Лесина Екатерина

Близкие люди

Карина Демина

Коммуналка 2: Близкие люди

Данный текст был приобретен на портале Литнет (№25171628 31.08.2021). Литнет – новая эра литературы

Глава 1

Святослав пошел следом, потому как не понравилась ему идея оставлять диву наедине с Савожицкой. Пусть ведьма была старой и опытной, но при всем том она все же оставалась ведьмой. А с них станется голову заморочить.

– Не стоит, – сказала Аннушка, когда Святослав уже решился было открыть дверь. – Не надо мешать наставнице. Она… не повредит диве.

– Так уверены?

Она стояла у лестницы, опираясь на нее обеими руками, выгнувшись так, что будь Святослав менее опытным, подумал бы… нехорошо.

– Уверена, – Аннушка мурлыкнула и, намотав светлый локон на палец, потянула его, запрокинула голову, провела языком по губам. – Она давно… собиралась познакомиться. Все говорит, что ведьмы слабеть стали, потому как дивный народ почти истребили. А не станет их вовсе, то и мы исчезнем… и вы… и будет мир бессильным. Как в таком жить?

Она оттолкнулась от перил, выпрямляясь, принимая другую позу, тоже вполне себе определенного свойства. Интересно, многим уже голову задурила?

– А дети где? – поинтересовался Святослав.

– Дети? – в ведьминых очах, темных, что спелая вишня, мелькнула тень разочарования. Но не стоило надеяться, что Аннушка отступит. Ведьмы порой проявляли редкостное упрямство. Что ж… – Дети заняты… играют.

– Где?

– Там, – она указала вниз. – Они там… а мы здесь… только мы вдвоем.

Она подходила медленно, притом умудряясь покачивать бедрами, изгибаться, будто в танце. И стало жарко… так жарко, что Святослав позволил себе засмотреться на эту… ведьму.

Как ее еще назвать?

И она, почуяв близость добычи, растянула в улыбке полные губы.

– Мы ведь можем заняться чем-нибудь… интересным… например… поговорить, – голос ее сделался низок, и прорезалась в нем характерная хрипотца.

А тонкая ручка легла на плечо, примеряясь, как половчей обнять.

Святослав позволил.

Вот только вторую руку перехватил, поднес пальцы к губам. Ведьма засмеялась и… что ж, молодая, неопытная, учить ее и учить.

– Тебе что велено было? – спросил он, зацепившись за взгляд.

Вцепившись в него.

Продавив и дар, и разум. Он не пытался больше скрывать свою силу, но напротив, позволил ей раскрыться, сковать ведьму. Та дернулась было и…

– Тебе было велено за детьми приглядывать, так?

Он не позволил ей отпрянуть.

А вот руку с плеча убрал, так, что она почувствовала, каково это, когда собственное тело подчиняется чужой воле. И страх сменился паникой. И она закричала бы, позвала бы на помощь, если бы могла.

– А ты что? Мало того, что не в свои дела лезешь, так еще и ведьмины чары применяешь? Без моего, к слову, согласия.

Она только моргнула. И поняв, что позволено ей будет ответить, сказала:

– Я… нечаянно.

– Еще скажи, что не понимала, что делаешь, – Святослав ткнул в лоб. – Или не способна контролировать. Если не способна, не справляешься, тогда придется дар ограничить.

Ведьма побелела.

И не то чтобы ограничительные браслеты могли повредить. Не ведьме.

Не взрослой ведьме.

Скорее, дело в самом факте их применения.

– Н-е н-надо…

– Думаешь? – Святослав позволил себе толику сомнений. – А мне кажется, что надо. Что ты со своими играми… ведь играешь, так?

Она только моргнула.

И из левого глаза слезинка выкатилась. Надо же, какая упертая ведьма.

– Не подействует. А будешь и дальше выкобениваться, точно жалобу подам, – предупредил Святослав. – Ты же не думаешь о последствиях. О том, чем твои игры закончиться могут. Скольким уже головы задурила?

Молчание.

– Я спрашиваю…

– И я тоже, – присоединился к просьбе тихий вкрадчивый голос. – Ну-ка, Аннушка, мне казалось, в тебе побольше ума, чем у Ниночки…

– Они сами!

– Сколько? – Святослав слегка надавил, и ведьмочка застонала. Жалобно. Только вот не помогло. Сожаления она не испытывала, как и раскаяния, одно лишь раздражение и отнюдь не на себя, на Святослава, на наставницу, на всех вокруг.

– Я жду.

– Д-двое… они сами… они… смотрели… хотели… я просто…

– Семейные?

– Д-двое…

Святослав кивнул и покосился на Савожицкую, которая позволила себе быть наблюдателем. Сама она выглядела усталой и, пожалуй, разочарованной.

– Уже собрались уходить? – уточнила она, постукивая карандашом по раскрытой ладони. – Или еще не дошло?

– Д-да… об-бещал… жениться. Обещали.

Слезы на глазах высохли.

– И ты бы пошла замуж? – поинтересовалась Савожицкая. – Нет, спрошу иначе. Кто?

– Ам-мельянов. И Сухоцкий. Из народного театра.

– Театр… да… помню… Амельянов у нас из простых, слесарь шестого разряда. На редкость рукастый человек. С женой своей двадцать лет прожил. Сколько у него детей? Трое? Осталось, было-то больше, но война… зато внуки пошли. Будет тебе кого понянчить, когда замуж пойдешь.

– Я? – вот теперь ужас ведьмы был настоящим.

Кажется, перспектива выходить за упомянутого Амельянова ее нисколько не вдохновляла.

– А что ты думаешь? За дела и отвечать надобно. Вот думаешь, что супруга его просто слезою умоется? К слову, я ее знаю. Нина Харитоновна, между прочим, женщина серьезная. Партторг на заводе. Не подумала, нет? И стало быть, развод она мужу, конечно, даст… кто ж не даст, но сперва по партийной линии вызовет и его, и тебя, чтоб ты, стало быть, рассказала, почему это вздумала семью рушить. Между прочим, ячейка общества.

Аннушка сглотнула.

А Святослав подумал, что ничего-то о наказаниях не знает.

– С другой стороны у нас кто? Васечка Сухоцкий… конечно, помоложе будет. Ему всего-то двадцать шесть. И детей у него нет. Зато имеется парализованная матушка, за которой пока его жена приглядывает. Но ты же не станешь перекладывать эту работу на постороннюю женщину? Младшенькие опять же… у Васечки семеро братьев и сестер. Меньшому – пять. Ты же помнишь Николашечку? Очень… подвижный мальчик.

– Нет.

– Дорогая моя, о последствиях думать надо. И если еще историю про большую любовь примут, то твое вот баловство… прежде помнишь, что с ведьмами делали? И ведь не из-за проклятий. Проклятия, если подумать, это пустяки. А вот то, что творишь ты и тебе подобные дуры, людей злит. Мне же этого не нужно.

Она обошла застывшую Аннушку, которой Святослав вернул способность двигаться. Вот только та не смела. Съежилась.

– Так что выбор у тебя невелик. Или замуж за человека, которому ты голову заморочила, притом что замужем этим пробудешь лет этак десять, чтоб ни у кого и тени сомнений не возникло, что сделанное сделано из великой любви.

– Я… я больше не буду.

– Конечно, не будешь. Ты будешь мужем заниматься. Семьей. Сделаешь все, чтобы счастливы были.

– Или…

– Или браслеты. Но тогда все узнают, что ты, дорогая, оказалась одновременно и глупа, и неосторожна, а то и вовсе неспособна дар контролировать.

И знание это крепко помешает Аннушке занять более-менее приличное место в и без того запутанной ведьминской иерархии.

– Времени тебе до вечера… думай. Придумаешь, как выпутаться, чтобы все довольны остались, твое счастье. А нет… справку о беременности я тебе выправлю. Только, – губы Савожицкая растянулись. – И рожать придется, а то ведь вдруг да подумают, что обманываешь?

– Я…

– Вон пошла, – это прозвучало отстраненно и холодно. А ведьма повернулась к ученице спиной и сказала: – Прошу прощения, что вам пришлось возиться с нею. Говоря по правде, понадеялась на ее благоразумие. До сего момента Аннушка была на редкость благоразумна.

– Где Астра?

– Там, – она указала на коридор, но тотчас подхватила Святослава под руку. – Ей нужно время разобраться. Успокоиться. Поверьте, так будет лучше для всех.

И Святослав поверил.

– А мы пока с вами побеседуем.

– Мне нужно проверить, что с детьми.

– А что с ними? Тут они… – она прислушалась, махнула рукой и кивнула. – Тут… в моем месте силы без моего согласия ничего-то серьезного не случится.

– А приворот – это несерьезно, стало быть?

– Помилуйте, какой приворот. Так, мелкие девичьи пакости. Вот увидите, сообразит, как выпутаться.

– А если нет?

– Тогда замуж пойдет. Или браслеты. Но думаю, что замуж… напоет о большой любви, а там как-нибудь да справится.

– И вы не станете помогать?

– Зачем? Это тоже урок. Да и ни к чему мне дура. С такой-то силой дурость опасна. И для нее, и для меня, и для всех…

На всех ведьме было глубоко плевать. А вот факт, что глупышка, с собственной силой не справившаяся, и ее под удар подвести могла, дело иное. Партия, она ведь разбираться не станет, отчего так получилось.

Сперва внушение.

Потом выговор.

А там и места лишиться можно, не говоря уже о партбилете. Исключат за недоработки и недостаточный контроль, а то и вовсе на учет поставят, как потенциально чуждый элемент. Нет, этого Савожицкая не простит. И даже если выкрутится Аннушка, в чем Святослав тоже почти не сомневался, все одно не видать ей старшею не стать.

Не в этом городе.

Впрочем, мысли свои Святослав при себе оставил.

– Прошу, – Савожицкая открыла дверь. – Конечно, не кабинет, но поговорить можно. У вас ведь вопросы, верно?

Тесная комнатушка.

Пыльная.

С одной стороны стену затягивает полотнище, некогда алое, но выцветшее, пошедшее пятнами. С другой – плакаты наслаиваются этакой чешуей.

Старые.

«Ведьма! Вари зелье по ГОСТу!»

«Магию на службу крестьянам!»

«Огненная сила – заводам!»

Взгляд Святослава скользил по поблекшим фразам, которые когда-то да в душе отзывались, а теперь вот и рисунки эти, простые, схематические, и сами призывы казались излишне пафосными. Надо же…

– Прошу прощения, здесь мы обычно храним то, что не слишком нужно, но пока списать не выходит. Завхоз у нас весьма… дотошный, – ведьма осторожно опустилась на грубый табурет. – Подземной крови в нем четверть, вот и сказывается…

«Люди – не рабы! Равные права малым народам!»

«Долой драконье семя!»

И рисованный алый дракон корчится на пиках крошечных людишек. Даже здесь, на плакате, рисунок кажется нелепым, понятно, что дракон силен, что стоит ему дыхнуть пламенем, и людишек не станет.

– Вы храните это место, – Святослав прикоснулся к плакату, поняв вдруг, что показалось ему странным: отсутствие пыли. И на плакатах, и на мебели, включая огромное старое зеркало, перечеркнутое трещиной. – Зачем?

– Не знаю… может, чтобы помнить, как все было? – она не стала отнекиваться, уверять, что просто он, Святослав, все неверно понял.

– Мне казалось, что у ведьм и без того неплохая память.

– Неплохая, но… у тех, кто помнит тот мир. А нынешние… возьмите Аннушку. Ведь на самом деле неглупая девочка. Я бы с глупой связываться не стала. Нет. Она и умна… отличница. И комсомолка уже, хотя сами понимаете, что в ее возрасте не так просто решить вопрос. Но она сумела. И рекомендации мне принесла. Я и подумала, что, возможно, мне повезло… не представляете, до чего с ними сложно!

– Сочувствую.

«Выжжем драконью кровь дотла!»

Черно-белые и черно-красные цвета. Рисунки нарочито примитивные, но больше этот примитивизм не кажется пафосным.

– Ведьмы всегда были детьми природы. А какие в природе запреты? И приходится раз за разом напоминать, уговаривать, просить… а вот если бы помнили они, как было раньше, когда за любой оговор можно было печать на лоб получить.

Она потерла переносицу.

– Ваша матушка получила?

– Увы… соседка оговорила, будто бы матушка у нее мужа увести желает. А матушка замужем была. И сама выбрала. А мы, когда уж выбираем сами, то… ведьмы, конечно, страстные по натуре, но это в молодости. Потом уж страсть утихает, и ценить начинаем совсем иное. Вот… разбираться и не стали. Донос отправили в жандармерию, оттуда в суд. И получила… печать.

Савожицкая отвернулась к зеркалу.

– Я помню ее. Она была красивой женщиной. И там, где мы жили… днем люди нас сторонились, а ночью пробирались огородами, скреблись, просились помочь. А на следующее утро же вновь плевали вслед… Отец-то потом, после того как печать появилась, ушел… я его и не помню, мы уже потом, после родили. А он сказал, что приворожен был, хотя ни одна ведьма в здравом уме не станет.

– Так уж и не станет?

– В здравом уме, – уточнила Савожицкая. – Что за радость с замороченным человеком жить? Это сперва-то кажется, будто такая любовь настоящая, а потом-то понятно становится, что рядом с тобою и не человек даже, а… не важно.

Важно.

И, верно, имелся у нее неудачный опыт. Да только дела Святославу до этих вот тайн не было.

– Сестрица моя старшая от дара отказалась. Муженек настоял. Мол, или так, или не женюсь… скотина. Я ей говорила, что не нужно, что мир-то поменялся, что и клейма больше никому не ставят, только там, на деревне, многое по-прежнему осталось. Вот она добровольно и отреклась, отрезала… и чем все закончилось?

Как Святослав предполагал, ничем хорошим.

– Ниночка слабосилком появилась. Но хоть появилась. Кроме Ниночки-то… она старалась, мальчика родить хотела, да не смогла. Сошла в могилу, а этот… скот женился, почитай, сразу. Негоже мужчине одному быть. Я Ниночку к себе и забрала, да… у меня-то иное, занималась по молодости всяким… непотребным, вот и стала пустоцветом.

– Мертвое ведьмовство? – осторожно предположил Святослав.

«Магия – людям!»

Рисованные люди стояли, взявшись за руки и подняв эти руки над головой, а еще выше над ними переливалась алым рисованная же корона огня, должно быть, зримо воплощавшая магию.

– Оно самое, – щека Савожицкая дернулась. – Молодая была… ушла из дома сразу после Иринкиной свадьбы, когда заметила, что благоверный ее на меня поглядывает. Поняла, чем оно рано или поздно закончится. Тогда-то, пожалуй, впервые силу и использовала… мы же крестьянами числились, беспаспортными были. Вот я нашего участкового и окрутила, чтобы он мой паспорт у председателя колхоза забрал. Правда, пришлось рассчитываться, он-то тоже мужик опытный, а я что? Пятнадцать лет и слабосилок… в паспорте-то другой возраст указали, чтоб, значит, взрослой числилась. Ну да на него зла не держу, сговорились, почитай, по-доброму. Он и с документами помог, и денег с собой дал, три рубля, чтоб пешком не шла. И совет поступать на курсы.

«Долой клеймо! Свободу ведьмам!»

«Советская ведьма не враг народу, но служит ему!»

«Покупайте зелья в Госснабведьмторге».

– Я прислушалась, хотя… время было все одно смутное, – она провела ладонью по неровной поверхности бумаги. – Пришлось… выживать. И не только мне. Все это красиво на словах, но словами людей не переломишь. Сколько всего я выслушала…

Рисованная ведьма счастливо улыбалась, протягивая руку с зажатой в ней колбой, от которой исходил свет. Выглядело, говоря по правде, пугающе. Но куда менее пугающе, чем черная фигура мага, протянувшего руки к полю, и даже яркая ядовитая зелень пробивающихся ростков – на пшеницу они походили менее всего – не умаляла общего пугающего впечатления.

– В городе я и поняла, что слабосилок. Я-то думала, что развернусь, а вышло… пришлось подрабатывать и не всегда законно. Одного раза и попалась. И… – она тихонько вздохнула, коснулась белой шеи, на которой вдруг проступило едва заметное пятнышко. Ожог? Тот, который ни одно зелье не сведет. – И остаться бы мне вовсе без головы, но снова повезло… заступился за меня один человек, со связями, а взамен попросил, чтобы один ритуал провела.

– Запретный?

«Одаренный! Силой и знанием крепи обороноспособность страны! Враг не дремлет!»

– Само собой. Если бы не запретный, он нашел бы кого более умелого.

Глава 2

– И чего он хотел?

Вопрос пустой, но ей нужно, чтобы кто-то его задал. Когда спрашивают, говорить легче.

– Помощи… его ребенок был болен. Настолько, что и дивы отступились, сказав, что тело уже мертво, что держать в нем душу и дальше – преступление. Тот человек не был плохим. Одиноким. Запутавшимся. Но не плохим. Должно быть, потому я и согласилась, что… я была молодой и не знала, насколько опасной может быть жалость. А мне стало жаль и его, потерявшего в этом новом мире все, и себя. Может, я даже слегка влюбилась. Может, меня влюбили, посчитав, что будет лучше, если обряд исполнит женщина, которая не просто обязана чем-то… сейчас, оглядываясь, мне сложно сказать, что и вправду было первично.

– Сколько было ребенку?

– Не знаю. Я… не думаю, что он ребенок, в том смысле, что маленький, – она потерла раскрытой ладонью лоб. – Тот мужчина… тогда он мне казался старым. Не настолько, чтобы не влюбиться, но… сейчас я понимаю, что ему было за тридцать. Да и маг. Вы медленней живете. Так что он вполне мог иметь взрослого сына. Или дочь.

– То есть, вы ребенка не видели?

– Нет. В этом не было нужды. Он принес кровь и волосы.

– Светлые? Темные?

– Русые. Но… нет, не темные. Да, пожалуй, русые. Мне не позволено было прикоснуться. Он сказал, что я должна лишь провести обряд. Он сам расчертил поляну. Думаю, он был одаренным и весьма неслабым, но у вас сила иная, она не способна обратиться к той, к мертвой стороне. А наша… на беду с жизнью связана. Мне только и надо было, что прочесть заклятье.

«Проверяйте ваших детей! Одаренный ребенок – счастье в семье!»

И улыбающаяся мать поднимает к небу младенца, от которого вновь же исходит свет. А сама она чем-то похожа на ведьму из соседнего плаката.

– И вы согласились?

И вновь же, очевидно, что согласилась она, иначе не отвела бы взгляда. Но Святославу необходимо подтверждение, и Савожицкая подтверждает.

– Да, – она сказала это, найдя в себе силы посмотреть в глаза. А ведь могла бы не признаваться. Срока давности за подобное нет, как и оправданий. Слишком серьезно все, слишком… опасно.

– Жертвы?

– Он сам… я же говорю, я была проводником и только.

– И кто…

– Он, – ведьма криво усмехнулась. – Он был хорошим человеком. Наверное. И не смог иначе. Я… начала ритуал. Он стоял. Смотрел. Слушал. Он был в центре… я… честно, в тот момент мне в голову не пришло, что это странно, начинать ритуал без жертвы. Я только и думала, что не хочу никого убивать. Он сказал, что и не придется, что у него есть камни… драконьи камни и драконья кровь. Этого хватит, чтобы получилось. Я и поверила. Я… все-таки о мертвом ведьмовстве я только там и услышала. Это уже потом стала разбираться со всем… тогда же…

Она провела ладонями по лицу, стирая прежнее слегка надменное выражение. И Святослав увидел перед собой просто уставшую женщину с некрасивым лицом.

– С самого начала все пошло не так. Сила… обычно она отзывается легко, идет, подчиняется, и надо лишь направить ее. А тут было ощущение, что мне приходится тянуть нечто невероятно тяжелое, да еще и темное, дурное. И хотелось бросить, но он сказал, что если я брошу, то мне не жить. И я поверила. Ритуал, коли начался, должен быть завершен. И я сосредоточилась, чтобы не выпустить это. И не впустить в себя. Тогда-то я и начала понимать, что запреты порой нужны.

Судорожный вздох сотряс худое тело.

– А когда сил моих почти не осталось, он подошел ко мне, взял нож, просто вытащил… я уже и пошевелиться не могла. Он же сказал, помню это, вот как сейчас, сказал… прости, но у меня выхода нет другого… и себя по горлу. Резко так… – Савожицкая содрогнулась.

Святослав же стиснул зубы.

Добровольная жертва?

Что писали про добровольные жертвы? Мало, ибо мертвое ведьмовство, запрещенное при драконах, и новая власть не одобрила. А потому и все, что с ним связано, так и осталось тайной. Но, верно, не всякую тайну сберечь можно.

– Когда я очнулась, он был уже мертв. Я… мы… лежали оба, на земле. В крови. В… тот листок, который у него остался, с заклятьем и описанием обряда, я сожгла. Прямо там и сожгла. И ушла. Мне было плохо… так плохо… помню, думала, что сама умру. И даже радовалась этому.

– Но выжили.

– Выжила… меня нашла ведьма, из числа старых. Как уж ругала… в жизни никто так не ругал. А потом и объяснила, что я наделала.

– И что же?

– Мертвому не место среди живых. Да, душа останется, но… болеет ведь не только тело. Это как… вот бывает, что просто царапина, о ней забыть бы и все, но пройдет день-другой, и эта царапина загноится, а там гной и внутрь перейдет, разнесется по крови. Так и с душой. Кем бы ни был тот, кого силой задержали среди живых, но рано или поздно он обратится в тварь. И тварь эта уже не сохранит в себе ничего-то человеческого. Нет, память останется с нею, знания. Тело, которое не стареет, не болеет и вовсе никогда-то не умрет, но в теле этом не будет души.

Перспектива вырисовывалась в крайней степени невеселая.

– Она пыталась найти… они все, полным кругом… были среди них и те, кто говорил, что не след меня вытаскивать, что, раз виновата, то и уйти должна. Но Агриппина крепко своих ведьм держала. И всем-то выговорила тогда, помню, что развели вольницу, позабыли, каково это под вечным страхом жить, разбежались и наплевали на долг свой. Что таких как я, молодых и глупых, хватает. И не дело это, когда учить их некому. Вот и… круг со мною силой поделился. Выходили. Но… заплатить все одно пришлось.

Она положила ладонь на живот.

– А тот ребенок…

– Не нашли, – ведьма покачала головой. – Искали хорошо. Агриппина всех вызвала, до кого дотянулась только… мелкою гребеночкой по городу прошлись, едва ли не каждого человека проверили.

Святослав поверил.

– Он ведь не просто так живет. Он мир меняет. Там, где асверы свои лаборатории ставили… тоже нашли, с чем связываться, – Савожицкую перекосило. – Мир переменился. Перекроился. И не скоро еще станет таким, как прежде. Потому и закрыли эти земли. И если ума хватит, то в ближайшую сотню лет не откроют. Да…

– Почему вы не уехали? Обряд ведь здесь проводили?

– Да, – она покачнулась и табурет застонал. – Думаю, вы знаете, где…

– Пустошь на берегу?

– Она самая. Тогда еще дом стоял, но его сожгли, развалили. А не уехала… не могу. Часть меня осталась к этому берегу привязана. И к дому. И…

Святослав почувствовал себя идиотом.

– Ингвар ваш след взял, верно?

– Да.

– И зачем вы туда ходили?

– Я каждый месяц бываю. Сколько живу… приглядываю. Он ведь тоже не свободен, неживой и немертвый. Пусть свободнее меня, уйти способен, да только и не вернуться, когда сила иссякнет, не сможет. Первый раз он перед самой войной появился.

Она провела руками по плечам, будто вдруг холодно стало ей.

– Я… тогда уже почти поверила, что времени прошло изрядно, что сгинул он… наивная. Убить неживое сложно, поскольку оно уже мертво. В ту ночь мне вновь стало дурно, как никогда прежде. Я сперва даже решила, что прокляли… были тут… проблемы. Но потом, под утро уже, когда отпускать стало, когда боль почти стихла, я сообразила, что к чему. Бросилась к берегу, да поздно.

– Что нашли?

– В том и дело, что ничего. Поляну. Следы костерка, да и только. Ни крови, ни… лишь ощущение, что обряд проведен был, но какой? Я, конечно, искала… книги, записи… слухи даже собирала, пытаясь понять, что за обряд-то был мною проведен и сейчас тоже, но нет… слишком уж опасная тема. Если что и имелось, то не здесь.

Савожицкая покачала головой.

– Тоже искать стала… не только я неладное ощутила, но и те из старых, кто еще жив был. Агриппина тогда только-только отошла, назвала меня наследницей, будто я просила. Я говорила ей, что где мне старшей быть после такого? А она ответила, что только мне и быть, что я на своей шкуре прочувствовала, каково это… и чем платить тоже прочувствовала. Вот и буду блюсти порядок лучше, чем кто бы то ни было.

И верно оказалась права, если в этом городе на ведьм жалоб почти и не поступало.

– Искали мы хорошо, но… нашли лишь мертвую ведьмочку, да не там, на поляне, на пустыре за городом лежала. Не из наших, – она покусала бледные губы. – Приезжая. Думаю, он ее нашел и уговорил помочь. Заморочил голову, а там и выпил досуха. Думаю, что даже она не первая, что чем-то он кормился. Ведьминская же сила для того весьма даже подходит.

– Дальше, – велел Святослав.

– Дальше… а дальше началась война. И стало не до того. Ведьмы в первую волну мобилизации попали, как и вообще одаренные.

Она повернулась к плакату относительно новому, не растерявшему красок. И уставилась на него немигающим ненавидящим взглядом.

– Многих забрали. Меня… оставили. Велели организовать приюты, помогать иммиграции. В тылу тоже хватало работы. Но я бы пошла… у меня ученицы имелись, хорошие девочки… я бы вместо них пошла. И готова была…

Не взяли.

Мобилизация мобилизацией, но сил у Савожицкой было и вправду немного, а вот опыта и авторитета аккурат хватило бы, чтобы за городом приглядеть.

И справилась.

– Пару недель тому мне стало дурно… не так, как в тот раз, просто ощущение такое, будто… просыпаешься, а все серым серо. И шевелиться не хочется, и ничего-то не хочется, даже дышать. Я и перестала. И почти задохнулась, а когда тело само стало дышать, то почувствовала глубочайшее разочарование. И зависть. К себе. Тогда-то и поняла, что мое проклятие вернулось.

– Но никому не сказали?

– А кому? В милицию отправиться с заявлением на саму себя? Чтобы и меня под суд, и всех моих девочек? Ведьм тоже не так много осталось… прежде на учете пять тысяч триста стояли, и только в этом городишке, а после войны… их ведь вырезали, и не только. Асверы за одаренными охотились, а уж коли к ним попал, то назад не вернешься. У людей еще шанс был, а вот если хоть каплю силы увидят, то…

Святослав склонил голову, заставляя себя дышать.

– Помочь? – предложила ведьма.

– Нет.

– Плен?

– Зачистка… по лагерям экспериментальным… когда поняли, что там… блокировали и вызвали наших, кто уцелел. В срочном порядке. Пытались понять, кто еще… в разуме.

Ведьма кивнула.

– Приходи ко мне, когда все закончится. Не всякую память сохранять надо, а сам не избавишься.

– Не уверен, что мне вовсе можно избавляться.

– Избавляться, пожалуй, что нет, но вот приглушить, спрятать я помогу. И пережить тоже. Ведьмы, особенно молодые, горячи, оттого часто попадались. Кого вывозили из оккупационной зоны, кого отлавливали, кого… находились дурочки, которые верили листовкам, сами уходили, думали, что там, при асверском порядке, когда одаренные над всеми стоят, им заживется счастливо.

Святослав отвернулся к зеркалу. Плохая идея. На него смотрел страшный человек со взъерошенными волосами, осунувшимся зеленоватым лицом, за спиной которого мерещились тени.

И если прислушаться, можно будет услышать шепот.

Голоса.

Тех, кто уже не человек, но еще и не нежить. Пока не нежить, пусть процесс и запущен.

– Сейчас ведьм осталось чуть более трех сотен, большею частью слабенькие, но хоть что-то. Я приглядываю, ищу… кружки эти вот открыла, чтоб дети шли. Вдруг да повезет наткнуться. Мы и по школам ходим, по садам, но тоже… ведьм до сих пор боятся. Порой детей даже прячут, чтоб не приведите боги дар не открылся. Не понимают, что ему, запертому, плохо. И человеку тоже. За тот год мы таких, спрятанных, восемнадцать выявили. Две даже весьма одаренные.

– Вроде Аннушки? – не удержался Святослав.

– Вроде… ведьмина натура, что поделаешь. Так вот… я ощутила дурноту, которая то проходила, то возвращалась, и поняла, что он здесь. И что я должна его остановить. Но как? Я пыталась сама… потому и пошла к… нашему месту, но там ничего, только Осляпкин наш опять тещу звал. Странно даже, как он вовсе это место отыскал, я закрыла его от людей.

…теперь понятно, отчего развалины развалинами остались, отчего не нашлось желающих занять освободившееся и весьма себе удобное местечко близ реки.

– Ничего серьезного, просто пелена. Обычный человек и не почувствует.

Святослав кивнул.

Так и есть, и необычный не почувствовал.

– Своих я тоже предупредила, но… понимаете, ощущение такое, что он не просто вернулся, что он не один… та молоденькая ведьмочка… раньше особо учета не было. Да, положено было регистрироваться, а там уже уговаривали на курсы пойти. И кто откажется? Никто и не отказывался. Такой шанс из деревни уехать, а там и работа чистая, и положение. И уважать нас стали потихоньку.

Савожицкая поднялась.

– Сам он обряд совершить не способен. Выпить жертву досуха – это да, но вот чтобы так… как сейчас… я ждала на том месте, поставила… петлю. Если бы кто там умер, я бы услышала.

Умер.

Только не там.

Вот ведь, одно к одному складывается.

– Я думаю, что он нашел кого-то. Вот такую молоденькую глупышку, как Анна… хотя… она не глупая, просто самоуверенная. Все-то они, почти взрослые, думают, будто бы умнее, будто бы лучше прочих знают жизнь. И что страхи наши пустое, что если потихоньку запрет нарушить, никто и не узнает, и вреда-то не будет… да и не думают они о вреде. Ведьмина кровь кипит, особенно весною. Вот он и… нашел, заморочил, уговорил помогать.

Как ни странно, это походило на правду.

– А вчера исчезла Варварушка.

– Это кто?

– Еще одна моя ученица. Хорошая девочка, но как ведьма – слабенькая. Да и не любила она к дару прибегать, но старательная, аккуратная, а главное разумная. Документацию вела. Отчеты писала. Заявки составляла. Никогда-то с нею проблем особых не было, а тут вдруг взяла и ушла. Письмо написала, что к бабушке уезжает.

– Может, действительно к бабушке?

– Бабушка Варвару еще когда дар только-только открылся, прокляла. Из дому вышвырнула. Та топиться хотела, но… благо, мы за девочками приглядываем. Отогрели. Пристроили. Младший секретарь райкома. И на работе ее ценили. Место в общежитии выделили. Она очень этим дорожила. А тут вдруг взяла и… он это.

Савожицкая подошла близко, и оказалось, что женщина эта невысока.

– Я ее пыталась отыскать. В том числе и плат на крови рисовала, только без толку. Закрылась. Или закрыли… у самой Варвары силенок не хватило бы.

Святослав подавил желание высказаться.

– Я понимаю, что виновата… а еще… Варварушка была осторожной девочкой. И к мужчинам относилась… с некоторым предубеждением.

– А к женщинам?

– Она не из тех. Она… просто ей в жизни очень сильно не везло, поэтому… у нее и подруг-то не было. Но она не подпустила бы близко чужака. Во всяком случае, не сразу. А поскольку она все время, считай, на виду, то… искать надо среди наших. Ей самой с ним познакомиться точно негде.

Глава 3

Леса бывают разные.

Светлые березовые с дрожащею листвой и пушистым подлеском, из которого поднимаются тонкие хлыстины молодых деревьев. Их кора бела, и сам лес полон солнца.

Сосновые, что пахнут живицей, а под ноги стелют ковры из мхов и хвои.

Дубовые, тяжелые и мрачные. Эти выставляют щиты из листьев, заслоняясь от солнца. И то отступает, а потому в дубравах даже в самый ясный день сумрачно, прохладно.

Этот лес был ненастоящим.

Астра точно это знала.

Этот лес существовал лишь в ее голове, потому что не бывает таких вот деревьев, огромных, уходящих куда-то в небо и сквозь небо, со стволами, будто из серебра отлитыми. Вот только металл холоден, а деревья были живыми.

Астра чувствовала исходящее от них тепло.

И…

Она провела ладонью по траве. Тончайшие стебельки скользили по коже, ласкаясь. Пахло медом, летом и земляникой. Вверху медленно плыли облака, пробираясь сквозь частокол серебряных вершин. И было так… хорошо.

Настолько хорошо, что и шевелиться не хотелось, но хотелось остаться здесь навсегда.

Астра поднялась.

Огляделась.

И засмеялась, потому что лес ведь ненастоящий. Он есть, но… где-то там, на изнанке мира, а то и вовсе исключительно в ее воображении. Надо же, какая удивительная у нее фантазия. Лес обиженно зашелестел, зазвенел листвой. И рожденный им ветерок окутал Астру покрывалом золотых искр.

Она вдохнула их.

И выдохнула.

Коснулась ближайшего дерева, замерла, прислушиваясь к тому, как тяжело стучит где-то там, под корой, сердце.

– Здравствуй, – сказала Астра, потому что не сказать этого было невозможно. И пусть лес вымышленный, но… она дома.

Здесь.

И уходить не хочется.

– Когда-нибудь я вернусь, да? – спросила она, пусть и знала, что ответа не получит. – Ты тот самый дом, куда все возвращаются и отдыхают от мира. Правда?

Деревья закачались, и почудилось, что они говорят.

– Я помню, мне рассказывали… теперь уже помню.

…всем детям читают сказки на ночь. И Астра не исключение. Правда, книги не было, но была матушка и ее рассказы, тихий голос, истории о мире, существовавшем в незапамятные времена, еще когда не было ни людей, ни даже драконов.

– И выходит, что все это правда, да?

Искры кружились, подлетали, касались щек.

– Правда… конечно… и поэтому мама говорила, что бояться не надо, что… дорога домой внутри, а я выходит, просто забыла ее. И значит, действительно бояться не надо.

Она замолчала.

– Мама вернулась, да? И отец? И другие…

Астра огляделась. Лес был бесконечен, а деревья походили друг на друга, будто были одним деревом, отраженным множеством зеркал.

– И наверное, сложнее всего не уйти сразу? Может… поэтому у меня и не получалось? – она дошла до следующего. И еще до одного. Искры не отставали. – А если получилось, выходит, я все-таки настоящая дива, так? Настоящая… и если захочу, то останусь здесь. А там? Там… тело, которое просто тело…

Ветер загудел.

Или это деревья заговорили наперебой, кто-то сердито, возмущенно, мол, выдумала глупость… и слышалось в шуме их:

– Рано, рано, рано…

– Я знаю, – Астра запрокинула голову и зажмурилась, до того ярким слепящим было солнце. – Я не собираюсь здесь оставаться. Не сейчас. Наверное, если бы раньше… тогда, когда я одна была. Или потом… я бы не удержалась. А теперь я не могу.

И голос леса изменился, теперь он был ласков, будто утешал.

– У меня Розочка. И вообще… я начинаю думать, что… все не совсем так, как я представляла. Понимаете? Мне казалось, что все вокруг меня ненавидят, потому что я дива.

Лес вздохнул.

– Но ведь это не так, да? Я дива… а Ингвар двуипостасный. Или ведьмы вот еще… они правы, люди разные. И плохие, и хорошие. Всякие.

Качнулись вершины.

– Можно, я просто буду приходить сюда? Я сумею? Или без ведьмы не получится?

Получится.

Теперь Астра точно знала, что, когда бы ни возникло у нее желание, она вернется. И лес примет. Спрячет. Даст защиту. А потом, однажды, когда ей не захочется возвращаться, и место. До тех пор, пока у нее не появится обратное желание…

– Спасибо, – сказала она, осторожно погладив теплую кору. И сделала вдох. – Мне пора… я помочь обещала. Вы ведь знаете, что там творится? Мертвым не место среди живых.

Лес просто исчез.

Астра закрыла глаза, а открыв, обнаружила, что сидит на старом ковре, местами протертом до дыр. Но дыры не делали его хуже, напротив, они уже сроднились с ковром, став частью сложного его узора. Астра коснулась щек, убеждаясь, что те мокры от слез.

Глаза щипало.

Нос опух.

И дивам положено оставаться прекрасными, это она слышала, как и то, что дивы вообще не плачут, но больше Астра слухам не верила.

Плачут.

Еще как. И сопли у них текут, вот прямо обыкновенные, некрасивые, от которых кончик носа краснеет, да и прочей красоты убавляется. Носом Астра шмыгнула и, убедившись, что в комнате ведьмы никого-то больше нет, вытерла этот нос рукавом.

А ведь учила Серафима Казимировна платком пользоваться. Но платок в пальто остался, а пальто – на вешалке, до которой еще бы добраться. И Астра решила, что добираться надо, поскольку сопли продолжали течь, а рукава все-таки не казенные. Да и стирать платок всяко легче, чем платье.

Голова слегка кружилась.

И поэтому Астра решила добираться на четвереньках.

– Какая, однако, глупость, – проворчала она самой себе. – Я взрослая серьезная женщина, а ползаю тут…

Но вставать было страшновато. Чувствовалось, что где бы ни была душа, тело к ее отсутствию отнеслось без должного понимания. А потому координация оставляла желать лучшего. Едва не запутавшись в руках, Астра тихонько хихикнула.

Взрослая.

Серьезная… видел бы кто… к счастью никто не видел, и до вешалки она добралась. Запрокинула голову, пытаясь понять, сумеет ли до пальто дотянуться, эту самую вешалку не опрокинув. Или все-таки на помощь позвать?

А вот интересно, почему Серафима Казимировна ей этот путь не показала?

Не знала?

Сомнительно. Похоже, что знала она куда больше, чем показывала.

Побоялась, что Астра не устоит перед искушением? Это куда как вероятнее. И потому, верно, зная, чем закончится роман с Эльдаром, ему не препятствовала. Не будь Розочки…

– Все-таки я дура, – почему-то сейчас очень хотелось говорить вслух. Получалось, что она, Астра, будто с кем-то другим беседует. А ведь никогда-то прежде ее на разговоры с кем-то не тянуло. – Точно дура… и слабохарактерная. Я бы ушла сразу же.

Она вздохнула и, вцепившись в гладкую стойку, поднялась.

– Так-то лучше, – Астра облизала пересохшие губы. – Определенно… Или дело в том, что она просто не находила пути? Она ведьмой была, конечно, но ведьмам там не место. Ведьмы… да, ведьмы слышат мир, но не видят. А дивы, получается, видят? Как все запутано.

Астра пожаловалась пальто, которое висело тихонько и в проблемы мироздания влезть не пыталось.

– Но я разберусь.

Прозвучало донельзя грозно.

– Только попью чего-нибудь и сопли вытру. А потом сразу и разберусь, – она вытащила скомканный носовой платок и от души высморкалась. И ведь даже почти изящно получилось, да… а попить… надо ведьму найти, потому как в ведьмином кабинете без ее дозволения лучше ничего-то не пить.

Впрочем, искать не пришлось.

В дверь осторожно постучали, и Астра сказала:

– Заходите.

Ведьма и зашла.

– Чай? – предложила она. – Как самочувствие?

– Отлично, – Астра улыбнулась и попыталась отпустить вешалку, но почувствовала, что предательское тело еще не настолько готово ко встрече с реальным миром, чтобы оставаться без опоры. Астра икнула. – Извините.

– Случается.

А маг, который глядел так хмуро, будто Астра у него кошелек сперла или во всяком случае собиралась спереть, подошел и плечо подставил.

Хорошо.

Опираться на мага куда удобнее, чем на вешалку. Да и горячий он, просто-таки раскаленный от плохо сдерживаемой злости. И злится, что характерно, не на Астру.

Правильно.

Зачем на нее злиться?

– Я будто пьяная, – наконец, ей удалось подобрать правильное слово. А еще она злость забрала. Немного. Уж больно горячей та выглядела, а между тем в комнате прохладно. Маг возражать не стал, поглядел так искоса и потянул Астру к старенькому диванчику, что с трудом, но втиснулся меж пары шкафов. – Это… что-то с энергетическими потоками. Стабилизируется и пройдет.

Ей сунули в руку стакан с водой.

И Астра выпила.

И когда стакан с водой сменился кружкой ведьминого отвара, тоже выпила. Отвар оказался одновременно и сладким, и горьким, в общем, всецело замечательным. Астру же переполняла сила. И сила эта требовала выхода, желательно, немедленного.

– Я тебя полечу, – сказала она магу и, схватив за руку, дернула. – Садись. Мне срочно нужно кого-нибудь полечить…

– Может, лучше генерала?

Вот почему на нее глядят так, скептически. И генералов каких-то подсунуть пытаются. Зачем Астре генерал? Что она с ним делать станет? Нет, генералы ей не нужны, ей и мага довольно. Он вот пряники носит. А мужчина, понимающий, что женщине иногда для счастья именно пряника и не хватает, это ценно.

Наверное, Астра ляпнула это вслух, иначе почему маг покраснел?

Или ему жарко?

Жар Астра уберет… но стоит ли лечить в таком состоянии? Стоит. Это состояние, кажется, прямое следствие избытка силы. И выходит, что… потом, все потом. У нее пальцы дрожали от нетерпения, от желания скорее исправить все неправильности в сидящем перед нею человеке.

И в глаза ему смотреть вовсе даже не обязательно.

И то, что взгляд не отводит… пусть не отводит.

Водит-хороводит.

– Я, пожалуй, пойду проверю, как там дети, – Савожицкая тихонько вышла и дверь закрыла, что характерно, на замок. Пусть дверь не зачарованная, но… и почему у самой Астры щеки красные, будто она не лечит, а… а чего-то не то делает.

Точно красные.

И горят.

Сила это выхода требует. Астра зачерпнула больше, чем удержать способна. Душа, может, дорогу в заповедный лес отыскала, а вот тело прежним осталось, слабеньким.

Ничего.

– Сиди смирно, – велела она, хотя маг даже не пытался шевелиться. Застыл, уставился на нее светлыми своими глазами. И все одно хмурится.

Что он все время хмурится?

Астра коснулась пальцем лба.

– Больно? – уточнила она на всякий случай, потому что молчание стало совершенно невыносимым.

– Нет.

– Будет.

– Знаю, – он почему-то улыбнулся, хотя вот Астра серьезно предупреждала.

А он улыбается.

