо? Впрочем, так ему и надо.

Сосед любил поговорить о плохом. Выглядело это так: он подсаживался к компании, и прямо интересовался:

– Ну, что у нас нынче плохого?

Такое искреннее участие хорошего человека в твоей судьбе было сродни вопросу окунька на рыбалке: «Привет, червячок, ну что – висишь?»

Как тут не ответить, мол, вишу, спасибо большое, дядя окунь. А вы меня правда не скушаете? Не понимал он еще, кому кого надо бояться на самом деле.

А люди расправляли крылья, согнутые печалью, и начинали медленно поливать искренний интерес соседа рассказами о плохом.

От кого жена ушла, кому тачку поцарапали, или начальник урод, да мало ли что. Сосед слушал с участием, кивая и приговаривая:

– Хорошо…

– Хорошо, хорошо…

– Ах, как хорошо…

Те, которые уже рассказывали ранее про свои невзгоды, те молчали, а один новенький, из второго подъезда, возьми да спроси:

– Эй, а что хорошо-то?

– Хорошо, что всё это не со мной, – ответил сосед.

Говаривали, что именно этот новенький и подговорил парочку лопухов, чтобы всыпали соседушке в подворотне. А потом, как назло, и остальные расстарались, воодушевленные показательной расправой. Теперь соседушку били часто, наверстывая упущенное, но ему все равно регулярно было «хорошо», не мог он без этого, как наркоман.

Вспомнив эту историю, дядя Архип улыбнулся.

– Хорошо тебе, Тихон, что спишь посередине, тебе тепло.

Естественно, это было туповатое замечание, туловище-то было на всех одно. Но Тихона все равно задевало дядино упорство в пестовании собственной зависти.

– Ты мне тут прекрати пестовать! – заорал Тихон, – Пестун нашелся, тоже мне…

– А… что… Вы тут чего? – спросил отец Филип, который было задумался о своем.

Бывало, он иногда позволял себе надеяться, что про него забыли, и дадут ему, наконец, пожить слегка для себя. Увы, не тут-то бывало. Эти мерзавцы всегда были тут, как тут. Они были тут со времен Адама, который всех тараканов наделил именами, превратив жизнь в кошмарное смятение смыслов.

– Да тут мы, тут, – сказал дядя Архип, вроде как успокаивая отца Филипа, хотя знал, мерзавец, что тому лучше бы было не тут.

– Он бы нас оторвал от себя, как лишнюю часть эго, – честно сказал Тихон дяде Архипу, будто бы тот и сам этого не подозревал.

– Да я бы всё ваше эго завалил нахрен! – возопил отче.

Ангел-хранитель, зануда и тайный учитель, почувствовал, что пора вмешаться.

– Эго – это не вредная часть тебя, – сказал ангел, – Нет в тебе никаких частей. Эго – это хорошо, это и есть твой путь. Эго задаёт тебе индивидуальный темп страданий, но страдание – это оценка ума. Твоё высшее «я» не страдает, когда ты растешь до него. Рост – это волны, они накатывают одна за другой, и перед очередным подъёмом бывает резкий спад, его надо просто выдержать, перенести. За что будешь щедро отблагодарён Богом. Изрыгание из себя эго – нелепое занятие. Ну хорошо, допустим, эго – это часть тебя высшего. Как можно стать целостным, оторвав от себя часть?

– Эго, высшее «я»… всё это очень странные модели, – сказал Тихон, – Ковыряться во всех этих моделях – то же самое, что разглядывать фотографию женщины, вместо того, чтобы… ну, хотя бы любить её, что ли.

– Дураки не могут не придумывать себе врагов, – сказал ангел, – каким бы образом вы ни поняли эти слова.

– Дорогой ангел, – приторно-вежливо вклинился в триалог отче, – ваши слова обладают удивительной притягательностью, однако то, как вольно вы обходитесь с дефинициями, меня все время выбивает из колеи.

– А вы меня для этого и спрашиваете, чтобы быть выбитым из колеи, – честно сказал ангел.

– А мы вас, пардон, не спрашивали, – вежливо нахамил ангелу дядя Архип.

Его умение вставить «пардон» было сродни «хорошо» того соседа, которого били. Но дядю за «пардон» пока не били – туловище-то было общее.

Тихону показалось, что мозгу тесно внутри головы и он просится выйти, тут как раз полустанок в цветастом полушалочке.

– Когда вы заткнетесь, – сказал Тихон, – я буду вспоминать о вашей трескотне, как об острове негатива в густом море гадости.