– Рубашку сними, – Астра сказала это серьезно, а улыбка мага стала еще шире, хотя еще недавно казалось, что шире-то уже некуда. – И спиной повернись.

И… спина у него гладкая.

То есть, не сама спина, на ней, как и положено, позвоночник проступает, ребра, а вот кожа гладкая-гладкая, как камень, водой отполированный.

– Я постараюсь осторожно, – пальцы просто-напросто сводило от избытка силы. – Но… править много что нужно.

…легкие.

Структура их нарушена. И фиброз начался, особенно в левом, где множественные каверны почти полностью известковались. С кавернами Астра ничего-то сделать не может, а вот ткань изменить она попробует. Никогда бы раньше не рискнула, а теперь она знает, как правильно.

Осторожно.

Без лишней спешки. Сдерживая силу. Пожалуй, именно это сложнее всего – силу сдерживать, которая готова хлынуть в тело исцеляющим потоком. Вот только пациент подобного не переживет.

А он пациент.

И смотреть надо, как на пациента. Астра же видит перед собой загоревшую шею, и плечи тоже загоревшие, но чуть меньше. На них светлый след от майки, и тянет провести когтем по краешку.

Или вот надавить на торчащий позвонок.

Или…

Он закашлялся и попытался подняться, но Астра не разрешила.

– Восстановление – это не всегда приятно, – собственный голос показался совершенно омерзительным. А Святослав кивнул.

Имя у него теплое.

И сам он.

Маг.

Человек. Большей частью, хотя чувствуется та самая опасная огненная кровь. Но пламени слишком мало, чтобы человека сожгло.

Хорошо.

– Потерпи, – попросила она. – Если хочешь, я в сон погружу.

– Не надо, – говорить ему было сложно. – Расскажи.

– О чем?

– Не знаю. О чем тебе самой захочется.

Странная просьба. Ему и вправду интересно? А самой Астре? Она никогда-то толком с людьми не говорила. Разве что с Серафимой Казимировной. Или вот с Эльдаром, который готов был слушать, но теперь об этом вспоминать неприятно. И не получится ли так, что этот маг тоже… обманет?

Выслушает.

Запомнит.

И сделает что-то…

– Однажды Серафима Казимировна принесла мне туфельки. У меня была обувь, ты не подумай. Бабушка никогда не позволяла нам голодать или вот мерзнуть… ведьма же. И обо мне заботилась. Как умела. Я же… я злилась сначала. И на нее, и на всех. И еще боялась. Все время боялась и злилась, и всегда то одного было больше, то другого…

Ткани отзываются, что хорошо. Еще пару лет и процесс стал бы необратим. А может и раньше. Никогда не угадаешь.

Святослав побледнел.

И на шее проступили капли испарины. Можно, конечно, изменить болевой порог, но… Астра не была уверена, что у нее получится так, как надо.

И что потом она сумеет вернуть все на место.

– Первый год я и из комнаты выходила только с нею или когда в квартире никого не было. Однажды два часа маялась, хотела в туалет, но Калерия на кухне закатки ставила. Тогда, кажется, я впервые и выглянула… но не о том. Она принесла туфельки. Темно-зеленые, из гладкой кожи, еще и с бантиками. Такими вот крохотными, – Астра показала, насколько крохотными были те банты. – И платье к ним. Шерстяное. В клеточку. Оно было широким. Мне все платья были широкими, и порой их даже не ушивали. Зимой и удобнее, когда широко, можно под низ кофту натянуть или платок теплый намотать.

…раны затягивались.

Еще несколько дней уйдет на восстановление слизистой. Нужно будет попросить Савожицкую, чтобы легочный сбор составила, с отхаркивающим. Корень солодки подойдет или вот фиалка, но кашель будет сильным, пока легкие не очистятся.

– А тут… она сказала, что мне в школу пора, что война войной, но аттестат нужен. И в школу следует идти красивой. И меня эта мысль захватила. Я ведь никогда-то в школе не была. Сперва дома училась, с мамой. Потом… в приюте я болела постоянно. Война опять же…

Астра замолчала.

– Не приняли? – надсаженным голосом поинтересовался Святослав.

– Отчего же… приняли. В школу. В классе… я собиралась. Не только я… Калерия… принесла сумку. Сама сшила. И тетради нашли. Почти чистые. Перья опять же. Чернильницу…

Астра замолчала.

…больно было.

Было не просто больно, вернулось то поганое ощущение, словно внутри Святослава костер развели. И теперь он медленно жарился на этом вот костре чужой силы. Подмывало даже встать, отказаться от этакой помощи, честно сказать, что он не выдержит.

Что лучше сдохнуть…

Не лучше.

А пальцы, поглаживавшие шею, как-то так, совершенно небрежно, будто привычно было им чужие шеи гладить, замерли вдруг.

– Я надеялась… не знаю, на что надеялась, – не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, как дива нервно пожимает плечами. – Я сразу поняла, насколько чужая им. И… там собрали всех. Разные дети. Разного возраста. Некоторые даже совсем и не дети… были те, кто курил. И смеялся. И… читать не умел. Я умела и хорошо.

Пальцы сместились чуть ниже, делясь со Святославом силой, от чего он с превеликим удовольствием отказался бы.

– Я знала историю. И географию. И оказалось вдруг, что я, если не самая умная, то… почти. К тому же дива. Серафима Казимировна просила меня быть проще, но я не понимала. Как это? Я не могу перестать быть дивой по своему желанию. И не могу притворяться, что чего-то не знаю, если знаю. Притворяться вообще очень сложно. Не понимаю, как люди с этим справляются.

– У них опыт.

– Да…

Она замолчала, и молчание это было болезненным.

– А туфельки?

– Туфельки? – Астра, кажется, удивилась вопросу. – Туфельки были хорошими. Я их всю осень носила, и потом еще весной. И летом пыталась, но нога слишком уж выросла. Они целые. Лежат. Розочке будут, когда подрастет.

Она снова замолчала, но на сей раз ненадолго.

– Мне кажется, что Розочка другая. Она… умеет ладить. И в школе ее примут. Наверное. Надеюсь.

– Примут, – пообещал Святослав, хотя тоже не мог знать наверняка.

И она поняла.

Повторила эхом:

– Примут.

И посерьезнев, добавила:

– Пока закончу, но завтра займусь остальным. Вы ведь…

– Ты.

– Хорошо, – спорить дива не стала. – Ты хотел, чтобы я посмотрела других людей.

– И не только людей… скоро соберутся ведьмы, – расставаться с ее руками категорически не хотелось, но Святослав подавил приступ кашля и поднялся. – Нужно посмотреть, не совершала ли какая-нибудь из них обрядов, которые… совершать не стоит.

Астра кивнула.

И отвернулась, чтобы не смотреть, как он рубашку натягивает. Почему-то было обидно. Вот ведь… глупость. И не желая заострять на этой глупости внимание, Святослав произнес:

– Я нашел ту, с которой все началось, но нам это ничего не даст. Даже архивы поднять вряд ли выйдет, слишком все война перепутала. Я до сих пор не знаю, мужчина нам нужен или женщина.

Горячие пальцы словно невзначай коснулись шеи. Коснулись и отпрянули, оставив каплю обжигающего света. А говорить о деле больше не хотелось.

Вообще говорить больше не хотелось.

И они оба молчали, не глядя друг на друга, хотя… это тоже было неважно, потому что, пусть и лишенный возможности смотреть на нее, Святослав все одно остро ощущал близость дивы.

Женщины.

Женщины и дивы одновременно.

Данный текст был приобретен на портале Литнет (№25171628 31.08.2021). Литнет – новая эра литературы

Глава 4

Розочка играла на рояле.

Как играла.

Сидела и время от времени нажимала клавишу, то белую, то черную. Рояль издавал печальный звук, Розочка слушала и нажимала другую. Потом третью.

Машка, устроившись за огромным столом, старательно рисовала. Аннушка вышивала и приглядывала за обеими девочками. И выглядела такой невинной и хрупкой, что был бы Святослав менее опытным, поверил бы.

– А я на кружок записалась! – сказала Розочка, нажав сразу две клавиши. И Святослав поморщился, до того резким показался звук. – Мягкой игрушки.

– И еще шахматный, – уточнила Аннушка. – И выжигания. Кулинарии…

– Разве детям можно? – Астра удивилась.

– Мы подумываем открыть группу для детей, – Савожицкая выглядела именно так, как должна выглядеть старшая ведьма, принимающая дорогих гостей – спокойно, отстраненно и роскошно. – Многим родителям некогда, а дети должны быть под присмотром.

– Вести буду я, – Аннушка лучезарно улыбнулась.

– А ты сможешь? – кажется, у Розочки были некоторые сомнения относительно способностей молодой ведьмы.

– Увидишь, я чудесно готовлю. И ты научишься.

– На дивных морок не действует, – не отрывая взгляда от рисунка, сказала Машка. И тут же смутилась. – Нужно просто, чтобы он не тебя, а жену опять полюбил…

И замолчала.

Святослав же подумал, что большая семья – это не только хорошо, но и несколько беспокойно. Глаза же Аннушки блеснули, похоже, идея пришлась ей по душе.

И ведь не смутило, что Машка в голову влезла.

Впрочем, ведьм вообще мало что смутить может.

– Мы тут останемся, – сказала Розочка, отвлекаясь от рояля, но только затем, чтобы, когда Аннушка отвернется, ткнуть в очередную клавишу. Звук вышел до того резким, что у самого Святослава зубы заныли. – Будем играть.

Машка кивнула, подтверждая, что именно играть они и будут.

В игры.

И Савожицкая погладила девочку по голове, осторожно так, но Машка, покосившись, к прикосновению этому отнеслась вполне спокойно.

– Не волнуйтесь, я сама за ними присмотрю… здесь будет интересно. И накормить накормим. Аннушка в самом деле готовить умеет.

Святослав поверил.

Ехали… на такси.

И Астра не могла отделаться от мысли, что неправильно это, на такси тратиться, когда и ехать не так, чтобы далеко, всего-то до Заречной. Это, если подумать, всего пять остановок на троллейбусе, и еще три на другом, после пересадки.

А он такси.

И оставлять детей с ведьмами тоже неправильно, особенно с той, молоденькой, которая искоса поглядывала на Святослава, правда, во взгляде ее был совсем даже не интерес, а будто бы опасение. Хотя с чего бы это? А еще не понятно, почему взгляды эти нервировали Астру.

Какая разница, кто и на кого смотрит?

И как?

В такси пахло ванилью, и запах этот был резким, насыщенным.

Святослав молчал.

Астра тоже молчала.

И совсем не смотрела на него. Даже самую малость не смотрела, разве что исключительно из любопытства, того, которое позволено проявлять целителю. Должна же она была убедиться, что энергетическая структура, ею созданная, держится.

Структура держалась.

И работала.

Хорошо работала. Лучше, чем Астра могла бы ожидать. Слои утолщенного эпителия отмирали, сменяясь новыми, и скоро маг почувствует, что дышать ему стало легче.

Или нет?

Люди плохо чувствуют свое тело.

Но вот рубцы на легких рассосутся. С кавернами же… имелась у Астры одна мысль, если, конечно, маг согласится. А он, как что-то подсказывало, согласится. И значит, задержится.

Ненадолго.

Месяц или два… и это ее радовало? Пожалуй. Не понятно. Совсем ничего не понятно.

– Я хотел бы познакомить тебя со своей семьей, – сказал он вдруг. Астра же покачала головой:

– Они не обрадуются.

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю. Я знаю. Я дива.

– И что?

– И то, что дивы – враги народа, – она сказала то, что слышала сама, не раз и не два. – Тихие убийцы, которым нельзя верить. Никому и никогда.

Она стиснула кулачки.

– Но тебе верят. Этот твой Анатолий Львович. И другие тоже.

– Не пациенты, – Астра подумала и признала, что в чем-то маг прав. Анатолий Львович определенно Астре верил, и потому разрешал ей лечить.

Анна Николаевна опять же.

Другие…

– Знаешь, нас учили, что самая большая ошибка, которую совершают не только маги разума, но вообще все, магам разума как раз-то проще, они больше видят. Так вот, самая большая ошибка состоит в том, что в большинстве своем люди судят о других людях по себе. Храбрый не поверит в трусость друга, честный – в то, что лжецов больше, чем ему кажется, добрый будет искать добро в других. Умный – ум.

– А подлый подлость? – Астре сложно было говорить о людях. Да и вообще говорить. Она отвернулась к окну, за которым проползал серый город, уже подернувшийся лиловым покрывалом сумерек. Осенью темнеет рано, и без солнца становится совсем уж зябко.

А еще страшно.

– Примерно так. Так вот, в большинстве своем люди как раз-то не храбры, не умны, а вот с добротой по-разному… но мы не о ней.

Сумерки всегда начинаются с теней, что становятся гуще, плотнее. И собираясь стаями, они выползают из переулков, растекаются туманными лужами по дорогам и мостовым. А следом, в слабой попытке удержать ночь за границей города, просыпаются фонари.

На окраине их мало.

– Мы вообще о чем? – Астра отвернулась от окна.

– Наверное, о том, что порой проще поверить, чему говорят, чем думать самому.

Она кивнула.

Возможно.

– Но пройдет время и все изменится.

…или нет?

И тогда Астре придется уйти в лес. И мысль об уходе не вызывает отторжения, напротив, в душе ее просыпается что-то такое, радостное, праздничное, предвкушающее.

Нет, нельзя бросать Розочку.

И забирать ее тоже нельзя. Она ведь совсем ребенок. А еще она лучше приспособлена к этому новому странному миру, в котором Астре места нет. И жить ей нравится именно в нем.

– Ты ведь встречал таких, как я? – спросила она, пытаясь отделаться от шелеста призрачной листвы, в котором мерещились голоса. – Раньше?

– Да.

Хорошо, что он не лжет.

– Где?

– На Севере… когда началась война, меня отправили договариваться. Выяснилось вдруг, что врачей не хватает. Впрочем, не хватало, пожалуй, всего, но врачей особенно. Все, кто хоть что-то умел, были призваны, отозваны, направлены. Срочно создавались госпиталя, но и они стремительно переполнялись.

Он дернул шеей.

– В первые дни раненых пытались вывозить в тыл, но… опять же не хватало ни поездов, ни мест в них. И люди оставались. А с ними оставались и те, кто… и если из раненых тех первых недель многие потом выжили, многие даже вернулись в строй, то целители… они были одаренными. Асверы же охотились за всеми, в ком имелась хоть капля дара.

Астра не мешала.

Разглядывала.

И не его, но… свою в нем силу, которая обустроилась, прижилась, как приживается росток на старом дереве. Эта сила проросла в плоть, и маг должен был бы ощущать ее. Скорее всего он и ощущал, как нечто чуждое и наверняка неприятное.

Но терпел.

– Не хватало не только целителей. Не хватало в первую очередь тех, кто вообще знал, как все это обустроить. И тогда было решено предложить дивам. Искупление.

– Почему отправили тебя?

Святослав пожал плечами. И показалось, что не ответит. Астра же вопрос повторять не станет. Он ведь не обязан.

– Наверное, потому что я был молодым и искренне верил, что… мир должен стать лучше. Что я сделаю этот мир лучше. Что наши скоро победят, страна возродится, что… я во многое верил. И в то, что предлагаю им шанс на исправление, на искупление. Их ведь даже не на фронт посылают, в госпитали. А они целители.

Астра кивнула.

Даже она… когда она впервые решилась переступить запрет? Там, в госпитале, оставшись одна? Она ведь искренне считала себя бессильной, не способной ни на что, а тут вдруг… мир зазвучал. Или это она услышала его голос. Увидела неправильность в том человеке, что лежал, отвернувшись к стене, и только тихо вздыхал. Почувствовала вдруг его боль и такую обреченность в душе, что… ей стало жаль?

Неправильное слово.

Жалость – это другое. Просто… ее вдруг потянуло к этому человеку. Астра боролась. Честно. Она подходила к палате, останавливалась, нервно прислушиваясь ко всему, что происходило вокруг. Она ловила чужие голоса, и чужое дыхание.

И отступала.

И снова возвращалась, пока однажды не решилась переступить порог. То, что звало ее, было сильнее Астры. Оно тянуло ее к этому вот человеку, имя которого Астра не знала.

Не хотела знать.

И не нужно ей было имя, только то красное пятно, будто уголек, спрятанный под кожей. Ей хотелось прикоснуться, погасить…

…что она и сделала.

– Другие… многие из подобных мне были причастны к арестам или судам, к допросам… – Святослав сунул пальцы под воротничок. – Я не знал о допросах. Не знал о том, какими методами они велись и… что допрашивали в том числе и детей. Я… был наивным восторженным идиотом.

Астра фыркнула.

Редкостная самокритичность.

– Потом… позже мне сказали, что я был не первым. Сперва отправили тех, кто более опытен.

– И?

– С ними не стали разговаривать. Нет, наверное, неправильно. Со мной тоже не разговаривали, но что-то там произошло такое, что… и маги разума сходят с ума.

– Дивы не стали бы…

– Не стали, – согласился Святослав как-то чересчур уж поспешно. – Как бы то ни было, дивы были нужны. Им предлагали переезд. Переселение. Воссоединение семей, потом, после войны. И право работать, которого они были лишены. Им даже обещали вернуть паспорта и разрешить селиться в городах. Но…

– Тебе отказали?

Святослав кивнул.

– Какими они были?

Странный вопрос, и тем более странно, что ответ на него Астре нужен, как нужна была та треклятая опухоль, которая вдруг взяла и исчезла, удивив Викентия Антоновича, тогдашнего главврача. Астра потом пряталась и дрожала, думая, что они догадаются.

Обязательно догадаются.

И тогда…

Догадалась лишь бабушка, нашла Астру в подвале, закопавшуюся меж старых одеял, которые, как она теперь понимала, Степановский принес именно для нее. И бабушка не стала ругать, обняла лишь, погладила по голове и сказала:

– Стало быть, очнулась.

И Астра согласилась, что да, наверное, так и есть, что… она бы не прочь вернуться в прежнее состояние, когда не было ей дела ни до людей, ни до их болезней. Только откуда-то пришло понимание: не выйдет.

– Они… другими, – Святослав прикрыл глаза. – Я ехал и чувствовал себя освободителем, человеком, который принесет радость и надежду. А на деле… дурак. Самоуверенный самовлюбленный дурак.

Край рта его нервно дернулся.

Этот разговор следовало бы остановить.

Соврать про тайну государственную. И про невозможность разглашения. Или еще про что-то этакое, что освободит его от необходимости рассказывать.

Да и как рассказать о таком?

Холод.

Тьма.

Забор. Собаки, которые больше похожи на волков. И люди, которые тоже похожи на волков, то ли из-за обындевевших тулупов, то ли сами по себе. Горящие глаза. Дым, что не поднимается к небу, а расстилается рыхлым рваным ковром. Он дерет горло, заставляя делать вдохи глубокие, и тогда мороз проникает внутрь.

Про бараки.

И тех, кто…

Невероятно высокие мужчины и столь же высокие женщины. Они пришли все, кто остался в этом вот лагере, не из уважения, скорее уж из вялого любопытства, из желания посмотреть на глупца, который думает, будто способен что-то дать дивам.

Они слушали его.

И смотрели.

Смотрели и слушали. Вот так, с насмешкой в зеленых глазах, заставляющей остро ощутить свое несовершенство. И уже тогда следовало бы уйти.

Его, Свята, предупреждали ведь.

Начальник лагеря. И другие, которые были по ту сторону забора и чувствовали себя хозяевами. Правда, лишь по ту сторону забора. А здесь, рядом с дивами, они вдруг утрачивали всякую важность, становясь теми, кем и были – ничтожными жалкими существами.

И ни собаки, ни автоматы, ни пулеметы на вышках не способны были изменить этого.

– С ними тяжко, – пожаловался Святославу начальник лагеря, уже потом, в своем свежеотстроенном доме, пахнувшем древесною стружкой и чужою заемной силой. – Никого-то не слушают… эх…

Он махнул рукой и налил себе водки.

– Но без них хуже… я с Ясенем поговорю, это старший их, да только…

– Неужели они не хотят вернуться? – Святослав и вправду был молод и ничего-то еще не понимал, кроме того, пожалуй, что уж он-то шансом всенепременно бы воспользовался. Так почему дивы не желают? Ведь и делать-то им ничего не надо, кроме того, что они по сути своей делать должны.

– Хотят, не хотят… тут другое… их однажды предали. Они лечили. Помогали. Всем помогали. А их вот ведь… многие не доехали сюда, особенно молодняк… молодняк у них слабый. Я уж… ай, все одно узнаешь, если вдруг, то… чего только не делал, чтоб сберечь. Даже, не поверишь, браслеты снял с тех, что послабше… а чего? Куда им туточки идти? Тайга кругом… дивы или нет, а… – он махнул рукой. – Все одно мерли…

…но не так, как в других поселениях, где начальство подобным мягкосердечием не отличалось. Он же, этот лысоватый полноватый человечек, больше похожий на мелкого чиновничка, чем на военного, которому было поручено этакое непростое дело, суетился и краснел.

Пил.

Вздыхал.

И потеряв всякий страх говорил. Говорил о вещах, безусловно, крамольных, и во время иное, тут гадать нечего, вскорости сменил бы он не только погоны, но и место жительства, возможно, пополнивши бы ряды постояльцев.

– Аленушку они мне подняли. Ясень и поднял. Он хоть и грозный, и к людям… а как ему к людям, когда люди такие? Но поднял… иные-то лишь руками разводили. Вот я и… может, они там чего и делали, я ж что? Я человек маленький, мне-то откудова ведать? Но это там, а тут… я контингент берегу.

Оно и верно.

Это Святослав понял позже, побывав на других поселениях, тогда-то и оценил, что сытный запах, шедший от дальнего барака, что сами эти бараки, поставленные из плотного леса, зачарованные от сырости и плесени, с высокими полами, которые не промерзали даже зимой. Оценил и целые ватники, и то почтение, с которым люди, да и нелюди, относились к смешному Савелию Никитовичу.

…у него не получилось защитить своих подопечных. Не всех. И он искренне, как-то с совершенно непотребной человечностью, выматывавшей и его, и Святослава, переживал о тех, кто ушел.

Что с ним стало?

И выяснить можно бы, но отчего-то не хочется. Может, оттого, что знание не оставит места надежде. А вот рассказать обо всем вышло легко.

И сам не заметил.

Такси давно довезло до нужного места, и уехало, а Святослав все говорил, не имея сил молчать. И слова находились, и вспомнился вдруг взгляд того дива, в котором насмешка сменилась печалью, а та – сочувствием к нему, глупому мальчишке, такому наивному. Он будто наперед знал, что произойдет дальше, и с мальчишкой, и с наивностью.

Святослав замолчал.

И облизал сухие колючие губы.

– И что было потом? – поинтересовалась Астра, озираясь.

– Потом… потом я вернулся на фронт. Думал, что получу выговор за то, что не исполнил задание. Но там лишь кивнули, будто иного и не ждали. Впрочем, и не ждали, да… а меня отправили дальше. Работать.

И замолчал.

А она больше не спрашивала. Смотрела.

Этот район возводили сразу после войны, когда города, очнувшись от затяжного кошмара, вдруг осознали, что все еще живы. И тогда-то, обуреваемые проснувшейся вдруг жаждой к этой жизни, принялись прихорашиваться.

– Здесь раньше стояли домишки, – Астра сцепила руки за спиной. – Я их помню. Сперва мы тут жили. Бабушка сняла комнатушку в одной избе. Крохотную. Даже не комнатушку, а топчан, занавеской отделенный. За занавеской еще топчан. И снова занавеска. Людей было много, поэтому почти и не топили. Хозяйкою была старуха. Склочная такая. Она все твердила, что того и гляди в разорение введут.

Домов не осталось, тех, прежних, темных и осунувшихся, вросших в землю по самые окна, а может, и того глубже. Теперь вместо них здесь поднимались новенькие пятиэтажки, стояли крепко, смыкаясь углами, выставляя навстречу позднему солнцу блестящие щиты окон.

– Нельзя было бегать. Громко говорить. Вообще говорить. Выходить на кухню. Заглядывать в тот уголок, где стояли старухины сундуки. И вовсе лучше было лежать и не шевелиться. Людей набивалось много, потому что брала старуха дешевле прочих, брала и вещами, и хлебом, и иными продуктами. Всем, что имело ценность, но никогда не позволяла жить в долг. И не знала жалости ни к больным, ни к малым… когда одна женщина заболела и не смогла работать, старуха выгнала ее вместе с детьми.

Астра замолчала, правда, ненадолго.

– Бабушка ее прокляла. Она не говорила, но… я уже видела. Не знаю, что стало с той старухой, но думаю, что, если она и жила потом, то нехорошо, да… а уже через пару лет после войны пожары случились. Дома старые. И стояли тесно. И горело так, что весь город дымом заволокло… поговаривали, что асверские диверсанты всех подожгли, но думаю, что они не при чем. Зачем им жечь старый город?

Святослав кивнул.

Меж новостройками пролегли аккуратные дорожки, по обе стороны которых почетным конвоем вытянулись молоденькие тополя.

– Скорее дело в том, что топили там, чем придется и как придется. Да… но многие погибли на том пожаре, – Астра тряхнула головой. – И обожженных тоже хватало. Их в госпиталь наш доставляли… тогда еще не совсем, чтобы наш. Куда?

– Туда, – Святослав указал на дорожку, вдоль которой вытянулась жидкая полоса кустарника. – Там за домами будут склады…

…не совсем, чтобы склады, хотя изначально строились именно они. Это уже потом, после войны, много после, когда мир в очередной раз переменился, стало понятно, что нужды-то в этих величественных строениях нет, что стоят они в стороне и от железной дороги, и от нормальной асфальтовой, ибо новую по какой-то причине проложили не по старой, а в стороне. Вот и вышло, что огромные здания использовались лишь частично.

Дома закончились сразу и вдруг, сменившись каким-то неустроенным некрасивым полем. Оно пролегло меж гордыми пятиэтажками и белесым забором, видневшимся где-то там, едва ли не за горизонтом, хотя Святослав помнил, что идти было не так и далеко.

Через поле имелась тропа, вытоптанная сотрудниками складов и того, что ныне на этих складах размещалось. Правда тропа была узкой и довольно скользкой, а потому Святослав крепко взял диву за руку.

Чтобы не упала.

А она не стала руку вырывать.

Теплая.

Живая.

…сколько их осталось, тех, кто выжил сперва в лагерях, а потом близ линии фронта?

– Бабушка говорила, – сказала Астра, когда до стены осталось шагов десять, и Святославу видна была не только беленая ее поверхность, но и трещины на ней. – Что о прошлом нужно помнить, чтобы не совершать снова совершенных однажды ошибок. Но жить только им нельзя. Что если жить только прошлым, то будущему не останется места.

Глава 5

Владимира раздраженно вытирала пыль. Уже четвертый раз кряду, а может быть даже пятый, главное, что делала она это сосредоточенно, не позволяя себе отвлекаться. Да и то пыли в библиотеке, несмотря на пылепоглотители, набиралось изрядно. То ли поглотители были нехороши, то ли само по себе место это притягивало пыли слишком много, но собиралась она и под полками, и на них, и на самих книгах.

Вот ведь…

– Чего злишься? – Виктория сестру знала распрекрасно, а потому этакая вдруг страсть к чистоте, прежде Владимире совершенно несвойственная, не осталась незамеченной.

Владимира вздохнула.

Помяла тряпку, которая пылью успела пропитаться насквозь, чихнула и призналась:

– Он мне предложение сделал.

– Поздравляю, – почему-то прозвучало далеко не так радостно, как хотелось бы.

– Спасибо, – с той же мрачностью ответила Владимира.

– Ты согласилась?

– Да, но… понимаешь… я не знаю… он такой… такой… вот слишком уж такой, – Владимира тряхнула пыль. – А еще почему-то очень хочет познакомиться со всеми… ну, не только с тобой, но вообще. Зачем?

Виктория промолчала.

В конце концов, она была старше и опытней, а потому полагала, что в людях разбирается куда как лучше сестрицы. Только сейчас сделалось тошно.

И этот, значит…

– Я своего уже познакомила. С Ниночкой, – призналась она.

– И? – глаза сестрицы нехорошо блеснули. – Если что, я этой ведьме недоделанной патлы все повыдеру…

– Не стоит. Он на нее не посмотрел.

– Точно? – Владимира нахмурилась. – Уверена?

– Совершенно, – Виктория, наконец, поняла. – Знаешь, и это тоже странно…

– А что еще?

– Все странно, – она облизала палец и потерла темное пятнышко, выделявшееся на темной же полке. – Смотри, то не было никого, то вдруг у тебя ухажер, у меня ухажер… у Эвелинки опять же генерал.

– Завидуешь? – Владимира не упустила случая уколоть, и Виктория не стала кривить душой.

– Завидую.

– И я тоже, – сестрица вздохнула и села, как была, на ящик с неразобранными книгами. Ящик стоял уже третий месяц, вот как подняли из подвала по случаю – отыскался командировочный, согласившийся помочь не колбасой, а физическим трудом – так и стоял.

– Вот… у Эвелинки, стало быть. У тебя, у меня… у Ниночки.

– У Ниночки всегда кто-то есть, – возразила Владимира, смахнув пыль, раз уж села, и с ящика. На ящике, правда, та была застарелою, сизой, висящей крупными клочьями.

– Да, но прежде она своих ухажеров в квартиру не тянула. А тут вдруг собралась общий праздник устраивать. Ниночка… – Виктория подняла палец, а после посмотрела на потолок, с тоской подумав, что и его не мешало бы помыть.

Да и вообще давненько они санитарный день не проводили.

– Тоньку добавь, – подсказала сестрица. – Что-то она о своем женихе больше не говорит, зато вот какого-то охламона вчера притащила… вроде к себе, да только он так и норовил в чужие комнаты заглянуть. А дива себе мага прибрала.

– Пускай, – почему-то в конкретном этом случае Виктория не чувствовала зависти. Да и… сам маг вызывал в ней одно желание – убраться от него подальше. Даже странно было, что когда-то он казался ей симпатичным. – Она – это другое, а вот все это… знаешь, я сперва решила, что и вправду ему нужна.

Жаловалась она на жизнь редко, во-первых, потому что жизнь эта, если рассудить здраво, была очень даже неплоха. Во-вторых, жаловаться было некому.

– Он ведь именно такой, о каком я мечтала… а чем дальше, тем больше ощущение, не знаю… будто не по-настоящему все. Он меня в Ленинград зовет, а я поехать согласилась, но… теперь понимаю, что зовет-то как-то… неубедительно.

Владимира кивнула, и кудряшки ее мелкие – каждый вечер с тряпочками мается, влажные волосы на них накручивая – заплясали.

– И мой тоже. Вроде красиво говорит, а… будто для кого другого. И что делать?

– Понятия не имею, – Виктория опустилась на вторую коробку и подумала, что с ними что-то да делать надо, потому как стоят, проходы загромождают, да и против правил наверху книги нераспакованными держать. – Но… если они и вправду головы дурят? А мы вот? Задуримся?

– А если нет? – возразила Владимира. – Тогда что?

Отвечать Виктория не стала, отобрала у сестрицы тряпку и принялась тереть пыльный угол ящика.

– Погодим… до праздника… там видно будет.

– Думаешь?

Она не думала, но… то слабое предчувствие, что именно тогда-то и решится все, окрепло. А еще, что о предчувствии этом следует помалкивать.

Вовсе следует помалкивать.

Впрочем, это-то Виктория давно поняла.

Ниночка приняла три хиленькие гвоздички, и мыло для рук «Ландыш» тоже приняла, понюхала, вяло подумав, что это пахнет слишком резко, что Григорий никогда-то не додумается сходить не в ЦУМ, но в обычную ведьмину лавку. А потом подумала, что в лавке этой она последние недели торчит, почитай, безвылазно. И мыла себе сварить сама способна, как и шампунь, и бальзам для волос и прочую несложную в изготовлении ерунду, которая и идет-то на продажу.

И если Гришка купит, то…

Ерунда выйдет.

– А у меня билеты есть, в театр, – сказал он, густо краснея, то ли от стыда, что билеты на галерку, то ли от собственной смелости. – И еще мне обещали мастера дать.

– Поздравляю.

И Ниночка была вполне искренна.

– А Стаська замуж собралась, – сказал Гришка, который о семье своей рассказывал куда охотней, чем о работе. – Наверное, уедет… или он к нам? Еще пока не решили. У него своя квартирка имеется, но маменька говорит, что ее лучше бы сдавать, командировочным вот можно. Но Стаська против, потому как вдруг донесут.

– Точно донесут. И жить-то им где?

– Так у нас, – Гришкины глаза были синими и наивными до того, что злости не хватало.

– У вас же одна комната.

– Мама говорит, что простыночку повесить можно. Она им место у окна уступит, а я вообще на кухне…

Была Ниночка на той кухне, там и таракану развернуться негде, а в Гришке росту под два метра.

– Если стол подвинуть, то на полу можно. Только Витюша не хочет.

И Ниночке это нежелание было понятно.

– А если мы поженимся, – спросила она вдруг, хотя женитьбы ей влюбленный Гришка как раз-то и не предлагал. – То тоже на кухне станем? И дети потом?

Гришка захлопал глазами.

Ресницы у него были длиннющими, темными. И сам он хороший… и внешне, и вообще, вот только кроме хорошести что? А ничего… ни квартиры, ни дохода внятного… ладно, с доходами Ниночка сама разберется, когда разрешение на работу получит. Даже если настойки все до единой в Ведьмзаготпродукт сдавать, все одно получится больше, чем у буфетчицы. А если не все, если клиентурой обзавестись своею, пусть не сразу, но потихонечку…

– Не обижайся, – попросила Ниночка и Гришку по руке погладила. – Это я так…

– Стаська тоже говорит, что я беззубый, – пожаловался он. – И с мамкою ругается. Как можно? Мамка больная…

– Симулянтка она, твоя мамка, – почему-то сегодня совершенно не хотелось быть вежливой.

…если в ковен вступить, то и на очередь поставят. Одну-то точно нет, для одной ведьмы комнаты в коммуналке предостаточно, а вот если семейною… или вот дети?

Да, будет ребенок, то площади по нормам всяко не хватит.

Стало быть, поставят.

А там пару лет погодить и подойдет очередь. Ведьмы-то свою споро двигают. И будет Ниночке квартирка, комнаты на две.

Или лучше на три?

Но тогда детей должно быть двое, лучше если девочка с мальчиком, их по правилам в одну комнату селить неможно. Из Гришки отец хороший выйдет с его-то характером. Да и ответственный он.

Ниночка по-новому посмотрела на кавалера, который держался рядом, но как-то виновато, что ли… а ведь и вправду. Рукастый. Пить не пьет. Ниночку любит… третий год уже таскается, и нет ему дела ни до слухов, ни до других баб, которые по первости пытались Гришку отбить, и не потому, как нужен был, нет, исключительно из обыкновенной бабьей вредности.

Квартирку-то она выбьет.

Особенно, если с ковеном… и с клиентурой тетушка подсобит. Даже и без тетушки можно. Небось, в лаборатории столько заказов, что не справляются. Ведьм-то после войны не осталось.

Она зажмурилась, представляя себе эту самую квартирку, пусть небольшую, но уютную, чтобы с коврами – можно будет взять оба, и с лебедями который, и с оленями. Чтобы на полу тоже.

Сервант.

И люстра из чешского стекла.

А еще посуда фарфоровая, с золочением.

Дети… что дети… вдруг да ведьмочка родится, такая прехорошенькая, в Ниночку… и с характером чтобы, потому что ведьм без характера не бывает. А мальчишка тоже быть может, хотя у ведьм все-таки чаще девчонки появляются.

Мысль о детях больше не вызывала отторжения.

Гришка ими займется, а Ниночка… Ниночка займется остальным, включая Гришку. И подхватив его под руку – от этакой милости, прежде являвшейся ему редко, Гришка окончательно растерялся, Ниночка сказала:

– Заявление подадим на следующей неделе. Дело одно завершить надо. А как завершим, так и подадим. Распишемся тихо, ни к чему нам большие праздники. Жить пока ко мне переедешь, а матушке своей скажи, что если мешаться станет, прокляну…

Ведьма она или кто в самом-то деле?

Гришка только кивнул.

Вот и ладно… в конце концов, в семье порядок быть должен. Один командует, второй исполняет. И Ниночка с куда большею охотой командовать станет.

…правда, еще с этим мутным делом разобраться и живописца отвадить, который в последнее время совсем страх потерял, сделавшись настырным до крайности.

Не терпится ему.

Ага…

– Родственников на свадьбу если звать вздумает, то пусть сама их и кормит, – Ниночка взмахнула рукой. – Мы же в буфет сходим, там по-свойски скидку сделают, хотя все равно смотреть за ними придется в оба глаза. Тут же как? Чуть слабину дашь, мигом обберут…

…крендельки.

Астра смотрела на крендельки, такие мягкие, такие пухлые с виду, уложенные этакою башенкой, румяные и еще сахаром посыпанные, отчего на крендельках появилась сладкая темная корочка. Смотрела и думала, что не прочь бы угоститься.

Не то чтобы она голодна…

…голодна.

И если попросить, то не откажут, не потому, что так уж хотят делиться, скорее напротив, эта вот аккуратная завитая женщина, которая превнимательно разглядывала Святослава, а Астру даже приветствия не удостоила, делиться не желает.

Ни крендельками, ни информацией.

И вовсе-то ей не нравится сама Астра, что устроилась в мягком, обитом красной тканью, креслице. Притом женщина каким-то совершенно непонятным Астре способом умудрялась и игнорировать Астру, и приглядывать за ней.

Крендели пахли.

Сдобой.

Ванилью.

– Ах, если бы вы знали, как нам его не хватает, – женщина прижала к уголку тщательно накрашенного глаза платок. – Он был таким внимательным, таким удивительным человеком…

Святослав поспешно закивал, соглашаясь.

Его сила переливалась и искрила, окружала женщину, но не давила на нее, скорее подталкивала к беседе. Со стороны наблюдать за этим было даже интересно, в первые несколько минут, но потом надоело. Да еще и кренделя эти.

Астра сглотнула слюну.

Розочка просто взяла бы, но так нельзя, это признак полнейшего отсутствия воспитания. Хотя и правда. Воспитание у Розочки отсутствует. И вообще, если подумать, то сложно понять, кто тут кого воспитывать пытается.

…надо бы позвонить.

Ведьма поймет. Ведьма точно знает, что матери, нормальные во всяком случае, о детях беспокоятся. Телефон вон, стоит, поблескивает черным боком, надо лишь руку протянуть, но глупой Астре опять же неудобно. Вдруг да она помешает.

Святославу.

Или вот его то ли жертве, то ли наоборот. Вот женщина покосилась на зеркальце, которое удачно спрятала на столе между стопкой серых папок и огромной статуей крылатого коня. Конь, к слову, был внушителен и явно держали его за эту вот внушительность, за то, что под сенью крыльев его не только зеркало уместилось, но еще и пилочка для ногтей, пара склянок с разноцветными лаками и блестящая, явно из ведьминской лавки, пудреница. Женщина смахнула черную соринку с ресницы и обратила взгляд на Святослава. Взгляд этот сделался томен, а Астра поняла, что лишняя здесь.

И встала.

– Я прогуляюсь, – сказала она исключительно из вредности и странного желания взять тарелку с кренделями и высыпать этой вот, завитой и крашеной, на макушку.

Но в отличие от Розочки Астра была хорошо воспитана.

И крендели опять же.

Кренделей жалко. Смелости внезапной хватило на то, чтобы утащить пару.

– Куда! – всполошилась женщина. – Вам нельзя. У нас… объект! – это она произнесла с придыханием.

– Это сотрудник особого отдела, – мягко произнес Святослав. – Ей можно.

Сотрудник, надо же.

Придумал глупость.

Да ни в жизни! Астра скорее в лес уйдет, чем… хотя… с другой стороны, она ведь помогает? И получается, что и вправду сотрудник. Она толкнула дверь и откусила крендель, оказавшийся совсем не таким мягким, каким выглядел. Вчерашний. Но ничего, и так сойдет.

– Значит, – донеслось сзади, – вы не в курсе, был ли у него кто-то… особенный.

– А с чего вы решили, что я могу быть в курсе?! – в голосе женщины проскальзывали тонкие визгливые нотки.

– Просто подумалось, что от такой наблюдательной женщины, как вы, ничто-то не способно ускользнуть… ко всему, у меня сложилось впечатление, что только вы и понимали Петра Сергеевича. Он был довольно замкнутым человеком, а такие люди не делятся с кем попало…

За дверью пахло складом.

То есть, камнем и железом, и еще смазкой, и кажется ванилью тоже, но может, ею пахло от не слишком свежего кренделя. Какими-то травами, канифолью и касторовым маслом. Астра оказалась в узком коридоре, который уходил куда-то вглубь склада, и казался вовсе бесконечным. По обе стороны его проступали двери. И… что ей делать?

Заглядывать?

Смотреть?

И как-то, наверное, придется объяснить свое присутствие…

– Новенькая? – ближайшая дверь открылась и в коридоре появился человек в мятом костюме, который ко всему казался несуразно большим. Расстегнутый пиджак его съехал куда-то на спину, рукава закатались, штаны же провисли и из-под них выехала левая пола рубашки. Правая еще держалась, но как-то неуверенно, что ли.

Воротничок был расстегнут, галстук сбился куда-то на бок.

– Новенькая, – согласилась Астра.

Глава 6

– Ага… – человек поскреб макушку. Волосы его с одной стороны стояли дыбом, с другой были аккуратно приглажены и даже смазаны какой-то гладкою липкою гадостью. – Надо же… эй, тут новенькая!

Голос его прокатился по коридору, но запертые двери остались запертыми.

– Не слышат, – человек развел руками. – Димка я. То есть, Дмитрий Иванович.

Он выпятил грудь и добавил.

– Ведущий специалист. Разработчик… ты вообще знаешь, чем мы тут занимаемся?

– Нет, – сказала Астра. И представилась. – Астра.

– Астра… ага… дива, что ли? Точно дива, – он удивленно хлопнул ресницами. – Дива… дива, это хорошо… в кои-то веки Кирка послушала, чего ей говорят. Наверное, оттудова позвонили.

Он ткнул пальцем в низкий потолок. И Астра кивнула.

Почему бы и не кивнуть? Ей не сложно.

– А то вечно… возомнила себя большой начальницей. Петька-то что? Петьке работа главное, а чего уж там по-за работою… увлекающийся был человек. Эх, кого еще поставят… пойдем, я тебе тут все покажу.

Он не стал предлагать руку, но просто развернулся, одернул пиджачишко свой и даже рубашку выбившуюся заправил, правда, только спереди, потому что сзади она, мятая, выглядывала из-под пиджака этаким белым хвостом.

– Туточки у нас конструкторы… чертежники. Тебя ведь к ним?

Астра не ответила, да и не нужен был ему ответ.

– Сейчас, небось, пошли чаи гонять. А может, и домой, хотя наши-то увлекающиеся… Петька под себя людей брал. Аленка! – он крикнул это куда-то в полумрак коридора. – Ты тут?

– Тут! – отозвалась тьма.

– А Витька тут?

– Тут.

– А…

– Все тут…

– Куришь? – поинтересовался Дмитрий Иванович. – Я вот нет, а они любители подымить. Кирка-то злится, когда тут курят. Нарушение техники безопасности, будто никто знать не знает, что она сама покуривает тишком и в кабинете. Покуривала. Врала, что Петька, только Петька никогда-то бабьи цигаретки не курил. И вообще он редко. Да… идем, со всеми познакомлю.

Курильщики облюбовали полутемное помещение, расположенное в глубине ангара. От прежней складской жизни остались в нем огромные, уходящие куда-то под потолок, стеллажи, ныне пустовавшие, и голые стены.

– Это у нас для испытаний, – сказал Дмитрий Иванович. – Но пока испытывать нечего…

– Вообще нечего, – отозвался хмурого вида парень. Был он молод, худ и одет с претензией, одни туфли с длинными носами чего стоили. А еще и узкие брюки темно-зеленого цвета и такой же зеленый, но поярче, пиджак. Пиджак был притален и украшен крупными металлическими пуговицами.

Явно на заказ шитый.

– Вот поглядишь, нас вообще расформируют, – подтвердила девица в просторном платье, больше всего напомнившем Астре балахон. Девица была растрепанной и вид старалась держать загадочный.

– Это Аленка. А там вон Игорек стоит. Чертежники…

– Конструктор, – поправил Игорек, разглядывая Астру с немалым интересом. – С перспективой повышения…

– Сдохла твоя перспектива вместе с Петькой, – не удержалась Аленка, и взгляд ее, направленный на Астру, был напрочь лишен дружелюбия.

– А это Астра, новенькая, – Дмитрий Иванович подтолкнул Астру к собравшимся. – Если есть новенькая, то…

– Ничего это не значит, – полная женщина сидела в кресле, которое в ангар принесли вместе с диванчиком, хромоногим столом и прочею, явно не слишком нужной на полигоне мебелью. Мебель была ломаная, чиненная и грязная, что, однако, людей нисколько не смущало. – Вакансию еще Петька открыл. А Кирка вот соблюла… но потом отдел закроют, и окажемся мы…

– Милорада, – представилась она сама. – Завхоз местный…

Платье ее из беленькой ткани в цветочек было аккуратно, на ручках блестели браслеты и кольца, шею обвивала толстая золотая цепочка. Сама же Милорада была холодно-равнодушною, и пусть сидела здесь, среди людей, но скорее для того, чтобы за людьми присматривать.

– А вон там, в кресле, дремлет Антоха, Петькин зам… Антоха…

Темная фигура встрепенулась.

Астра же замерла.

Она не рассчитывала на подобную удачу, хотя, конечно, для человека это вряд ли можно было считать удачей, однако…

– Он у нас приболел малость, – сказал Димка. – А так…

…не малость, нисколько не малость…

– Дива? – удивленный возглас Аленки отвлек Астру, хотя вся ее натура, очнувшаяся, вновь наполнившаяся силой, – и теперь Астра знала, что силы эти почти неиссякаемы, ведь идут они от того леса, который остался в Запределье, устремилась к сонному человеку. – Она и вправду дива?!

– Скорее всего полукровка, – отозвалась Милорада, покачиваясь вместе с креслом, которое громко протяжно заскрипело.

– Полукровок дивьих не бывает.

– А то ты знаешь.

– Я читала работы Сухоцкого, он явно утверждает, что имеет место полное доминирование крови, которое и позволяет расе сохранять себя при столь малом, недостаточном для поддержания популяции, количестве…

Странные разговоры, которые Астры нисколько не касаются. Ее цель – человек. Тот, сидящий в кресле, сгорбившийся, почти ушедший за грань, человек.

Он ощущается старым, больным, и эти ощущения верны.

Он, этот человек, и дышит-то с трудом. Астра слышит, как тяжело работают мешки его легких, как почти не справляется с загустевшей кровью сердце, и странно ей, что никто-то больше не заметил этой вот болезни.

– …и все равно его утверждения не научны!

– Тогда почему она так выглядит?

– Очевидно, потому что дива!

В этих словах не было ни гнева, ни раздражения, скорее сам факт принадлежности Астры к дивному народу занимал людей исключительно как некая задача, решить которую им хотелось, ибо было это занятно и необычно.

Она все-таки добралась до человека.

И коснулась его шеи.

Кивнула.

Так и есть.

– Там, в кабинете вашей Киры… – Астра произнесла это, не оглядываясь, – сидит человек. Его зовут Святослав. Передайте ему, пожалуйста, что он мне нужен.

– А вот новейшая концепция Арабескина, если ты, конечно, соизволил бы обратить внимание…

– Быстро! – Астра впервые, пожалуй, за все время своего существования позволила себе не просто повысить голос, но вложить в него каплю силы, той, которая пела в ее крови голосом старого леса. И люди замолчали. Правда, молчание длилось недолго.

На Астру устремились взгляды.

Недоуменные. Удивленные.

Раздраженные.

Полыхнула корона чьей-то силы, явно желающей выплеснуться. Стало тихо-тихо.

И…

– Астра? – Святослава не пришлось искать, он сам вошел. И Астра ощутила огромное облегчение, а еще желание броситься навстречу, спрятаться за магом и притвориться, что ее здесь нет. Святослав же раскрыл ладонь. – Особый отдел.

– Особый? – Аленка скривилась, не пытаясь притворяться дружелюбной. – Кого ты приволок, Димка?

– Я… не знал, – Дмитрий Иванович густо покраснел.

– А вам, девушка, должно быть стыдно пользоваться наивностью человека, – произнесла Аленка с вызовом, правда, глядела она почему-то на Святослава.

– Он заражен, – тихо произнесла Астра, и была услышала. Святослав подобрался и взмахом руки заставил Аленку замолчать.

– Простите? – Милорада поднялась с места, движения ее были медленны, текучи. – В чем, собственно говоря, дело?!

– Поможешь?

– Попытаюсь, но… не уверена…

Этот незнакомый Астре человек жил, единственно, на собственном упрямстве, иначе не объяснить, ибо зараза давно обосновалась в хрупком человеческом теле. Она не просто сроднилась с ним, она вобрала в себя его силу, не погасив ее, но извратив самым причудливым образом. И теперь дар человека его и разрушал.

– Позвольте, какое вы имеете право…

Астра коснулась головы человека, и тьма внутри него, ощутив это прикосновение, заволновалась. Эта тьма вздрогнула, сжалась в комок, готовая в любой момент выплеснуться.

А человек открыл глаза.

И глаза его показались черными не только из-за расплывшихся зрачков: капилляры полопались, и кровь заполнила белок. При недостатке света она и сама гляделась темною.

– Что происходит?! – этот нервный голос заставил человека подняться. Астра отступила.

Тьмы было много.

Слишком много.

– Что она с ним сделала?! Вы видели? Нет, вы видели…

– Заткнись, – рявкнул Святослав.

– Палачи!

Это она про кого?

– Антон, ты меня слышишь…

Слышит.

Он всех слышит. Каждый звук, включая скрежет ножек стула о старый пол и цокот каблуков, там, наверху, мышиную возню где-то ниже. А еще дыхание. И дыхание это кажется сладким. Оно, дыхание, манит, но человек не до конца еще превратился в тварь, он сохранил тень разума и теперь отчаянно цеплялся за нее. Однако надолго его не хватит.

– Уводи людей…

– Я маг, – Дмитрий Иванович вновь одернул полы пиджака. – Огневик. Аленка, щиты ставь.

– Ты с ними!

– Не дури, он уже мертвый, – на бледных пухлых ладонях вспыхнуло пламя.

Не мертвый.

Пока еще нет. Он на самой грани замер, балансируя, не способный ни умереть, ни выжить. Измотанный. Ослабленный.

– Щиты! – теперь голос Дмитрия Ивановича ударил плетью. И щиты поднялись. – Рада, давай сеть Изгора…

– Она не доработана…

– Вот и проверим. Даром что ли, зал испытаний…

Странно, Астра видела все словно со стороны. Вот пухлая Милорада, опустившись в кресло, вытянула руки. Пальцы ее замелькали, будто она играла на невидимой арфе, и Астра, даже если бы прислушалась, услышала бы мелодию.

Такую вот неправильную мелодию, от которой по спине мурашки побежали.

Аленка, выплюнув тонкую сигаретку, сотворяла щит и не одна, но в паре с франтоватым Игорьком, и действовали они на редкость слаженно, показывая, что знакомы давно и не просто знакомы. Их сила свивалась, сплеталась, сроднялась так, будто только этого и ждала.

А щит накрыл зал.

Весь.

И, наверное, это правильно, ибо тварь, которая вот-вот переродится, – наивна была Астра, полагая, что выйдет у нее помочь человеку, – не должна вырваться. Она, эта тварь, опасна даже новорожденная.

– Девочка, отойди, – велел огненный маг немалой силы, который больше не казался ни растрепанным, ни смешным. И Астра только сейчас поняла, что стоит рядом с тварью, и не просто стоит, но касается рыхловатой ее кожи.

А ведь…

Тварь заурчала.

И повернула голову. Попыталась, но тело это, помнившее иного хозяина, подчинялось плохо и разворачивалось медленно, всем плечевым поясом. Из глотки его донеслось урчание.

– Медленно давай…

– Я попробую взять его…

– Нет, – Астра сжала липкую шею твари. – Я могу помочь…

…не телу, но той искре, которая еще билась внутри его, ибо была сотворена из дыхания Богов, что бы там люди не говорили. Искра эта желала свободы.

И Астра потянулась к ней.

Ворчание твари стихло, пусть ненадолго.

– Астра…

Она покачала головой.

Не сейчас.

Ей нужно сосредоточиться. Ей нужно… очень нужно сосредоточиться, потому что свет не должен питать тьму. Хватит и одной выпитой души. А этот человек… он просто человек… людям даже уйти некуда, вернее они не знают, не верят, что способны… как все запуталось.

Не важно.

Главное, это просто, протянуть раскрытую ладонь и позвать искру. Правда… как только та погаснет, тварь окончательно станет тварью, и ничто-то не удержит ее.

И успеет ли Астра отступить?

И…

…должна ли она вообще рисковать? У нее ребенок, в конце концов, о котором больше некому позаботиться. И Розочка погибнет без Астры.

Так зачем?

Проще уйти, позволить магам уничтожить тварь. Душа… сколько их потерялось, этих душ, одной больше, одной меньше… не Астра сотворила тьму. Не ей и отвечать.

Она почти поддалась.

Почти отступила, но печальный шум леса не позволил убрать руку, разрывая тончайшую связь, что возникла между ней и тем, кто прятался внутри перерождающегося тела.

– Иди ко мне, – сказала Астра ласково. – Я тебя не обижу. Я тебя отпущу. У людей наверняка есть свой лес, в котором можно отдохнуть от мира, а когда-нибудь потом, когда надоест быть деревом, вернуться…

Искра задрожала.

Крохотная какая… и потянулась, потекла ручьем живой силы, опалила пальцы болью, чтобы исчезнуть, растворившись в воздухе.

Астра вздохнула.

Сунула обожженные пальцы в рот и отступила, пока тварь… тварь стояла. Она просто стояла, покачиваясь взад-вперед, глядя прямо перед собой, в неровный пол, не решаясь сделать шаг.

А вот Астра смогла.

И еще один.

И…

– Двойной щит? – тихо поинтересовалась Аленка.

– Конфликт будет, площадь мала, – напарник ее встряхнул руки. – Я же говорил, нужно работать над уменьшением количества аффирмаций в случае замкнутого пространства. Неперспективная тема, неперспективная тема… хрен вам, а не неперспективная тема.

И Астра сумела, наконец, выдохнуть.

Она почувствовала, как за руку ее схватили, дернули, отбрасывая на пол, и не устояла на ногах, покатилась, кувыркнулась и замерла, не решаясь пошевелиться. Где-то над ней раздался глухой протяжный рык.

– Давай, Димка, что ты на нее любуешься…

– Рада?

– Закончила, но структура нестабильна, может, и вправду лучше уничтожить?

– Уничтожим, если что… я страхую…

Астра встала на корточки. И села. И обняла себя, поняв, что дрожит, мелко-мелко… и ведь тварь даже не поцарапала ее. Она, эта тварь, до сих пор стояла и покачивалась, и казалась вовсе равнодушною к людям.

– Ты как? – шепотом поинтересовался Святослав. – Ты… ненормальная, знаешь?

– Нельзя отдавать таким душу.

– Нельзя. Но ты все равно ненормальная.

И обнял.

Не то чтобы Астру совсем никто и никогда не обнимал, но она вдруг поняла, что не хочет, чтобы именно эти вот объятья размыкались, чтобы…

– Давай!

– Интересная наработка, – Святослав не вмешивался, наблюдая за тем, что происходило на полигоне. – И полезная… смотри, сама по себе структура нестабильна и нуждается во внешнем источнике силы для поддержания работы…

Сеть выглядела как сеть, пусть сплетенная из дрожащих силовых потоков.

– И в качестве его она использует тварь… то есть, чем тварь сильнее, тем активнее сеть.

Тварь дернулась было, когда чужая сила коснулась кожи, и вновь замерла, как-то покорно, тихо даже…

– Работает! – взвизгнула Милорада и захлопала в ладоши. – Работает!

– Осталась фигня, – Аленка убрала подпитку, а Игорек свернул щит. – Стабилизировать структуру во внешнем носителе… но… что с ним делать будем?

Глава 7

Они все разглядывали существо, в котором с каждым мгновеньем оставалось все меньше человеческого. И если поначалу тварь еще походила на Антона Говорушина, старшего научного сотрудника, кандидата магических наук и известного в узких кругах специалиста по начертательной магометрии, то сейчас она выглядела именно так, как положено выглядеть умертвию.

Правда, еще не до конца очнувшемуся, осознавшему себя умертвию, если вообще они были способны к самоосознанию. Впрочем, столь глубоко философские вопросы Святослава волновали куда меньше, чем одна упрямая дива, которая сама не понимала, насколько близка была к смерти.

И больше всего хотелось схватить ее и тряхнуть хорошенько, чтобы зубы клацнули.

Или сдавить, что есть силы.

Унести.

Спрятать. В каком-нибудь тихом-тихом, надежном-надежном месте, до которого не то, что умертвия, никто, кроме Святослава, не доберется.

Она же тихонько вздохнула и спросила:

– Почему оно не двигается?

– Потому что сил недостаточно, – Святослав заставил себя руки разжать, но не удивился, когда запястье обвили хрупкие пальцы дивы.

Пальцы были холодными и слегка подрагивали.

– Его почти осушили, а уже потом началось преобразование, не знаю, само по себе или без помощи не обошлось… – он хотел было приблизиться к обманчиво-неподвижному умертвию, вычерненные глаза которого были вполне себе живы. Они, эти глаза, быстро и часто двигались в глазницах, всякий раз возвращаясь к одной точке.

К диве.

И та ощущала и взгляд, и интерес, и держалась за Святославом, отчего становилось одновременно и страшно за нее вот, и… радостно? Если отступает, то видит в нем защиту?

– Остаток сил ушел на трансформацию, да и ты вмешалась…

– Душа ушла, – Милорада сама приблизилась к ним, разглядывая с немалым интересом. – В классических процессах синтеза темной материи душа, как правило, и становится тем источником энергии, который не только позволяет преобразовывать плоть, но и наполняет ее, преобразованную, силой. Даже с учетом некоторой опустошенности внешних оболочек, которые у людей одаренных, собственно, и отвечают за работу со внешними энергетическими потоками, то плотности ядра бы хватило, чтобы создать нежить. Ядро у одаренных тоже отличается по структуре…

– Это еще не доказано.

– Просто далеко не все хотят признать, что в чем-то асверы были правы.

– Рада! – жесткий голос Дмитрия Ивановича, который не спешил возвращаться к образу растрепанного ученого, заставил завхоза пожать плечами.

– Я не про методы их, но про научные выкладки. Про исследования…

– Лучше помолчите, – Святославу пришлось сделать глубокий вдох, чтобы справиться с яростью, хлынувшей откуда-то изнутри. И ярость эта требовала…

…эта женщина просто не была там, в лагерях.

Не видела.

Для нее эти самые научные выкладки – просто цифры. Абстрактные. В чем-то интересные. Возможно, спорные, недостоверные, нуждающиеся в проверке… и никогда-то за этими цифрами она не увидит людей. Не потому что глупа, отнюдь. Как раз потому что умна.

И она поняла.

Отвела взгляд.

– Именно поэтому им и нужны были одаренные, – упрямо повторила Милорада, – у них потенциал выше…

…и выдерживают больше.

Выживают.

Терпят.

Восстанавливаются, чтобы пойти на следующий круг преобразований.

– Заткнись, тебе ж сказали, – Алена смахнула пот со лба. – А с ним что? Куда?

– В виварий, куда еще, – пожал плечами Игорек и крутанул пуговицу, которая не удержалась, выскочила из пальцев и покатилась куда-то под кресло. – Твою ж…

– Спокойнее.

– Как спокойнее?! – он вдруг вспыхнул. – Спокойнее… это же Антоха! Наш Антоха…

– Уже нет, – Дмитрий Иванович обошел умертвие, которое, однако, на приближение человека не отреагировало. – Перед нами лишь физическая оболочка. Измененная, истощенная оболочка. Даже не уверен, сумеет ли она удержаться или начнется распад.

– Но…

– Ему повезло, – Дмитрий Иванович повернулся к диве и отвесил поклон. – Благодарю вас… мы с Антоном были друзьями… раньше, да и теперь. Войну прошли вместе. И вот тогда получилось выжить, а тут… мне важно знать, что душа его уцелела.

И дива осторожно, не сводя взгляда с мага, кивнула. А сказать все одно ничего не сказала.

– Но… как… он вообще… – не унимался Игорек.

– Думаю, с этим разберутся.

– Разберутся, – согласился Святослав. – Но сперва нужно… Астра?

– Я посмотрю, – тихо произнесла она, но руку не отпустила. Как ребенок, право слово. И… и ей все еще страшно, правда, странная, боится она вовсе не умертвия, но людей с их взглядами, настороженностью.

Недоверчивостью.

– В таком случае, – Дмитрий Иванович погасил остатки пламени. – Не будете ли любезны начать с меня?

– А я против, чтобы она ко мне лезла! – взвилась Аленка. – И вообще, может, это она…

– Не глупи, – Игорек с явным наслаждением оторвал вторую пуговицу и отправил ее вслед за первой. Теперь Святослав смог проследить за тем, как пуговица катится, ровненько, будто по начерченной загодя дорожке. – Ты сама знаешь, что процесс трансформации занимает не один день.

– И что?

– Она появилась только сейчас.

– Появилась.

– Может, пройдем в лабораторию? – предложил Дмитрий Иванович. – Там будет удобнее… и не обращайте внимания. Молодые, глупые и перенервничали к тому же. Мы все Антона любили.

В лабораториях Святославу бывать случалось, и в той, что устроили при интернате, и в тех, что при госпиталях существовали, и в других, о которых он с удовольствием превеликим забыл бы.

Может, согласиться на предложение ведьмы?

Пусть она и не избавит от памяти, но вот ту муть, которая давила на душу, уберет. Ведьмы ведь могут.

– Тут у нас немного беспорядок… да и лаборатория… одно слово лаборатория… биолога у нас нет, хотя Петенька и говорил, что нужно бы… но вот как-то обосновать не получалось. Разработки-то сугубо теоретические, практику… признаюсь, к практике у нас только Милорада и желала приступить.

Здесь и вправду пахло запустением.

Комната была огромной и светлой, не столько из-за окон, их-то как раз и не было, сколько из-за белизны стен и потолка, из-за обилия света и металла. Шкафы. И снова шкафы. Склянки какие-то. Столы, вновь же склянками заставленные. В ближайшей пепельницу устроили.

Кушетка.

Креслице, в угол впертое, явно притащенное откуда-то, ибо лохматым видом своим, какой-то потертостью, совершенно не вписывалось оно в общую обстановку, как и плед, на кушетке забытый.

– Вы садитесь куда-нибудь, – к Дмитрию Ивановичу вернулась обычная его нервозность вкупе с рассеянностью. – Здесь, конечно, неустроено… вот когда проектировали, думали, что и химики с нами будут рядышком, а их не устроило…

– Чем вы вообще занимаетесь? – поинтересовался Святослав, мысленно обругав себя, что прежде не додумался узнать. Нет, в общих-то чертах ему сообщили, даже тему озвучили, вот только тема та была столь размыта, что толковать ее можно было по-всякому.

– Допуск… допуск-то у вас имеется, иначе бы Кирочка не позволила. Строгая женщина, весьма строгая…

– Садитесь, – велела Астра, указав на кушетку. – Или ложитесь. Да, лучше ложитесь. Пиджак снимите и амулеты, если есть какие…

Амулетов на Дмитрии Ивановиче нашлось штук пять.

– От облысения, – сказал он, выкладывая последний камушек, казавшийся самым обыкновенным, разве что чересчур гладким, будто стеклянным. – Только не помогает.

Он пригладил руками всклоченные свои волосы.

– Потому что разрядился давно, – дива камушек взяла и поднесла к губам, дохнула, и Святослав увидел, как облако золотых искр окружило камень.

Или не камень?

– Его давно делали. От матушки достался, а той… ай, не важно… все-то вновь переменилось, перемешалось, – Дмитрий Иванович мятый свой пиджак пристроил на столе, подвинувши внушительного вида колбу, наполненную темной жидкостью. – Опять за собою не помыли… повадились туточки чай пить. По технике нельзя, в лаборатории-то, но ведь замаешься наверх ходить. Вот они и приспособились.

Это он сказал извиняющимся тоном.

– Все бы и ничего, только вот… пьют вместе, а кому посуду мыть, так и не поделятся.

– Теперь поможет, – Астра камушек протянула.

– А…

– Этот не помешает. Наш он, – она огляделась и как-то зябко повела плечами, обняла себя. – Ложитесь. И скажите, давно вы с… мертвым работать начали?

Мертвое, стало быть.

– Так… с самого начала. Только, простите, но термин «мертвое» не в полной мере отражает состояние материи. Мы предпочитаем называть ее «трансформированной».

– Какая разница?

Теперь искры окружали саму диву. И как прежде Святослав не замечал их? Они кружили, поднимаясь и опускаясь, прячась в белых волосах, окрашивая их золотом, чтобы вновь подняться. Они ластились к коже, и неимоверно хотелось к этой самой коже прикоснуться.

Проверить, такая ли она холодная, какой выглядит.

Ответ Святослав знал, но… прикоснуться все равно хотелось. И искорку поймать, так, как в далеком детстве ловил снег, на язык, жмурясь от счастья.

– Мертвое мертво. Окончательно. Останавливаются процессы, как биохимические, так и энергетические. В измененной же плоти происходит, простите за тавтологию, изменение этих самых процессов.

– Понятно, – сказала Астра.

Понятно не было.

– Это… Петькина идея… мы ведь не то чтобы воевали… на фронте были, но консультантами… знаете, порой стыдно было. Люди воюют, а мы консультируем, – он все-таки лег на живот и вытянул руки вдоль тела. Они лежали ладонями вверх, и на этих ладонях были ожоги. – Я-то… меня порой привлекали… все-таки огневик и уровень второй, до первого малости не хватило… вот. А Петька, он у нас чистый… и рвался, да не пустили. Куда? Голова золотая… мы с ним под Бердяевкой познакомились. Слышали, может?

Святослав покачал головой.

Он слушал и смотрел. Слушал Дмитрия Ивановича, а смотрел на Астру, из которой напрочь исчезла былая робость. Теперь движения ее сделались скупы, сдержанны. Руки ощупывали тело, сминая его, и казалось, что еще немного и она просто-напросто вылепит из этого человека другого, моложе, крепче.

Сильнее.

– Деревенька это… была… пока асверы не вырезали… да… они многие вырезали, но именно там впервые выпустили каменных тигров. О них-то слышали?

– И видеть приходилось, – сказал Святослав.

– Да? – Дмитрий Иванович попытался было повернуться, но дива прижала его голову к кушетке, велев:

– Лежите спокойно, а не то больно сделаю.

– Я… потом тоже доставили, не столько самого, сколько внешнюю оболочку. А тогда… мы пытались понять, с чем имеем дело. И как это остановить… помню… добирались тайно, потому как территория захвачена. Наши люди доложили об испытаниях нового оружия…

– И как?

– Когда мы увидели… тогда Петька и сказал, что эту погань нужно не просто остановить, но уничтожить начисто. Что… она не имеет права на существование, как и те, кто создал.

Тигры не походили на тигров, скорее на огромных черепах. Закованные в костяные панцири тела их поднимались над землей горбами. И полосы брони опускались низко, прикрывая и длинные конечности, и подбрюшие, и тех, кто, превозмогая отвращение, скрывался под тварью.

Тигры двигались неспешно, то ли подстраиваясь под шаг пехоты, то ли просто слишком тяжелы были. Но это, пожалуй, единственный их недостаток. Погонщики, укрытые за шейным гребнем, оказывались недоступны для обстрела. Да и сами тигры будто не замечали ни пуль, ни снарядов. И даже если случалось какому промять броню, то тварь это не останавливало.

Живучие.

Неповоротливые.

Они медленно наползали, а проваливаясь в переплетение окопов, двигались уже по нему. Передние кривоватые лапы, оснащенные плоскими когтями, с одинаковой легкостью раздирали что землю, что тех, кто решил, будто в земле спрячется.

Широкие челюсти.

Ряды зубов.

Бивни, которые вполне ловко перехватывали технику…

…тигры на тигров совершенно не походили.

– Там… их просто выпустили. Позволили кормиться… – Дмитрий Иванович закрыл глаза. – Нашей задачей было понять, как справиться с… подобным. Уже потом появились пожорники и кликуши, и все остальное, что… война ушла, а оно осталось, понимаете?

– Понимаю.

Святослав и вправду понимал, лучше многих.

…мертвые поля, которые кажутся живыми. Они манят травяной зеленью, приглашают ступить, добраться вот до того одинокого деревца, которое кажется единственным укрытием в жару. И зов заставляет людей терять разум.

Они идут.

Бегут.

И добегают, чтобы провалиться в ловушку твари, которая по сути и являлась, что травой, что деревом, что…

– Мы работали во время войны. Нам удалось создать одно… заклинание… скорее проклятье… я не горжусь этим творением, но… ее назвали «ржавчиной»…

…не той ли, которую впервые испытали под Прохоровкой? И тонкая нить заклятья лопнула, высвобождая силу, а сила в свою очередь коснулась колонны тигров, тех самых, которых поставили вперед, надеясь смять ряды союзных големов.

– Были и другие… мы брали создание асверов, то, что получалось взять… изучали, выискивали слабые места. Слабые места есть у всех. И нашей задачей было сделать так, чтобы эти слабости стали, если позволите выразиться, критичными… вот… Петька был старшим, я при нем… в основном силовая поддержка. Антоха опять же… он проклятийник как раз, исследователь… был…

Голос Дмитрия Ивановича дрогнул.

– Потом присоединилась Милорада. Ведьма… у ведьм свои приемы… вот… после войны мы разошлись, но из виду друг друга не теряли. Да и не позволили бы. Месяца не прошло, когда… в общем, нам предложили продолжить работу. Сказали, что война закончилась, но осталось много того, что следовало бы уничтожить. И потому наш долг…

Он тихо охнул, когда Астра надавила раскрытой ладонью на лопатки.

– В первые годы мы еще выезжали, а потом уже здесь обосновались. Вели в основном теоретическую работу.

– С мертвечиной?

– Они не мертвые… это… преобразование. Знаете, если бы я верил в богов, я бы сказал, что имеет место прикосновение темной божественной силы. Но поскольку в богов я не верю…

– Зря, – тихо произнесла Астра, и спорить с нею Дмитрий Иванович не решился. Да и сложно спорить, когда лежишь, распластанный на столе, прижатый к этому столу дивьей силой.

– …мы в конечном итоге постановили, что имеем дело с особым видом энергии, источник которой попал в руки асверам и был использован… вы знаете, как он был использован.

Святослав наклонил голову.

– Вы… – Дмитрий Иванович все-таки повернулся. – Ведь бывали там? Видели… лагеря?

– И лагеря. И лаборатории.

Почему-то получилось сказать спокойно.

– Видели. И я… и Петька… мы… даже разбирали… к счастью тогда, сразу после войны, все были слишком напуганы, что мы, что союзники… вслух никто не скажет, но страх заставил действовать единственно возможным способом, и… то, что там было найдено, уничтожили.

Святослав кивнул.

Он присутствовал. И при уничтожении в том числе. И… при людях, которые не скрывали, кто отвращения, кто ярости, а кто сожаления.

Легкого такого.

Опасливого.

Но сожаления. Ведь зачем уничтожать результаты работы, когда ими можно будет воспользоваться? Пусть не сейчас, но позже, когда утихнут волнения. Когда все подзабудется.

– Все надеялись, что после гибели источника и созданное им тоже погибнет. Само собой. Но оказалось, что трансформированная материя вполне способна существовать и вне источника. Более того, как показывает практика, она адаптируется к миру.

Он охнул.

Астра же убрала руки.

– Вас тоже лечить надо. Много. Но вы не заражены.

– С-спасибо, – Дмитрий Иванович пошевелился. – А то… знаете… не хотелось бы на старости лет самоубиваться.

– Так уж и сразу?

– А когда? – он неловко сел и пошевелил плечами. – Я видел, что происходит с живым, когда оно меняется. И не хочу… и душа опять же. Антоха был хорошим человеком, понятия не имею, как… откуда вообще…

Он принялся перестегивать пуговицы рубашки, только теперь обнаружив, что застегнуты они неправильно, что один ее край выше другого.

– Мы были осторожны… изначально… то есть, мы видели, к чему приводит небрежность. Еще там, на войне… для запуска некоторой трансформации нужна малость. Хватит царапины. Обмена биологическими жидкостями и толики энергии. Да… и потому мы были осторожны.

Он пошевелил шеей.

– Ко всему, не знаю, поверите или нет, но мы действительно сосредоточились на теории. Петька пытался понять, что именно отличает измененную материю от обыкновенной. То есть, внешне понятно, но вот суть, та малость, которая и является искрой, которая… в общем, глобально он хотел найти способ обернуть изменения вспять.

– Это невозможно, – сказала Астра, отступая от кушетки.

– Почему?

– Потому что невозможно.

– Это, позвольте заметить, абсолютно ненаучно.

– Зато правда, – она посмотрела на человека с жалостью, как на того, кто в силу рождения своего, способностей, просто-напросто не может понять простейшей истины. – Мертвому живым не стать.

И эти ее слова дали Святославу то, чего не хватало во всей этой истории.

Смысл.

– Не стать, – медленно повторил он. – Но… если очень хочется?

Глава 8

Калерия сидела на подоконнике и лузгала семечки. Вид у нее был презадумчивый, даже мечтательный немного, и Ингвар залюбовался.

Такою же, задумчивою и мечтательною, он впервые увидел ее, тогда, перед самым боем. И семечки она от также лузгала, пусть и устроившись не на подоконнике, но на броне боевого голема. Голем свернулся калачиком, и казалось, будто и вправду способен он греться на солнышке.

– Ты красивая, – сказал Игнвар, как тогда. И Калерия вспомнила, улыбнулась.

А тогда хмурилась.

И теперь едва заметная складочка пролегла по лбу.

…там, под Прохоровкой, от нее пахло ромашками и липовым цветом, медом, разнотравьем луговым. И солнце путалось в распущенных ее волосах, играло влажными прядями. Тогда он не видел ни выцветшей до бела гимнастерки, ни босых ног, ни развешенных на боковых шипах голема тряпок.

Он смотрел на женщину и понимал, что уже не отпустит ее.

Что бы ни случилось.

– Неспокойно, – сказала она. – Не знаешь, когда топить станут?

И поежилась зябко.

– Шуба нужна? – усмехнулся Ингвар.

– Нужна, – Калерия тряхнула головой, и волосы, собранные на затылке в пучок, рассыпались, упали тяжелыми прядями. И вовсе незаметна в них седина, и вовсе не так ее и много, чтобы беспокоиться. – Медвежья.

И глянула искоса, с насмешечкой.

В тот день она тоже вот так глянула на него, сверху, пусть и зная, что в ином своем обличье двуипостасный с легкостью на голема вскарабкается. Но не испугалась, ни первого обличья, ни второго, ни даже наготы его, взгляд не отвела, но прядку за ухо заложила и спросила:

– Семак хочешь?

А он сел на прогретую землю и коротко тявкнул.

– Да ладно, чего я там не видела, – ответила Калерия и рукой махнула, едва не рассыпав семки. – Можно подумать один ты бегаешь.

Почему-то слова эти задели за живое. Бегал-то Ингвар не один.

И как знать, кто еще из стаи заметил такую чудесную женщину? А потому преодолев прежде несвойственную ему стыдливость, он поднялся и спросил:

– Замуж пойдешь?

– За тебя? – а она не удивилась. Разве что самую малость.

– За меня.

– Неа.

– Почему?

Стало обидно. Он ведь хорош. Силен. И первый в стае. И стаю примет, потом, когда вернется домой…

– Я тебя, охламона, в первый раз вижу, – сказала Калерия, – и сразу замуж зовешь. Откуда мне знать, что ты за человек.

И потянулась на солнышке, а золотые волосы ее растеклись рекою.

– Да и ты… меня тоже в первый раз видишь, – добавила она. – И откуда тебе знать, что я за человек?

– Мой.

– Твой, не твой… – усмешка ее вдруг стала кривоватою. – Что, не слышал, чего про таких, как я говорят? Про то, где на войне бабское место?

Ее место было внутри боевого голема первого уровня, массивного создания, способного преодолеть и мертвополье, и темные пути. Огромного, почти неуязвимого, как кажется снаружи, да только горели они неплохо, особенно под асверским зеленым огнем.

– Плевать, – он дернул головой, сразу решив, что если кто пасть откроет, то без зубов останется. И не потому, что ему, Ингвару, есть дело до дураков. Но их дурость огорчает чудесную женщину, которая обязательно станет женой Ингвара.

Ее боги судили.

Даже если сейчас никто в богов не верит.

– Сейчас плевать, а потом…

– Докажу.

Отступать он не собирался, а она, посмотрев снисходительно, как на болезного, сказала:

– Что ж, докажи… по ночам все одно холодно, так что справишь мне шубу, тогда и про замуж поговорим.

Ингвар сразу подумал, что с шубой быстро не выйдет, мех у зверя летний, легкий, надобно будет осени ждать, но он подождет, главное, не потерять. А женщина, разом будто позабыв и про шубу, и про предложение его, поинтересовалась:

– Так семак будешь? Мне тут в одной деревеньке насыпали…

– Буду, – решился Ингвар.

Так они до вечера и сидели, наслаждаясь тишиной и солнцем, разговаривая о чем-то, что не имело отношения ни к войне, ни к ним самим. И уже потом, когда прозрачные летние сумерки добрались-таки до перелеска, запели соловьи, а Калерия сказала:

– Завтра будет горячо… ты там осторожней, ладно?

– Беспокоишься? – ему это вот беспокойство было приятно. – Кавалеров мало?

– А то. Шубы ж ты пока не принес, – она дернула плечом. – Кавалеров-то хватает, а шубы так и нет…

…шубу он справил, правда, ждать и вправду пришлось. Медведей в лесах, посеченных бомбами, подпаленных огнем и силой, не осталось.

Да и отец…

Не одобрил.

– Будет тебе новая шуба, – Ингвар обнял женщину, которая доверчиво приникла к плечу. – Что случилось?

– В том и дело, что… ничего, но не спокойно. Вот тут, – она положила ладонь на грудь. – Будто душит что-то, а что… не нравится мне Ниночкина затея. Да и тетка ее просила приглядеться к этому… художнику. Остальные не лучше.

Она вздохнула.

– Осляпкин опять же… что у него искали?

– Понятия не имею, но схожу, тоже поищу.

– Сходи, – согласилась Калерия, закрывая глаза. – Тебя спрашивали…

– Кто?

– А… опять какая-то девка из ваших, сказала, что отец твой прислал.

Ингвар фыркнул, услышав в голосе жены ревнивые ноты.

– Красивая?

– Вечером придет, тогда и решишь, красивая или нет… сказала, что я уйти должна, оставить тебя в покое, раз уж не сподобилась родить.

Ингвар поморщился, дав себе слово, что завтра позвонит-таки в общину, впрочем, понимая, что толку от этого не будет совершенно. Отец отличался обычным для двуипостасных упрямством.

Так что не поможет.

Но позвонить позвонит.

Попросит больше не лезть в его жизнь. И девицу отошлет. Девице много не понадобится, хватит одного разу рявкнуть хорошенько… а вот с отцом сложнее.

– Мне перевод предлагают, – сказал он. – Тут… неподалеку. Полигон. Особый. И при нем военный городок. Я так понял, что военный. На мне охрана. Обеспечение порядка. Жилье обещают. Дом. Там… сказали, что деревня была, но после войны не стало. Дома подправить надо, но в целом вполне они для жизни годятся.

– И… когда? – тихо спросила она.

– Если соглашусь, то недели через две-три. А там… сказали, и тебе работа найдется. Если захочешь. Люди нужны… а нет, то останешься тут. Недалеко. Буду приезжать, когда не на дежурстве. Но…

– В городе тяжко?

Он кивнул, чувствуя себя виноватым.

– Мне тоже, – призналась Калерия, прижимаясь к мужу. – Я ведь не из местных и… давит все. Камень один. Особенно осенью вот.

– Я и подумал, что, может, вариант и неплохой… тут в городе… и вправду не то, – он поморщился, потому как получалось, что жалуется, хотя дело вовсе не в жалобах, а просто в неспособности его, Ингвара, в городе существовать. Пусть даже ведьмины зелья и успокаивали ту другую, тревожную, натуру, да только все одно не нравилось ему.

Слишком много людей.

Запахов.

Железа.

Тесно. Душно. И злит все, а злость не уходит, накапливается, и появляется страх, что прав был отец, говоря, что Ингвар не справится, что любовь любовью, а натура свое возьмет.

– Езжай, – Калерия погладила его. – Тебе ведь хочется.

– А ты…

– И мне хочется… чтобы дом. Я кур заведу… яблоневый сад посадим, такой, как у папки был… помнишь?

Помнит.

И как свататься приехал, привез треклятую шубу, и застыл у ворот, не находя сил войти. А потом, вечером, они собирали эти самые яблоки, которых в том году уродило больше, чем когда бы то ни было, и стеснялись смотреть друг на друга.

– И козу, – решилась Калерия. – Когда коза есть, это ведь хорошо?

– Не знаю. Я с козами как-то… не очень… – он улыбнулся.

И Калерия поняла, что все-то у них еще будет. С детьми не сложилось? Так ведь взять можно кого… сирот-то хватает. Или племянников приглашать чаще, тех, что маленькие, сестра-то вон жаловалась, что тяжело ей с семерыми, не понимая, до чего больно читать эти письма.

– Заведем, – твердо сказала Калерия. – Тогда и научишься, и с козами, и вообще…

И решение это, принятое вот так, просто, – куда ей ехать, кем работать, где жить? – показалось вдруг единственно правильным.

Малость осталось.

С делом разобраться, и с Осляпкиным опять же…

…Антонина глядела на знакомый дом, все еще сомневаясь, стоит ли тревожить покой человека, который определенно не обрадуется ее визиту. Однако чутье, доставшееся то ли от матушки, то ли от отца, чье имя так и осталось неизвестным Антонине, подсказывало, что идти нужно.

Не сейчас.

Погодить, пока станет темнее, нет, не совсем, чтобы ночь. Ночью многие местные собак спускают по старой привычке. И пускай собаки Антонине не страшны, но лай же поднимут, народ взбаламутят.

Она пойдет в сумерках, когда мир наполняется тенями, и сложно среди них отыскать тех, что плоть имеют. А пока она понаблюдает, издали, сродняясь с зарослями, что подобрались к дому вплотную, прячась в сыром их нутре, прислушиваясь.

Приглядываясь.

Розы тихи.

И света в окнах нет, что неправильно. Старики редко уходят из дома, а уж чтобы на ночь глядя. И соседка тревожится. Дважды уже подходила к забору, глядела на дом и отступала. И возвращалась.

Вновь появилась, уже на улице.

Помялась у калитки, но все же, решившись, толкнула ее. Вошла. Огляделась. Тихонечко пощупала розовый лист.

– Ефим Петрович! – крикнула она громко. – Вы дома?

Тишина.

И соседке становится не по себе. Антонина сжалась в комок. Ну же, уходи, убирайся, безобразно любопытная баба, которая выбрала именно сегодняшний вечер, чтобы любопытство утолить.

Не уходит.

Дошла до дома.

Снова позвала. Постучала в дверь. И позвонила. Резкая трель была слышна и в укрытии.

– Есть кто дома? Вы дома? С вами все хорошо?

Плохо.

И потому пошел слушок, что Отвертка слился, чего быть не могло. А главное, не понять, откуда этот слушок… и что делать Антонине?

Вот и решилась.

– Ефим Петрович! Я милицию вызову! – визгливо пригрозила соседка.

Дверь подергала, убеждаясь, что та заперта. И отступила-таки, не решилась вскрывать, или просто не умела? Не важно, главное, убралась к себе.

Вызовет милицию?

Вызовет, и думать нечего. Сколько времени осталось у Антонины? Проклятье, меньше, чем нужно. И придется спешить. А она терпеть не может спешку.

Антонина потерла нос, пытаясь унять свербение в нем. И чихнуть бы, но вокруг тишина, и звук этот резкий не останется незамеченным. Да и мало ли, как знать, кто еще за домом приглядывает.

Или скорее к дому приглядывается?

Она двинулась, ступая осторожно, скользя меж тенями. Как матушка учила.

…шаг и еще…

Тропинка сама под ноги ложится шелковой лентой, и ступать-то, как обычно, боязно, потому как шелк – ткань коварная, скользкая, того и гляди вывернется, где тогда окажешься?

– Будь крайне осторожна, – матушкин голос зазвучал в голове. – Помни, что туманные тропы – это не забава, что легкость, с которой ты можешь попасть в любое место, кажущаяся. И за каждый шаг, сделанный по тропе, придется заплатить.

Она сидела у окна, расчесывала волосы, рыжие и яркие, что лисий хвост. Гребень скользил по прядям, и матушка морщилась, поскольку седины в них стало больше.