Тихон смолк в надежде, но поезд пролетел мимо, ради Тихона не остановились.

Вместо передышки ангел-хранитель вновь раскрыл невидимый рот, намереваясь вразумить подопечного мудрым словом. Втайне он считал себя еще и ангелом-учителем, но официально такой должности не предлагалось. Была некая промежуточная должность ангела-вразумителя, но популярностью среди народа также не пользовалась. Все хотели, чтобы их охраняли и им помогали, причем во всём без разбора. Как говорится: земля крестьянам, водка алкашам, слава Богу. Если бы не Он, кстати, так и получали бы все не то, что нужно, а что хотят. Да они, пиплы, и хотеть толком не умеют. Так, пустые мечты.

Но вот тут ангел решил, что Тихон жаждет вразумления, и пошел на легкий риск.

– Узнай от меня, дорогой, об истиной природе творения! – воскликнул ангел, любитель Упанишад, и сразу вспомнил, с кем разговаривает, – Я упрощенно, как раз для тебя… не обижайся.

– Не буду, – пообещал Тихон, – Не обижаться не буду, а узнавать от тебя не буду. Я на твоих премудростях столько шишек набил, что уже всему научился – и где соломку подстилать, и сколько дают за одного битого, и почем фунт лиха. Сплошной негатив, братишка, или, как у нас говорят – опыт.

– Научение в результате "негативного опыта" – ложь, – сказал ангел, – Ну вот представь себе, что ты рассматриваешь картину. Или смотришь кино… Возникают ощущения, всплывают ассоциации, проявления всякие проявляются. Вплоть до почёсывания в теле, если иметь в виду тебя именно, Тихон. Но они на самом деле не "всплывают", они рождаются в этот момент в соответствии с твоим нутром. Более того, в этот самый момент ты придумываешь эти ассоциации. Вообще всё, что ты делаешь – есть акт творения: хождение по улице, разглядывание фотографий, любая проносящаяся в голове мысль – абсолютно всё есть акт творения в настоящий момент. Дыхание, биение сердца, улыбка – это тоже творение. И "негативный опыт" – это тоже на самом деле творение в настоящий момент. Это не воспоминание. Такого понятия, как «воспоминание» – не существует. Твой «негативный опыт» прошлого берётся из общественной установки, что прошлое реально. Это ложь – прошлого уже нет. А твой негативный опыт в текущий момент – это проекция страха перед будущим. Но страх есть не более, чем работа ума, он воображаемое понятие. То есть, придуманы тобою не только объекты страха, но и само понятие страх. "Негативный опыт" – это тень от тени. Спросишь, как такое возможно? Никак, ибо страх – это иллюзия, его нет, он придуман, причём тоже тобой. А "негативный опыт" – его нелепая тень. Тень тени.

Тихону захотелось повторить слова дяди про «не спрашивали», но двоих хамов их общий организм мог не вынести. Однако, подумать неприличное, вроде «да сам ты тень тени», он все-таки успел, что от ангела не ускользнуло.

– Я не тень тени, – чуть ли не по слогам произнес ангел, надеясь донести смысл, – потому что я существую, я есть. А страха нет.

– Господи, – вздохнул Тихон, – а начинали-то всего лишь с того, что мне очень хорошо спать посередине. Как жаль, что иногда наступает утро.

Да, Тихон на самом деле не хотел просыпаться, хоть и врал себе, что очень хочет. Ночей прям-таки готов не спать, лишь бы проснуться. В этом долгоиграющем вранье тоже был виноват ангел-хранитель, потому что когда Тихон однажды все-таки осмелился ему признаться, что не любит рано вставать, ангел, чистая душа, посоветовал:

– Чтобы рано не вставать – спи стоя.

Слава

Рано или поздно в жизнь всякого Тихона приходит слава. Жизнь, она вообще горазда на моменты неожиданных приятностей, из которых, собственно, и состоит. Вышло так, что пригласили Тихона в передачу «Откровенный момент».

– Твоя работа? – спросил Тихон у ангела.

– Бери выше, – поднял к небу палец ангел, но улыбнулся при этом так, что Тихон понял – без рекомендации ангела не обошлось.

– Спасибо вам обоим, – растрогался Тихон.

– Да ради Бога, – раздалось сверху, – У тебя же день рождения прошел без подарков.

Журналистку звали Даша, она была в красном платье и сидела на метровой высоты барной кнопке ошую Тихона. Тихон, которого лысый режиссер утопил в пуфике на уровне плинтуса, видел перед собой плоское стекло журнального столика и ноги Даши, завернутые вокруг кнопки – дабы не рухнуть.