Седина ей была к лицу, как и тонкие морщинки, которые нисколько-то ее, настоящую, не портили.

Антонина точно знала.

И не она одна.

Вокруг матушки всегда вилось множество мужчин, и из общества, и иных, порой при чинах и должностях, готовые ради нее расстаться, что с первым, что со вторым. А она…

…правильно, мужчинам веры нет.

И полагаться в этой жизни можно лишь на себя.

И на тропы, умение ходить по которым отошло Антонине вместе с талантом носить маски. Такое вот сомнительное наследство.

В доме тихо. И тишина эта тревожная ощущается всею поверхностью кожи. Тропа прошла за дверь, сквозь дверь, ибо в том мире не было преград для нее. Но и цена… Антонина закрыла глаза, дрожа, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось слишком быстро, и воздуха, как обычно, не хватало, потому как этот воздух сделался вдруг колюч и тягуч. Он киселем тек в горло, забивая легкие, а легче не становилось.

Сколько она отдала?

День жизни?

Час?

Никогда не знаешь наперед… а может, сразу год? Или… в тот, самый последний раз, когда Антонина видела матушку, та ушла, сказав, что к вечеру вернется. И не вернулась, ни к вечеру, ни к утру, ни после. Её искали, конечно.

Свои.

Не нашли.

И у Антонины спрашивали, не знает ли она. Она знала. Не потому как была умнее прочих, но… та тропа, на которую Антонина ступила, когда ей исполнилось шестнадцать, подтвердила ее догадку. Туманный ветер принес тоску и тающий аромат маминых духов, а еще слабый зов, не о помощи, нет, но… с ним искушение двинуться туда, куда зовет тропа.

Вдруг еще можно помочь?

Вдруг…

…туманные тропы опасны.

Антонина отлипла от стены и принюхалась. Сейчас, переступив грань мира, она сумела удержать часть его, иного. И магия ее, та, которой не было – о том и справка имелась – проснулась. Эта магия высветила дом изнутри, раскрыв все его тайны.

И тайники.

Много как… Отвертка был человеком разумным, а потому не хранил ценности в одном месте. Антонина вдохнула аромат пыли и крови, той, густой, черной, которая свидетельствует, что пролита она была довольно давно.

Гудели мухи, но по осеннему времени вяло.

…первый этаж.

Кухня.

И розы… снова розы… высохшие почерневшие бутоны, которые осыпались на пол. Скукоженные листья, сухие плети стеблей, рассыпавшиеся по кухне. Человек, лежавший на них ничком. А вот самое странное, что крови не было.

Запах был, а крови…

…впрочем, запах существовал там, за гранью, свидетельствуя о том, что смерть эта вовсе не была случайной. Оно ведь всякое случается, сегодня человек есть, а завтра нет.

Антонина осторожно переступила через пожелтевший стебель и опустилась на корточки. Она не стала прикасаться к мертвецу, но наклонилась, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Легкий запах разложения…

…смерть наступила более суток тому, однако ночи прохладные, а печь не топили. Дом выстыл и процессы замедлились.

Сутки.

…сутки тому новоявленный жених ее принес колечко. И руку поцеловал, играя одновременно робость и отчаянную отвагу.

…колечко простенькое, серебряное, довольно старое, аккурат настолько, чтобы можно было соврать про матушку, от которой оно осталось.

Антонина потрогала его.

Нет, обыкновенное, в том смысле, что нет ни скрытых заклинаний, ни проклятий. И пусть здесь, в мире яви, она и не увидела бы, но на тропе все иначе. А там колечко молчало.

Молчало и здесь.

Вот только…

Она все-таки коснулась шеи мертвеца, крайне аккуратно, стараясь не тревожить осыпавшиеся лепестки. Если Антонина что-то понимала в людях, а ей хотелось думать, что в них она все-таки разбиралась неплохо, то Отвертка не ушел бы просто так.

…или оставить?

Не ее дело.

Просто уйти, сделать вид, что и не заглядывала в дом. Разве что заглянуть в тот тайник, который в спальне под кроватью. Открыть его будет просто, а камни в нем лежащие, Антонине пригодятся. Даже не обязательно все брать. Напротив, все брать крайне опасно, а она не дура. Пару штук, из тех, что поплоше, появление которых можно будет объяснить…

…и деньги.

Не золотые монеты ушедшей эпохи, которые Отвертка держал здесь, на кухне, в том вот крайнем шкафу, украшенном парой розовых бутонов, но простые ассигнации, перетянутые резиночкой. Взять пару пачек, их там много, и при обыске, который учинят, тайник поднимут. Этот – определенно. А стало быть убыток спишется на тех, кто его откроет.

– Пришла, – раздался скрипучий тихий голос. Антонина зажмурилась, чувствуя, как знакомо выворачивается наизнанку мир. – Хорошая девочка. Только зря ты…

– Нет.

Не ради него.

Ради себя.

Что-то подсказывало, что она, Антонина, уже ввязалась в чужую игру, правила которой ей не известны. И выйти из нее просто так, по желанию, не получится.

– Кто? – спросила она.

А туманный ветер вновь принес тот самый аромат. Матушка не покупала духи, ни в магазине, ни в ведьминской лавке, сама их составляя, повторяя, что запах женщины индивидуален, что…

– Зачем тебе, девочка?

– Я следующая, – Антонина сказала и поняла, что так оно и будет. – Это из-за дивы, верно?

– Да.

Ветер нашептывал, что здесь, в мире теней, время течет иначе. И для Антонины годы прошли, а вот для матери ее – мгновенья. И она, матушка, даже не поняла, что произошло.

И не поймет.

…разве Антонина не хочет спасти матушку?

Вдвоем им было бы хорошо. Вдвоем они бы уехали. Далеко, к морю. Выкупили бы дом на берегу, небольшой, с белыми стенами, с соломенною крышей. Розы высадили бы.

Антонина, может, вышла бы замуж.

И матушка. Она ведь не старая.

– Расскажи, – эта просьба дается тяжело, ибо ветер на все голоса расписывает, какой станет та, иная, жизнь Антонины. И отчаянно хочется верить ему.

Нельзя.

– Твой заказ. Тот, что ты привезла в последний раз… постоянный клиент, – он говорит медленно, и кружит, кружит. И Антонина знает, что нельзя подпускать близко, что пока еще Отвертка держится, движимый не столько желанием отомстить убийце, сколько восстановить справедливость. В ней дело, в справедливости. Но близость иной души, живой, связанной с телом – большое искушение. – Разное время… города… давно, еще до войны, он повадился заказывать ведьмины камни.Номер заказа 25171628, куплено на сайте Литнет

Антонина поморщилась.

Нет, она знала, что груз ее весьма специфического толку. Случалось ей и зелья возить из тех, за которые не то, что работы, головы лишиться недолго. И амулеты из запрещенных. И прочее, что обычным путем не отправишь. Но вот ведьмины камни…

…темное, дурное.

И ветер стихает, будто разумный. А может, и вправду разумный, кто здесь разберет.

– Я с подобным завязать велел, – оправдываясь, сказал Отвертка, хотя не Антонине его судить. Боги, те самые, которых больше нет, сами решат, что делать с грешною душой его. – Когда получил корону. Одно дело, когда смута кругом, да и то… лишняя кровь только глаза застит.

Верно.

А еще верно, что во время смуты большой, страну захлестнувшей, легко потеряться. Ведьм и вовсе довольно, кто их считать станет-то? Одною больше, одною меньше. Другое дело сейчас, когда каждая или при ковене, или при школе числится.

Пропадет?

Искать станут. А найдут выпитую до капли, то и вопросы появятся. К кому? Известное дело… нет, это не те деньги, которые стоят подобного риска. Именно потому и отступился Отвертка, а не из большой к ведьминому племени любви или совести взыгравшей.

– Нынешний груз – старый заказ, на который давно договор составлен. И не простой, – чужая душа подобралась близко. И пора уходить, но Антонина медлит. – Короной он связан и кровью… потому и отказать не смог. Вот и…

…и не стало ведьмы.

Или двух.

Или трех? А может, и дюжины… везли камни издалека, скорее всего с юга, там, что бы ни писали о свободных женщинах Востока, а старые порядки сохранились.

Антонина знает.

Дорого бы стало, но… не невозможно купить девочку-другую или сколько нужно. Отыскать и принести в жертву, сцедить силу по капле, и ту, что свыше дадена, а как она иссякнет, то и иную, душой прозываемую.

Сплести заклятье.

Запечатать в камнях драгоценных, которые только и способны силу удержать, да и то ненадолго.

– …это была последняя поставка. Согласно договору.

Дыхание мертвеца касается шеи. И кажется, что не только дыхание, что еще немного и тронут эту шею ледяные пальцы, вцепятся, сдавят.

Спокойно.

Дышать надо спокойно. И помнить, что душу на краю мира держит лишь воля Антонины, что стоит ей соступить с тропы, и все закончится.

– Он разозлился?

– Нет. Сказал, что больше и не понадобится. Он нашел другой источник. Такой, которого хватит, чтобы вернуться.

– Если так, то почему он тебя убил?

В этом не было смысла. Договор исполнен. Договор завершен. И Отвертка не стал бы мешаться. Или…

– Дивы, – Отвертка все-таки коснулся шеи, и прикосновение это заставило Антонину замереть. Сердце сжалось в нервный комок. – Ему нужны дивы. Останови.

Он убрал руку.

И сказал:

– Возьми деньги. Возьми золото. Ты видишь где.

– Нет.

– Возьми. Я… Александр Сергеевич Карамазин, князь и наследник рода Карамазиных, признаю тебя, Антонина, своей законной дочерью и наследницей…

Он запнулся, а ветер зашелестел, будто смеясь, а заодно подговаривая открыть глаза, оглянуться, посмотреть на человека, который…

…нет, матушка не стала бы связываться…

– …и передаю тебе силу и право…

Силу…

…сила его ощущалась здесь темным густым потоком, который грозил снести Антонину, потому что…

– …распоряжаться всем имуществом моим, как движимым, так и не движимым.

Он замолчал.

Молчала и Антонина.

– Ты… не желаешь спросить? – Отвертка, некогда князь Карамазин, один из тех, о ком Антонина читала в школьном учебнике, угнетатель и кровопийца, держался сзади.

– Ты и вправду мой… отец?

– Да.

– Почему…

– Сыну князя можно любить цирковую актриску, но негоже упоминать о той любви в приличном обществе, не говоря уже о большем. Бродяге, вдруг оставшемуся без дома и имени, которое стало слишком опасным, чтобы признаваться в нем, нечего предложить женщине. Правда, она ничего и не требовала, но… я был обязан ей жизнью.

…может, поэтому матушка так и не согласилась на те, другие, предложения, которые поступали? И ведь предлагали отнюдь не покровительство, не только покровительство, но и положение.

Отношения.

Официальные. Одобренные обществом. Способные вытянуть ее из… этого.

– Ради нее я не сдох, а затолкал княжескую честь туда, где ей ныне было самое место. Да… случилось сидеть, но… отсидел и вышел.

С новою короной.

– Ты появилась на свет, когда я впервые попал на каторгу. Пока росла, побывал там трижды. Уходил. Научился… многому научился. Да и сама знаешь. Возвращался к ней, но потом получил корону и… вновь стало слишком опасно признаваться.

– А теперь?

– Теперь я, наконец, найду ее. И мы выберемся. Куда – не знаю. Но мы выберемся?

– А я? – прозвучало до отвращения жалко, будто она, Антонина, вновь маленькая девочка, растерянная, не знающая, как ей быть.

– А ты справишься, – совершенно спокойно ответил князь. – Но помни, ты унаследуешь не только силу, но и долг.

– Перед дивными?

– Да.

Антонина склонила голову.

– Остальных не бойся. Перстень возьмешь, покажешь… кто-то будет возмущаться, да ныне не те времена, когда сила правит. Никогда-то по сути своей она и не правила. Захочешь удержаться – удержишься. Захочешь уйти – позволят, только цену назначь достойную. И договор проси. На крови.

Антонина промолчала.

Наверное, стоило сказать что-то. К примеру, что она любит. Его ли, матушку ли… и вообще… и мечтает о семье. Или нет?

Она выдохнула, отпуская мир. И губы дрогнули, произнося одно-единственное слово:

– Удачи…

…почему-то не возникло и тени сомнений, что он найдет маму. И уже там, в мире реальном, отдышавшись, вытерев ладонью закровивший нос, она поняла, насколько сглупила.

Имя!

Она не спросила ни имени, ни примет заказчика.

– Вот дура, – прошипела, тревожа окружающую тишину. И сама себе пощечину отвесила. Помогло. Как всегда. И отпустила, что боль непонятная, что… взять себя в руки.

Выдохнуть.

Вдохнуть.

Подняться. И наклониться, зажав нос пальцами. Кровь остановилась сразу, но не хватало, чтобы какая-нибудь капля упала на тело. Антонина коснулась холодной руки, перехватила ее за запястье и с трудом, но стянула неприметное колечко.

В руках ее оно поплыло, меняясь, подстраиваясь, признавая за нею, Антониной, право… не хватало проблем. И как ей быть? Нет, наследство она примет, но… чтобы воровскую корону примерила женщина?!

…потом. Антонина подумает обо всем потом, когда будет у нее время. А сейчас она поднялась, еще раз потрогала нос, убеждаясь, что кровотечение прекратилось.

Тайники она вскрывала уже без страха. Дважды руку опалило жаром, но всякий раз кольцо поглощало его, рассеивая охранные плетения.

Золото.

Камни.

Ассигнации. Домой нести нельзя, а оставить… ни один из прежних тайников для такого дела не годился. Появилось даже искушение вернуть, как было, но Антонина упрямо мотнула головой. Как бы потом ни обернулось дело, деньги всегда пригодятся.

Она покинула дом, когда сумерки уже почти сгустились, не зная, сколько времени прошло. Немного, если милиция еще не приехала.

И ладно.

Ждать она не станет. Незачем. Возможно, когда-нибудь потом, через год или два, или десять, не суть важно, но Антонина вернется, чтобы узнать, где похоронили князя, коронованного в двух мирах. И быть может, навестит его могилку.

Если будет настроение.

И розы. Надо будет посадить розы.

Опять же, если, конечно, будет настроение.

Глава 9

Розочка с Машкой, все еще ошалевшей, не верящей в собственное счастье, уснули, обнявшись. И выяснилось, что ее, Астры, кровати, для детей еще хватает, а вот самой Астре места уже маловато.

Нет, если с краю.

Бочком.

И вообще… она вздохнула и поправила тяжеленное пуховое одеяло, от которого успокаивающе пахло травами. Во сне дети выглядели, как и положено, детьми.

Ничего. Астра на полу ляжет. Если постелить второе одеяло, а накрыться пледом, то вполне себе можно переночевать. Или…

Тихий стук в дверь заставил подняться.

– Доброй ночи, – маг не переступил порог, но голову вытянул. – Спят?

– Спят, – подтвердила Астра. И зачем-то добавила: – Умаялись.

И улыбнулась, потому как и вправду умаялись, чего за Розочкой, пожалуй, с рождения не водилось. А тут вот… ведьмы и танцы, и кружок музыки, и еще готовка.

Ужин.

Разговор, который, казалось, никогда-то не прекратится. И снова ведьмы. Сонный мед, который Астре всучила Аннушка же, со стыдливым притворством отводя взгляд, будто бы ей и вправду неловко было. И Астра думала отказаться, но Савожицкая кивнула, мол, возьми.

Астра и взяла.

И мед был хорош, сладкий, весеннего первого сбора, он, смешанный с травами, настоянный на них, еще не загустел. И верно, до новой весны не загустеет, то ли благодаря травам, то ли ведьминской силе. Главное, ложечки его, разведенной в теплом молоке, хватило, чтобы Розочка стала зевать, а там и…

– Это ведь хорошо? – спросил Святослав, взъерошив волосы.

– Да.

– А… ты как?

– Тоже неплохо.

– Нет, в смысле, спать где будешь?

– На полу, – Астра иных вариантов не видела, но магу ответ не понравился.

– На полу холодно. И жестко. И вообще… – он задумался ненадолго. – Иди ко мне. В смысле, в комнату. Меня все равно вызывают. Я поэтому и пришел, сказать, что вызывают…

Сердце екнуло.

Отца тоже вызывали, незадолго до того, как… и он вернулся нарочито бодрый, сказал, что все глупости, просто… интересовались.

– Тише! – Святослав вскинул обе руки и вошел. – Это не то, что ты думаешь.

Конечно, не то.

Не может быть, чтобы…

Ее вдруг обняли, сжали так, что дышать стало невозможно, а потом вдруг страх исчез. Вместо него на Астру упало теплое покрывало чужих эмоций. Спокойствие. Уверенность.

Желание защитить.

Убаюкать.

И дыхание вернулось тоже.

– Таких, как я, мало… и таких, как ты, тоже немного…

…никогда не было много, но это не помешало ведь…

– И время сейчас другое… то закончилось. Ушло. Совсем.

Нет.

Это только дураки могут верить, что совсем. Изменилось – да, но не ушло. Остались люди со своими привычками, со страхом и подловатыми желаниями.

Месть?

Отец не сделал ничего плохого. Он людям помогал, как и мама, только в клинике все открестились и весьма поспешно. Кто хочет иметь что-то общее с врагом народа?

А вот порадоваться, поздравить друг друга, что вредитель обезврежен, это да…

…и воспользоваться ситуацией.

Зависть.

Бабушка рассказывала о своей соседке из той, прежней, жизни, где тоже была коммунальная квартира, появившаяся после уплотнения. И о том, что работала Клавушка секретарем, только не просто, а секретарем у прокурора области.

Малая должность.

Тихая женщина.

С правом вносить в список имя… не часто, нет. Раз в месяц…

…говоря о ней, бабушка менялась в лице и замолкала. А в молчании ощущалась, как становится тяжелой, густой ее сила. Она рассказывала о том, какими вежливыми все были с Клавушкой, как вязали ей кофточки и угощали вареньями, как спешили освободить ванную и убирались в ее очередь, но все равно время от времени кто-то да исчезал.

Клавушку забрали в тридцать девятом. Пришли и… все.

…в квартире устроили праздник.

– Никто не рискнет воевать с магами разума. Со всеми. И с дивами. И с ведьмами. Это обыкновенная рабочая встреча. Мне нужно просто рассказать о том, что случилось в лаборатории. И просмотреть кое-какие документы, – он уговаривал ее, как ребенка, и Астре хотелось быть ребенком, тем, что не желает понимать взрослых слов и не слышит аргументов.

Хотелось взвыть.

Расплакаться.

Вцепиться еще сильнее, хотя она и без того вцепилась так, что ткань рубашки трещала.

– Я бы взял тебя с собой, но дети…

Дети спали.

И улыбались во сне. И были, кажется, всецело счастливы, как могут быть счастливы лишь дети, верящие, что огромный мир этот на самом-то деле добр.

– Я… попрошу присмотреть, – Астра сглотнула, до того спасительной показалась вдруг эта нелепая мысль. Что она изменит, если отправится вместе с ним?

Ничего.

И…

…надо бы забирать девочек и бежать. Не важно, куда.

– Так, – эта перемена в настроении от Святослава не укрылась. – Похоже и вправду лучше будет тебя взять, пока глупостей не натворила.

Разве это глупость, спасать себя?

Или…

– Я попрошу Ингвара, он за девочками присмотрит. Охранку поставлю, на всякий случай. А ты собирайся, только оденься потеплее, а то морозит.

Святослав сам разжал ее пальцы и, поднеся к губам, вдруг поцеловал.

– Все будет хорошо, дива.

– Я… знаю, – солгала она.

…Казимир Витольдович вряд ли обрадуется этакому сопровождению, но с другой стороны сам велел за дивой приглядывать, а приглядывать всяко удобнее, когда дива рядом. А то ведь и вправду станется сбежать куда. И сама погибнет, и детей погубит.

Именно в этом дело.

А не в нежелании Святослава расставаться с нею. Он бы и детей с собой прихватил, честно говоря, но те спали, Ингвар же, выслушав просьбу, кивнул.

Встал.

Потянулся.

– Там полежу, – сказал он Калерии, а та велела:

– Обернись только, теплее будет, – и чуть тише добавила. – И надежнее.

– А не испугаются? – в голосе Ингвара прозвучало сомнение.

– Розочка тебя видела. Да и… спят они крепко. Только если утром… – Калерия посмотрела выжидающе.

– До утра мы вернемся, – поспешил уверить Святослав.

Вернутся.

В самом-то деле.

Астра судорожно выдохнула и сильнее прежнего сжала его пальцы. А ведь еще немного и вправду сломает, хотя казалось бы…

Она надела новое пальто, и ботинки тоже. А Калерия принесла пуховой платок, набросила на плечи:

– Шерстяной, – сказала, не уточняя, чья именно шерсть на него пошла. – А то примораживать начало.

И дива в кои-то веки не стала спорить, но лишь перекинула длинные хвосты платка через шею, чтобы завязать на спине. Она была мрачна и сосредоточена, собрана, словно и вправду отправлялась если не на каторгу, то на войну. И Святослав не решился сказать что-либо, опасаясь нарушить то хрупкое равновесие разума, в котором дива пребывала.

Уже в коридоре они столкнулись с Антониной, какой-то растерянной, взбудораженной и выглядевшей иначе, нежели обычно. В другой раз Святослав всенепременно попытался бы понять, в чем именно случилась перемена и что послужило причиной ее.

В другой раз.

Неожиданно ледяной ветер куснул за щеки. И Святослав, повернувшись к диве, поправил платок.

– Ртом не дыши, – сказал он. – Не хватало, чтобы ты простыла.

– Дивы не болеют.

– Может, дивы и не болеют, а мне не хватало, чтобы ты простыла.

Она фыркнула.

А и в самом деле, если простынет, что с нею делать-то?

– Далеко? – спросила Астра, глянув отчего-то на небо. Луна висела круглая, самая что ни на есть ведьминская, с блеклым щербатым краем.

– Да нет. Сейчас машина подойти должна.

Машина была.

Пусть и не генеральская, но тоже неплохо. Салон успел нагреться, пахло внутри кожей, табаком и одеколоном «Хвойный», причем последним – особенно сильно.

– Снег будет, – нейтрально произнес водитель. Если ему и было любопытно, то виду он не подал. – Рано в этом году…

– Рано, – согласился Святослав.

И больше до самой конторы не было произнесено ни слова.

Особое отделение комиссариата внутренних дел располагалось на окраине города, на той, что почти-то и не пострадала от бомбежек, сохранивши не только дома, но и старые липы. Высоченные, разлапистые деревья в упрямстве своем еще держали листву, и примороженная, покрытая белесым налетом изморози, та серебрилась в лунном свете.

Контора занимала старый особняк, пбостроенный непривычно, уголком. Окна ерго выходили на дорогу, что с одной, чкто с другой стороны, и в перекрестье этих сеамых дорог поднимался к небесам обгорелый столб, который давно следовало бы выкопать, но то ли руки не доходили, то ли по иной какой причине, однако столб не трогали. За прошедшие годы гарь успела смыться, слезла потеками, а сам столб слегка накренился. Он был стар, как и особняк, и ограда, отделявшая место это от людского жилья. Во внутреннем дворе, на месте конюшен появились гаражи, жизнь в которых кипела и ночью.

Кто-то спорил.

Ругался.

Пахло керосином и соляркой, и вовсе железом. Что-то гремело и позвякивало.

Астра стояла, вцепившись в руку, озираясь, готовая немедля отступить. И возникло желание позволить ей уйти, отправить домой с водителем, благо, машину пока не сдал.

– Нам туда, – Святослав указал на здание, которое в сумерках гляделось вполне себе зловещим. Темные окна, темные стены.

– Вниз?

– Наверх.

Она кивнула.

– Внизу подвалы есть, это да.

Астра глянула искоса.

– И я знаю, что про эти подвалы говорят.

Во взгляде появилась нервозная настороженность.

– Про все подвалы… в таких домах говорят. Даже когда подвалов нет. И да, порой говорят правду.

Ноздри ее дрогнули.

– Я не знаю, что было здесь… и было ли.

…ложь.

Было.

Наверняка.

И есть архивы. Есть списки. Постановления. И отчеты. Приговор приведен… перечень конфискованного имущества, как в том городке, в котором Святославу пришлось задержаться. Ценное вывезли, а кому нужна старая обувь или вот веревки? Мешки, ремни… все это хранилось, и местные старались к кладовке не подходить лишний раз.

Тянуло оттуда.

Да.

Затем его и позвали, чтобы проверил, тянет оно и вправду или лишь мерещится.

…из полугнилой рухляди разложили после костер, но то ли отсырела она, то ли по какой иной причине, но куча долго не занималась, чем породила новую волну слухов.

Проклятье.

– Прошлого не изменить, – Святослав сказал это не диве, которая ничего не спрашивала. Себе. – А сейчас… сейчас никого не расстреливают только на основании доносов.

– А на каком расстреливают? – она вцепилась в оговорку. – Ты… расстреливал?

– И приговаривал.

Врать дивам бесполезно. Но хотелось.

Отчаянно хотелось.

Только ложь все бы испортила.

Со внутреннего дворика дорожка уводила под навес, тут же и дверь имелась, современная, поставленная, может, всего пару лет как. А снег пошел, белый, легкий, этакою крупой, что кружится и тает, не долетая до земли.

– В сорок шестом… меня отправляли расследовать, когда… имелись сомнения, – сейчас Святослав, пожалуй, закурил бы. – Мне и на войне случалось… убивать тоже. И допрашивать. И порой выламывать… как-то попался асверский офицер. Удача. Только говорить он не хотел… потом уже хотел, но ему не поверили. Пришлось… давить.

Святослава перекорежило от тех воспоминаний, и вяло подумалось, что в разуме его скопилось изрядное количество дряни, которая рано или поздно, но сведет его с ума.

За дело.

– Но война – это другое. Там все… не знаю, понятнее, что ли? А тут… сорок шестой… уже не война. И люди домой возвращаются. Ищут… многие потерялись. Ковен… то, что от него осталось, тогда обязал помогать в поисках. Но большей частью ведьмы только и могли, что сказать, живой человек или нет, или вот приблизительно направление дать… да и мало их. Вот.

Слушает.

Молчит.

Смотрит не на Святослава, но на снег, который танцует, завораживая этим вот танцем. И хочется как когда-то набрать полные горсти его, вытереть лицо, чтобы до боли, дочиста, сдирая колючей коркой наста шкуру. Только так наступало облегчение, хотя и недолгое.

– Я тоже помогал. Все помогали. Вот… но это ведьмы. А я… в тылу тоже многое происходило. Подвиги случались. И наоборот… меня послали по запросу… письмо… подполковник Анищенко вернулся и обнаружил, что семью его эвакуировали в тыл. Но жена погибла, а дети попали в детский дом… и умерли там. Трое.

Он протянул ладонь, зная, что снега не наберет.

– Он съездил… ознакомился, так сказать… и составил доклад, что дело не в тяжелых условиях, что… условия неплохие как раз-то, но смертность высокая. Особенно среди одаренных. Его были одаренными. Меня отправили проверить.

– И ты проверил? – ее голос нарочито спокоен.

Холоден.

А ведь получается, что теперь ее очередь судить. И вряд ли стоит ждать беспристрастности. Вот же… странное ощущение, когда сам не знаешь, есть ли за тобой вина.

– Проверил. Сложно… отправили комиссию. И меня при ней. Водителем… так часто делают. Такие как я пугают людей, заставляют закрываться… любой в той или иной степени способен закрыться. Да, я взломаю, что обычного человека, что мага. И амулеты не помогут. Большая их часть. Но зачем? Я предпочитаю смотреть со стороны.

– Как сейчас?

– Сейчас я уже далеко не со стороны, – снежинка все-таки коснулась ладони, осторожно, так, что Святослав почти и не ощутил этого вот прикосновения. – Сейчас я… внутри. А тогда… внешне все было красиво. Их эвакуировали глубоко в тыл. Даже бомбы не долетали. Поставили на обеспечение. Снабжали по документам неплохо. А что дети болели, так везде болеют. Докторов не было, да что там докторов, там и ведьмы более-менее толковой не было… пропала на местных болотах.

– Ее убили?

– Да.

– Чтобы молчала? – уточнила дива.

– Да. Не о том, что детей обкрадывают. То есть, не только о том… красть там особо нечего было, пусть обеспечение и полагалось, но на самом деле весьма скудное. Почти все уходило на фронт, а что оставалось, то получали рабочие. Рабочие нужны были фронту.

– А дети?

– А дети… дети пытались прокормить себя сами. Он потом говорил, что продавал немногих, чтобы спасти остальных.

– Продавал? – в темноте не видно, какого цвета глаза дивы, оттого и кажутся они черными, что уголь.

Святослав кивнул.

– Ведьмины камни. Слышала когда-нибудь?

Астра кивнула.

– Бабушка говорила. Это когда у ведьмы забирают силу.

– И жизнь. Не столько забирают, сколько вымучивают. Долго. Тяжело. А силу запечатывают в камнях. Асверы хорошо платили… и пусть тыл глубокий, но находились люди, которые готовы были выступить посредниками. Кто ближе к линии фронта, тот мог живым товаром расплатиться. На оккупированных и вовсе… за сокрытие одаренных смерть полагалась, вот многие и… спешили спастись. Не мне их судить.

К счастью.

– Эти же работали за деньги. Начали еще в тридцать девятом, директор аккурат при границе жил, вот и… потом война. У него вышло уехать. Сперва уверен был, что война долго не продлится, асверы сильны и оружие у них… новое.

Дернулась шея.

– Не он один так думал, – тихо произнесла дива.

– Не он один, – Святослав согласился. – Но думать одно, а убивать детей, чтобы получше устроиться в новом мире, совсем другое… он и с детьми работать вызвался. И дом обустраивал. И… все-то вокруг уверены были, что человек этот – чудеснейшей души… да… к слову, еду там и не воровали. Зачем ему внимание привлекать? Напротив, он для своих подопечных старался. Особенно когда стало понятно, что нового мира не будет, да и от старого не так просто уйти. Он говорил, что ценой нескольких жизней спас остальных, тех, кто умер бы от голода, что… он деньги тратил не на себя, но на детей. Покупал еду, лекарства… и вправду среди простых детей смертность там была на удивление низкой.

Снег прекратился.

Вот ведь.

– Его не судили открыто. У меня было право… именем своим… выписать приговор.

– И ты?

– Я побоялся, что если будет суд, то многие и вправду решат, что оно того стоило. Что цена вполне… подходящая, – это удалось выговорить с трудом. – Только…

– Только?

– Я ведь маг разума, – он протянул руку и Астра осторожно, будто не до конца решив, стоит ли прикасаться к такому, положила на нее свою ладонь. – Я видел, что им на самом деле двигало.

…и ощущение это, душная смесь страха и надежды, что все-таки получится оправдаться, до сих пор в горле комом стояла.

– И ты его убил?

– Да. Я… не имел права заставлять других, – это получилось сказать, глядя в глаза. И теперь было ясно, что цвет их зеленый, яркий, как молодая листва. Впрочем, какие еще глаза могут быть у дивы?

– Остальные не поняли?

– Я предоставил материалы дела, но… да. Не поняли. Все это слишком не увязывалось. Тот человек… он выглядел милым. И был добр к людям. Он и деревенским помогал, и брал к себе их детишек. И вообще… в деревнях к одаренным до сих пор относятся с немалым подозрением, тем более если ведьма. Вот и…

– Скольких он?

– Сам? Двадцать девять. Большей частью ведьмы, пара двуипостасных, хотя это скорее исключение, щенки редко оказываются без присмотра. Магов несколько. Был еще список. Он молчал, когда шло дознание, – Святослав осторожно сжал пальцы, а дива не шелохнулась. – До войны, перед самым ее началом, он ведь работал в ЗАГСе, имел доступ к регистрационным данным, к тестам на соответствие… и выписывал. Имя. Адрес. Потенциальный уровень. Взрослых тоже, но большей частью его интересовали именно дети. Список этот он продал, но… был ли он использован?

И скольким из тех, в списке упомянутых, удалось уцелеть.

– Так что да, я приговорил человека, считай, единолично, поскольку те двое других просто поставили подпись. Пытались, правда, отговаривать.

– Почему? Они не знали?

Сложный вопрос.

– Знали. Они обязаны были прочесть дело. Но… тоже считали, что вина не так и велика, что спас он многих, а это смягчающее обстоятельство.

– А ты?

И вновь этот взгляд, от которого невозможно укрыться. И кажется, Святослав понимает, как чувствуют себя люди, когда он на них смотрит.

– Он убил двадцать девять детей. О каких смягчающих обстоятельствах может идти речь?

Только все равно тошно.

И дива молчит.

Смотрит и молчит. Думает? О чем? О том, насколько он, Святослав, замарался? Да по самую макушку. И на войне, и после. И кажется, ведьма не поможет. Ведьмы на многое способны, но с собственной совестью придется договариваться самому.

– Идем, – сказала Астра. – Уже поздно.

Глава 10

Эвелина вертела кольцо на пальце.

Есть не хотелось. А из окна сквозило. Из этого треклятого окна постоянно сквозило, с самого начала. Она помнила, как закладывала его ватой, а бабушка перед новым годом посыпала вату осколками елочных игрушек, для блеска. А Эвелина загадывала желание.

И когда куранты били, тоже.

И желания-то были разными… сбывались ли? Странно, что она не помнит.

Она закуталась в старую шубу, с головой, вдохнула едва ощутимый аромат духов. Бабушкины любимые… и во флаконе почти не осталось. И бабушке Матвей понравился бы. Она бы сказала, что он надежный.

Заботливый.

И… кольцо сидело плотно, но не сдавливало палец.

А если… если она согласилась зря? И вовсе не потому, что в любой момент его с должности снять могут, это не страшно, даже если сошлют куда, тоже не страшно. Страшно, что она, Эвелина, влюбится.

Не в него.

В кого-нибудь другого, кто просто возьмет и появится случайно в ее жизни. И, влюбившись, потеряет разум. Как бабушка, как мать… проклятье.

Она закрыла глаза.

Имеет ли она право…

– Эвелинка! – в дверь грохнули, и тонкая филенка от удара задрожала. – Открывай, паскудина! Я знаю, что ты дома.

Страха Эвелина не ощутила.

А вот из теплого мехового кокона вылезать совершенно не хотелось. Только ведь не уйдет. Пьяный он или притворяющийся пьяным, но роль свою отец до конца доиграет.

– Открывай!

Рев его прокатился по квартире. А ведь время давно за полночь. И дети спят. И вообще как он в квартиру попал.

– Ты чего орешь? – спросила она, дверь открыв. Шубу скидывать не стала, закуталась в нее поплотнее, вяло подумав, что, коль папаша решит бить, то в мехах всяко мягче.

– А… д-доченька… – он стоял, вцепившись в косяк, покачиваясь, только вот взгляд был совершенно трезвый.

– Эвелина? – из соседней комнаты выглянула Калерия. – Помощь нужна?

– Иди ты… – ответил папочка весьма нецензурно.

– Пока нет, но… возможно понадобится.

Эвелина посторонилась и тихо сказала:

– Прекращай этот цирк. Смотреть тошно.

– Отчего же?

– Переигрываешь.

В комнате отец огляделся. Осклабился.

– Так и знал, что старая карга многое прикопала… ишь ты, – он ткнул пальцем в зеркало. – Старое?

– Чего тебе надо?

– Подумала?

– Да.

– И что решила?

– Что я тебя знать не знаю и знать не хочу.

– Смелая, да? – он прищурился, оглядев Эвелину тем неприятным сальным взглядом, который заставил покрепче вцепиться в шубу. – Забыла, кто в доме хозяин?

– Хозяин? Скорее паразит, – Эвелина облизала сухие губы.

Она не будет бояться.

Не будет.

Отец засмеялся.

– Вот как заговорила, да? Это все старуха виновата. Внушила тебе ненависть к родному отцу… ай, как нехорошо… а я ведь и обидеться могу. Что тогда?

– На обиженных воду возят, – пришла в голову присказка Парфеновны. – Доносить я не стану. И ему сказала.

– Сказала? Вот и умничка… и правильно…

Он шагнул к Эвелине.

– Доверять больше будет… а чем больше тебе доверяют…

– Руки, – она отступила, хотя отступать в этой комнатке было некуда. Мелькнула мысль, что стоит позвать на помощь, но Эвелина ее отвергла. Во-первых, должность свою папочка сохранил, да и всегда-то он отличался немалою злопамятностью, и как знать, чем помощь эта потом обернется. Во-вторых… она должна справиться сама.

С ним.

– Тю, какие мы гордые… как на сцене задницей крутить, так можно, а папочку обнять… ничего, скоро все изменится, – он и вправду руки убрал, правда, лишь затем, чтобы сунуть их в карман. – Видишь штучку?

Серый кривоватый камень с дыркой, такой, на который и глядеть-то неприятно.

– От твоего деда достался… хороший был мужик. Толковый… а знаешь, в чем фокус?

Камень одновременно вызывал отвращение и манил.

Его хотелось выбросить.

И взять в руки.

Прижать к груди, ощутить неровность. Или гладкость?

– Стоит мне подуть, – отец поднес его к губам. – И ты, моя дорогая, сделаешь все, о чем я попрошу…

– Так, значит, в этом причина? – тихо спросила Эвелина, глядя на то, что уничтожило семью.

Вот эта малость?

Серая уродливая вещица, сделанная… кем и когда? И сколько их еще есть? И есть ли?

– А то… дед твой сумел распорядиться своею удачей, и меня выбрал… знал, что для таких тварей, как вы, крепкая рука нужна. Ничего, девонька, увидишь, тебе еще понравится…

Он набрал воздуха в легкие и дунул.

Звук вышел тонким, звенящим. Он ударил по ушам, оглушая, дезориентируя. И Эвелина сделала единственное, что могла: закричала. И крик ее наполнил комнату, переполнил ее.

Зазвенело стекло.

И рассыпался прозрачными льдинками высокий стакан. А следом обвалились витрины. И трещина разломала пополам старинное зеркало.

– Прекрати!

Эвелина прочитала это по губам человека, который сложился пополам, зажимая уши ладонями. Из-под ладоней ползли черные нити крови. И из носа. Из глаз. И надо было замолчать, но она не могла. Как не могла отвести взгляда от серого камня, что валялся под столом.

И только когда руки коснулась теплая детская ладошка, Эвелина очнулась.

– Ты чего орешь? – зевнув, поинтересовалась Розочка. – Машка опять боится.

– И-извини…

– Ты… тварь…

Уродливый человек протянул руку к камню, но стоило коснуться, и тот осыпался серым прахом.

– …ты… поплатишься… – отец поднялся. Он пошатывался и теперь куда больше походил на пьяного. Размазав рукой кровь по лицу, он глянул на Эвелину и показалось, что сейчас ударит. Точно ударит. Но тихий рык двуипостасного заставил его обернуться.

Отшатнуться.

Упасть и подняться.

– Вам стоит уйти, – сказала Калерия, положив ладонь на загривок супруга.

– Вы… вы все тут… еще… заплатите.

Ингвар заворчал и оскалился. Клыки у него были белыми, красивыми. И Эвелине подумалось, что она совсем не против будет, если папочку сожрут. Вот только папочка, наверное, тоже что-то понял. И убрался. Тихо так. Быстро.

Хорошо.

– Плохой человек, – Розочка взяла Эвелину за руку. – Не водись с ним.

Помолчала и добавила.

– Все равно умрет скоро.

– Я…

– Рак у него. Последняя стадия… такое уже не лечат. Люди точно не лечат. А дивы не возьмут.

– Почему?

– Я ж говорю. Плохой человек, – Розочка широко зевнула. – А ты спать ложись.

Ниночка глядела в окно.

Не спалось. Вот бывает же такое… она повертела колечко на пальце и вздохнула.

Вот ведь… скажи кому, что сама себе покупала – засмеют. Или пожалеют? Тут еще не известно, что хуже. Ниночка терпеть не могла, когда ее жалели. Но и без кольца как-то про жениха говорить… поверят, конечно. Или нет?

Спрашивать станут… а что ей отвечать? Что у Гришки в кармане вошь на аркане? Да и та маменькина.

Не обрадовалась.

Гришенька-то мальчик хороший, после того, как заявление подали, пожелал Ниночку с семьею познакомить. И ведь отказать-то не вышло. Да и не пыталась Ниночка. Надо же было глянуть, с кем дело иметь придется.

Ох, не обрадовалась… небось, отговаривать станет. Но ничего, Гришенька парень упертый. Сколько его сама Ниночка гоняла, так нет, уходить уходил, однако возвращался. И тут устоит. А нет… не судьба?

Душно-то как.

Окна Ниночка еще на той неделе заклеила, по теплоте, хорошо зная, что раствор крахмальный именно по теплу хорошо берется, а на сквозняке он толком не схватится и обсыпаться потом станет мелкою крошкой, не говоря уже о том, что толку от такой поклейки никакого.

Тесно.

Вот как сюда мужика привести? Комнатенка крохотная, едва-едва кровать со шкафом влезли. И стол, конечно. Прежде-то он Ниночке не надобен был, но вот как учеба началась…

…экзамены через месяц, сперва по теории, а там и практика. Но Ниночке ее в лаборатории зачесть обещались. Еще и рекомендацию справят, если, конечно, она и дальше будет работать, как работает.

А ей что?

Ей нравится. То ли ведьминская натура свое взяла, то ли просто дело пришлось по душе. Это вам не в буфете стоять, точность надобна, аккуратность…

…еще годик и тогда уж, с дипломом, и ходатайство Ниночка подаст на вступление в Ковен. Тетушка поможет, тут и думать нечего.

И про партию подумать следует, но тут сложно… тетушка, конечно, предупреждала, но вот прежде предупреждения эти казались глупостью несусветной. Не собиралась Ниночка в партию. Теперь поди ж ты… нет, представление ей сделают, но…

Она вздохнула и от вздоха этого на темном стекле образовалось круглое влажное пятно. Ниночка ткнула пальцем.

У Гершева супруга в парткоме сидит и не упустит случая поквитаться. Конечно, обвинение в аморалке не выставит, его доказывать придется, но вот в моральной неустойчивости точно упрекнет. И не она одна…

Через комсомол, что ли, попробовать?

Сперва, конечно, на добровольных основах, кандидатом. Оно, конечно, дольше выйдет, пару лет промурыжат, да и не факт, что получится. А времени сожрут изрядно.

Но…

Если замуж.

И крепкая семья. Супруг с положительною характеристикой, а у такого, как Гришка, иной быть не может, тогда, глядишь, чего-то и получится. Ковен опять же…

От мыслей этих, прежде Ниночке несвойственных, отчаянно захотелось на воздух. И она бы толкнула окно, да… заклеено. Намертво, что раствором крахмальным, что словом ведьмовским, который этот раствор крепче цемента делает.