– Всё-таки удача от слова «уд», – сказал Тихон ангелу, ощущая себя пойманным, как карась. Пойманное соответствие дополняла лысая голова режиссера.

Ангел-хранитель пожал плечами – ты же хотел, ну вот я и договорился.

Команды «мотор!» не было, на телевидении не положено. Также никто не хлопнул дощатым названием дубля – не положено дублей, все идет прямо в эфир.

– Это у нас, значит, прямой эфир? – глупо переспросил Тихон.

– Кривой, – усмехнулся лысый, – Сядь ровнее, бомжара, сползаешь…

«Зря ты так», подумал Тихон, но промолчал. Кривой, так кривой.

Ему и впрямь сиделось криво, дышалось тяжело, да и картинка перед носом была еще та: Дашины ноги вокруг кнопки напоминали перевернутый знак «аптека», это который со змеей вокруг фонтанчика с питьевой водой в парке культуры и отдуха. Висящее над ногами ядовито-красное платьице Даши явно узурпировало стильный образ японского флага, но вот фон подкачал: вместо белого дали черный, так что Даша казалась огненной сатаной, восставшей из ада, чтобы опозорить мечтательного повстанца Тихона. Ишь ты, славы захотел… Короче, не та была картинка, не под то настроение.

Наконец, ситуация в студии устаканилась. Ведущая «Откровенного момента» журналистка Даша открыла рот, усугубив визуальное разочарование Тихона исходящим из подозрительного женского нутра звуком.

– Ита-ак, – протянула Даша, коверкая любимое слово Тихона, – у нас в студии очередной гость, житель Сиреченска, самоотверженный герой нашего времени, временно безработный и бездомный Тихон Хренников. Кстати, здравствуйте.

И тут же раздался дикий трам-тарарам с бубнами и дудочками: это пошла пошлая звуковая заставка, чтобы зритель проснулся, падла, и вперился в ящик.

Тихону моментально разонравилось всё: слово «очередной», опустившее гостя до уровня гайки на конвейере, слабое; даже какое-то блеклое, упоминание любимого города; странный эпитет «самоотверженный», намекающий на похренестическое отношение гостя студии к жизни – ведь на самом деле это было не так! А уж дальше пошли одни оскорбления, включая фамилию Тихона – никакой он был нахрен не Хренников! Тихон был Харитонов, как ученый из фантастической книжки «Блок верности», неопровержимо доказавший, что наш мир – туфта поддельная, иллюзия, сказка.

Вдобавок, Тихон не понял, с кем Даша поздоровалась: с ним, или не с ним. На всякий случай кивнул, потом кашлянул, потом с ужасом ощутил, что сейчас пукнет. Чтобы не опозориться, выждал момент и пукнул одновременно с резким воплем:

– Здравствуйте! – вроде вышло синхронно, зритель ничего не должен заметить.

С трудом удержавшись на стуле-кнопке, Даша позеленела от злости. Как будто светофор перевернули вверх ногами. Желтого не хватало. Сгорела желтая лампочка, что поделаешь.

На пару секунд высоко сидящей журналистке все-таки пришлось задержать дыхание, а почти лежащему Тихону не пришлось: теплый воздух поднимается вверх. Как говорится: сумела подняться, сумей и удержаться.

– Здравствуйте, – зачем-то сказала Даша персонально Тихону и вся студия поняла: всё, трындец, эфир завален. Уж очень зло как-то Даша поздоровалась. Щас топить будет «гостя».

Вам бы на ее место, в верхние слои атмосферы… Там и так кислорода не хватает: вы думаете, почему жирафы такие тупые?

– Здравствуйте, – обреченно вякнул Тихон, совсем не шевелясь, потому что боялся пошевелить бутербродами.

Сами ведь накормили перед эфиром! Говорил же им, что хлеб с колбасой несовместимы, так лысый еще и намекал, мол, тебе у себя в помойке не привыкать, что хавать, барин нашелся.

– Итак, Тихон, – взяла себя и свое произношение в руки Даша, – расскажите, как вы решились на то, чтобы продать свою смерть науке.

Тихон робко глянул на лысого – мне говорить, да?

Да, кивнул лысый, бренчи давай, доходягя.

«Точно?», переспросил взглядом Тихон.

«Не, ну я точно сейчас ему врежу», показал всей студии лысый, «Трынди давай!»

– Вам честно сказать, или то, что вы хотите услышать? – голос Тихона был тонок и слаб.