Ниночка вскочила.

Выбежала из комнаты, из квартиры, громко хлопнув напоследок дверью. И от хлопка этого, показалось, что стекла задрожали.

Или не от хлопка, но от звука, тонкого, пронзительного, ударившего по ушам… Ниночка скатилась вниз, толкнула обеими руками тугую подъездную дверь и уже там, снаружи, опомнилась, что вышла-то, как была, в домашнем. И на ногах тапочки.

А зябко.

И дышится свободно, и воздух этот холодный успокаивает найчудеснейшим образом. Так она и стояла, дыша сквозь сцепленные зубы.

– Девушка, – тихий этот голос разрушил то блаженное состояние, когда внутри ни мыслей, ни желаний, ничего, кроме пустоты. – Девушка, а вы не из большой квартиры будете? Случайно?

– Случайно, – Ниночка поежилась.

А холодно.

И снег пошел. Вот ведь. Небо ясное, ни облачка, а снег пошел. Пляшут белые пушинки в воздухе, тают, так земли и не коснувшись. А ведь до зимы еще месяц.

– Девушка…

Мужчина был из тех, кто поневоле привлекает к себе внимание, и вовсе не какой-то выдающейся внешностью. Скорее уж наоборот, именно внешность у него была самая обыкновенная, невыразительная. А вот пальто хорошее, шерстяное, шитое в приличном ателье, если вовсе не у частного портного, попасть к которому можно исключительно по рекомендации.

Пальто расстегнуто, и виден темный костюм с круглыми пуговицами. Пуговицы поблескивают металлом, а костюм отливает золотистой искрой.

Галстук красный, завязан крупным узлом.

Туфли… да, такие только по большому блату достать можно. И шляпа хороша. Гришке бы пошла такая? Или нет, подобные без костюмов не носят, а Гришку в костюме Ниночка не представляла. Хотя… на свадьбу надобно будет справить, но чувствовалось, что задача эта не из простых.

– Прошу простить меня за назойливость, – мужчина, казавшийся смутно знакомым, улыбнулся широко и по-доброму, – но мне кажется, что вы слишком легко одеты. Позволите?

И не дождавшись согласия, снял пальто, чтобы набросить его на Ниночкины плечи. Ниночка подумала и не стала возражать. Пальто было теплым, и пахло от него не табаком, но какими-то травами. Полынь точно имелась. Еще ромашка, но ее резкий запах перебивал прочие ароматы.

– Эльдар, – представился мужчина и протянул руку, а когда Ниночка дала свою, пожал ее крайне осторожно. – И я бы хотел поговорить с вами… вы ведь недавно поселились?

– Да как сказать.

– Поэтому и не знакомы… но так даже лучше, – он предложил руку. – Не желаете ли прогуляться?

Гулять Ниночка не желала совершенно, но с другой стороны и домой возвращаться ей не хотелось. Душно там. И мысли всякие в голове заводятся.

– Вы ведь знакомы с Астрой… конечно, знакомы. Не можете не быть знакомы, – с уверенностью произнес Эльдар. – Мы когда-то встречались с ней… к сожалению, все закончилось вовсе не так… вы выглядите девушкой серьезной, понимающей.

– Вы Розочкин отец? – поинтересовалась Ниночка, испытывая преогромное желание руку забрать, а еще стукнуть этого вот… папочку по макушке. Жаль, что из тяжелого у Ниночки только тапки, да и те на ногах.

– Именно, – Эльдар виновато улыбнулся. – Так получилось…

– Получилось, ага…

…вечно у них все само получается, в том числе дети. Заводятся, что те тараканы…

– …мы оба были молоды. И с характером. Вы же знаете, какой у Астры характер. Она упряма, как… как дива, – он сам засмеялся собственной шутке. – Я же тогда думал о будущем. Так мне казалось. Да, мне нравилась Астра… и можно даже сказать, что я ее любил.

…не любил.

Никого-то и никогда-то такие вот, аккуратные и продуманные, не любят, кроме себя самого. Василь Васильевич с его робкою страстью и сыровяленою колбасой куда как искреннее, поскольку изначально ясно, что ничего-то из этой страсти не вырастет, кроме пары встреч на какой-нибудь старой квартирке, хозяйка которой молчалива и небрезглива.

И может, еще сервиза.

С позолотой.

Но теперь сама мысль о подобном обмене показалась вдруг отвратительною.

– Я был бесконечно благодарен ей…

– Но не настолько, чтобы жениться, – не выдержала Ниночка, повернув к подъезду. Слабое сопротивление спутника она позволила себе просто не заметить. И тот, еще недавно намеревавшийся отгулять куда-то подальше, покорно пошел за Ниночкой.

– Женитьба… серьезный шаг.

Ага, а дети – это так, мелочи жизни.

– Дело в моей матери, – признался он. – Она одна меня растила. Всю жизнь отдала, чтобы в люди вывести. Она возлагала на меня надежды…

…до чего знакомо. И вновь в душе дурное поднимается, будто нашептывает кто-то, что нечего Ниночке о свадьбе думать, что стоит уехать куда подальше. Куда? Да хоть бы в Москву. Или в Ленинград. Или еще куда, главное, туда, где Ниночку не знают.

И о жизни ее нынешней тоже.

Где не будет ни Гришки, ни будущей свекрови, уже проникшейся к Ниночке ненавистью, хотя ее-то Ниночка и не заслужила.

– И я просто не мог причинить ей боль.

– Астре могли?

– Мне казалось, мы поняли друг друга… я ведь не давал обещаний. Я говорил, каким вижу это будущее…

…каким бы они ни было, в нем не нашлось места ни Астре, потому что только глупец станет связываться с дивой, ни Розочке. А теперь вот явился.

С чего бы?

– …и когда все случилось, я предлагал помощь.

Знает Ниночка, какую… адресок коновала, который берется решить проблему за двадцать рублей. Можно и дешевле. Говорят, что когда-то и ведьмы подобным промышляли, но после отказались, разве что в особых случаях, когда плод дурной.

Или мать больная.

Астра была здоровой.

– Теперь-то чего понадобилась? – Ниночке стало до того противно, что руку она забрала.

– Ничего особенного. Просто… я хочу увидеть дочь.

– И?

– Я просил Астру, но она против… я готов даже жениться…

Экая великая жертва.

Обойдется.

Жених… куда ни плюнь, жених сидит, и один другого страньше. Права тетушка, смотреть надо, с кем судьбу связываешь. А то и вовсе… может, потому столько ведьм до самой смерти одиночками ходят? Что, взрослея, управляясь с силой собственной и кровью, начинают видеть в людях больше, чем сами того желают? А увидевши, не умеют смиряться?

– Но она настроена очень категорически.

– От меня чего надо?

Он замялся, глядя жалобно, вот только Ниночка не поверила. Ага, как же… тут и ведьмою быть не нужно. Годами носу не показывал, не интересовался, не прислал на ребенка ни копеечки и имени собственного пожалел, теперь вдруг проснулась любовь.

Не любовь ему нужна.

Ниночка подняла воротник пальто. Полынь, ромашка… бессмертник? И корень черноголовника, на желчи настоенный, только он дает такой вот резковатый едкий запах, который пробивается сквозь вонь ромашки.

Болен, стало быть.

И серьезно, если обыкновенные целители не справляются. Вот и вспомнил, что мог бы своего заиметь, да такого, лучше которого не найти.

Поздно только.

И Розочка ему нужна вовсе не для того, чтобы обнять да повиниться… правда, это сказка. Папенька Ниночкин тоже в письмах плакался, до чего тяжко им живется. Маменьку вспоминать повадился, забывши, какими словами про нее говорил, когда живая была.

И про Ниночку.

Он забыл, а вот Ниночка помнит.

– Вы не могли бы… вывести девочку? – взгляд Эльдара сделался до того холоден, что Ниночка поежилась. – В дом мне идти нельзя… к сожалению, ваша старшая весьма негативно настроена по отношению ко мне.

И правильно.

У Калерии на мужиков чутье хорошее. Надо будет ее с Гришкою познакомить, послушать, чего скажет. Вдруг да что-нибудь такое, что разом Ниночкины сомнения разрешит.

Или…

Плюнуть на все? Зачем вообще Ниночке эта вот свадьба? Ради будущей квартиры? Так если подумать, то Ниночке самой много места не нужно, ей и собственной комнатки довольно. Квартира же… хорошо, но настолько ли? И не случится ли, что в этой квартире с мужем да детьми у Ниночки места будет еще меньше, чем в коммуналке?

– Я был бы весьма благодарен, если бы вы устроили нам встречу. Скажем, завтра, – пальцы Эльдара сжали Ниночкину руку. – Насколько я знаю, в сад Розочка не пойдет. Астра же… занята.

Чем?

Правда, вопрос свой Ниночка не озвучила, да и любопытство было вялым, скорее по прошлой памяти, когда до всего-то происходящего Ниночке было дело.

– Любовник у нее новый, – он смотрел в глаза и руку держал. Крепко. Так, что захочешь – не вырвешься.

Любовник?

У дивы?

Это он про мага… Ниночка прикусила губу. Не любовники они. Пока. Маг, конечно, на диву поглядывает, да только та, что ребенок малый, пока прямо не скажешь, не догадается. И вообще, не Ниночкино это дело… или нет?

Или да?

Точно взрослеет, если так думать стала.

– Предложите с Розочкой посидеть. Она не откажется. Она вам доверяет.

Откуда такие познания?

– А потом выведите девочку на улицу. Я буду ждать.

Ниночка хотела отказаться.

Она ведь не дура, чужих детей красть. Да только ей не позволили. Палец Эльдара прижался к Ниночкиным губам.

– Вы ведь красивая девушка. Умная, я полагаю. И понимаете, что в этой жизни заботиться надо о себе. Откажетесь? Ваше право, но тогда… жизнь – штука сложная.

От пальца пахло болезнью. И прикосновение это было в высшей степени неприятным.

– Никогда не знаешь, как она повернется. И может случиться так, что и сильной умной девушке понадобится друг… хороший друг, способный решить многие проблемы… скажем, жилищную. Это не так и сложно…

Палец он убрал.

– Хороший друг лучше, чем хороший враг, который точно также жизнь способен осложнить. Скажем, выдать запрет на использование силы. Или работу с зельями. Или еще что-нибудь… фантазия у людей порой богатая.

– Я… – Ниночка сделала шаг назад. – Подумаю.

– Подумай. Ведьмы всегда отличались умом.

И ум этот подсказывал, что связываться с подобным мерзавцем не стоит.

– Кто она тебе? Просто соседка. Дива… вы ведь не дружите, верно? Она не умеет дружить. Гордая. Заносчивая. Слишком неудобная, чтобы надолго задержаться среди людей. Рано или поздно, но ее не станет. А вот ты… ты готова разрушить свою жизнь из-за какой-то там… соседки?

– Я подумаю, – жестче ответила Ниночка и руки сжала.

– Конечно. Я буду ждать. Завтра.

С-скотина… какие же они все… и Гришка не лучше. Вчера, когда мамаша его причитать начала, только потупился и взгляд отвел. Промолчал и когда Ниночку обозвали развратною особой, сделал вид, будто не слышит. Только слышал распрекрасно, уши-то покраснели.

И этот.

– Пальто верни, будь добра, – уже совсем иным тоном произнес Эльдар.

– Конечно.

Пальто Ниночка вернула.

А с ним одно проклятье, простенькое, такое, на которое и ее малых сил хватило. Точнее взяло вот и хватило, потому как до нынешнего вечера проклятья у нее не выходили. Злость помогла? Обида? Не на этого вот, но на всех мужчин разом.

Сволочи.

Домой она вернулась, с трудом удержавшись, чтобы дверью не хлопнуть. Вдохнула такой родной, такой знакомый запах коммунальной квартиры и поняла, что не будет у нее и свадьбы.

И… пускай.

Колечко вот только с пальца слезать не желало. Намертво село.

– Масло возьми, – сказала Калерия. – Что за ночь сегодня такая…

– Полнолуние скоро, – Ниночка перестала колечко дергать. – А что…

– Да так… то Эвелинка сорвалась, то ты теперь… Владка плачет, Викушка мрачная… дети вот приснули, так что ты не шуми, ладно?

– Не буду, – Ниночка потерла руку. – У меня настойка есть, малиновая, с мятою. Сама делала. Будешь?

Калерия закуталась в байковый халат и сказала:

– Буду. Девочки тоже не откажутся.

– А твой…

– Тоже спит, с детьми… сам как ребенок, – и улыбнулась так ласково и светло, что Ниночке стало одновременно и больно, и завидно, и… может, не все так плохо с мужиками, если Калерия улыбается?

Просто надо погодить.

И успокоиться.

Выпить опять же… немного. Настоечка и вправду хороша. А у Виктории колбаса нашлась, сушеная, домашняя. Владимира достала сыр, Эвелина, чьи глаза были подозрительно красны, принесла банку икры. А Калерия – персики в собственном соку.

– У нас давали, – пояснила она, вдруг смутившись. – По банке на руки… и не всем.

Это понятно, что не всем. На всех, небось, персиков не хватит.

Ниночка наполнила хрустальные рюмки.

– За нас, – сказала она. – За женщин…

Возражать не стали.

А настоечка и вправду получилась преотменнейшая.

Глава 11

Астра смотрела на человека, которого, сугубо теоретически, должна была бы опасаться. Или даже бояться, потому как в воле этого человека было Астру уничтожить.

Запереть в подвале.

И расстрелять.

О чем она только думала…

– Рад знакомству, – сказал человек, с некоторой неуклюжей поспешностью выбираясь из-за стола. Стол был большим, просто-таки огромным. А человек маленьким. – Несказанно рад… Святослав…

– Казимир Витольдович, – представил Святослав человека. – Астра…

– Просто Астра.

Ей не хотелось, чтобы имя ее отца произносили здесь.

– Астра… вы… извините, что вот так… и, пожалуй, нам, конечно, следовало бы познакомиться давно, но вот… как-то… неожиданно, да…

И взглядом Святослава одарил пренепонятным.

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь… я сейчас распоряжусь, чтобы чаю принесли. Извините, время позднее, буфет закрыт, но… уж не побрезгуйте, чем найдется.

Кабинет был…

Обыкновенен, пожалуй. Астра своего любопытства не прятала, но она и сама не знала, что ожидала увидеть здесь. Шкаф со стеклянными дверцами? Папки в этом шкафу? Папки выглядят точь-в-точь, как те, что стоят в кабинете Антона Львовича, да и шкаф похож.

Знамя на стене.

Массивный герб. Стол. И… не может быть, чтобы все было настолько обыкновенно.

Она опустилась на край стула и потрогала этот самый стул, убеждаясь, что и в нем-то нет ничего особенного, разве что лак облезший, но это со стульями часто случается. И скрипят они.

И…

Казимир Витольдович вышел, чтобы вернуться с плетеною соломенной корзинкой, наполненной доверху сушками, баранками и пряниками.

– Угощайтесь, – корзинку он поставил перед Астрою. – А чай скоро будет… и хорошо, пожалуй, что вы заглянули, а то я еще бы долго искал способ… побеседовать.

– Это сложно? – Астра принюхалась.

И пахло в кабинете бумагами, а еще пылью, что имеет обыкновение среди этих самых бумаг заводиться, самую малость – человеком с его слабостями: коньяком, сигаретами и одеколоном, запах которого призван был эти самые слабости скрывать.

– Когда как. В вашем случае… нам бы меньше всего хотелось стать причиной… вашего беспокойства.

Наверное, вежливо было бы сказать, что ее совсем даже не побеспокоили бы, но Астра промолчала.

– Однако нынешняя ситуация… гм… вам стоило сразу обратиться к Святославу.

Астра осторожно взяла сушку. Не потому, что была голодна, но человек жующий избавлен от необходимости отвечать.

– И он нашел бы способ избавить вас от досужего внимания.

– Чьего?

– Вашего… бывшего… позвольте, сказать, жениха, – Казимир Витольдович вернулся за стол, и кажется, только отделенный от Астры этим самым столом, он чувствовал себя в безопасности.

Астра прислушалась.

И удивилась.

Это ей нужно бояться, а не наоборот!

– Я понимаю, что ваше прошлое оставляет вам… изрядно сомнений… да и в целом репутация у нас не сказать, чтобы способствующая взаимопониманию…

– Я вас не понимаю, – честно призналась Астра и сунула сушку за щеку.

– Ваш звонок… и вся эта глупая затея вашего жениха. Боюсь, наши отношения с дивным народом и без того сложны до крайности, чтобы вообще имело место какое-то взаимное доверие… и я не снимаю вины с организации…

Он вздохнул.

– Мы получили ультиматум. Сегодня. Пока… этот проект существует хотя бы в проекте, уж простите за тавтологию, но… пока он существует, пока люди, причастные к его созданию, находятся на своих местах, дивы не станут лечить.

Астра застыла.

Сердце ее ухнуло куда-то в пятки.

– Сегодня… не состоялось несколько крайне важных операций. И те, кому они должны были быть сделаны, крайне недовольны. Нет, нет, не вами, вам совершенно не о чем волноваться! Простите, видите… мне сложно разговаривать на подобные темы. Святослав…

Астре сунули стакан с водой.

– Вас никто не винит. Вы защищались, как умели. И не только вы, но весь народ… среди старших многие помнят, каково это, жить в ссылке. И… нам сказали, что дивы готовы уйти. Совсем уйти. Но мы не готовы к тому, чтобы дивы ушли, – Казимир Витольдович почти перестал запинаться. – А потому хочу вас уверить, что уже сейчас начато разбирательство о том, кому… подобная ересь вообще в голову пришла.

– Эльдару.

Она знала это совершенно точно.

Его идеальный план, который не только поможет ему подняться по карьерной лестнице, ведь не в одной карьере же дело, но и покажет всем, насколько Эльдар умен.

И мир изменит.

К лучшему.

– Возможно, вы правы, но… уж простите, не та он фигура, чтобы самостоятельно в подобные игры играть. Нет, он-то планы любые строить мог, но они так и остались бы планами, а здесь поддержку получил. Осмелел. А стало быть, не сам, не один.

Какая разница?

– Но теперь-то с этими вредителями разберутся…

Астра вздрогнула.

– Простите, – поспешил извиниться Казимир Витольдович. – Это я не подумал…

– Что с ними будет?

– Будет? Ничего страшного, времена нынче не те… на их счастье. Кого с должности снимут, кого с погон… кого отправят на иное, ответственное, задание партии, скажем, на востоке порядок наводить, или на Север. На Севере всегда работы много. Неосвоенный он совершенно. А ведь богатства какие хранит…

– Какие? – поинтересовалась Астра.

– Народные. И народу осваивать их. Но для того подготовить все надо… и подготовят, куда денутся. Раз уж энергии много планы строить.

Она попыталась представить Эльдара на Севере и решила, что уж лучше Восток. На Севере для него климат неподходящий. И сама удивилась тому, что не испытывает к нему больше злости или отвращения.

Простила?

Нет, ему прощение не нужно. Астре же… все равно. Почти.

– Поэтому… не будете ли вы… так любезны… позвонить вашему другу…

– Он не друг, – уточнила Астра на всякий случай.

– Конечно, конечно… вашему знакомому. Возможно, вас он послушает… хотелось бы… многие люди переживают, – Казимир Витольдович сцепил руки в замок и другим спокойным тоном сказал. – Меня перевели сюда не так давно, а дел много… всяких дел. Боюсь, что мой предшественник, будучи человеком всецело замечательным, к работе относился без должной ответственности. В силу чего некоторые… моменты, на которые ему следовало бы обратить внимание, ускользнули. Честно говоря, не уверен, что удалось исправить все, но я стараюсь… скажите, что вам нужно?

– Мне? – Астра удивилась и вполне искренне.

– Вам. Что нужно именно вам, чтобы чувствовать себя в городе… не знаю. Спокойно? Уверенно? Чтобы вам не хотелось уйти…

Из города?

Или… вообще?

– Мы не так много знаем о дивах, – продолжил Казимир Витольдович. – То знание, что было до нас, утрачено и безвозвратно, как я понимаю. Иное… после случившегося дивы не настолько доверяют людям, чтобы делиться. И их можно понять. Вот и приходится, что называется, наощупь. А потому, раз уж случилась у нас с вами эта… беседа, то позволю спросить, что вам нужно.

Астра задумалась.

И стащила вторую сушку, потому как первая взяла и незаметно сгрызлась. А с сушкой думать было как-то спокойнее что ли.

Что ей нужно.

Странный вопрос.

Она и сама не знает. Дом? Наверное, она может попросить еще одну комнату. Или даже две. Или, возможно, квартиру, но почему-то сама мысль о том, что придется сменить место жительства до крайности неприятна.

– Разрешение, – она кивнула самой себе. – Чтобы я могла лечить. Просто лечить. И… почему мне не позволяли учиться? Я ведь хотела.

Казимир Витольдович определенно смутился. Или смущение сыграл, но получилось вполне искренне.

– Это не моя вина… простите великодушно, хотя учеба вам и без надобности, но… мой предшественник назначил человека, который должен был приглядывать за вами. Оберегать. Однако, кажется, этот человек несколько превратно понял свои обязанности.

…и решил, что диве высшее образование ни к чему.

И снова ощущение какой-то… неправильности, что ли? Она воспринимала систему как нечто цельное, единое. А оказывается, что нет никакого единства.

Что дело в одном человеке, который что-то там неправильно понял. И…

– И кто…

– Простите, – Казимир Витольдович развел руками. – При всем моем уважении… не могу. Не имею права. Но, возвращаясь к вашему вопросу. Разрешение вам завтра выправят, а вот с учебой… конечно, если вы хотите учиться, то препятствий больше не будет. В поступлении.

И замолчал, позволяя додумать дальнейшее.

Школа вспомнилась.

А университет – это даже не школа, это куда сложнее. И тревожнее. И ей не обрадуются, ни студенты, ни преподаватели, потому как, что бы ни говорили про изменившиеся времена, память людей еще цепляется за прошлое, за то, в котором дивы – враги народа.

Преступники.

И пособники драконьего племени.

– Нет, – Астра покачала головой. – Если разрешение будет, этого достаточно.

– И только?

Она пожала.

А что еще?

Дом у нее есть, и он Астру вполне устраивает. Деньги… деньги ей тоже платят, а тратить она не умеет. Люди… не настолько всемогуще это вот ведомство, чтобы изменить людей, чтобы заставить их позабыть и о ненависти к дивам, и страхе перед ними.

Нет, с людьми Астра как-нибудь сама разберется.

– Что ж… возможно, вы не откажетесь, если… вашу коммунальную квартиру немного расселят. Все же девочка ваша подрастает, место ей нужно. Нет, нет, никого не станут притеснять… просто помогут вашим соседям решить жилищный вопрос.

Астра подумала и согласилась.

Почему бы и нет.

– Что ж… премного рад, что мы с вами договорились. А в дальнейшем, если вдруг случится у вас какая-нибудь… неприятность, то обращайтесь смело. Поможем.

– Непременно, – соврала Астра.

И ей даже поверили.

Или сделали вид. Впрочем, какая разница?

…в черном-черном городе, на черной-черной улице…

Из головы не шла дурацкая детская страшилка. И вспомнился вдруг интернат, и комната Санькина, в которой собирались старшие. Малышня-то пока режим нарушать боялась, но оно и к лучшему, кому с малышней возится охота?

Скрипучая кровать.

Ковер, на котором устраивались все, кроме Саньки. Он по праву хозяина именно кровать занимал. И страшилки тоже он выдумывал.

В черном-черном городе…

…Саньки не стало в сорок шестом, когда казалось наивно, что все-то уже позади, война ведь закончилась. А если нет войны, то нет и опасности.

Ложь.

В черном…

…Казимир Витольдович напряжен, он закрылся, но Святослав все равно слышит эхо эмоций. Сомнений. И робкую радость, причина которой сидит и задумчиво грызет сушку.

Чай вот принесли. Граненые стаканы, подстаканники «под серебро». К чаю сахар кусковой и даже щипчики нашлись преизящного вида. Откуда взялись? Впрочем, над такими вещами задумываться не стоит. У Святослава и собственных призраков довольно.

– Чем на самом деле они занимаются? – он устал от молчания и недоговорок. И вообще устал. И с преогромным желанием вернулся бы домой, где тепло и спокойно, пахнет едой, а за стеной сопят дети.

Двуипостасный не подпустит чужака.

– Обратной трансформацией, – после недолгой паузы сказал Казимир Витольдович. – Но… работа шла, мягко говоря, не слишком хорошо. У Петьки имелись идеи, однако… на бумаге, пока всего лишь на бумаге. Группа должна была сделать расчеты, оценить перспективность… ну и саму трансформацию изучали.

– В этом нет смысла, – подала голос Астра, подвинув к себе стакан. Сахар она брала руками, проигнорировав щипцы то ли из принципа, то ли просто из вредности.

– В изучении?

– В том, что вы называете обратной трансформацией, – она бросила четвертый кусок и уставилась в стакан. Со дна его поднялись чайные крупинки, закружили, прилипли к сахарным кускам. Те таяли медленно, наполняя чай сладостью.

– Почему? – Казимир Витольдович смотрел на Астру едва ли не с умилением.

И Святославу это не понравилось.

– Не знаю… просто… это в самой сути противоречит, – она сунула ложечку и осторожно, чтобы не расплескать чай, поднявшийся к краю стакана, помешала. – Живое. И мертвое. Они разные. Жизнь – это не только и не столько физические процессы. Или биологические. Или биохимические. Нет, без этого тоже нельзя, но жизнь еще и другое.

Астра коснулась раскрытой ладонью груди.

– Это душа. Это ее сила, ее энергия. Это частица Первосотворенного мира…

Она посмотрела искоса, но убедившись, что никто не смеется, не упрекает ее в излишней религиозности, продолжила.

– Теоретически. Исключительно теоретически. Все процессы деструктивные можно повернуть в обратном направлении. Исправить тело. Но не вернуть душу.

– То есть… – Казимир Витольдович вытащил из стола бархатный футляр. – Даже если… образец изменить, он не оживет?

– Да.

– Пока в него не вложат душу?

Астра нахмурилась и тихо произнесла:

– Не стоит трогать души. Это… неправильно.

А Святослав с нею согласился. В корне неправильно. И Казимир Витольдович голову склонил, задумался. Мысли его, пусть скрытые за сотнею щитов, не сложно было угадать. Душа? Душа – это материя тонкая, которую пока если и пытались изучать, то с немалою опаской.

Здесь.

Асверы же…

– Поэтому для преобразования нужна была жертва, – произнес Казимир Витольдович. – В качестве источника энергии… это я про асверов.

Он потер большими пальцами щеки, растянул их, будто пытаясь изобразить улыбку.

– В качестве основы они часто использовали животных, но… сама методика требовала жертвы. Всегда. А животные в итоге обретали подобие разума.

– Души, – согласилась Астра. – Измененной. Ее переносили в мертвое тело, и она, питая его, тоже умирала.

И вот откуда ей это известно?

И спеша ответить на невысказанный вслух вопрос, Астра вытащила из-под платья книгу. Эту книгу Святослав уже видел однажды, но заглянуть в нее не решился. Сейчас же Астра просто протянула ее Казимиру Витольдовичу. Вот только и он не спешил брать.

– Я разрешаю, – сказала Астра. – Можете вообще ее оставить, хотя… наверное, лучше ее сжечь.

Книгу Казимир Витольдович взял.

Осторожно так.

И положил на стол. Погладил… она и раскрылась. Взгляд его скользнул по строкам. Святослав и сам бы не отказался почитать, и возможно, ему позволят, но не сейчас. Он смотрел, как хмурится человек, которому он, Святослав, пожалуй, доверял.

Как шевелятся его губы.

Как…

– Покажешь мне подвалы? – спросила дива.

Глава 12

В местных подвалах хранили бочки. Одни с капустой, запечатанные, другие пустые. Третьи и вовсе треснутые, рассохшиеся.

Здесь было сухо.

По каменному своду змеились черные провода. То тут, то там диковинными плодами свисали лампы, пусть и свет они давали тусклый, нервный.

А в остальном… подвал, как подвал.

Ни камер, ни…

Ступени.

Старые лари. Шкаф со снятыми дверцами, которыми накрыли ящики. В ящиках лежали какие-то папки и, судя по виду, лежали давно. Их затянуло пылью и грязью. И Астра, потрогав ящики, отступила.

– Здесь… не чувствуется зла, – призналась она, обнимая себя. Все-таки в подвале было довольно-таки прохладно.

– Оно никогда не чувствуется. Или это я просто не слишком чувствительный.

Святослав потрогал колесо старого велосипеда. Раму повесили на стену и забыли, и теперь она медленно истлевала от ржавчины, что поползла по мятому металлу.

– Может, – она кивнула. – А там что?

– Не знаю. Я здесь сам впервые.

– И не заглядывал?

– Зачем?

Подвалов он навидался. Всяких. И в сорок третьем почти год жил под землей, выползая наружу только ночью, да и то редко. Задача была…

Нет, не стоит вспоминать.

– Тебе здесь не нравится, – сказала Астра, разглядывая уже Святослава.

– Просто… память.

…там подвалы были иными. Старый город, который давно позабыл о собственном возрасте, и тайны подрастерял, что и позволяло Сопротивлению существовать.

Но в тех подвалах было сыро.

И крысы там плодились в неимоверных количествах, огромные и наглые, не боящиеся ни людей, ни огня, а силу использовать было запрещено. Асверские нюхачи отлично умели выискивать источники силы.

И магу бы обрадовались.

– Я… тоже не люблю подвалы. Правда, не знаю, почему. Меня не запирали. Да и вообще… я только пару раз и спускалась под землю. Еще тогда, когда мы ездили с бабушкой. Однажды прятались от бомбежки. И другой раз она сказала надо сидеть. Это был подвал дома в какой-то деревне. Самой деревни почти не осталось, люди ушли. А дома сохранились. И мы сидели. Долго. Не знаю, сколько.

Присев на корточки, Астра заглянула под шкаф, но ничего, кроме пыли, не обнаружила. Поднявшись, она подошла к стене и погладила ее.

Камень.

Старый кирпич, седой цемент. И ни надписей, ни пятен зловещих, ни следов от пуль…

…расстреливали не в подвалах. Куда потом тела девать? Проще уж вывести куда за город, выкопать могилу…

Она обернулась резко.

Уставилась немигающим взглядом.

– Я читал материалы. Мы… все читали, – Святослав выдержал этот взгляд. И ярость, которая полыхнула внутри хрупкого тела. – Уже потом… перед самой войной, когда начались дела о… превышении служебных полномочий. И не только их.

Он присел на край старого сундука, крышка которого треснула и сквозь эту трещину была видна пустота внутри.

– Мы должны были стать судьями. И следователями. Теми, кто видит правду, кто может заглянуть в чужой разум и точно определить, виновен человек или нет. Только… заглядывать в чужой разум – так себе удовольствие, – признался Святослав. – И не потому, что людям это не нравится. Не нравится тоже, но… в чужих головах всякое встречается.

…как у того кругленького суетливого человечка, который вовсе попал под следствие случайно.

Первое дело.

Практика.

Святославу четырнадцать, и его привозит в отделение куратор, который и присматривает, что за Святославом, что за людьми. Они не слишком-то рады этакой помощи, они сами бы справились, но кто решится возражать? Вот и смотрят на Святослава искоса, с недоверием и страхом. И разговаривают осторожно, издали, потому что кто-то решил, что если говорить издалека, то он до разума не дотянется.

Еще в глаза смотреть избегают.

Почему из всего дерьма, в котором он побывал, выползло именно это? И здесь. И почему он заговорил вообще, начал рассказывать, что про учебу, что про дело то, давно забытое?

– Его обвиняли в хищении народного имущества. И мне всего-то нужно было глянуть, воровал Сапожкин или нет. Хватило бы легкого считывания, тут даже эмоции говорили, в разум лезть нужды не было, но я полез. Я… не хотел ошибиться, потому как нам показывали, чем чреваты служебные ошибки.

Она сама подошла.

И присела рядом.

Теперь Святослав чувствовал тепло ее тела, даже не тепло, жар, который исходил от дивы.

– Я и полез выяснять подробности…

– Выяснил?

– Воровать-то он подворовывал, но совсем не в тех объемах, чтобы его в расхитители записывать. У него другое было. Он мальчишек убивал. Находил в деревнях. В деревнях голодно было. А он помощь предлагал. Говорил, что документы сделает, в городе устроит… увозил, насиловал и убивал.

Святослав подавил вспышку гнева.

– Я… нам всякое читать давали. В том числе закрытые дела. Но читать – это одно, а… ухнуть в чужой разум, в его извращенные фантазии, которые воспринимались как мои собственные.

Его передернуло.

Астра же взяла за руку. Сама. Осторожно провела по ладони.

– Я тогда едва выбрался. Куратор ругал, хотя и не зло. Потом сказал, что если бы не я, Сапожкин продолжил бы… что его даже не искали. Никто не знал про тех мальчишек. Родители не заявляли и… но тогда я начал понимать, что все не такое, каким кажется. Мы… мы должны были изменить всю систему, понимаешь? Сделать ее если не совершенной, то такой, в которой вероятность судебной ошибки сведена к минимуму.

– Но не получилось?

– Реформирование предполагалось постепенным. Сперва нас должны были закрепить кого за следственным комитетом, кого за судебными коллегиями. Была мысль давать направление на обязательную экспертизу, хотя бы когда обвинения особо тяжкие, но не дошло…

Началась война.

А потом закончилась. Но не для всех.

– Многих не стало, – Святослав расправил ладонь дивы, такую бледную, до синевы. И сама-то она в свете лампы казалась льдисто-хрупкою, ненастоящей. – А те, кто остался… работы хватает. Возможно, что когда-нибудь подобных мне вновь станет, если не много, то достаточно, чтобы реализовать ту реформу.

Астра кивнула.

Она неотрывно смотрела, как его палец скользит по ее ладони, повторяя тончайшую вязь линий, рисуя собственные узоры.

– Наверное, я так и остался наивным, но хочется верить, что у нас получится. Что судебных ошибок не станет. Или будет их крайне мало. Что… любой человек получит право обратиться к магу разума и доказать свою невиновность. Что когда-нибудь потом, может, после моей смерти, мир станет добрее и честнее. Справедливей. Я дурак?

– Ты веришь.

– А ты?

– Я? – Астра удивилась. – Наверное, нет. Но я бы хотела, чтобы все было так, как ты говоришь. Тогда бы… наверное, мои родители остались бы живы.

Ее ладонь сжалась, захватив его палец, сжала.

– Я не знаю, что с ними стало. Догадываюсь… но они не были виновны. Мне говорили, что они враги народа, а я, получается, дочь врагов народа. Что все дивы враги.

У нее снежные ресницы.

Длинные и хрупкие, белые-белые. Такой белый цвет невозможен. А кожа изо льда.

– Что нас всех нужно уничтожить. И это было так странно… не страшно сперва, а именно странно, потому что все казалось глупым. Разве может быть врагом тот, кто лечит? Отец ведь многим помог. И мама. И никогда-то дивы не лезли в политику. Это я сейчас знаю, а тогда… тогда я все ждала, что они разберутся. И да, маги разума тоже с ними работали.

Рука разжалась.

– То есть, я точно не знаю, но если читали меня, то и их должны были, так?

– Возможно, но… я не смогу прочитать взрослого дива. С одаренными вообще сложнее, чем с обычными людьми. И чем больше силы, тем сложнее… а дивы…

– Всегда были сильны?

– Именно.

– И тогда получается, что… они могли бы открыть разум?

– Наверное.

И вполне вероятно, что согласились бы. Несмотря на гордость, которая порой переходила в гордыню, но не могли же они не понимать, чем обернется это упрямство? Если не для них, то для детей? Ради детей согласились бы, тогда…

– Дело не в магах, – Астра пришла к тем же выводам. – Дело в тех, кто за ними стоял. Дивов собирались уничтожить, а потому не имело значения, виновны они или нет. Так?

И вот что ему было ответить?

Правду.

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Скорее всего вас сочли опасными.

– Дивы никогда и ни с кем не воевали.

Да, только этого оказалось недостаточно. В конце концов, война – всего-навсего война. А вот власть – дело другое.

Дивов любили и в том, ушедшем в небытие мире, где силу могли использовать лишь избранные. И в мире новом, сохранившем еще память о прошлом, а с нею и сомнения.

…в этом новом мире магия больше не принадлежала лишь тем, в чьих жилах звенело эхо драконьего огня. И оказалось вдруг, что далеко не все маги готовы держаться клятв.

Служить.

Защищать.

Не желать иного.

…в этом новом мире двуипостасные перестали быть отверженными, а ведьмы – клейменным отродьем тьмы. В нем обещано было место всем, но всех оказалось слишком много.

Нет.

Не о том.

– Вас слишком любили, а любовь – это тоже сила, которую вы могли использовать. Но… многие даже не задумывались. Поступил приказ. А приказы надо исполнять.

Она закрыла глаза, и в подвале стало пусто.

Она сидела.

Просто сидела, дышала и думала о чем-то своем. И Святослава как никогда прежде подмывало заглянуть в эти вот мысли, убеждаясь, что она его не ненавидит. В конце концов, он-то никого не убивал.

…ему было четырнадцать, и он верил, что изменит мир.

Так и есть, болван.

– Идем, – сказала дива.

– Погоди, – Святослав удержал ее руку. – Если хочешь, я найду их дела. Твоих родителей. Или не я, но Казимир Витольдович. Он, конечно, не обрадуется, но возражать не станет.

– Нет.

– Почему?

– Разве это что-то изменит? Я знаю, где они сейчас и… если они захотят, то сами расскажут.

Он не понял. Но и ясно, человек ведь. Возможно, когда-нибудь потом, когда она еще немного привыкнет к присутствию мага, если, конечно, он не исчезнет из ее жизни, как другие, она расскажет ему про лес. И про остальное тоже. А пока Астра спросила:

– Он тебе дорог? Казимир Витольдович.

– Дорог? Пожалуй… как разумный человек. Ты не поверишь, насколько редко вообще встречаются разумные люди. Он из тех, кто способен слушать. И слышать. И думать прежде, чем делать. Я с ним давно знаком. И нет, не возьмусь клясться, что он не участвовал в тех чистках.

– Не участвовал, – Астра сказала это уверенно. А увидев вопрос в его глазах, пояснила: – Он ведь жив до сих пор.

– В каком смысле?

– Когда-то давно… бабушка рассказывала, а теперь я понимаю, что рассказывала она мне вещи, которые мне следовало знать. Так вот, когда-то давно существовало поверье, что человек, виновный в смерти дива, и сам умрет. Не от проклятья. И не от болезни. Но потому что такова цена. Дивы… хранят мир. А мир хранит дивов. И еще она сказала, что от мира не заслонишься чужими руками.

По спине пробежал холодок.

– Но я рада, что он жив, – добавила Астра, беря Святослава под руку. – Он и мне показался разумным человеком. А поскольку вы все равно не отстанете, то лучше иметь дело с разумным человеком.

И почти уже шепотом произнесла:

– Да и разрешение он выправить обещал.

– Если обещал, то выправит.

Она кивнула.

И глянув снизу вверх, попросила:

– А еще чая можно? Тут как-то… холодно, что ли?

За время их отсутствия бумаг на столе поубавилась, зато появилось блюдо с мясною нарезкой, и с рыбною. Бутерброды, на которые масло не мазали, но клали ломтями, а сверху – желтый мягкий сыр, и уже на него сервелат.

Откуда-то возник самовар.

И пустые стаканы, на гранях которых поблескивали капли воды.

– Я подумал, что раз все равно сидим… – книжицу вот Казимир Витольдович убирать не стал, сдвинул на край стола. – То поесть не мешало бы. Я вот ужин пропустил, а вы… тощенькая.

– Какая есть, – Астра опустилась на стул и подвинула к себе ближайший бутерброд.

И все-таки почему она не боится?

Даже в госпитале она сторонилась людей, а тут вдруг осмелела, хотя ей бы наоборот вести себя тихо, неприметно. Она же бутерброды таскает.

И чай.

– Я представление напишу, чтобы вас на спецдовольствие поставили…

– Не стоит.

– Почему?

– Завидовать станут, – Астре было странно, как человек не понимает вещей очевидных. – Да и… у нас все есть. А тощая я потому что раньше не было. И по природе. И… Машка останется.

– Простите? – кажется, подобный переход был слишком резким.

– Маша. Девочка, которая маг разума, она останется с нами. Со мной и Розочкой. Она… всего боится, а с Розочкой ей спокойнее. И Розочка ее не отдаст. Пока.

Казимир Витольдович посмотрел на Святослава, а тот кивнул и пояснил.

– Дар у девочки очень яркий, выраженный, но нестабильный пока. От стресса вполне перегореть способна. А тут я пригляжу. За всеми.

От этого вот его «пригляжу», да еще «за всеми» стало тепло. Или это от чая? Горячий, кипяток почти, но тем вкуснее. Астра зажмурилась от удовольствия и вдруг осознала, что вполне себе счастлива.

Нет, не абсолютно и всеобъемлюще, как ей хотелось того в детстве, но просто счастлива.

С оговорками.

И со страхами, которые никуда-то не делись. С волнениями своими, что за себя, что за Розочку. С беспокойством, которого меньше не стало, пусть оно и попритихло. Но ведь все равно счастлива! Здесь, в этом вот месте, рядом с людьми… с человеком.

С тем человеком, что встал за спиной Астры, скрестил руки на груди и смотрит так… спокойно? Она прислушалась к нему и с трудом удержала улыбку. Мысли маг спрятал, а вот остальное… и не только она слышит, если Казимир Витольдович головой покачал, а взгляд опустил, ага, на книгу… на книгу, которая давно прочитана, поскольку читать там немного, страниц-то дюжина.

Астра вот быстро справилась.

Думала только потом долго.

– Хорошо… – наконец, произнес Казимир Витольдович. – Это, пожалуй, оптимальный вариант… я и сам бы вас попросил.

И почему-то у Астры уши горят, она даже потрогала, убеждаясь, что огонь этот исключительно воображаемый.

– Но это все потом… пока же… к сожалению, после войны многие архивы были утеряны, некоторые безвозвратно, другие нуждаются в восстановлении. Что-то где-то есть, но совершенно не понятно, где именно… то, что ты сказал, Свят, я склонен согласиться. Они должны были быть знакомы, этот ваш… клиент и Петька. И ведьма отметилась. Без ведьмы никуда… По ведьмам статистику запросим. В последние годы ковен более-менее восстановился, завел карты, работу развернул по выявлению и вовлечению. Агитация опять же. Тех, кто зарегистрирован, смотрят, но сам понимаешь, что и свободных хватает. Народ, сколь его не просвещай, а все одно… боятся, скрывают, если у кого дар. Потому и выяснить, кто и где пропадал не получится.

– И сколько пропадало тоже?

– Само собой, само собой… но что без жертв он не обходился, это точно… в общем, я хотел бы, чтоб вы к этой вот… Варваре заглянули. Присмотрелись. Уж больно… нагло. Да, сейчас незарегистрированную ведьму отыскать куда как сложнее, но можно, можно… здесь, если подумать, то выбор такой… сомнительный, учитывая место ее работы. И стало быть, не им сделан. Он тварь осторожная, как мы выяснили, подставляться не стал бы. А потому погляньте, с кем из подружек у Варвары этой ссора приключилась… если, конечно, успеете… я машину дам.

Астра дожевала бутерброд и, подумав, стянула еще один. Если ехать придется. А может, и с собой взять? Детям на утро. Или это будет чересчур?

Она вновь удивилась самой себе. Еще недавно подобные мысли и в голову не пришли бы. А тут и пришли, и показались вполне себе здравыми, потому что детей утром и вправду кормить надо, а у нее из еды масло с булкой. Оно и неплохо, но колбаса всяко лучше.

Хмыкнул Святослав.

И рассмеялся.

Что смешного? Она ведь старается думать, как взрослый человек, который берет на себя ответственность за двух детей. Только, кажется, получается не ахти.

– Что до остального, – Казимир Витольдович будто и не заметил. – То согласен. Пока брать его не за что, да и… не уверен, что без помощи справимся. Все-таки тварь если не древняя, то почти… я вызов отправил, но пока дойдет, пока придут… приглядывайте за ним, ладно?

Астра кивнула.

Приглядит.

А справится… сильным мертвец не выглядел, но что она вообще о них знает? Вот то-то же…

…бутербродов она все-таки не взяла.

Постеснялась.

Глава 13

Пропавшая ведьма жила в коммунальной квартире, но эта квартира разительно отличалась от той, где обитала Астра. Дом, повернувшийся к центру боком, будто стеснявшейся возраста своего и неказистости, кутался в лохмотья грязных тополиных крон. Листья деревьев залепляли окна, разросшийся шиповник топорщил колючки, грозя погрести под собой и разваленные ступени, и грязную дверь.

Пахло мочой.

Не пахло – воняло. Резко. Едко. И Астра открыла рот, пытаясь привыкнуть к этому вот резкому запаху. Не только мочи. Что-то гнило, где-то рядом.

В подъезде громоздились кучи, а чего – не понятно, но главное, что приближаться к ним категорически не хотелось. Но и обойти их не представлялось возможным. На лестничных площадках кучи поднимались до потолка, расползались, оставляя лишь узкие проходы, пробираться по которым приходилось боком.

Второй этаж.

И пьяная песня, что пробивалась сквозь дверь.

Третий. Запах паленой шкуры и жареной капусты, перебившие, пусть и ненадолго, прочие ароматы. Святослав принюхался и чихнул.

– Мерзость, – сказал он, отряхнувшись всем телом. И очень тихо добавил: – Иногда я ненавижу свой дар. Слишком… многого хотелось бы не знать.

Внизу заплакал ребенок, и следом раздался нервный женский крик, впрочем, вскоре вновь стало тихо. На стук Святослава, что характерно, дверь не открыли. Он хмыкнул, встряхнул руку и ударил раскрытой ладонью аккурат туда, где выглядывала круглая плашка замка. Что-то внутри хрустнуло, и дверь приоткрылась.

– Извини, но побуду невежливым, – Святослав отодвинул Астру за спину, что ее совершенно не расстроило. Она вообще с преогромным удовольствием подождала бы где-нибудь снаружи.

В квартире воняло ничуть не меньше, чем в подъезде. Даже больше. Выраженней.

Астра чихнула.

И на чих этот отозвались нервным сиплым голосом:

– Кто тут? Зинка, опять шляешься?

– Сам ты шляешься! – тотчас откликнулись с другого конца квартиры. Астра же оказалась в коридоре, узком и темном до того, что видела она лишь слабые очертания мага.

– Госбезопасность, – рявкнул Святослав.

– Доигралась, Зинка! А я тебя предупреждал, паскудина ты этакая, что нечего шляться где ни попадя! – теперь в голосе звучало плохо скрытое торжество. – Видишь, пришли!

– Так может, за тобой пришли! – отозвалась невидимая Зинка.

– Цыц оба! – этот бас заставил Астру вжать голову в плечи. А в темноте возник огонек. – Кто нужен?

– Старший, – Святослав протянул руку, и Астра с облегчением взялась за нее. Почему-то ей было страшно от одной мысли, что она останется в этом вот темном бесконечном коридоре.

– Стало быть, за тобой… – захихикала Зинка, тоненько и мерзенько.

– Кто? Я не старший! Я тут так… на общественных началах за порядком следить собираюсь, – огоньков становилось больше. И когда один приблизился, Астра увидела человека, тощего и кривоватого, одетого, верно, в дюжину халатов, один поверх другого. На плечах его лежал светлый платок, а ноги прятались в огромных, разношенных сапогах. – Это Бийтюк у нас старшим значится.

Человек был стар.

Или нет?

На сморщенном его лице застыло выражение одновременно угодливое и испуганное. И смотрел-то он исподволь, притом часто облизывал губы.

– Ну значуся, – второй обитатель квартиры был огромен. Круглая его голова, обритая налысо, почти касалась потолка. – Выбрали, стало быть…

– С Варварой Северцовой знакомы?

– С ведьмою, что ли? – Зинка тоже выглянула, правда, она облачилась в легкий халатик, наброшенный, кажется, на голое тело. И в полутьме как-то особенно заметно было, что тело это голое.

И что халатик маловат.

И держится он единственно двумя тонкими пальчиками.

– С нею, – подтвердил Святослав, разглядывая Зинку, отчего захотелось взять и пнуть его. Раньше Астра за собой подобных желаний не замечала, а теперь вот… и вправду, что он о себе думает?

Стоит и пялится.

На кого?

А Зинка-то пальчики разжала, позволяя полам расползтись на пухлой груди.

– Так… нету ее.

– Нету, – согласился Святослав и Астру к себе потянул. – Когда в последний раз видели?

– Так… – Зинка нахмурилась. – Давно…

– Дня три тому, – дедок задвигал челюстью, будто что-то пережевывая. – Вот аккурат… утречком на работу ушла, а вернуться не вернулась.

И все трое кивнули, что, мол, так и было. Но похоже, что другого ответа Святослав и не ждал.

– Мы уже говорили, – Зинка халат все-таки запахнула, но вряд ли от стеснения. Скорее уж в коридоре было прохладно. – Из милиции приходили.

– И комнату ее обыскивали, – поддержал дедок. – Только впустую. Варька-то девка разумная, не то, что некоторые простихвостки.

– Ты говори, да не заговаривайся!

Старик от Зинки отмахнулся и продолжил, сгибаясь ниже, норовя заглянуть в глаза Святославу, снизу вверх.

– Если чего и есть, то не у ней искать надо, а у подруженьки ее. Им-то я ничего не сказал, а вам вот скажу. Я порядок знаю!

– Какой подруженьки? – поинтересовался Святослав.

– Да брешет он! Не было у нее подружек, – взвилась Зинка. – Я бы знала!

– Ой, знала она… если стену стаканам слушаешь, еще не значит, что чегой-то знаешь. Тебя дома сутками не бывает.

– У меня работа!

– Ага, у всех работа…

– Цыц, – рявкнул лысый и, ткнувши пальцем в дедка, велел. – Говори. Толком. Варька хорошая была. Добрая. Ведьма. Я жениться предлагал.

– А она отказала… вот смеху-то было! – не удержалась Зинка. – Не хорош стал наш герой для этакой принцессы…

Лысый нахмурился.

– Спокойнее, – сказал Святослав, подкрепляя просьбу толикой силы.

– Она… того… у нее был кто-то… думаю, – лысый говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Она-то так и сказала. Если б свободна… значится, не свободна. Значится, кто-то есть. Я и отстал. Чего? Я ж не дурак какой. Когда баба не хочет, то к чему заставлять? Подумал еще, что, может, у ней и не сладится. Если б ладилось, не стала бы прятаться. А так-то поматросит и пошлет куда…

– А тут ты, с утешением, – хихикнула Зинка.

– Вроде того.

– И не брезговал бы?

– Дура, – вздохнул лысый. – Мало ли чего у кого там было. Ты вон тоже не безгрешная.

– Так и женился бы на мне, – она повернулась боком и ладонью провела по телу. – Или нехороша?

– Хороша. Только… ты ж по натуре лядащая, – лысый не злился, не желал обидеть, но искренне пытался объяснить. – Сколько ни гуляешь, а все мало. И после свадьбы гуляла бы. А на кой мне такая жена?

Зинка обиженно поджала губы.

– Варька ж другая, пусть и ведьма. Она б погуляла, а потом и угомонилася. Стала б семейною. Да. И натура у нее не та, чтоб в своем гнезде пакостничать. Вот… а подружка была. Видел я ее одного разу. После ночной отсыпался, – он провел огромною ладонью по лысой голове, и жест этот, совершенно мирный, заставил старика отступить. – Так… обычно туточки тихо, когда днем. Я и приснул. А проснулся, как спорят… громко так, а понять, об чем, не поймешь.

Он сунул палец в ухо.

– Слова вроде и слышишь, а только тарабарщина в голове. Ажно звенит.

– Это у тебя мозгов нет, вот и звенит.

– Не слушайте, – отмахнулся лысый. – Зинка у нас, хоть и гулящая, но не злая… вот. Я выглянул. Так-то не любопытствую без нужды, да… а тут дверь хлопнула, и до того интересно стало, что прям мочи нет. Вот и высунулся.

– Увидели?

Он кивнул.

– Кого?

– Так… ведьму. Красивую. Как… ведьма, – он улыбнулся, довольный собственной сообразительностью.

– Описание дай, – вздохнула Зинка. И добавила. – Вы не слушайте, он у нас хороший, только не особо умный.

– И что?

– Ничего. Волосы у нее какие были?

– Так… обыкновенные.

– Длинные? Короткие? Белые? Черные?

Лысый задумался.

– Вроде… длинные… до жопы.

И рукою показал, для верности.

– До плеч, – возразил дедок. – И темные, черные прямо, что крыло вороново.

– Не, светленькая она!

– Черная! А глаз зеленый…

– Темный глаз. Она как ко мне повернулась, глянула, так прям душа в пятки ушла…

Ведьмин отворот? Или еще какой заговор из простых, но полезных?

– Понятно, – сказал Святослав. – Спасибо большое за помощь. А больше вы ее не видели?

– Она всего-то пару раз заходила, – старик подобрал подол самого длинного из своих халатов. – Но всяко старалась выбрать время, когда туточки никого. А Варька ее побаивалась. Я у нее спросил, кто это, она же вдруг разозлилась, хотя отродясь такого не было, чтоб Варька злилась… велела не лезть не в свое дело. Больно надо…

…комната ведьмы четвертого класса Варвары Северцовой окнами выходила на задний двор. И к темному стеклу прилипли листья, а ветки медленно с мерзким звуком об это самое стекло терлись. Здесь не воняло, но пахло травами, пожалуй, слишком уж резко, чтобы запах этот можно было счесть случайным.

А так… обыкновенная комната.

Кровать и узкий шкаф, выстроившиеся друг напротив друга. Пара банок на широком подоконнике, не ведьминские, но обыкновенные, с вареньем и огурцами. Но тут же склянки с травами.

Воск.

Нити темные, свернувшиеся клубком. К ним рука и потянулась, но касаться нитей Астра не стала, напротив, убрала руки за спину и сказала:

– Вот оно.

– Проклятье? – Святослав сразу понял. – Уверена? Я ничего не чувствую.

– Совсем?

– Так… следы эмоций. Страх в основном. И еще… он прав, девчонка была влюблена.

Маг крутанулся на пятках и замер, уставившись в шкаф, дверцы которого были заперты на ключ, но головки ключей торчали из замков. Святослав отпер.

Хмыкнул.

Обыск и вправду проводили, пусть и без особого старания, но все-то в шкафу перевернули. И смотреть на чужие вещи, сваленные грудами, кое-как впихнутые меж полок, было неприятно.

Астра отвернулась.

…ведьма пропала, а проклятье осталось? Для кого его готовили? И почему бросили? Вряд ли создать такое вот плетение просто, особенно, если у них больше нет ведьмы. Так не логичнее было бы и его взять?

– Здесь, – Святослав приподнял полку и сунул руку куда-то вглубь. Вид у него был до крайности сосредоточенный. – Сейчас…

Занавески новые.

И покрывало на кровати. Астра видела такие в магазине, плотные, цветастые, правда цветы почти сливаются с фоном, и само покрывало какое-то мрачное, грязное будто бы.

Чистое.

От простыней пахнет травами.

И в комнате порядок ощущался, пусть и потревоженный. Под кроватью обнаружилась коробка с туфлями, бережно обернутыми папиросною бумагой. А каблуки сбиты, как и носы. И Варвара эта, Астре незнакомая, также закрашивала царапины краской.

– Вот, – Святослав вытащил-таки тонюсенькую книжечку. – Ведьмина отворотка. Если бы не остаточные эмоции, я бы тоже не нашел.

Он повертел книжицу в руках, провел пальцами по обложке с листочком, вышитым разноцветными нитками. И протянул Астре.

– Заклятий нет, – сказал Святослав и уточнил. – Во всяком случае, я их не вижу.

И Астра не видела.

И странно это было, потому как бабушка не раз и не два повторяла, что ведьмы – народец недоверчивый, не без причины, само собою, а потому даже веники зачаровывают.

На всякий случай.

Веника, чтобы проверить утверждение, поблизости не наблюдалось. А вот книжица была. Лежала на ладони, легкая, даже не книжица – тетрадочка, для которой Варвара сшила обложку.

И вышивкой украсила.

И тремя пуговками.

Астра прислушалась и кивнула. Было-таки заклятье, на пуговках этих вот костяных, но после исчезло. И это значит… нет, отворотка держится, да и не та у ведьм сила, чтобы после смерти чары развеивались. Это только в сказках подобное возможно.

Стало быть, сама убрала?

Почему?

Не по той ли причине, по которой на подоконнике осталась склянка с почти созревшим проклятьем?

Глава 14

Астра осторожно присела на краешек кровати и погладила пуговки.

– Она знала, что умрет, – произнесла Астра в слух то, о чем думала. – Она точно знала, что умрет.

– Откуда?

– Может, поняла. А может, почувствовала. Бабушка говорила, что все ведьмы слышат мир, особенно, когда наступает время в этот мир вернуться.

…почерк аккуратный, школьный. У Астры никогда не получались буквы, чтобы настолько округлые и мягкие. А уж про связки и говорить нечего. Ее буквы сталкивались друг с другом, прижимались, порой норовили наползти друг на друга.

Здесь же…

…сегодня я вышла на работу. Волновалась. Но день прошел легко. Конечно, меня пока не готовы принять, присматриваются, но и не спешат отгородиться. Позвонила С. Поблагодарила.

На страницах рисунки.

Листики.

И цветы.

Пушистый одуванчик, над которым поднимается облако семян, каждое – на тонкой нитке паруса. И тут же гроздь рябины, нарисованная так точно, что кажется живою, настоящей.

…А. говорит, что я глупая. Не знаю. Мне эта ее затея не кажется удачной. Да, я не отказалась бы увеличить силу, но все-таки старые ритуалы не даром попали под запрет.

Часть страниц аккуратно вырезана. Осталась тонкая кромка, которая позволяет посчитать эти самые утерянные страницы. Вряд ли на них было что-то и вправду важное, скорее всего обыкновенные девичьи мысли, те самые, в которых нет вреда, но и показывать кому-то стыдно.

– Точно знала, – Астра развернула дневник так, чтобы и магу было видно.

Он сел рядом.

Близко так.

И эта близость… правильная. Спокойная.

– Не замерзла? – спросил зачем-то, хотя в комнате было тепло. Но Астра кивнула, просто потому что давно уже никого не интересовало, замерзла она или нет. Маг же снял тяжелое пальто и набросил на плечи. От ткани пахло им, человеком, и хотелось спрятаться, что в вяленой этой шерсти, что в запахе.

– Она убрала то, что считала неважным, оставив остальное.

…у А. получилось. Она всегда-то была сильна, но сейчас ее сила возросла. Она пришла ко мне, прямо с утра, сияющая от счастья. И я позавидовала. Нехорошо завидовать. Я пытаюсь убедить себя, что мне сила не нужна, что у меня свой собственный путь, но получается откровенно плохо. Вспоминаю, как А. кружилась по комнате и смеялась. Она казалась пьяной, а потом рухнула на кровать и сказала, что я дурочка, что сама не понимаю, от чего отказываюсь. Ритуал совершенно безопасен.

Маг тоже читал.

Он устроился так, что подбородок его касался плеча Астры, а шею щекотало дыхание. И от этого мысли уходили куда-то не туда.

Ей бы о девочке этой подумать.

И о своих.

Как они, спят? У Розочки сон крепкий, спокойный, а если и проснется, то не испугается. Ей и прежде случалось оставаться одной. А вот та, другая, может заволноваться.

И…

…она принесла описание. Сказала, что делает это из жалости, что, если не она мне поможет, то никто другой. Что верить С. нельзя. У нее свой интерес. И главное в нем – не допустить появление иной более-менее сильной ведьмы. Она боится за свое место главы ковена, которое придется уступить, если С. проиграет схватку. Именно поэтому С. не позволяет учиться. Она берет всех, кто более-менее выделяется из прочих, а после глушит их дар, заставляя тратить его на всякие глупости.

Сегодня я заметила, какая А. все-таки злая.

А она обозвала меня наивной дурой. Сказала, что, если бы мы не в одном детском доме росли, она бы в жизни не стала тратить на меня свое время и силы. Мы поругались. И эта ссора меня мучит.

Святослав перевернул страницу.

И пальцы его ненадолго накрыли ладонь Астры. Наверное, она сама глупая, если в голову полезли совсем не те мысли.

Неправильные.

И ведь не весна же на улице, когда объяснить все можно тем, что сок в деревьях бродит, а земля гудит. Наоборот все.

Холод.

И вообще неправильно это… ей бы его ненавидеть, как и остальных, которые теперь вдруг поняли, насколько нужны им дивы. Только не получается.

– Все хорошо? – голос его тихий, с хрипотцой.

– Все… хорошо.

А собственный дрожит предательски.

…А. пришла сама. Она никогда-то раньше не приходила мириться первой, а тут извинилась, обняла и попросила прощения. Сказала, что это сила в ней, что к силе привыкнуть нелегко, обуздать ее еще сложнее. А потом добавила, что зря я беспокоюсь, что и сама С. не чурается запретных ритуалов. И что проверить это несложно. Я ведь имею доступ к архивам, а стало быть, могу посмотреть статистику. А. уверяет, что каждые пять-десять лет С. берет себе новую ученицу, но потом та исчезает. Куда? Не известно. А. сказали, что та, которая была до нее, уехала в Ленинград, но А. связалась со своей знакомой, которая в Ленинграде работает, и та проверила. На учет местного ковена девушка не встала.

Мне это не нравится.

– Интересно, – руку свою Святослав не убрал, а Астра… она сделала вид, что не замечает этой руки. И вообще не обращает на него внимания.

Совершенно.

…А. приходила снова. Спрашивала, что я нашла. Она сказала, что у С. есть друзья в милиции и не только там, что многие ей обязаны, а еще замешаны в ее делах. Поэтому мне стоит быть осторожнее. Что верить нельзя никому. Я не знаю, что мне делать.

– Девочка совершенно запуталась, – Святослав произнес это с грустью.

Астра же согласилась.

Ведьму было жаль.

…меня отправили в архив. Переучет. И разборка ящиков. Ящики старые, еще до войны. Попали случайно. Нужно оценить, что в них имеет значение, а что подлежит ликвидации. Работать две недели. Этого времени хватит, чтобы понять…

И снова обрыв.

Несколько листов вырезаны, и сделано это крайне аккуратно.

…А. познакомила меня с ним. Он совершенно не похож на мертвеца. Но я никогда не видела тех, кого вернули с того света. Он кажется настолько обыкновенным, что я сперва даже подумала, что А. вновь надо мной подшутила. С ней это водится. Но потом он раскрылся.

Бедный уставший человек.

– Не человек, – Астра перевернула страницу и вновь поморщилась, увидев знакомую уже полосу бумаги возле обложки. – Он давно уже не человек.

Вот только воспринимается и вправду обыкновенно. Настолько ли, чтобы и бабушка не заметила неладное? Или…

…с ним безумно интересно разговаривать. Он не настаивает на ритуале, напротив, он полагает, что А. слишком уж увлеклась, что порой избыток силы во вред, поскольку ослабляет внутренний контроль. А контроль – это именно то, что позволило ему сохранить себя.

Святослав произнес слово, которое в приличном обществе вслух не произносят.

А он вот…

– Извини, – вздохнул тихо, и дыхание его обожгло шею. И стало жарко-жарко…

С Эльдаром было все совершенно иначе. Нет, она любила. Точно любила. Так, как любят в первый раз, так, как приходит весна, безумная и скоротечная. И глядя в глаза его, она видела отражение того самого весеннего безумия.

Но теперь ведь осень.

И все равно жарко.

Это от пальто. Два пальто все-таки перебор и надо бы вернуть одно, пока Святослав сам не замерз, только не хочется. Напротив, Астра поняла, что с преогромным желанием оставила бы это вот пальто себе, если не навсегда, то до конца этой безумной ночи.

Или пока не выветрится из ткани запах мага.

Пока…

…мы гуляли. Просто так. По набережной. И он рассказывал мне про город своего детства. Так странно. Я знаю, что тогда, до войны, мир был совсем другим, но одно дело читать в учебниках, и совсем другое – слушать человека, который в том мире вырос.

Он говорил, и я видела этот другой город. Узкие улочки. Городовых. Белую публику и тех, кому не повезло родиться отверженным. Клейменных ведьм и магов, вынужденных носить ограничивающие браслеты лишь потому, что родились они в простой семье.

Открытые суды.

Военных.

Я видела и его таким, каким он был. Молодым, горячим и уверенным, что весь мир принадлежит ему. Он ведь родился в правильной семье, а потому получил высочайшее дозволение пользоваться силой. Он рассказывал об учебе и кадетском корпусе.

Службе.

О войне, на которую рвался, уверенный, что будет та скоротечной. Он еще сказал, что эта вот уверенность – обычная ошибка, и что та первая война, если подумать, почти не отличалась от второй. Та же боль, та же кровь.

О мятеже он говорил скупо. Я пыталась расспросить, но он обмолвился, что в то время не был в Петербурге, а потому не может знать точно, что там происходило и происходило ли вовсе. Я не настаивала. Мне было видно, что тема эта ему неприятна. Позже он заговорил, что сперва полагал, будто мятеж подавят и все вернется, как прежде. И что человеку образованному невозможно было представить, как все повернется. Он еще добавил, что ему понадобились годы жизни, чтобы привыкнуть к новым порядкам.

Внизу страницы ведьма нарисовала незабудки.

Крохотная розетка, и вновь же исполненная с поразительной точностью. Девушку стало жаль, хотя Астра и подозревала, что вовсе та этой жалости не обрадуется.

Она все же повернулась к магу, бросив взгляд на сосредоточенное до крайности лицо его. Хмурится. И выглядит мрачным.

…мы встретились вновь. Я пришла сама, мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке. Он выглядит больным, и это значит, что срок, отведенный ему, почти вышел. Он пытался скрыть от меня дрожь рук и бледность кожи, но не вышло.

Я предложила сделать укрепляющий отвар, на что он рассмеялся, сказав, что мертв, что не подействует на него обычная моя сила. Что лекарство одно. Но лучше мне о нем не знать. Они с А. сами все сделают, а мне надо уйти и забыть обо всем.

Я пыталась.

Я честно пыталась выбросить его из головы, однако, кажется, поздно.

Любовь – опасная игрушка, особенно ведьмовская, завязанная на силе. И Астра тихонько вздохнула, а Святослав сжал ее пальцы, успокаивая.

…я провела несколько суток в архиве. Меня считают старательной, даже излишне, но мне нужно было понять, говорила ли А. правду. Ответ отыскался в том самом ящике, который я должна была разобрать. И пусть в нем не говорилось о М., что якобы уехала в Ленинград, но упоминалось о четырех ведьмах, пропавших, а после найденных на окраине выпитыми. В деле имелось подробное описание вещей, что были найдены при ведьмах, а также снимки их. Пусть дрянные, попорченные, но я узнала тот амулет, который С. вручила А., велев носить, не снимая.

Совпадение?

Сомнений становится все больше. Мне доверяют, а потому в архиве я могу оставаться столько, сколько надобно. М., которая им заведует, стара и давно уже желала бы покинуть работу, а потому радуется всякой возможности уйти до срока, чем я и пользуюсь.

– Ей надо было рассказать, – Святослав подвинулся еще ближе, хотя куда уж, казалось бы, ближе. И Астра оперлась на него.

– Кому? – спросила она.

– Да… не знаю, – он признал это, пусть мужчины и не любят признавать ошибки, но он признал.

И это тоже было… удивительно.

Пожалуй.

…сегодня я нашла еще несколько схожих дел, пусть относящихся к более раннему времени. Все сходится. В двадцать третьем экспертизу проводил див, а дивы не лгут. Он полагал, что ведьма была лишена силы, а затем и души. И что произошло это в результате темного ритуала, провести который могла лишь другая ведьма. Полагаю, что и те, кто погиб позднее, тоже стали жертвами. А. слишком молода. Что остается? Мне не хочется и думать о подобном, но А. права. Ее нужно остановить.

– Она ошиблась, – Астра погладила страницу, утешая ту, которой больше не было. – Это не Савожицкая.

– Уверена?

– Я была в месте ее силы. Там нет гнили.

…А. приходила сегодня. Она говорила. Много. Показывала, что она делала. И это меня пугает. Я не смогу так. Не хочу. А. уверяет, что человек, который получит проклятье, умрет тихо, и никто ничего не заподозрит. Она выбрала его из многих именно потому, что он обыкновенный. Какой-то инженер… но она не поняла, что пугает меня не это. Мне жаль человека, не заслужившего смерти. Однако стоило мне сказать об этом, и А. разозлилась. Сильно. Она влепила мне пощечину. Она никогда так раньше себя не вела. А потом сказала, что я должна решить, с кем я. Или я помогаю им, или… она не договорила, но ответ понятен.

Мне страшно.

Глава 15

От дневника исходил запах отчаяния. Пожалуй, именно он и привлек внимание Святослава, и еще горький – разочарования. Горечь эта и сейчас ощущалась на языке.

Надолго останется.

Почему-то отчаяние и горечь – самые стойкие из человеческих эмоций, и освободиться от них получается с трудом. Сейчас и вовсе не хотелось. Казалось, что видел он не только строки, выведенные на редкость аккуратным почерком.

Будто не ведьма писала.

Девушка.

Какой она была? Снимок сохранился в деле, но это другое… она не заглядывала в фотоателье? Не пыталась запечатлеть себя? Одну ли, с подругами ли?

Девушки ведь любят, чтобы на память, а эта вот… или не для кого ей было сниматься?

Одиночество ее тоже чувствовалось, но не в тетради, в комнате этой, такой домашней, обжитой.

…он написал записку. Сказал, что сожалеет о том, что напугал меня. Предложил встретиться. И я согласилась. Мы долго гуляли по парку. Он снова говорил. На сей раз не о прошлом, но о себе. Рассказывал, что вовсе не желал превращаться в то, чем является ныне, что он умирал и уже смирился с этой смертью, в отличие от отца, который и нашел ведьму.

Савожицкую.

Ее сила и привязала к земле. И пока ведьма жива, то и он не знает покоя. Их связь крепка. Она и заставляет ведьму совершать то, что она делает, как и его самого.

Мне жаль обоих.

Он же рассказал и о книге, что досталась ему единственным наследством. Род его, некогда весьма известный и богатый, связанный с драконами не только клятвой верности, но и кровью, ныне исчез, ибо мертвый потомок не способен его продолжить. А вот книга осталась. Благодаря ей моему милому другу удалось сохранить и разум, и человеческое обличье. Для того требовались жертвы, и он приносил их, понимая, что в ином случае навредит людям куда больше.

Принцип малого зла, так он сказал. И добавил, что, если я помогу, то нынешняя жертва и вправду будет последней.

Девчонку было жаль.

Не понятно лишь, отчего выбрали именно ее. Одиночество ли привлекло, сделав Варвару легкой добычей? Или нечто другое, неизвестное? В ковене и вокруг его хватает ведьмочек честолюбивых, готовых с легкостью переступить через принципы ради пары капель силы. И обработать их было бы проще.

А они с Варварой возились.

И снова вырезанная страница.

И снова буквы, и тонкие пальцы дивы, замершие на строках. Они двигаются, ведя за собой взгляд, и Святослав тоже читает. Слово за словом.

…никогда бы не подумала, что дело в этом. Но теперь многое становится понятным. Мне и смешно, и горько. И страшно, потому что я понимаю, что отступить мне не позволят. Что любое иное мое решение приведет к куда большим бедам.

А. заглядывает постоянно, убеждая меня, что все-то идет именно так, как должно. Она притворяется другом, но теперь я вижу ее настоящую. И мне удивительно, почему А. полагают красивой? Она уродлива. Та, чужая сила, украденная ею, замешанная на крови, меняет ее. Изменения пока не заметны, но это лишь пока. Как долго она сумеет прятаться?

Как долго ей позволят?

Мне хочется рассказать обо всем, но А. что-то сделала, и теперь стоит подумать о том, чтобы поделиться тайной, как немеет язык. Меня же саму охватывает жуткий страх. Но я могу писать. Я знаю, что произойдет. Мне жаль того человека, который умер, но теперь я вижу, что так и вправду было правильно.

Святослав посмотрел на диву.

Хмурится.

И руку убрала.

Прикусила коготь.

…тот человек умер, а ей все мало. Она сделала еще одно проклятье, для его друга. Сама. По памяти. Она говорит, что второе проклятье сделает для себя, что выпитая душа даст ей удивительную силу, возможно, именно ту, которой славились коронные ведьмы. Она почти обезумела, мне лишь странно, почему он позволяет А. так вести себя?

Или же ее безумие очевидно лишь мне?

Эти странные сны, то ли сны, то ли видения, преследуют меня. И порой я теряюсь, что из увиденного уже случилось, а что произойдет. А еще я поняла, что все произойдет непременно. Они не ошиблись. Ни с моим даром, ни с прочим.

Кое-что я вижу ясно, например, собственную смерть, но многое по-прежнему скрыто. И остается лишь надеяться, что их остановят.

Мир этого хочет.

Мир устал от мертвечины.

– Она и вправду видела будущее? – Святослав спросил это, потому что окружающая его тишина давила на разум.

– Похоже, что так… бабушка говорила, что предсказания – это особая грань, что доступна она не всем, открывается редко, – дива наморщила нос. – И еще, что сила мешает слышать.

…а Варвара была слабой ведьмой.

И что это дает, кроме того, что слабым ведьмам нужно уделять особое внимание?

Зато теперь понятно, почему Петр умер, а его заместитель стал нежитью. Ведьмы – существа самоуверенные, вот где-то что-то и упустила.

…А. совершила ошибку, хотя пока о ней не знает. Я полагаю, ей в руки попали лишь некоторые страницы той проклятой книги, которую следовало бы уничтожить. И она, проводя ритуал, создавая проклятье, чего-то не учла. Хорошо, что она не получит силу того человека, и плохо, что его не спасти.

Вчера я думала, стоит ли его предупредить. Но после поняла, что любое мое вмешательство изменит судьбу и вовсе не так, как мне хотелось бы. Возможно, мне удастся спасти одного человека, но тогда погибнет куда больше. Я ненавижу этот свой дар.

И смеюсь.

Сейчас я могу смеяться, хотя слезы текут по щекам…

Следы от слез остались на бумаге этакими звездочками. Они размыли чернила, и некоторые буквы почти стерлись, но многое осталось.

…я всегда завидовала А. Тут она права. Моя сила казалась мне насмешкою, быть ведьмой, но не способной сотворить простейшее заклятье? Провести ритуал? Что мне оставалось? Зелья, к созданию которых я не имела склонности? В то время как у А. все получалось легко, играючи, почитай. Да не только у нее. Знаю, что прочие относились ко мне снисходительно, во многом благодаря заступничеству С.

Надеюсь, она тоже получит свободу.

Дело не в том. Я хотела стать кем-то исключительным, чтобы силой моей восторгались, чтобы завидовали, чтобы… теперь мое желание исполнилось. Я знаю, что дар предвидения – редкость, но и понимаю отчего.

Он обманка.

Мне дано видеть будущее, но не дано менять его. Какой тогда смысл? Смотреть, как творится зло, зная, что любая моя попытка воспрепятствовать ему, сделает еще хуже? Я и пишу-то оговорками, опасаясь, как бы и это, малое влияние, не пошло во вред. И лишь надеюсь, что все случится именно так, как я вижу.

Святослав потряс головой.

Вот ведь… Казимир Витольдович расстроится несказанно.

…тем, кто придет, кто возьмет в руки эту тетрадь, я хочу сказать: дивы нужны миру. Без них мир не погибнет, конечно, но преобразится самым отвратительным образом.

Сила уйдет.

Не останется двуипостасных, как и подземников, и всех тех, кто живет, питаясь этой силой. Исчезнут ведьмы и маги, останутся лишь те люди, в которых никогда-то не было и тени дара. Не знаю, сумеют ли они выжить или уйдут вслед за прочими, но и знать не желаю.

Дивы – это пуповина, что связывает наш мир с великим Древом, питая его от корней этого Древа.

Рука ведьмы оставила набросок.

Это дерево странным образом походило на все деревья, когда-либо виденные Святославом, будто они являлись отражениями его, искаженными, ничтожными, но отражениями. Оно было велико, слишком велико для тетрадной странички, на которой уместилось силой ведьмы. На ветвях его зрели плоды миров, а корни уходили глубоко в бездну. И картина эта, нарисованная обыкновенными чернилами, заставляла сердце стучать быстрее.

Во рту пересохло.

А язык прилип к нёбу.

И только когда дива перевернула страницу, Святослав задышал снова. Спокойнее. Размеренней.

На последнем листке, поперек его, криво, торопливо, было написано.

…она идет за мной. И время вышло. Я спокойна. Впервые мой дар и вправду открыл мне то, что позволяет принять судьбу, если не без страха, то с пониманием, что все-то будет хорошо. Сегодня ночью я слышала, как поет лес. И знаю, что мне найдется в нем место, правда, не понимаю, за какие заслуги. Пускай.

Она поднимается по лестнице.

Я слышу, как звенят ее каблуки. И скоро она откроет дверь. У нее есть ключ, а у меня время, чтобы смириться с неизбежностью.

И попрощаться.

Однажды я вернусь, но это будет совсем другой мир.

Дива наклонилась к дневнику. Могла бы поднять его, но она наклонилась, как-то совсем неестественно, человек не способен вот так сложиться едва ли не пополам. Ноздри ее дрогнули, а на губах появилась престранная улыбка.

Она сделала глубокий вдох. И улыбнулась.

– Она и вправду вернется, – сказала Астра, разгибаясь. А потом закрыла дневник и вернула его Святославу. – Пора домой.

Ей – да.

А Святославу в контору заглянуть надо бы, отчитаться, да и дневник этот передать, которому Казимир Витольдович совершенно не обрадуется. И понятно. Одно дело прозевать старую ведьму, опытную, знавшую, как прятаться, и совсем другое – молодую провидицу.

Хотя…

И вправду сложно с ними.

– Тебя отвезут.

Он и банку с проклятьем снял, вяло удивившись, как получилось так, что Святослав его не увидел. То есть, теперь-то он видел, ощущал кожей скрывавшуюся за стеклом черноту, а вот раньше нет, будто ослеп. Или и вправду ослеп.

– Ложись в моей комнате. Детей будешь слышать, стена там слабая, но хоть выспишься.

Возражать она не стала.

Когда он вернулся, а случилось это почти на рассвете, дива спала. Она спряталась под одеяло, и под покрывало, и кажется, с удовольствием закопалась бы в подушки тоже, если бы подушки эти были чуть побольше. Она спала и дышала так тихо, что стало неловко за свое то ли позднее, то ли наоборот, слишком раннее возвращение.

Святослав принес с собой холод.

И запахи города.

Сомнения, потому что не нравилось ему то, что предлагал Казимир Витольдович, хотя толика смысла в его плане имелась, но… все равно Святославу не нравилось.

Категорически.

Дива потянулась и приоткрыла зеленый глаз. А потом, широко зевнув – только клыки блеснули, напоминая, что все-таки не настолько они безобидны, дивы, сказала:

– Забирайся под одеяло. Тут тепло.

– А ты?

– Кровать большая. Места хватит, – она даже подвинулась к стене, и Святослав подумал, что надо бы на эту стену ковер купить, чтобы не мерзла.

А потом подумал, что ему-то ковер без надобности, что дело его вот-вот закончится, и его отправят куда-нибудь еще. Дива же останется.

И ковер с нею.

– Тебя долечить надо бы, – проворчала она. – А еще ты замерз.

Наверное.

И только забравшись под одеяло, под треклятое пуховое одеяло, от которого пахло ведьмиными травами, он понял, насколько замерз. И не потому, что утро выдалось морозным.

Он раньше замерз.

На войне.

Или сразу после.

И холод этот, уже привычный, родной даже, вдруг показался совершенно невыносимым. Дива только вздохнула.

– Я со всем не справлюсь. Ведьма нужна.

– Нужна, – Святослав стянул ботинки. – Ведьмы… оказывается, полезны.

Дива фыркнула. И смотрит. И…

– Я потом отдохну.

– Нет, – она покачала головой. – Тебе плохо. Это плохо, когда кому-то плохо. Мне тоже было… наверное, и сейчас, но уже легче. А раньше я просто не понимала, насколько… плохо. Я не ведьма, но тоже кое-что могу.

– Что именно?

Из глубины души поднималось раздражение. Тяжелое. Мутное. Подталкивало к горлу тошноту. И хотелось заорать, швырнуть в нее чем тяжелым, тем же ботинком. Или высказать все, что Святослав думает о дивах и ведьмах, и вообще…

А потом навалилась усталость.

Сразу за все.

И он просто сел на край кровати. А потом лег, как был, в одежде. И когда тонкие руки дивы обвили шею, сил, чтобы вырваться, не осталось. Ладонь коснулась лба, и дива вздохнула:

– Точно простыл. Вон какой горячий. А тебе нельзя. У тебя легкие слабые. И все… знаешь, когда я была маленькой, то есть, не настолько маленькой, как Розочка, но все-таки, мама мне рассказывала сказку о мире, который вырос на ветвях Великого древа. Всякий раз о другом.

Ее голос успокаивал, хотя видят ушедшие Боги, Святослав сумел бы справиться и сам. Всю жизнь справлялся. Но теперь его только и хватило, что лежать и слушать.

– Это Древо было всегда и всегда будет. Я не понимала, как это возможно. А потом вообще забыла… я о многом забыла, – она сама устроилась на плече Святослава, и острый ее подбородок упирался в это плечо. А пальцы задумчиво скользили по его щеке. И стало страшно, что она руку уберет.

Тогда Святослав точно замерзнет.

Насмерть.

Или похуже.

– Теперь вот вспоминаю. Или это не совсем даже моя память? – ее голос был задумчивым. – Но, если и так, это не важно. Древо огромно, оно существует вне времени и пространства, а на ветвях его рождаются миры и боги. Иногда они едины, а иногда нет… боги взрослеют и уходят, а миры тоже взрослеют, но остаются. Некоторые живут долго-долго и сами становятся богами. А с другим случается… всякое.

Становилось легче.

Дышать.

И сердце заработало ровнее. Оно, сердце, обычный орган, так Святославу говорили. Просто кусок мяса, который люди по недомыслию спешат наделить всякими свойствами, хотя единственное его свойство и задача – кровь перекачивать. А что ноет и болит, так провериться надо.

– Миры болеют, как и люди. И не люди. Но кто-то справляется с этой болезнью, а кто-то нет. И тогда мир погибает. Засыпай.

Она не приказала – попросила.

Святослав подчинился. Он закрыл глаза, понимая, что еще немного и провалится в сон, скорее всего кошмарный, другие ему не снятся. Лучше бы конечно вовсе забытье.

Но разве повезет?

Повезло.

Он видел то самое Древо, существовавшее нигде и везде. И корни его уходили куда-то в первозданную Бездну, а ветви держали другую бездну. И на ветвях этих новогодними лоснящимися шарами висели вселенные. Это было совершенно ненаучно, хотя Святослав прекрасно осознавал, что спит, а снам дела нет до науки, но завораживало. И он просто смотрел на Древо, которое рождало миров и богов, а потом пытался среди бессчетного числа их свой собственный.

Но не находил.

И это тоже было хорошо. Почему-то.

Глава 16

Маг заболел.

Вот ведь. А казался таким здоровым. То есть, не совсем, чтобы здоровым, но Астра давно поняла, что здоровых людей на самом деле немного, что большею частью они все просто недообследованные.

А этот еще и заболел.

И что ей делать?

Лежит себе, горит и улыбается. Обычно люди с температурою высокой стонут, мечутся, порой сбежать норовят. Одного, помнится, вовсе пришлось к кровати привязать, а этот вот улыбается.

Бестолочь.

И такая злость взяла на него, что не уберегся, и на себя тоже, что Астра растерялась.

– Совсем плохой? – спросила Розочка, забравшись в кровать. И руку на лоб мага положила. И нахмурилась как-то совершенно по-взрослому.

Вздохнула.

Посмотрела на свою подружку, которая держалась в стороночке, обеими руками прижимая к груди того самого, купленного в «Альбатросе» пупса.

– Совсем, – призналась Астра.

Жар она собьет. Или не стоит? Жар означает, что организм сопротивляется болезни, но как-то совсем вяло, будто маг уже сдался.

А ведь простуда.

Обыкновенная.

Ринит с его разбухшими слизистыми. Фарингит. И ларингит. Характерный налет на миндалинах, грозящий в любой момент обернуться гнойною ангиной. И Астра с ангиной справится.

Ангина – это ведь пустяк.

Не понятно тогда, откуда взялось это вот беспокойство.

…сердце работает со сбоями, и кровь сделалась неправильною, слишком густой. В такой легко образуются тромбы, а маленького сгустка хватит, чтобы убить.

– Вылечишь? – Калерия заглянула в комнату и к кровати подошла, поглядела на мага, покачала головой. – Девочки, идемте завтракать.

– Спасибо…

– Не за что… идемте. Я кашу сварила. Кашу любите?

– Манную? – уточнила Розочка, не сводя взгляда с мага, который все также тихонько лежал и улыбался.

Сволочь.

– Манную. С вареньем клубничным.