Тихон еще не знал, что именно такого, рвущего душу откровения, и жаждали сейчас сиреченцы, прильнувшие, как говорится, к голубым экранам, как бомжи к окоемке мусорного бака – чёй-то там во внутрях нынче, конвервов никто не выкинул? Эх, щас бы шпротов…

Шпротами нынче были Даша да Тихон. Крутанув попой кнопку, Даша нависла над Тихоном, как революционная заря над тихим Доном. Запахло громом. Махновцы пронеслись вслед казакам, что проскакали вслед деникинцам, которые пролетели ранее, догоняя буденновцев.

– Вы дома, Тихон! – торжественно объявила Даша, мол, вякайте от души, мы поймем и простим, – Вы чувствуете, что вы дома?

Буденновцы хитро развернулись, обошли Нестора Ивановича с тыла и вдарили, аж геморрой засвистел. Тихону захотелось сказать Даше гадость, но он удержался и соврал.

– Чувствую, – сказал Тихон.

– Отлично! – принялась развивать успех Даша, – Тогда расскажите наши телезрителям, нашим горожанам, прильнувшим к экранам после трудового дня со своими семьями: с мамами и с детьми, с дедушками-ветеранами и бабушками – героинями тыла, с верными соседями и друзьями, зашедшими на огонек, э-э… о своих благородных мотивах.

Это она, сучка, на жалость давить попробовала, чтобы и Тихона, и прильнувших расслабить. Ох и опытная стерва… Институты свои покончают, и давят потом в прямом эфире.

Тихон по недовольному взгляду лысого режиссера понял, что Даша пропустила «с кошками и собаками, с канарейками и волнистыми попугайчиками, с тараканами в голове и…и…»

И? И тут его осенило! Самоотверженный я, говоришь… Ну, держись.

– Дело было так, – начал Тихон, и почувствовал, как студия напряглась. Щас вы у меня сами все запукаете.

– Тиша! Не смей! – прошептал ангел-хранитель.

– Шел я по городу, жрать было нечего, – сказал Тихон, – а жрать хотелось, как никогда. Вы знаете, что такое «никогда»? Это когда не так, как сейчас, а так, как больше не будет. Шел, и не верил, что когда-нибудь снова пожру. Все вокруг сытые, откормленные – привет, родной Сиреченск, я твой тонкий колосок – а я иду, голодный, и всем наплевать. Наплевать – это я мягко сказал, потому что интеллигент в первом поколении. Поколение – это когда по колено, примерно как вам похрен. Стало мне тогда на себя похрен, и решил я прыгнуть с моста. А этот самый…

– Ти! Ша! – отчаянно воззвал ангел-хранитель, – Не смей!

– А этот самый, – повторил Тихон, и решился, – Ангел-хранитель и говорит: «Тиша, не смей! Прыгнешь – никогда себе не простишь, и уж это будет самое полное «никогда», никогдее не бывает. Ты выживешь – и навсегда ляжешь. Архип с отче будут тебе пролежни массировать, тебя проклиная. Трубочки, катетеры, жидкий стул – оно тебе надо? Тебе надо еще жить да жить, бро!

Тихон выдохнул, но набрать воздуха не дала Даша. Опустив сказанное про «ангела-хранителя», будто не слышала, она готова была рухнуть на Тихона огненной птицей.

– Вы хотите сказать: мысль о том, что ваш брат Архип с вашим папой будут прикованы к вашей инвалидной кровати, пробудила в вас желание остаться с этой стороны парапета – ах, какое благородство! Архип – это же ваш брат?

Явно лысый что-то нажал, потому что сверху раздались аплодисменты. На Тихона задышал океан парфюма, это они с Дашей слишком сблизились бортами. Красное платье пылало, полыхали первой ступенью ракеты софиты, запахи били в нос, лысина режиссера просила поцелуев, благодарных, как летний сон на закате.

Особенно это красное платье… Тихон почуял, что он уже совсем бык.

– Погодите, «женщина-феррари», – сказал Тихон, – какое еще, в задницу, благородство. Я же сказал: ангел-хранитель сказал! Сказал, что я не убьюсь, а гораздо хуже – выживу. И буду валяться… кстати, Архип – не брат мне, а тоже гораздо хуже. Архип мне я. И отца у меня уже нет, помер батька, ушел, так сказать, в рассвете. На рассвете в четыре утра ушел, лет пятнадцать тому как. Я и подумал тогда – не скопировать ли мне батино поведение? Не в том смысле, что он с моста прыгал, отнюдь. А в том – не помереть ли и мне? Совсем уж было собрался, даже ногу занес – а ангел-хранитель и говорит: «Не тупи, Тиша, останься». Ну, я и остался.