– Тогда ладно. Машка, идем.

И Машка выбралась из своего угла. Она по-прежнему старалась держаться в тени, будто опасаясь, что ее вдруг заметят и вспомнят, и выгонят. И… и кажется, сама Астра была такой же.

Была.

Долго.

Что изменилось?

Маг пришел. И лес позвал. И… и вовсе она не слабая, Астра. Пусть не такая сильная, как другие дивы, но и не слабая.

– Только попробуй мне умереть, – сказала она строго и, не удержавшись, дернула мага за прядку волос. Святослав… Светлый и славный, и кажется, у человеческих имен есть скрытые значения. Но ему идет. Светлый-светлый. Славный?

Пожалуй.

Не страшный. И еще заботливый, хотя, конечно, лучше бы он о себе позаботился.

– Ты тоже иди поешь, – Калерия заглянула в комнату. – А то голодная много ли сможешь.

И была права. Но уходить категорически не хотелось. Казалось, если Астра выйдет из комнаты, то случится что-то непоправимое.

Она положила ладонь на грудь.

Стабилен.

И просто температура. Горло еще, наверное, болит. А легкие она недавно, если не полностью восстановила – это процесс долгий, то всяко подправила. Да и нет в них заразы.

Пока нет.

Дыхание чистое, глубокое. Сердце тоже бьется ровно. И беспокоиться не о чем.

– Иди, иди, – Калерия печально улыбнулась. – А я посижу, если тебе спокойнее будет.

– Будет, – призналась Астра, хотя до того свои сомнения предпочитала при себе держать. И вообще… помалкивать.

Она ведь быстро.

И кухня рядом.

И если случится что-то, Калерия ее позовет.

Но все-таки…

Тарелка с кашей стояла на столе. А стоило присесть, как рядом опустилась огромная кружка ведьминого отвара. Ниночка подвинула и бутерброд с сыром.

– Спасибо.

– Не за что, – она изменилась, неуловимо, исчезла куда-то обычная легкость. И хмурится Ниночка непривычно, и пальцы ее перебирают бусины на четках. Взгляд устремлен куда-то за спину Астры, и тянет обернуться, проверить, куда же Ниночка смотрит.

– Там… твой бывший, как понимаю, приходил, – Ниночка сморщила носик. – Хотел, чтобы я Розочку сегодня к нему вывела. Идиот.

Сердце похолодело.

– Они у Калерии в комнате. Читают. Ингвар сегодня на выходном, так что… – Ниночка присела рядом и уставилась своими глазищами. – Обломится ему… а то ишь, вздумал ведьме угрожать.

Произнесено это было с раздражением.

– Но все равно будь осторожнее. Мне-то что его угрозы? А кто другой может и поверить…

Ниночка ушла прежде, чем Астра нашлась с ответом. Исчезла, оставив пряный аромат духов и ощущение незавершенности этой беседы.

А еще страх.

И… и если позвонить… ей ведь дали номер телефона. Пожаловаться. На Эльдара. На…

Астра заставила себя проглотить ложку каши. И еще одну. Надо успокоиться. И поесть. Калерия права, есть нужно, иначе сил не будет, а силы понадобятся, если магу станет хуже.

Святослав.

Она повторила это имя про себя, а потом и шепотом, привыкая к нему, приспосабливаясь. И сама же согласилась, что имя чудесное, что ему подходит.

Кашу она доела. И отвар допила. Заглянула к Калерии, убедившись, что девочки на месте. Они устроились на полу, с пупсами и лоскутками, которых вдруг нашелся целый мешок. А еще – нитки и веревочки, банка с разноцветными пуговицами, булавки и целое ожерелье из жемчуга.

– Пусть играют, – сказала Эвелина, которая гляделась необычно бледною, задумчивой. – Это… просто камни.

Ее пальцы дрогнули, будто она пыталась поймать что-то невидимое.

– Ингвар скоро вернется, а я… я тут посижу. Мне с ними спокойнее, – на бледных губах появилась улыбка. Кривоватая, неловкая. А в следующее мгновенье Эвелина обняла себя, задрожала всем телом и судорожно выдохнула. – Как-то все… криво выходит.

– Что именно?

– Жизнь… скажи, тебе… родители не рассказывали о камне, из-за которого разум теряют? Такой…

Она пошевелила бледными пальцами.

– Серый, невзрачный, а если поет…

– Это плохой камень, – не повернув головы, ответила Розочка. – Очень плохой. Ты правильно его сломала.

– Вы, – поправила ее Астра, понимая, правда, что вряд ли будет услышана. – Ко взрослым нужно обращаться на «вы».

– Ага, – Розочка старательно заворачивала пупса в полосу цветастого батиста. – Но камень все равно плохой.

– И как понять, был ли он один? А если нет? Если где-то есть еще? – голос Эвелины зазвенел, и отзываясь на него, зазвенели оконные стекла. – Если вдруг появится человек и… и я потеряю разум? Как мама, как бабушка, как… я раньше думала, что они сами по себе такие, не слишком умные, а теперь понимаю, что это из-за камня… что я могу быть и умнее, и талантливей, но если снова кто-то вдруг… если…

– Ты его опять разрушишь, – Розочка протянула пупса. – Помоги.

И Эвелина взяла куклу.

Она двигалась, словно во сне, явно находясь в плену собственных мыслей. Астра же… Астра слышала, как шелестит лес.

Наверняка, он знал.

И про камень или камни, если их было несколько. И про иные вещи, опасные, порой отвратительные. Нужно лишь спросить, но…

– Подобные артефакты, – Астра не стала прикасаться к той, которая, принадлежа воздушной стихии, ныне казалась сгустком пламени. – Вряд ли создавались в большом количестве.

– Я это понимаю.

Эвелина завязала лоскут именно так, как нужно было Розочке и протянула куклу.

– И понимаю, что скорее всего к моему деду он попал случайно. Бабушка… влюбилась уже тогда, когда война почти отгремела, когда про революцию стали говорить, что она состоялась… и я думаю, камень попал к нему в руки случайно. А бабушка… тоже случайно? Или он искал свою птицу? Все знали, что в Императорском театре поет птица-гамаюн, что… у нее ангажементы были на годы вперед, и в этом театре, и за границей. Она могла бы уехать. И она хотела уехать. А потом передумала. Он ее нашел и… приручил.

Это слово Эвелина практически выплюнула.

– Использовал… от того, что у нее было, остались жалкие крохи, но если остались, то получается, что она не утратила остатков разума? А он… я не помню деда совершенно. Наверное, он погиб. Не знаю даже… и где могила тоже. И выходит, бабушка понимала. Не могла переступить через свою любовь, но понимала? Она к нему ни разу не наведалась, а ведь если бы любовь была настоящей… он передал камень отцу. И мою мать тоже. Отец же… – она тряхнула головой. – И вот я думаю, что вряд ли найдется второй такой камень, что вероятность мизерная, но мне страшно.

Она посмотрела на Астру снизу вверх.

– Что мне делать?

И Астра ответила ей словами бабушки:

– Жить. Всю жизнь прятаться не станешь. Иначе какой в этой жизни смысл?

– Наверное.

– А еще можно сделать так, что ты не будешь слышать, – Розочка протянула очередной лоскут, на сей раз ярко-розовый, Машке, и та взяла осторожно. – Если уши сломать.

Та безумная радость, что вспыхнула в глазах Эвелины, Астру напугала.

И она тихонько вышла.

…хуже магу не стало. Жар вот слегка спал, а налет на горле сделался плотнее, жестче, стало быть все-таки ангина, гнойная.

– С Эвелиной неладно, – сочла нужным предупредить Астра.

Еще маг пропотел и теперь одежда его была мокрой. Надо бы переодеть, и Астре случалось переодевать пациентов, в том числе и мужчин, но почему-то думать о маге, как о пациенте, не получалось.

– Еще вчера, – согласилась Калерия. – Помочь? Может, уксусом обтереть?

– Не стоит, – Астра покачала головой и от помощи отказываться не стала. Вдвоем легче, да и… в присутствии Калерии краснеть не получается. А то ишь, глупость какая, краснеть по пустякам.

– К ней отец приходил. Не знаю, что он делал… дурной человек. Розочка сказала, что он умрет.

Калерия помогла мага поднять.

И рубашку стянула.

И майку, которой отерла липкий пот.

– И что у целителей вылечить не получится, а дивы не возьмутся.

Астра кивнула. Розочке она верила.

– А к Ниночке Эльдар подходил… тоже угрожал.

– Я Ингвару сказала, – Калерия прикусила губу. – Он приглядывает, да и сторожки на дверях. Для своих. И… не знаю, все равно неспокойно. Ему работу предложили.

– Хорошо, – Астра подумала, что переодевать мага смысла особого нет, все равно скоро одежда промокнет от пота. И белье. И если так, то к чему его портить зазря? Одеяло теплое, да и батареи включили.

Она пощупала, убеждаясь, что те и вправду теплые.

– Наверное… не знаю… к нему из стаи приходят. Назад зовут. И я боюсь, что однажды он поймет, что они правы, что его место там, а я… я даже ребенка родить не смогла.

Голос Калерии дрогнул.

Астра же подумала, что день сегодня до крайности странный.

– Если он уйдет, то… наверное, уйдет.

Кажется, сказать нужно было что-то другое, утешительное или успокаивающее, но Астра категорически не представляла себя ни утешающей, ни успокаивающей.

– Но он не уйдет.

– Почему?

– Он не похож на того, кто может уйти.

Правда, Астра и в мужчинах, судя по Эльдару, ничего-то не понимала. Но это непонимание не помешало ей говорить уверенно.

– И это тоже плохо, – вздохнула Калерия, подбирая грязные вещи. И теперь уже наступила очередь Астры удивляться и спрашивать:

– Почему?

– Чувство долга – это, конечно, хорошо, но… я не хочу, чтобы он был несчастен. Тогда и я буду несчастна.

Сложно с людьми.

Определенно.

И Калерия ушла, раньше, чем Астра успела остановить ее. Наверное, ей тоже стало слегка неудобно от этого вот разговора.

Астра положила ладонь на лоб магу, а тот взял и открыл глаза, посмотрел так, с упреком, будто это она, Астра, виновата, что кто-то себя не бережет.

– Ты? – спросил он.

– Я.

Бредит? Иногда при высокой температуре люди говорят, сами не понимая, что и где, и потом это забывают. Святослав кивнул.

– Хорошо. Дети…

– Играют. Там, – она указала на стену, за которой играли дети.

– Тихо.

– Это пока. Надолго их не хватит.

И словно в подтверждение их слов раздался громкий Розочкин писк, а там и смех. Маг вздрогнул и застыл, прислушиваясь. Астра тоже попробовала, но различила лишь ворчливое бормотание Ингвара.

– Что со мной? – голос Святослава сел и он потрогал горло, пожаловался: – Болит.

– А кто вчера без шапки ходил? – Астра нахмурилась, пытаясь выглядеть серьезно и строго, но подозревала, что вышло не слишком хорошо, потому что маг усмехнулся.

– Я больше не буду, – сказал он.

– Не будешь. Ангина. И вообще… всего понемногу, но пройдет.

– Хорошо, – он закрыл глаза. – Я… посплю, наверное?

– Спи.

Она погладила его по щеке и не удивилась, когда Святослав перехватил ее руку, прижал к губам. Сухие и царапаются. И дышит жарко. Температура опять вверх пошла.

– Посидишь? – попросил он, не открывая глаз.

– Посижу. Только… не уходи, ладно? Я не люблю, когда люди умирают. Это… грустно.

– А у тебя…

– Случалось. Я ведь просто дива и… не всегда выходит помочь. Кто-то слишком тяжелый, а кто-то просто не желает возвращаться. Есть такие, уставшие.

…как маг.

– Такие сначала не кажутся тяжелыми. Наоборот, попадают со всякой ерундой, с той же ангиной…

– Я не устал.

Устал. Просто упрямый и не признается. Но усталость в нем накопилась, и Астра понятия не имеет, что с ней делать. Она может подправить сердце. И легкие вновь укрепить, запирая в них очнувшуюся было заразу. Она заставит почки выводить отраву, а печень работать.

Она сделает кровь легче.

И вообще наполнит мага той звенящей силой, которую теперь ощущает в себе постоянно. Но вот с чужой усталостью ей не справиться.

– Спи, – сказала Астра. – Когда проснешься, станет легче. Хочешь, я еще что-нибудь расскажу?

И не дожидаясь ответа, – как его дождешься, если маг опять уснул – она заговорила:

– Давным-давно, когда мир только-только появился, магии в нем было много. Она наполняла и травы, и деревья, и птиц, и животных, и не было создания, чья природа не несла бы в себе этого следа силы.

Дыхание было ровным.

И сердце работало. И все-таки… она не знала, что и маги способны уставать. И, наверное, здесь она бессильна, но впервые собственное бессилие воспринималось не чем-то вполне обыденным, но злило несказанно.

– Магия проникала в мир через пуповину, что связывала его с Великим Древом…

…вспомнилось вдруг, как матушка садилась на край кровати. И та прогибалась под матушкиной тяжестью. Тогда Астра приоткрывала глаз, а матушка притворно хмурилась и говорила:

– Спи.

И начинала рассказывать.

Про мир.

И про созданий, что существовали не только в нем, но свободно перемещались среди иных миров, которых на великом древе было множество.

– Но мир взрослел и, взрослея, отделялся от Древа и прочих миров. Он возводил стены, и силы становилось меньше…

Астра пощупала лоб.

Жар вернулся, а с ним и лихорадка. Сбивать? Надо будет воды принести теплой. Напоить. А потом и бульоном куриным. Правда, курицы нет. Если она позвонит по тому телефону, который ей оставили, и попросит принести курицы или бульона, это будет совершенной наглостью или еще не совсем?

Она ведь не для себя…

– …драконы оказались заперты в этом мире, как в ловушке. Драконам нужно много силы, куда больше, чем прочим, поэтому со временем они становились слабее и слабее, пока вовсе не перестали быть драконами…

Глава 17

Святослав брел по болоту.

Вязкое.

Зеленое.

Куда ни глянь, эта зелень яркая расстилается от края до края. И края не видно. Небо плоское, вдавленное, и солнце на нем повисло желтою лампой.

Жарко.

И парит нещадно. Но надо идти. Он и идет. Ноги проваливаются в болотную мякоть, и высвобождать их приходится силой. Мышцы ноют, особенно спина. В груди и вовсе будто штырь раскаленный. Надо… идти надо. Там, за краем, лес.

В лесу база.

И Святослав должен добраться во что бы то ни стало, должен донести…

…что?

За плечами мешок, обыкновенный, солдатский, трофейный, с которыми многие ходят. Этот грязный, пару раз Святослав проваливался по пояс. Болота коварны.

Люди тоже.

…надо предупредить.

И идти.

Остановиться. Это сон. Морок. Бред. И стало быть с ним, Святославом, неладно. Что случилось? Сложно. Мысли от жары путаются, а штырь в груди ощущается острее. Он, этот штырь, предупреждает, что Святослав на грани.

Может, сорвался?

Случается со всеми. Мишка вон, балагур и весельчак, до последнего нормальным казался. Их ведь и прятаться учили. Он и прятался, пока совсем с катушек не слетел.

Пятеро погибли.

Задержанный и конвойные тоже. Мишке вдруг показалось, что и они к тому делу причастны.

Святослав потряс головой и заставил себя прекратить движение. Болото тотчас отозвалось протяжным всхлипом. Засасывает. И если не двигаться, точно сожрет.

Нет.

Его не существует, этого болота. Оно рождено его, Святослава, воображением на основании собственных страхов и памяти. Память дерьмо, но с разумом он справится.

Или все-таки…

…Мишка молчал. Сидел, уставившись в одну точку, и молчал. Улыбался. На него нацепили браслеты и все, кажется, надеялись, что рано или поздно, но Мишка очнется, придет в себя. Святослав знал правду – не придет. Где бы он ни был, там Мишке было хорошо.

Ни войны.

Ни, мать его, болота.

Святослав с раздражением выдернул ногу, и болото всхлипнуло, жалобно так.

Нет, болото – это, если подумать, даже хорошо. Он идет, а следовательно, не утратил желания выбраться. Было бы куда хуже, окажись Святослав в месте, покидать которое не хотелось бы. Так, что он помнит?

Диву.

И свое возвращение под утро.

Разговор…

Казимир Витольдович тоже устал. Он давно без сна, и резкий запах бодрящего зелья, которое он держит в столе, пропитал комнату. Плохо. Надо отдыхать. Особенно тем, чья сила завязана на разуме. Разум коварен. Как болото.

Может?

Нет, чересчур уж прямая ассоциация.

– Первоочередная задача – присмотреть за дивой, – Казимир Витольдович прячет пальцы, скрывая мелкую дрожь их. А Святослав ощущает его неспокойствие, и само это заставляет нервничать. – Боюсь, если с ней что-то произойдет, даже случайно, мы упустим последний шанс помириться с ними…

Он все-таки встает.

И садится.

Снова встает, чтобы повернуться к окну.

– Восставший, ведьмы… с этим разберемся. А вот дива… она тебе доверяет. Это хорошо. Очень хорошо. Бывшего ее ищут, но хитрый, засранец. Дома не объявлялся, стало быть, предупредить успели. А значит, что?

Казимир Витольдович замолкает, вперившись взглядом в сизое стекло. То кажется чересчур темным, будто грязью затянутым.

– Будь осторожен, – начальник поднял руку и поднес к самым глазам. – Дерьмо… если бы ты знал, что за… людей не хватает… думаешь, этот вот город чем-то отличается от прочих? Под Тверью дивы хотя бы вместе живут. Поселение у них. И там особый режим. Они не против, тоже не слишком рады-то, да… под Новогрудком опять же… слышал про Новогрудок когда-нибудь?

– Нет.

– И я. А там дивы всегда селились. Леса у них там. И жизнь своя… вот… одиночки по городам, и за ними присматривают. Только, чувствую, ничуть не лучше, чем здесь. Люди… самая большая проблема, Свят, это не деньги, не амулеты, не магия, мать ее, а обыкновенные здравомыслящие люди, которые понимают, что от них нужно.

Он вздохнул.

И потер подбородок.

– Ведьму жаль. Надо будет усилить работу с ковеном, чтобы не только учили силой пользоваться, но и вообще… приглядывали.

– А с… остальным как?

– Остальным… остальными, – Казимир Витольдович потер ладонь о стекло, оставляя на запотевшем влажный длинный след. – Сложно, Святушка… если бы ты знал…

Святослав посмотрел под ноги и не удивился, что в сапогах. Он их даже узнал. Да и как не узнать, когда эти сапоги с ним, почитай, половину Союза прошли. Или точнее он в них прошел. И повидали они не меньше Святослава.

Крепкие.

Зачарованные. Сшитые по индивидуальному заказу, пусть и кажутся обыкновенными.

Откуда сапоги? Опять соскальзывает. Нет, надо удержаться. Что-то там сказано было, что-то донельзя важное, о чем Святослав позабыл и поэтому оказался в болоте.

– Есть мнение, что… объект нельзя ликвидировать.

– Что?! – Святослав позволил себе повысить голос, чего с ним никогда-то не случалось.

– Мне это тоже не нравится. Категорически. Но… там, – Казимир Витольдович указал пальцем в потолок. – Полагают, что объект может представлять научный интерес.

– Это нежить.

Такая же, какую плодили асверы, используя, как Святослав понимал, силу человеческих душ, лишая эти самые души возможности однажды вернуться в мир.

– Это очень старая опытная нежить. Разумная. А, следовательно, с ней можно договориться. Изучить. Понять суть ритуала, который позволил продлить… существование, – Казимир Витольдович поморщился. – Это не моя идея. И честно говоря, мне не нравится, что сейчас заговорили о возможности… возобновления некоторых асверских разработок. Пока на уровне идеи, но сам знаешь, порой от идеи до реализации путь короткий.

Он щелкнул пальцами, позволяя эмоциям выплеснуться, выбраться за пределы тощего этого тела. И обманчиво хрупкое, оно устояло. А вот Святослав покачнулся.

…не потому ли он заболел?

Нет.

В этом выбросе не было ничего случайного. Напротив, и сила его, и содержание контролировались так, что Святослав позавидовал. Ему до подобного уровня еще расти и расти.

А вот амулеты, если в кабинете и были, вынесло бы.

– Ты знаешь, что делать, – одними губами произнес Казимир Витольдович.

И Святослав склонил голову.

Болото вернулось.

Правда, теперь вдали показалась кромка леса. Полупрозрачный березняк манил, намекая, что вот она, граница сознания, пусть и в завуалированной форме. Надо лишь добраться.

Наступить.

Переступить.

И у него получится. Не может не получиться. Надо… идти. Шаг за шагом.

Болото.

И сзади кто-то бредет. Кто? Не понятно. За спиной туман, который, правда, ведет себя вовсе не так, как должен вести туман. Слишком упорядоченный он, слишком предсказуемый. Вбирает в себя и шаги, и болото, но не переступает невидимую границу, так и оставаясь позади Святослава.

Пускай.

А вот тот, кто идет в тумане, спешит. Святослав слышит хлюпающие эти шаги, но стоит остановиться, и шаги смолкают. Тот, кто прячется, еще не готов ко встрече.

…приказа нет.

На словах.

Но Святослав и вправду знает, что нужно делать: то, чему его учили. Правда, нежить действительно старая. Опытная. И ведьма опять же…

…кто-то тихо вздохнул.

– Выходи, – сказал Святослав, не оборачиваясь. – Я знаю, что ты там.

Смешок.

И едкий голос:

– Попался, маг?

– Попался, – согласился Святослав и потер грудь. Штырь никуда-то не исчез, напротив, теперь Святослав ощущал его, так сказать, во всей полноте, что радовало: стало быть, тело живо и он не утратил с ним связь.

– Страшно? – тот, кто скрывался в тумане, не спешил выходить. Впрочем, это не мешало беседе.

– Конечно, страшно.

– И чего ты боишься? – в этом смутно знакомом голосе слышалось вполне искреннее любопытство.

– Не знаю…

– Знаешь, – возразили ему. – Все знают. Только не хотят признаваться.

Святослав обернулся. Теперь туман казался до того плотным, что его хотелось потрогать, убедиться, что плотность эта не вымышленная, что он действительно таков, тяжелый, что мокрая вата.

– Ты – это я, – сказал Святослав, вглядываясь в белое поле. – Только другой. Тот, каким я мог бы стать.

– Или станешь еще.

Туман отполз.

И да, классическая ситуация, просто-таки по учебнику, по тому, закрытому, в котором описывались симптомы близящегося срыва.

Его отражение было… собственно, отражением и было. Правда, в новенькой форме, на петлицах которой переливались золотом звезды. Грудь в орденах, сапоги хромовые с галошами. Подбородок задран, взгляд… нехороший взгляд, насмешливый, полный осознания собственного превосходства.

Надо же, а Святослав не испытывает смущения, как должен бы.

В руке отражения стек, которым оно похлопывает по голенищу сапога. На запястье – часы.

– Нравлюсь?

– Нет.

– Ты всегда был слишком чистоплюем, поэтому и сдохнешь вот здесь, – отражение обвело болото рукой, стирая грань березняка. И вновь болото стало необъятным. – И твой Казимир Витольдович тоже. И он это знает. Только тоже слишком чистоплюй. Думаешь, кому-то такие нужны?

Интересно, если подумать отвлеченно, то Святослав видит перед собой… что? Живое воплощение собственных комплексов? Нереализованных надежд?

– Справедливость, реформа… сказки, в которые ты радостно поверил, потому что они давали хоть какую-то надежду не вляпаться. А на самом деле… кому надо тратить ценный ресурс на уголовников? Экспертизы, доказательства вины и невиновности… – отражение скривилось. – Такие, как мы с тобой, способны на большее… на много больше. Наш талант можно и нужно использовать иначе.

– Как?

– Влияя на людей.

Штырь в груди раскалился.

– Клятва мешает? Запреты? Они сделали все, чтобы нацепить на нас ошейник, но теперь… попроси диву, она не откажет. От клятвы избавиться несложно, а потом… потом ты поймешь, какие перспективы открываются! Покажи, что от тебя может быть польза, и тогда…

Отражение замолчало, позволяя додумать самому, но думать не хотелось. Хотелось выбраться из болота разума.

– Посмотри на себя. Ты жалок. Что у тебя есть? Комнатушка в коммуналке и та временно? Оклад? Премии? Смех. Парочка орденов… это то, чего ты добился? Кровью и потом. Риском для жизни.

Все рисковали.

– Ты выворачивал себя наизнанку. Чего ради, спрашивается?

– Ради победы.

– Чьей?

– Не важно. Главное, чтобы не асверов.

Отражение щелкнуло стеком, звук получился резкий, хлещущий.

– Ладно, война, – сказало оно вкрадчиво. – Но потом-то… тебя ведь не оставили в покое. И не оставят никогда. Они будут подкидывать одно дело за другим, позволяя тебе погружаться глубже и глубже, пока ты вовсе не выгоришь, пока не станешь таким, как Мишка. И тогда тебя закроют в какой-нибудь клинике, где можно тихо ставить опыты, изучая, как работает наш дар. А если и нет, то… когда перегоришь, тебя просто выкинут. Сунут в зубы очередную медальку, может, на квартику расщедрятся, а то и комнатушкой обойдешься. И будешь ты доживать никому ненужным засранцем.

– И что ты предлагаешь?

Это было и вправду любопытно. Не каждый день получается заглянуть в дебри собственной души, хотя следует признать, что не все увиденное Святославу нравилось.

А он, оказывается, честолюбив.

– Сам знаешь, – отражение осклабилось. – Нам нужна эта нежить. Нужна живой и готовой к сотрудничеству. Требующей опеки. Внимания. Нам нужен успешный проект. И покровитель… на первых порах. Мы ведь, если подумать, вполне подходящая кандидатура для совета народных депутатов.

…к которому Святослава и близко не допустят именно из-за его магии.

– Все можно поправить, – сказало отражение, и похлопывание стеком по сапогу участилось. – Было бы желание. Думаешь, ты один полагаешь несправедливым, что магам и ведьмам у власти места нет? Многие, очень многие желали бы изменить эту несправедливость… и нам есть, что предложить людям. Надо лишь людей найти. И нелюдей…

Он замолчал, и молчание это было выразительным.

– Те же дивы помогут. Думаешь, они не хотели бы отомстить? О нет, они могут притворяться мирными и добрыми, но никого это не обманет.

Слушать надоело, и Святослав развернулся, а развернувшись, медленно побрел по болоту.

– Поговори с девчонкой. Предложи ей помощь, а она поможет тебе… или не помощь, а месть… или что-нибудь.

Отражение не собиралось успокаиваться. Оно шло рядом, почти касаясь Святослава, и гибкий кончик хлыста то и дело задевал руку. Больно не было. Вообще он почти не чувствовал собственного тела, что как раз-то являлось не слишком хорошим признаком.

Следовало поторопиться.

Разум… то еще болото.

– А лучше начни с малявки. Ты ей симпатичен. Она ребенок. Глупый, пусть и дива. Купи ей конфет и пряников. Куклу еще… с куклой хорошо придумал. И вторую учи. Если детей учить, то они вырастут и выучатся. Станут такими, как нужны. Вот как ты стал…

– Заткнись.

– А где дети, там и мамаша. Плохо, что вторая сдохла, но это проверить надо. От кого информация? То-то же… но если и так, то малявка талантливая. Куда талантливей тебя. И этим надо пользоваться. Всем надо пользоваться.

Его речь стала монотонной и раздражающей. Святослав хотел бы не слышать, но приходилось.

А еще он шел.

Сосредоточившись на цели, поставив себе ее – выбраться. И выберется. И… расскажет обо всем Казимиру Витольдовичу, пусть найдет кого для проверки. Можно будет и браслеты поносить пару месяцев, так, для профилактики.

И отпуск взять.

Отпуск нужен. Святослав давно не отдыхал. Если подумать, никогда-то не отдыхал, потому что сперва учеба, а потом война. И после войны всякого хватало… да, отпуск.

– …запастись терпением. Ты маг и проживешь дольше, если, конечно, дива поможет. Но она поможет. Ты ей симпатичен. Трахни, а лучше женись. Небось, больше никто на нее не позарится. Боятся, идиоты…

Святослав сцепил зубы.

Надо же, до чего он, оказывается, омерзителен. Пусть альтер-эго у каждого имеется, но хотя бы понятно, почему многие не желают встречаться с ним. То еще удовольствие.

– …сумеешь приручить, и тогда… – бормотание сделалось неразборчивым.

А вот интересно, почему встречают как правило эту свою часть, мелочную, завистливую и полную обид? Ведь есть же в людях и хорошее. Почему тогда Святослав не встретил себя же, но, скажем, доброго? С другой стороны, давно понятно, что как таковой доброты в нем немного.

Что там еще в подсознании ценится?

…хорошо, хоть без мертвецов обошлось. Успокоилась та память? Или, скорее, уступила место тому, что сам Святослав счел более важным? Хреново, когда приходится себя анализировать, тем более стоя по колено в болоте собственного разума. Зашел, так зашел…

…болото снова вздохнуло и вздрогнуло, сразу и все, натянулось этаким полотнищем и поползло, поехало в стороны, обнажив драные дыры черной воды.

– Что за… – Святослав ускорил шаг, понимая, что не успеет.

Дерьмо.

Или… может, к лучшему? Если он останется здесь. Болото, конечно, место так себе. Болота он, положа руку на сердце, ненавидит вполне искренне, но могло бы и хуже быть.

Там, в мире яви.

Он может вернуться. И стать таким вот болезненно-честолюбивым придурком, которому не нужно ничего, кроме власти.

Святослав мотнул головой.

Девочек воспитать? Правильно? Это как? Чтобы слушали и подчинялись, чтобы верили… чужая вера – опасная игрушка. Нет, он не станет. И диве лгать тоже. Дива… она доверчивая. Взрослая вроде бы, а все равно доверчивая.

Как ребенок.

По сути и есть ребенок, которому просто не позволили нормально повзрослеть. Её бы в парк отвести и мороженое купить. Посадить на качели, на те, которые лодочки, и раскачать, чтобы взлетела до самого неба. Чтобы смеялась от радости, и исчезло, наконец, то ее привычно-хмурое выражение.

А потом можно еще на поезде покататься.

Поезд детский, но если попросить, то позволят. Ей понравится.

…идти стало легче. Болото больше не держало, а что вода под ногами хлюпает, так пускай себе. Святослав хотел было перейти на бег, но одернул себя. Не важно, насколько ты спешишь, главное, чтобы с мыслями разобраться.

Браслеты он вернет.

Зачем их ведьма оставила-то? Догадывалась? Знала? Проклятье, сейчас не поймешь, что она там знала, да и не нужно это. Главное, что браслеты он вернет.

Дивьи они.

И не для людей.

А потом, когда-нибудь, когда она повзрослеет и снова станет, если не доверять людям, то хотя бы не бояться их, вдруг да найдет кого-нибудь?

Сзади кто-то хихикнул.

Найдет. Того, кому нужна будет именно она, сама, хрупкая, словно сделанная из того перламутра, который раковины прячут от мира. С тоненькими ручками, с пальцами ледяными, с ресницами полупрозрачными, отчего кажется, будто ресниц этих и вовсе нет.

– Дурак, – отозвался туман, подгоняя в спину шершавым языком.

Еще какой.

Но… разве он сам может рисковать? Маги разума нестабильны. И потому семью заводят редко. Слишком велико искушение применить силу. Вот и не выдерживают. Казимир Витольдович тоже не выдержал. Развелся. Но это лучше, чем когда человека меняют, заставляя любить.

Ведьмины привороты ничто по сравнению с тем, на что способен маг разума.

…правда, на дивов повлиять непросто. И это ли не шанс?

На что?

На семью, которую Святослав… заслужил ли?

И болота молчат, а березняк совсем рядом, руку протяни и коснешься влажного темного ствола. Здесь он сырой и низкий, деревья клонятся друг к другу, и тонкие березовые ветви переплетаются этакой уродливой сетью. Но выход рядом.

Коснись и… почему он не спешит?

…семья ведь неплохо. Святостав сумеет справиться с искушением, он не станет подглядывать за ее мыслями, тем более что при всем его желании вряд ли выйдет. А вот с другой женщиной… конечно, ей выдадут защитные амулеты, но Святославу ли не знать, насколько легко их пробить.

Стандартные.

А на нестандартные тратиться никто не будет. Да и… не нужна ему другая. Он понял это ясно и четко, просто попытавшись представить иную свою жизнь, в которой есть спокойная служба, квартира в две комнаты, а если получится, то и в три, – все-таки их ведомство всегда заботилось о людях – и женщину, которая встречает его с работы.

Он искренне рисовал себе ее, но всякий раз получалась дива…

…дива, мать его.

– Дива, – прошелестело за спиной, и туман подкрался, окутал, угрожая увести прочь, намекая, что если Святослав не поспешит, то ему не выбраться. Ведь здесь, в тумане, так легко заплутать.

Дива.

Та дива, которая глядит на него, пусть и без былой опаски, но вовсе не так, как смотрит женщина на своего мужчину.

Любовь?

Какая, в Бездну первозданную, любовь. К кому? К человеку, который служит в конторе, разрушившей ее жизнь? Не только ее? Что скажут другие, узнав, что…

– Плевать, – Святослав вдохнул этот туман, тяжелый и волглый, воняющий собачатиной, аккурат как старый бабкин тулуп, под который его прятали, когда он умудрялся простыть. – Я… просто попытаюсь. Слышишь?

Ветер загудел.

…появилось ощущение обреченности. И кто-то зашептал на ухо:

– Ничего у тебя не выйдет. Посмотри, кто ты таков? Надсмотрщик. Как ни называй, а все равно… она лечит, а ты? Сколько крови на твоих руках? И думаешь, она не поймет? Не узнает, кем ты был? Можешь отговариваться войной, которая все спишет, но знаешь… сам ведь знаешь…

– Знаю, – Святослав дотянулся до кривой березы, ощутив вдруг явственно и неровность ствола ее, и влажную кору, которая прилипла к пальцам крупицами грязи. И захотелось руку отдернуть, вытереть, но он прижал к стволу ладонь. – Все знаю. Разберусь. Как-нибудь… пора…

…раз-два-три-четыре-пять.

Выхожу тебя искать.

Этот детский голос зазвенел в ушах. И смех. Издевательский такой.

– От себя не убежишь, – сказали ему. А Святослав ответил:

– Я и не собираюсь.

В побеге смысла нет. А вот в том, чтобы выжить, так вполне… ощущение штыря в груди стало ярче, оформленней. И он уцепился за это ощущение, за боль, которую причиняли телу.

Уцепился и…

– Знаешь, – сказали ему, когда получилось открыть глаза. – Я уже стала опасаться, что ты действительно хочешь умереть.

Дива сидела рядом.

И держала за руку.

Обеими руками держала его, Святослава, руку. И от ладоней ее исходила прохлада, которая вливалась в раскаленное тело Святослава.

– Нет, – у него получилось сказать, а в следующий миг Святослав пожалел, что вообще шевелил губами: горло не просто саднило.

Драло.

Как в детстве.

– Это хорошо, – дива кивнула. И волосы рассыпались по ее плечам. Серебряные. Льдистые. И сама она тоже ледяная, потому и поит прохладой.

Мысли определенно путались.

– У тебя ангина, – сказала она серьезно. – А взрослому человеку от ангины умирать как-то стыдно, что ли…

– Тогда не буду, – просипел Святослав. И улыбнулся. А она положила ладонь на его лоб и тоже улыбнулась.

– Это хорошо… ты не уходи больше, ладно?

И эта просьба была до того жалобной, детской, что захотелось пообещать, что он, Святослав, в жизни никуда не уйдет и ее не оставит. Никогда и ни за что.

Глава 18

Ноябрь пришел.

Вот просто взял и пришел, да не один, но с серой мутной пеленой, что затянула небо, с дождем, который шелестел уже третий день кряду и явно не собирался прекращаться, с теплыми вдруг батареями и суетой, к которой Астра прислушивалась настороженно.

Ноябрь она не любила.

Эти вот холод и сырость, спастись от которых невозможно было и под одеялом, да что там под одним, как-то она, желая, наконец, согреться, забралась подо все, что только нашлись в комнатушках, и не помогло. Не любила за сонливость, за желание просто свернуться клубком и лежать, лежать до самой весны.

За запотевшие стекла, за которыми ничего-то не разглядеть.

И лужицы воды, что скапливались на подоконнике. Но главное – за ту тоску, что появлялась в душе, забирая жалкие остатки сил.

Пожалуй, и зима-то переносилась легче, чем этот вот один месяц.

Но он пришел.

И все будто бы замерло.

Маг болел, выбираясь из своей болезни медленно и муторно, пусть больше он и не уходил туда, где пролегала грань между живыми и мертвыми, но и поправляться не спешил. И Анатолий Львович, которому Астра все-таки решилась позвонить – он-то в людях куда больше понимает – лишь покачал головой:

– Тяжелый случай, – сказал он позже, уже на кухне, где был усажен за чай. И ради чая этого появился и старый самовар, и шишки, и жестяная коробка, в которой хранился чай и мандариновые сушеные корки. – К сожалению, организм ослаблен, и не только физически.

На кухне собрались все.

Эвелина вынесла банку икры, которую тотчас подвинула к себе Ниночка, заявив, что никто-то, кроме нее, естественно, не сумеет оную икру на бутерброды намазать.

В конце концов, у Ниночки опыт, а сама Эвелина от дел обыкновенных далека.

Спорить та не стала.

– Всем нам нужен отдых, – задумчиво произнес Анатолий Львович, разглядывая не столько бутерброды с икрой, которые Ниночка раскладывала по тарелке аккуратно, сколько саму Ниночку.

И та, чувствуя внимание, тянула шею.

Задирала подбородок.

Краснела даже, чем вызвала недоуменные взгляды Виктории и Владимиры.

– Но ведь поправится? – уточнила Калерия, занимавшаяся куда более прозаическою колбасой.

– Поправится… с Астрою точно поправится, – и Анатолий Львович вытащил из кармана носовой платочек, которым принялся старательно натирать стекла очков. А потом, глядя в сторону, словно извиняясь, произнес. – Документы пришли… разрешение… и велено кабинет выделить для индивидуального приему.

Астра же кивнула.

И… не почувствовала ничего. Это, конечно, потому как ноябрь пришел. В ноябре тяжело радоваться, даже когда происходит то, чего ты ждал долго-долго. А может, не в ноябре дело? А в том, что она и вправду слишком долго ждала, вот и устала. И…

– Ты ведь вернешься?

– Вернется, – ответила за Астру Ниночка. – Что? Куда ей еще? Она у нас ничего, кроме как лечить, не умеет. Зато лечит хорошо. Жалко, что не все поправить можно.

Ниночка пальцы не облизала, как обыкновенно, но с нарочитой аккуратностью вытерла о салфетку.

И добавила:

– Нет у меня больше жениха…

– Было бы о чем горевать. Может, оно и к лучшему, – сказала Тонечка и первой бутерброд цапнула, с икрою. И отправила в рот.

Она тоже изменилась.

Из-за ноября? Или по другой какой причине? Главное, что вдруг исчезла прежняя светлая веселая девочка, которая всегда-то радовалась жизни, и оказалось, что все снова было не так.

У девочек не бывает морщин, пусть и легких, едва заметных.

Или вот седины, которую Тонечка красит, а она не закрашивается. А еще не пахнет от них иным, беспокойным.

– Может, – в кои-то веки Ниночка не стала спорить, но бутерброд тоже взяла. – Если он сейчас маму ослушаться не посмел, то что потом было бы?

– Сочувствую, – как-то не слишком сочувственно произнес Анатолий Львович и тарелочку поближе подвинул. К Ниночке.

Фыркнула Владимира.

Задумчиво покачала головой Виктория, тронула руку, на которой поблескивало золотое кольцо.

– Странно это все, – сказала Эвелина, которая не ела, не пила, но лишь куталась в длинную белоснежную шаль. Шаль эта была из тех, старых, сделанных еще в ином мире, но за годы не утратила она ни легкости своей, ни теплоты. Вот только Эвелина, кажется, так и не сумела согреться.

Из-за того камня?

Или потому что генерал ее вдруг исчез? Был, был, а потом взял и исчез. И, наверное, ей обидно, больно даже, но она прячет боль, только кольцо, им подаренное, не снимает. Верит?

Сложно верить людям.

– Идем, чего боишься? – на кухню заглянула Розочка, за которой угадывалась серая тень Машки. – Чай пить будем… что? Да ладно, никто тут не злится…

– Никто, – подтвердила Калерия. – А чай пить надо, с вареньем.

Астра не удержалась, поцеловала Розочку в макушку, над которой уже поднималось серебристое облако волос, и потому сама Розочка походила на одуванчик. В сад девочки так и не ходили.

И… не надо.

Астре спокойнее, когда они здесь, в квартире, когда она чувствует и слышит обеих. И может унять, заговорить Машкины страхи, которых слишком много для одного ребенка.

– Варенье я люблю. Здрасьте, дядя Толя… а у нас вот! Машка есть! – Розочка потянула подругу за руку. – Она хорошая, только боится. А когда Машка боится, то и все вокруг тоже боятся. А дядя Свят говорит, что это потому…

Звонкий Розочкин голос доносился с кухни.

Астра же…

Она тихо вошла в комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать происходящее. Она подобралась к кровати на цыпочках, стараясь не шуметь, но маг все равно проснулся, открыл глаза и сказал:

– Привет.

– Как ты?

– Лучше.

Ложь. И совершенно бессмысленная, потому что она, Астра, видит правду. И воспаленное горло, и бронхи с сизоватым налетом болезни, который она счищает, счищает, а он появляется снова. Видит жар, и еще ту самую непонятную усталость, что является истинной причиной болезни.

– Пить хочешь?

– Хочу.

Банку с болтушкой из малинового варенья заворачивали в полотенце и ставили к самой батарее, чтобы медленнее остывала. Болтушка была сладкою и теплой, но жажду утоляла.

Он пил осторожно, маленькими глотками, а Астра помогала держать кружку. И его пальцы накрывали ее руки, а потом, напившись, он не спешил отпускать Астру.

Она же не спешила отступать.

Так и стояли.

Она стояла. Он лежал. Смотрели друг на друга, не зная, что делать с молчанием этим и вообще…

– Что там? – он задавал один и тот же вопрос, каждый день, а Астра отвечала:

– Все по-прежнему.

И маг хмурился. А она все-таки убирала кружку, на подоконник, прямо в лужу, которая успела набраться с прошлого раза. Воду Астра стряхнет в кружку, все равно ее мыть, а с кухни принесет другую.

Но ведь дело не в кружках или воде.

Не в дожде, что шелестит по ту сторону стекла. И не в маге.

– Странно.

Он садился.