Третье упоминание ангела-хранителя игнорировать было уже невозможно. Третье упоминание считалось прямым нарушением табу, строжайшим запретом на любое упоминание ангелов-хранителей. У всех они есть – но говорить о них нельзя, не положено. Дети спрашивают родителей:

– Мама, папа, а кто это рядом со мной? – но отвечать нельзя, ибо табу.

Поскользнешься по жизни, ангел тебя вытянет, друзья похвалят:

– Ну ты молодец! Надо же – выжил! И как это у тебя вышло-то?

И что тут скажешь, когда нельзя правду сказать?

– Как-то выжил, само получилось, – промямлишь стыдливо, и все поймут, но промолчат.

Ибо табу.

Даже бабушки и дедушки, эти лучшие люди страны, и те краснеют, но не колются. Ибо… мать его. Нет, отца его, так обиднее – мужчина все-таки.

А Тихону явно помогла Троица, уже настоящая, вот он и решился табу шлепнуть. Тут в студии такая началась паника – тушите свет! Вроде как-то надо реагировать, но никто не знает как. И промолчать не промолчишь, и убить Тихона не за что – он-то сам никого не убил, кроме страха.

Лысый и в самом деле не придумал ничего лучшего, как рвануть рукоятку и вырубить свет.

– Эхе-хе! – заржал Тихон, – Как тебе такое, Илон Маск?

Наивному болвану лысому стало стыдно за то, что он хотел потушить огонь правды, и он исправился, дернул ручку в другую сторону. В студии стало светать. Журналистка Даша подняла барную кнопку, с которой упала, одернула платьице и странно взглянула на Тихона. Ну и что, развел руками Тихон, мало ли что – мне можно, я бомж, ты сама сказала. Стыдно, небось? Но она специально надела красное, чтобы не было видно, если вдруг покраснеет.

Светало… В свете медленно разгоравшихся софитов возникали недоумевающие, очень растерянные, лица прохожих… пардон, людей в студии. Звуковик, парочка осветителей, тетка с пудрой и кисточками, молодой человек с пиццей – как без него, это же блокбастер – они словно просыпались, серьезно вглядываясь в реальность. Судя по красной лампочке, кривоватый эфир продолжался, прильнувшие с той стороны экрана были на своих местах, слушали, бедолаги.

– Это всего лишь жизнь, не будьте столь серьезны, – посоветовал Тихон прильнувшим, – От серьезности в стране заводятся генералы. А про магнитный томограф я вам потом расскажу, я ж не договорил. Так что, похоже, до свидания.

Он неловко встал с дурацкого пуфика, и пошел домой, слегка трепеща от предстоящего разговора с ангелом-хранителем и товарищами. Они хоть и братья, но тоже себе на уме.

Идя улицами родного Сиреченска, он удивленно заметил, что в городе тоже светало, как в студии, несмотря на поздний вечерний час.

Конец книги про Тихона

Продолжение, возможно, будет

Постскриптум от автора: да, именно таким был подвиг Тихона, нарушившего величайшее табу всех времен. Именно благодаря простому жителю глубоко провинциального города Сиреченска, мы теперь можем свободно говорить об ангелах-хранителях, не боясь внутренней кары. Эта кара – самое неприятное, что есть в человеке. Есть кара – нет жизни, нет кары – жизнь расцветает. Если кто не понял, кара – это вроде чувства вины.

И наконец, автору приятно, что именно он решился довести до сведения благодарных горожан имя героя.

Да здравствует наш Сиреченск! Ура Тихону!

И слава Богу.

(с) Сергей Тихорадов 2021

Content

Сергей Тихорадов
Тихон

Вступление

Без любви

Годы

Отец Филип, бывший Филипп

Троица бездомного Тихона

Свобода больше силы

Дядя Архип

Вера

И вина…

Отцы и дяди

Суровая тайна реальности

Закиношье

Тайные медали отца Филипа

Губка Тихон

ДДД

Игра

Преданность Богу

Шах и прочее

Большие доделки дяди Архипа

Монетки

Прибамбасы отца Филипа

Папа

Как Тихон отказался от поисков справедливости

Группенфат

Моджахед

Куда податься бедной бомбе

Дорогая канифоль

Господь Бог

Фантик

Тупик имени «8 Марта»

День кобылы

Липа

Не обманывай себя

Как это было на самом деле

Казак в квадрате

Главный

Иногда

Зануды

Ночи и тачки

Тень тени

Слава