Ему бы лежать, но разве можно заставить мужчину, твердо решившего, будто он совсем-совсем даже почти уже здоров, лежать? И Астре оставалось лишь хмуриться и взбивать подушку.

Пытаться.

Подушку у нее отбирали, чтобы запихнуть под спину.

– Казимир не звонил?

– Я… позвонила.

И звонок этот дался нелегко. Астра целый вечер решалась-решалась и никак не способна была решиться, а потом раз и сняла тяжелую трубку, и даже голос не дрогнул, когда попросила соединить ее с номером…

Соединили сразу.

И ответили тоже сразу. И выслушали.

– И что он?

– Сказал, чтобы ты выздоравливал. И что… исследования пока приостановлены. Ввиду инцидента… что, возможно, заражение произошло именно из-за них…

…и это ложь, пусть озвученная сухим равнодушным голосом. Никто из тех, спрятавшихся в подвале, не был виноват, что человек едва не стал нежитью, как не был виноват и сам человек.

– А про… остальное?

– Сказал, чтобы ты выздоравливал. Что… пока наблюдают.

Она даже вышла во двор, пытаясь понять, кто именно наблюдает и как, но не поняла, только промокла и озябла. А вернувшись, увидела, что девочки уснули, как обычно, на кровати, заняв ее всю.

– Хорошо, – маг говорил с трудом, и часто сглатывал, и кадык на тощем его горле дергался, и видно было, что глотать ему тяжело, неудобно, как и говорить.

И он замолкал.

Астра же присаживалась на край кровати. Ее сил, которых стало намного больше, чем прежде, все равно не хватало. То есть, хватало, чтобы очистить бронхи и с легкими поработать, восстанавливая их, чтобы снять хроническое воспаление в почках и камни в желчном пузыре растворить.

Она исправляла все потихоньку.

Понемногу.

Но вот усталость… она мешала, и всякий раз получалось, что эта вот усталость все портила. Будто сам маг не желал меняться.

Бестолочь.

– У тебя сила прохладная, – он закрывал глаза и откидывался на подушку. Дыхание выравнивалось, становилось глубоким и чистым. – Как вода летом… ключевая… там, где я рос, был ключ. Недалеко от дома. И мы бегали за водой. Леденющая даже летом…

– Нельзя летом пить леденющую воду.

Наверное, нужно было говорить о другом, о по-настоящему важных вещах, которые волновали Астру. О девочках вот. Сколько им сидеть в квартире? Вдвоем им не скучно, но все равно, нельзя же прятаться вечно. А отпускать их в сад или хотя бы во двор страшно.

Об Эвелине.

И Тонечке, которая вдруг стала Антониной, как-то сразу и вдруг, и значит, что-то тоже у нее случилось. А что? Она по-прежнему уходит из дому и возвращается с цветами, однако больше не пытается играть в другого человека, легкого и веселого. И это заметила не только Астра.

О Ниночке, что стала заплетать волосы в косу и больше не носит чулки. И платья тоже не носит, то есть носит, но совсем другие, коричневые и строгие, будто и не ведьма даже.

Про Калерию.

И ту девушку, что дважды приходила к ним, вчера вот тоже, но Астра услышала ее раньше других и дверь открыла, и, заглянув в звериные желтые глаза, сказала:

– Уходи.

А девушка взяла и послушала.

Наверное, так не стоило, зачем ей, Астре, лезть в чужую жизнь? Но почему-то все равно это казалось правильным.

– Когда мне было шесть, я влюбился, – Святослав подвигался так, чтобы ей было удобно, хотя Астре совсем даже не было нужды прикасаться к нему. Но ей хотелось.

Вот просто хотелось.

И плевать, что кожа раскаленная, влажная от пота. А маг хмурый. Он не любит себя сейчас, никто не любит себя слабым, но он вот терпит.

– В кого?

– В соседку. Ей было двенадцать… странно, я многое не помню из той жизни, хотя у нас память куда лучше, чем у обычных людей, но все-таки детство – это детство. И да, все равно многого не помню… а ее вот помню. Ей двенадцать, и она живет в доме по соседству. Она порой приходит, чтобы помочь нам. У меня было много братьев и сестер… и не было, но есть, только…

Он замолчал, подбирая слова. А Астра и так поняла – они чужие. Родные по крови, но все равно чужие люди. И даже если случится встретиться, то… что будет?

Наверное, ничего.

Ее вот тоже не тянет встречаться с другими дивами, хотя, наверное, можно было бы.

– У нее были рыжие волосы. Яркие-яркие. И никаких веснушек. А глаза зеленые. Мама называла ее ведьмой, но не знаю, просто так или вправду она ведьмой была… она умела смеяться. Я сказал, что, когда вырасту, то женюсь…

Зачем он говорит это?

И почему Астре категорически не нравится слушать? Что ей до той девочки, у которой наверняка давным-давно есть семья и собственная жизнь, и забыла она о влюбленном мальчишке, если вообще знала, что он влюблен.

– А потом… дар открылся и пришлось уехать.

– И не возвращался?

– Пару раз… потом, когда стал старше… родители квартиру получили. Сперва комнаты, а потом и квартиру. Старый дом отдали кому-то. А что с ней стало – понятия не имею. Только… потом я ни в кого так не влюблялся.

И захотелось вдруг взять полотенце, то самое, что лежало в тазу с водой, и огреть этим полотенцем мага. Ни в кого он… Астре-то для чего это знать?

– И дома у меня тоже не было. Когда нужно было – жил в интернате. Или вот в служебной квартире. У нашего ведомства хватает. Или еще где… но дома не было.

Теперь ей чудилось в голосе сожаление.

– Дом – это… хорошо.

Ниночка сама готовила отвары, а может, приносила их от тетки, главное, что были они темными, густыми, напоенными тою ведьминой силой, которая и дивам была не понятна. Отвары эти маг пил, морщась, зато потом засыпал крепко и спал долго, и усталости в нем будто бы меньше становилось.

– Хорошо, – он смотрел на Астру так… серьезно. – Я… подумал, что мне уже пора.

– Что «пора»?

– Дом пора заводить.

Отвары Астра переливала в кружку, разбавляя водой. И снова подавала, и держала, пока он пил. И… слова – это просто слова.

Закончит свое дело и уедет.

Куда?

Ей не скажут. А маг… может, некоторое время ему грустно будет, может, он даже станет немного скучать по Астре, как по той рыжей девочке, в которую был влюблен или решил, что был влюблен. Но главное, этой печали не хватит, чтобы он остался.

…если только попросить…

Астра мотнула головой.

– Спи, – сказала она, поставив эту кружку к той, что уже заняла место на подоконнике.

– Не хочу.

Он упрямо мотнул головой и попросил:

– Расскажи еще.

– Что именно?

– Что угодно… про мир. И драконов. Не важно. Только… не уходи, ладно?

И, наверное, это тоже было глупостью, но на душе вдруг становилось легко-легко, будто… весна наступала? Но какая весна может быть в ноябре?

– Когда-то давным-давно, когда мир был еще молодым, а драконы драконами…

…у нее оказалось множество историй, только было немного странно рассказывать их не детям. Хотя детям они тоже нравились.

…Эвелина с самого начала знала, что этот роман – ненадолго, что она не из тех женщин, с которыми кто-то захочет связать судьбу. И все-таки надеялась.

Думала даже.

И решилась. И кольцо это… зачем дарил? Чтобы подразнить? Она ведь не просила, ни о кольце, ни о женитьбе, а теперь…

Зеркало отражало уставшую женщину.

Красивую, безусловно, но столь же безусловно несчастную. И это несчастье, что читалось на лице Эвелины, въелось в каждую черту ее лица.

Она провела ладонями по щекам.

– Дорогая, скоро твой выход, – Макарский держался все еще вежливо, с подчеркнутой любезностью, но надолго ли его хватит? Во взгляде вон появилось что-то такое, предупреждающее.

Матвей исчез.

И…

Вернется ли?

Или вдруг понял, что связываться с птицей-гамаюн – глупая затея. А может, не понял, но велели ему? Он ведь военный, должен исполнять приказы. Или не приказы… разумный человек всегда послушает совета другого разумного человека.

– Конечно, – Эвелина стерла гримасу усталости и улыбнулась. – Уже иду…

В театре шептались.

…о том, что больше Эвелину не привозят на авто, как и не забирают.

…что в гримерке ее не появляются корзины с цветами.

…а генерал отсутствует не только на репетициях, но вчера и на премьеру явиться не изволил. И ладно бы шептались, пускай, но вот взгляды эти, насмешливые, издевательские, их выдержать куда сложнее, чем шепот.

…а если он не сам исчез? Ведь случается, что людей… уходят. И думать не стоит, куда. И значит, ждать смысла нет… или… если бы не сам, пришли бы и за Эвелиной, если уж ее объявили невестой. Дело даже не в этом, не в сомнительном статусе ее, но в том, что отец не упустил бы случая отомстить.

Или еще все впереди?

И надо бы сумку собрать.

С Калерией посоветоваться, узнать, что берут туда. Хотя… ей-то откуда знать?

Как все запутано…

Макарский сгибается в поклоне, который выглядит явным издевательством.

– А Матвей Илларионович куда подевался? – интересуется он, жадно вглядываясь в лицо Эвелины. Вот только слабость ее осталась там, в зеркале. И маска грима защищает не хуже щита.

– По делам отъехал. В Москву.

Эвелина касается кольца и, не удержавшись, добавляет:

– Свадьба – дело хлопотное…

– Свадьба? – он притворно вскидывает руки, играя в удивление и восторг, вот только актер из него поганый. – Поздравляю, дорогая! Несказанно рад за тебя! Да, да… и когда?

– Мы пока не решили.

Будто не знает.

Кольцо на пальце заметили сразу, и слушок пошел, а Эвелина не стала отрицать. Пускай… тогда она, оказывается, была счастлива. Правда, ненадолго этого счастья хватило, но… как уж есть.

– Чудесно, чудесно… от всей души поздравляю…

Но взгляд Макарского говорил о другом.

И само тело.

И…

…в театре остаться она не сможет. Не потому, что выгонят, напротив, гнать не станут, но сделают жизнь совершенно невыносимой. Они это умеют. Так чего мучиться?

– Что ж, дорогая… покажи им, что значит прима, – со смешком произнес Макарский.

Эвелина услышала, но… это было уже неважно. За мгновенье до того, как нога ее переступила черту, отделяющую мир яви от выдуманного, театрального, ее не стало. Она, Эвелина, отступила, отдав свое место очередной глупенькой влюбленной дурочке, которая по-за любви оставила все.

Люди любят смотреть про любовь, особенно такую, всеобъемлющую, на которую сами не способны. Пускай. Главное, сердце горит и восторг переполняет уже не Эвелину, но юную бунтарку, желающую и суженого спасти от неправедного суда, и мир перестроить.

Пьеса была тематической.

Известной до последнего слова, но все одно утомительной до крайности. И в кои-то веки, пожалуй, Эвелина играла, не испытывая к глупенькой дурочке, погубившей и свою семью, и многих иных людей – революции дело кровавое – злости. Она, пожалуй, понимала.

Впервые.

И понимание это наполняло сердце тоской.

Неужели… дело не в камне? Дело в самой Эвелине? И… в том, кто пообещал ей другую жизнь, а потом исчез, предал. Как тот, кого спасала эта вот юная бунтарка.

В пьесе предателя казнят, а имя погибшей высекут на камне, среди других имен.

Слабое, если подумать, утешение. Но в жизни и того не дано.

…вызывали на поклон дважды. И Эвелина выходила. Улыбалась. Принимала цветы, стараясь отрешиться от злых взглядов в спину. Ничего, недолго уже осталось.

А потом она поспешила спрятаться у себя и…

– Здравствуй, – Матвей сидел в гримерке, и в первое мгновенье Эвелина его не узнала. Она никогда-то прежде не видела его без формы.

– Здравствуй.

Сердце заныло. И на глаза навернулись слезы. Вот еще… это просто эхо эмоций, случается такое. И плачет не она, но отыгранная роль. И девочка-бунтарка, которую повесили по приказу Императора, хотя, если подумать, было ли дело Императору до каких-то там девочек?

Глупости.

– Я… вот пришел, правда, без цветов. Спешил. Извини?

– Ничего… цветы – это… ерунда.

Цветы у нее есть.

Много цветов.

Часть Эвелина оставит в гримерке, часть отдаст, потому что куда ей столько. Но цветы – это просто цветы, красные гвоздики на тонких стебельках, которые и брать-то в руки страшно.

– Все равно как-то неудобно… и… прости.

Мужчины никогда прежде не просили у Эвелины прощения. А он…

– За что?

Опомнившись, Эвелина прикрыла дверь. Ведь смотрят же, а если не смотрят, то слушают в надежде услышать что-нибудь этакое, хотя бы краем уха, чтобы потом об этом, этаком, рассказать, пересказать, извративши до крайности.

– За то, что пропал без предупреждения. Я… собирался. Думал, на пару часов задержусь, а вышло… как вышло, – он поднялся и руку подал.

Эвелина же принял.

– Ты не передумала выходить за меня?

А разве она может?

Наверное, может. И слезы все-таки подступили к глазам. Боги, стыд-то какой…

– Ну что ты, не надо, – Матвей смутился. – Я… мне и вправду жаль, но выхода особо не было… нужно было быстро, да и… чтобы разом и до конца. Так выйдешь? Только я уже не при погонах.

– Ушел?

– Ушли, – криво усмехнулся он. – Временно… то есть, это я так думаю, что временно, но может статься, что и нет. Мои… знакомые говорят, что через пару месяцев новую структуру создадут, но… сама понимаешь, зыбко все. Так что, я пока без работы.

– Это… ничего.

– Ничего, – его голос в тесной комнатушке гримерной казался эхом.

Эвелина поспешно вытерла глаза. Не станет она плакать! И не надо смотреть вот так, с болью, будто сделал что-то плохое. Это эмоции и одни лишь эмоции, она ведь актриса, а все актрисы чрезмерно эмоциональны.

– Ко мне отец приходил…

– Больше он тебя не побеспокоит, – Матвей нахмурился и подобрался. И… и все равно, что на нем серый костюм, шитый явно у знающего портного, сидит словно мундир. Людям понимающим этого довольно.

– Нет… то есть, хорошо если так, но… он… я должна рассказать. Потому что если нет, то это неправильно…

Боги, она лепечет и запинается, и вообще ведет себя так, будто юная барышня при встрече с первою своей любовью. А ведь сколько времени бабушка потратила, чтобы научить Эвелину излагать собственные мысли внятно. И куда подевалось это умение?

– Отец… принес одну вещь. Камень, который… из-за которого все и произошло, – она все-таки опустилась на стул. И отвернулась. Так легче.

Слова все-таки нашлись. Может, не совсем те, чтобы рассказ был спокойным, но ведь главное, что ее поняли!

– И я не знаю, есть ли другие камни, и если есть, то где они…

– Других нет, – покачал головой Матвей и предложил. – Давай уйдем, если у тебя на сегодня все? А то тут как-то… неуютно, что ли? Все пялятся и вообще…

– Уйдем, – эта идея показалась вдруг невероятно привлекательной.

Конечно.

Надо уйти и немедленно…

– Только мне переодеться…

Платье, конечно, сшито на совесть, костюмерная при театре работает отличнейшая, но его сдать надобно, да и фасон, честно говоря, не тот, который Эвелине к лицу.

И вообще…

– Я… подожду, – он поднялся, явно нехотя. И Эвелина поняла, что сама не желает расставаться, что не отпускает страх: вдруг да он вновь исчезнет. Выйдет за дверь и…

– Останься.

Прозвучало, как мольба.

– Я… отвернусь.

– Спасибо.

Она и сама не знала, за что именно благодарила. Не так уж и важно, главное, что он рядом. А переодевалась Эвелина, пожалуй, с неподобающей поспешностью.

А снаружи уже подбирались сумерки.

И снег летел.

Зыбкий, полупрозрачный, он серебрился в свете фонарей, чтобы растаять, едва коснувшись земли.

– Этот камень сделал мой дед, – Матвей заговорил первым, уже когда скрылись за поворотом и театр с его показною пышностью, и старые дома, его окружавшие. Здесь, в переулке, было темно и сыро, и пожалуй, страшно, почти как в тот раз, когда они гуляли. – Еще до революции наша семья была… не из простых. Имелся и титул, и состояние, и власть, пожалуй. Я плохо представляю, я появился на свет в семнадцатом году, когда не осталось ни власти, ни состояния, а признаваться в том, что у тебя есть титул, стало опасно.

– Так ты…

– Обыкновенный гражданин, – он усмехнулся.

А сейчас Матвей выглядел старше. И усталость его сделалась заметною, и морщины. И по-прежнему он собою нехорош, это не изменилось. Но теперь Эвелина поняла, что ей отчаянно дорога эта вот его некрасивость. И хмурость.

И привычка сводить брови, и то, как он щурится подслеповато, хотя зрением обладает преотменным.

– И историю эту я знаю от моей матушки. Ей пришлось представится кормилицей графа Разгушева. Документы у нее были… и куда подевалась настоящая Алевтина Крамова, я не знаю. Так уж вышло, что, когда она была жива, мне это прошлое казалось каким-то причудливым вымыслом, о котором следует помалкивать, а лучше и вовсе забыть. Да и сейчас… она делает вид, что все-то забыла. Почти все. Нет больше графини Разгушевой, да, она выжила и стала учительницей. Знаешь, порой мне кажется, что в этом новом мире она нашла себя. Она безумно любит и свою работу, и детей, и все-то… и не о том ведь речь?

Не о том.

Если идти медленно, то дорога не закончится, хотя Эвелину ждут. Она обещала сегодня быть пораньше, помочь со столом, но выходит, что обманула. И теперь строгать салаты приходится кому-то другому.

Пускай.

– Как-то она обмолвилась, что в этом мире сделала куда больше, чем могла бы сделать в прошлом. И… что вполне счастлива.

– А… отец?

– Он погиб тогда же, в семнадцатом. И воевал отнюдь не за всеобщие идеалы. Как и дед. С деда это и началось. Семейная легенда, так мне казалось, да… давным-давно… когда не было ни тебя, ни меня, ничего вот этого…

Он провел рукой, будто желая стереть эту вот улочку, зажатую между темными тесными домами. И сами эти дома. И столбы фонарей. И редкий автомобиль, затаившийся возле подъезда.

Ровную дорогу.

Бордюр.

– …случилось несчастье, и мой дед влюбился.

– Разве это несчастье?

Эвелина слишком взрослая, чтобы слушать сказки, чтобы верить им, но сейчас ей хочется закрыть глаза и представить… что? Город, который жил в прошлом? И не асфальтовую дорогу, но мостовые.

Газовые фонари.

Экипажи.

Дам в пышных платьях и серьезных мужчин. Мужчины всенепременно в черном, оттого и похожи на ворон.

– Смотря для кого. Дед был женат. И имел ребенка, моего отца. Брак был, как водится, скреплен клятвой силы, что делало развод невозможным. Супруга его, женщина вполне себе разумная, понадеялась, что чувства пройдут. Случается ведь влюбляться и серьезным людям…

– Они не прошли?

– Нет. Сперва ему даже ответили взаимностью. И вспыхнул роман. Матушка говорила, что, как рассказывала ей свекровь, этот роман отличался той безумной страстью, которую не принято было выказывать в обществе. Мой дед совершенно утратил разум. Он купил возлюбленной дом. И взял ее на содержание, что, впрочем, было вполне себе обыкновенно для того времени.

Эвелина попыталась представить себе бабушку такой, какой она была.

Ведь речь о ней, верно?

Нет, нет, бабушка никогда-то не упоминала о времени, которое помнила распрекрасно. Ни о славе, ни о поклонниках, даже когда Эвелина пыталась спрашивать, то бабушка предпочитала делать вид, будто вовсе не понимает, о чем речь.

– Он дарил ей драгоценности, в том числе и фамильные. Он пытался представить ее свету, но свет отвернулся и от нее, и от него. Многие двери закрылись. Пошел слух, что сам Император готов выразить недовольство, а это означало бы конец ее карьере. И не только в Империи… тогда-то она и вернула деду и дом, и те подарки, которые были украшены знаком его герба.

…не из-за карьеры, отнюдь.

Нет, бабушка любила сцену, пожалуй, не меньше, чем сама Эвелина. И мысль о расставании причиняла ей боль. Наверняка, причиняла. Но она вынесла бы эту боль ради того, кого любила.

Вот только…

…пожалуй, она поняла, что никогда-то не позволят им быть вместе. Что она, сколько бы лет ни прожила рядом, так и останется в глазах его семьи, да и всего света, чужою женщиной.

Эвелина покачала головой.

– Дед хотел вернуть ее. Он умолял дать ему время, погодить… обещал, что попробует разорвать узы клятвы, но это было невозможно. Тогда он попытался договориться с супругой о раздельном проживании, что как раз-то практиковалось, хотя и не часто. Он подал прошение Императору. Императрице… по словам моей матушки, он вел себя так, что все заговорили о безумии, о том, что все это – неспроста… тогда-то созвали целителей, которые, впрочем, единогласно признали деда вполне вменяемым. Одержимым, но вменяемым.

Они вновь оказались на пристани.

И как в прошлый раз переливалась всеми оттенками черного вода. Снегопад усилился, будто небеса спешили завалить белым пухом эту вот разверзтую водяную рану.

Не выйдет.

– Когда же до него дошел слух о новом романе своей… возлюбленной, он действительно стал одержим мыслью о возвращении ее любви. Он удалился в родовое поместье, где и провел следующие лет десять, занимаясь изысканиями. Он больше не пытался встретиться со своей птицей, не устраивал прилюдных скандалов, не закатывал сцен ревности, в общем, вел себя так, что родня выдохнула с облегчением, решив, что блажь пройдет.

Это они зря.

С одержимостью не так-то просто справиться. И Эвелине, пожалуй, жаль того, неизвестного ей мужчину, который наверняка походил на Матвея. Старая кровь не размывается. Точнее было бы сказать, что Матвей походил на него. Но… какая разница?

– Его супруга пыталась навещать его, как и мой отец, однако он не желал видеть никого-то подле себя. Однажды его нашли мертвым на берегу моря. Он лежал на спине, уставившись в небеса, и улыбался… в руке же он сжимал серый камень, который не пожелал отпустить и после смерти.

Вода шелестела.

Она терлась о берега, вздыхала, всхлипывала, готовая разрыдаться от бессилия, запертая в узком русле, но желающая свободы.

– Потом уже отыскали и его дневники. Тогда-то стало очевидно, что он не расстался с мыслью вернуть себе ту, кого называл единственной любовью. Я не читал, но матушка говорила, что в этих бумагах было запечатлено безумие одного разума.

Матвей повел шеей.

– Род наш некогда имел… честь состоять в родстве с драконьим племенем, а потому с силой вместе нам досталась и их… одержимость. Редкое свойство, которое, если повезет, будет дремать в крови, оборачиваясь лишь некоторой, порой излишнею, упертостью. Однако в случае моего деда качество это раскрылось сполна. Он поставил себе цель и шел к ней, не думая ни о чем, кроме этой вот цели. И у него вышло… он назвал камень – «Птичий голос».

– Ты…

– Матушка сохранила некоторые дневники, хотя это было опасно. Не знаю, почему… желая ли меня предупредить или же просто по привычке. Эти бумаги и сейчас в моей семье, хотя… их стоило бы сжечь.

Он поднял раскрытую ладонь и, когда ее коснулась снежинка, слизал каплю.

– Прежде мне это казалось по меньшей мере странным. Отдать ради женщины душу. Извлечь ее из тела, заключить в драконью кость.

– Кость?

Это не походило на кость совершенно.

– Кость, – повторил Матвей. – Кость старого дракона. Запрещенный материал, за использование которого лишился бы головы и дед, и весь его род. Но что ему до рода? Нет, ему нужно было то, что способно окажется удержать силу души.

Вот об этом бы рассказать на сцене.

Сыграть.

И Эвелина смогла бы… нет, не безумного мага, но несчастную его возлюбленную, которая и вправду думала, что поступает правильно, что спасает от бессмысленной любви обоих.

– Правда, ему бы следовало выбрать чью-то еще душу, но…

…цена была названа, и он, верный старым идеалам, чести родовой, заплатил её сам.

– Как этот камень… оказался в чужих руках.

– Твой дед служил у моего денщиком, – Матвей знал ответ. И… он появился в городе неслучайно, это очевидно. – А после его смерти исчез. Как раз началась смута, да и война шла… он сказал, что желает отправиться на фронт. Бабушка о нем похлопотала, а он…

…исчез.

Ушел, прихвативши с собой невзрачный серый камень, о свойствах которого знал. Не мог не знать, потому как, пусть Эвелина совершенно не помнит деда, но ведь очевидно, что этот человек не случайно встретился на бабушкином пути.

– Вот так все и получилось, – Матвей развел руками.

Вот так…

…мстил ли он? Или же воспользовался случаем? Сыграл птице-гамаюн песню, против которой она не способна оказалась устоять? Увез ее, посадил на цепь… мучил.

Только и сам умер рано.

Случайно ли? Или… он успел передать камень и тайну его.

– А ты… – Эвелина повернулась к мужчине, которого хотелось ударить и обнять. – Ты… почему ты пришел ко мне?

– Не знаю, – он стянул шапку и взлохматил волосы. – Честно. Для меня все это было сказкой… такой, жутковатой, но сказкой… матушка редко, но все же рассказывала о том, прошлом мире. Первый бал. Мой отец… встреча их. Танец. О том, что вовсе не любила его, но предложение приняла, поскольку было оно выгодным. О… многом. Но чаще всего о любви. Возможно, потому что самой ей не случилось влюбляться, чтобы до безумия. Жалела ли она о том? Или радовалась? Я совершенно не понимаю женщин. Главное, я запомнил… когда моя невеста… ушла, она сказала, что это из-за проклятья. Я высмеял. Никакого проклятья нет, просто… неудачный роман. Неправильно оценил женщину. И бывает же. А она посмотрела так печально. Сказала, что у отца тоже никогда-то не получалось с женщинами. Что… он тоже ее не любил, но сделал предложение, поскольку показалось, что из нее получится хорошая жена. И потом, уже когда они были в браке, отец заводил любовниц, только всякий раз неудачно. Одна изменяла. Вторая и вовсе обокрала… последняя убила. Не сама. Просто оказалось, что у нее есть еще один любовник, с другой стороны, вот ему-то она отца и выдала. Завела в засаду, так что…

Про то время, которое и ныне робко именовалось смутным, Эвелина знала немного. Да и не спрашивала вовсе. Что ей до истории, когда иных забот хватает?

– Матушка была уверена, что эта неудачливость происходит от проклятия, снять которое способна лишь птица-гамаюн.

– А проклятье откуда взялось?

Матвей лишь руками развел.

– Понятия не имею. Я спрашивал, но она, в целом женщина разумная, рационального складу характера, в данном случае теряла и разумность, и рациональность. И столь убедительна была, что, признаюсь, я и сам стал задумываться. Помимо невесты у меня… случались романы.

А вот о его романах Эвелине совершенно, категорически даже не хотелось слышать. И более того, она с великим удовольствием убедила бы себя, что нет и не было, и быть не могло никаких романов, что вся-то его жизнь началась именно со встречи с нею, с Эвелиной.

– И всякий раз неудачно. Я понимаю, что не слишком красив.

И хорошо, если бы он еще и красивым был, это вовсе невозможно было бы вынести.

– Да и многим рядом со мной находиться неприятно. Но все равно… я начинал встречаться с женщиной, лишь когда интерес был взаимен. А после уже, по прошествии некоторого времени узнавал… всякое.

Матвей поморщился.

– И на войне, и после… Маги… в моем ведомстве хватает специалистов, и все до одного утверждали, что нет никакого проклятья, что и личное мое энергетическое поле, и тонкое, семейное, чисты. А невезучесть… всякое бывает.

– И ты нашел меня?

– Не совсем. Сперва мне понадобилось уехать из Москвы. На время. Мне поручили одно дело, весьма перспективное на первый взгляд. И очень нужное. Так я оказался в этом городе. Провинция. Никого знакомого. И дома пустота. Тоска смертная. От этой тоски я и направился в театр, где и увидел птицу-гамаюн… настоящую.

И за этот детский восторг Эвелина простила ему, если не все, то весьма многое.

Бестолочь.

И… и она тоже.

– Как только я услышал твой голос… Боги, эта дрянная пьеска, самодеятельность по сути, от которой еще недавно зубы сводило, вдруг обрела жизнь. И я понял своего деда. Так мне показалось. Иметь рядом с собой птицу-гамаюн означало получить возможность заглянуть в иной мир, во многие миры… ты сама не осознаешь собственного дара!

– Не только я, похоже.

Слушать было, пожалуй, приятно. Определенно, приятно.

– Отнюдь… думаю, дело не в том, что тебе отказывали из-за слабого дара или происхождения, вовсе нет. Подумай сама, кому нужны конкурентки? Одно дело принять в театр провинциалочку на третьи роли, такую, что счастлива будет, что эти роли ей достались, гореть уже от осознания, каких высот она достигла, и совсем другое – птицу-гамаюн. Ты слишком талантлива, чтобы оставаться незамеченной. И слишком брезглива, чтобы пойти иным путем.

– Ты… узнавал?

– Конечно. Я ведь должен был понять, что ты такое.

И за руку взял.

А пальцы у Матвея ледяные. И кожа побелела. И надо бы руку забрать, пощечину отвесить, а ее, глупую, волнует, что у него пальцы ледяные.

– Я надеялся, что мне просто назовут цену твоей симпатии. В столице это не то чтобы обычное дело, скорее уж многим людям что-то нужно, и я вполне способен исполнить некоторые из этих желаний. Однако то, что удалось узнать, заставило меня усомниться…

Комплимент?

Весьма… двусмысленный.

– Твой худрук нашептывал мне, что ты определенно враждебный социуму элемент, осколок старого мира, который дурно влияет на коллектив и не позволяет раскрыться настоящим талантам.

Почему-то это признание не удивило.

– А… ты? Что ты ему ответил?

– Что, стало быть, такие это таланты, если жалкий осколок давно забытого мира им мешает. А потом попросил о встрече.

И встреча состоялась.

– Признаюсь, я собирался предложить тебе стать моей любовницей.

А Эвелина согласилась бы.

Она слишком устала, чтобы отказываться.

– Но когда оказался рядом, когда заговорил, услышал твой голос… я вдруг испугался, что ты откажешься. И мне придется уйти, а вернуться я не смогу.

– Почему?

– Потому что гордый и дурак.

Эвелина обняла его ладонь и, подняв к своим губам, выдохнула.

– Что ты…

– Ты перчатки где оставил? Пальцы совсем заморозил…

Сказала.

И удивилась тому, что Матвей рассмеялся.

– Ты невозможная!

– Вполне возможная. И даже вероятная.

– Значит, ты действительно решил… взять и…

Жениться?

Вот на ней, у который нет ни знакомств, ни связей, но есть сомнительное прошлое, потому как Эвелина прекрасно знает, какие слухи ходят. И будут ходить. И знает даже, что, если состоится свадьба, то слухов этих станет больше.

– Решил. Только боялся очень, что ты откажешь, вот и… пришлось пользоваться моментом.

Матвей подтянул ее поближе.

И обнял.

– Правда, теперь я больше не генерал..

– Ты говорил.

– И снова повторю. И быть может, меня и вправду сошлют куда-нибудь на край мира, а то и вовсе… врагов у меня хватает. А те, кто называет себя друзьями, не так и надежны.

– Переживем.

И, если сошлют, Эвелина поедет за ним. Шуба у нее имеется. А шуба в Сибири – вещь нужная.

– Так ты не сердишься?

– Сержусь.

Она даже нахмурилась, но получилось как-то… странно, да. Матвей же коснулся щеки.

– Снег тает.

– Тает, – эхом отозвалась Эвелина, чувствуя, как поднимается в душе то странное, что досталось ей вместе с кровью. И требует выхода.

– Споешь?

Он тоже услышал.

И вместо ответа Эвелина запела. Правда, на сей раз не об одиночестве, хотя и о нем тоже, но еще о любви, такой опасной, несвоевременной, пожалуй, даже лишней, ведь без нее было бы проще.

Невозможной.

И необходимой, как воздух.

Еще о зиме, что уже стояла на пороге, примеряясь, как будет захватывать город. О нем, сегодня не спящем, ведь праздник же. И люди вернулись домой с сокращенной смены. Об этих вот людях, которые не слышат и вряд ли услышат, хотя песня птицы-гамаюн вплетается в мир, меняя его.

Обо всем и сразу.

А главное, о мужчине, который стоял, держа ее за руки. И слушал. И не было ничего важнее этого, потому как какой смысл в голосе, когда тебя не слышат?

Глава 19

Салатами занялась Калерия. Еще с утра она поставила вариться темную свеклу, прямо с ботвой, запретивши обрезать ее. И время от времени заглядывала, проверяя. Свекла варилась, Калерия дважды меняла воду и остужала, следуя своему собственному рецепту. И снявши кастрюлю с плиты, слила темный отвар.

– Может, почистить уже? – заметила Виктория.

– Выцветет, – веско ответила Калерия.

– Уксусу добавь и не выцветет, – Ниночка мыла картошку, еще сырую, но и для нее была приготовлена кастрюля.

– Кислая станет, – возразила Калерия.

Владимира возилась с морковкой, которая уже успела подвять, да и была неказистою, кривоватой и мелкой, каждая морковина – с детский пальчик. Сварится быстро, но чистить замучаешься. Перед Астрой же поставили миску с куриными яйцами, которые требовалось освободить от скорлупы и, желательно, аккуратно, потому как ладно салаты, но Калерия их и фаршировать собиралась.

– Ты с толстого бока бей, – посоветовала Ниночка и фыркнула. – А Эвелинка опять от работы бегает. Белоручка…

– У нее спектакль.

– Ага, – Ниночка плюхнула картофелину в кастрюлю. – У нее по жизни то спектакль, то концерт…

– Девочки, не ссорьтесь, – Антонина нарезала колбасу.

Нож в хрупкой ее ручке двигался будто бы сам собою, и на доску ложились тончайшие полупрозрачные ломтики колбасы. Астра с тоской подумала, что у нее так точно не выйдет.

– А кто ссорится? Я ж так… все равно от нее пользы, что с козла молока, – Ниночка пожала плечами и поинтересовалась. – Со шпротами будем делать?

– Будем, – сказала Калерия.

Астра же вздохнула.

И нерешительно тюкнула тупым концом яйца о стол. Работу ей дали несложную, но что-то да подсказывало, что и с нею справиться будет непросто. Нет, она, конечно, может сослаться на занятость и то, что нужна детям, но это будет неправдой. И хуже, что все-то знают, что дети прекрасно обходятся без Астры. Сидят себе в комнате, играют с лоскутками, нитками и прочими сокровищами, которых набралось две коробки.

Святослав…

…был у себя и вполне здоров. То есть, не совсем, чтобы совсем уж здоров, к понятию абсолютного здоровья Астра относилась со свойственным многим врачам скепсисом, но всяко достаточно здоров, чтобы самому о себе позаботиться. Правда, пока его забота выглядела как игра с детьми, но…

На поправку он пошел сразу и резко, будто переломив в себе то нежелание возвращаться, которое, собственно и мешало.

Усталость не ушла.

Она таяла, пусть медленно, но все-таки таяла. И совсем уже не выглядела смертельною.

…только спала Астра по-прежнему с ним.

Во-первых, ее кровать не настолько велика, чтобы хватило места для троих. Во-вторых… странно, но там, рядом с магом, ей было спокойнее. В-третьих… в-третьих, собственно, кому какое дело?

– Резать кубиками? – уточнила Владимира, выхватывая очищенное яйцо из рук Астры.

– А то как еще?

– А маринованных огурцов есть у кого? – поинтересовалась Ниночка. – И торт…

– Лешенька обещал принести, – пролепетала Тонечка, но как-то неуверенно, будто до конца не решив, стоит ли ей возвращать прежнюю маску.

– Илья тоже… – поддержала Виктория.

– Как и Мишка, – Владимира стукнула ножом по доске, разрубая яйцо пополам. – Если все принесут…

– Это ж мужики, – Ниночка пожала плечиками. – Хорошо, если хоть кто-нибудь да вспомнит.

Она выпятила губу и вздохнула, сказав:

– Послать бы их всех и подальше…

– Так уж и всех?

– Живописца этого так точно… пристал, что банный лист… – она отправила картофель в кипящую воду и поспешно закрыла кастрюлю крышкой. – Муза ему нужна… вдохновение… ага, сейчас. Возьму и поверю…

Ниночка помахала рукой над кастрюлею.

– Вот что в тебе такого, что ты всем нужна? – поинтересовалась она, глядя на Астру. – Да не дергайся, Боги милосердные… что ты дрожишь постоянно-то?

– Ниночка!

– Что? Я уже сколько лет, как Ниночка… нельзя людей бояться. Сожрут. А она не понимает. Бестолковая.

Астра вздохнула. И вправду бестолковая.

Только не бояться не выходит.

– Это да… – задумчиво отозвалась Антонина. – Батон маслом мазать или так шпроты положить?

– Маслом, – Калерия подбросила дров в печурку. – А то размокнут, пропитавшись. Ниночка права. Люди, они разные бывают. Есть и добрые, и злые, и равнодушные, и такие, которые чуют, на ком можно отыграться за собственные беды. Подловатые, но… бояться не надобно.

Она аккуратно прикрыла дверцу, пошерудив в плите кочергой.

– Мой замуж зовет, – призналась вдруг Владимира, стянув со стола корочку батона, от которой отщипнула крошечку и в рот отправила. – Уговаривает бросить тут все и уехать…

– Куда? – Виктория помрачнела.

– В Ленинград. Обещает устроить там…

– В библиотеку?

– В научную.

– А ты?

– А я и не знаю, – она вздохнула. – Странно так… его вижу, прямо земля из-под ног уходит, сердце из груди рвется, на все готова, лишь бы с ним рядом. А домой вернусь и отпускает, что ли? И вроде понимаю, что глупо все это, что кому я там, в Ленинграде этом, нужна? Но и тут… до конца жизни одну комнату делить?

– Мы в очереди на расселение, – Виктория вытерла пальцы о фартук.

– Очередь… когда она еще дойдет, да и… не расселят. Будь ты замужем или я, или чтобы вон дети, тогда да. Иногда вот думаю, может, лечь с ним разок и забеременеть? Ладно, если уедет, то и бездна с ним, – Владимира присела на край стола. – Зато у меня ребеночек будет…

– Надумаешь, зелье дам, чтобы точно, – сказала Ниночка, глядя с этакой жалостью. – Но тебе хоть предлагают… а мой Гришка… дурак дураком… ходить продолжает, цветочки носит, смотрит этак, как дитенок на конфету, лепечет что-то про любовь свою. Только этой любови не хватает, чтоб поперек маменькиного слова пойти. Эх, девоньки… а может, ну их всех?

– Не получится, – Антонина разобралась с колбасой. – Не отстанут.

– Думаешь?

– Уверена, – она подняла ломтик и покрутила, проверяя толщину. – Так не бывает, чтобы… им дивы нужны.

– Всем? – в голосе Виктории слышалось сомнение. Астра же подумала, что, возможно, следовало бы принять предложение Анатолия Львовича и уехать.

– Могу ошибаться, но… сами посмотрите. Кто достался Ниночке? Художник. Живописец. И не просто какой-то там, но талантливый и признанный. Член Союза художников, а значит, зарабатывает он изрядно. Квартирку имеет, дачу, может, даже в Крыму. Доступ к спецраспределителю опять же…

– Хочешь сказать, я корыстолюбивая?

– А то, – Антонина усмехнулась. – Хотя скорее уж расчетливая, и это нормально.

Остатки Тонечки, которая о деньгах и вслух упоминать стеснялась, будто бы было в этом слове нечто до крайности неприличное, исчезли.

– Останься ты прежней, разве упустила бы подобный шанс? Тем более он не женат, а значит, можно претендовать на нечто большее, чем жалкая роль любовницы.

Изменилась.

И все здесь изменились. А когда? Астра не заметила.

– Мне вот достался милый добрый мальчик из простой семьи. Работяга, но не глупый, а со стремлениями к учебе, – Антонина говорила об этом с кривою улыбкой, будто насмехаясь, только не понятно над кем, над этим вот мальчиком или над собой. – Эвелине – генерал… хотя каким боком он к дивам, понятия не имею. При его возможностях-то к дивам и без этаких танцев попасть можно. Зато вот ты, Влада, получила симпатичного ученого, как и ты, Викушка… вы не представляете, до чего похожи.

Сестры одновременно пожали плечами, и Астра увидела, что действительно похожи они, несмотря на то, что Виктория вновь выбрала черные одежды, а Владимира красовалась в ярко-желтом платье, перехваченном белым пояском.

– И главное, что все-то они просто-таки жаждут познакомиться… и ладно бы с родней, но с соседями?! Смех…

Антонина вышла.

А за нею вышла и сама Астра, ступая тихо, не потому, что кралась, вряд ли у нее получилось бы, но по привычке своей.

– Заходи, – Антонина стояла у своей комнаты. – Хорошо, что ты пришла.

Хорошо?

Астра не знала. И не понимала, зачем вообще убралась с кухни. И яйца оставила недочищенные, а салаты делать надо, чтобы успели пропитаться.

И фаршировать опять же.

В комнате Антонины на подоконнике умирали цветы. Простые васильки и ромашки, собранные в неказистого вида букетик. Букетик почти осыпался, а вода в вазе сделалась темно-зеленою.

– Кто ты? – спросила Астра, глядя в глаза, и Антонина впервые, пожалуй, не стала взгляд отводить, только поинтересовалась:

– Сильно заметно?

– Да.

– Плохо… уходить все-таки придется. Сядь куда, – она кивнула в угол, на потертое креслице, прикрытое не менее потертым пледом.

В комнате было обыкновенно.

Кровать железная с шишечками. Покрывало. Подушки горой. Кружевные накидки поверх. Вспомнилось, что бабушка аккуратно расправляла складочки на таких вот накидках.

– Тебе меня бояться нечего, – теперь в своей комнате Антонина вновь преобразилась. И Астра с удивлением поняла, что женщина эта совсем даже не юна, что она будет старше самой Астры.

И дело не в седине или морщинах, не было ни того, ни другого. Единственный волос и тот не в счет. Дело во взгляде, холодном, расчетливом.

– Кто ты?

– Какая разница?

Девичье платьице, светленькое, скромненькое, смотрится на ней нелепо, и Антонина вытаскивает из шкафа шаль, набрасывает на плечи и кутается.

– Холодно, – жалуется она. – Как вернулась, постоянно мерзну… и мама вот… тоже…

…она могла бы уехать. Еще тогда, приняв кольцо и наследство Отвертки, которого и в мыслях не позволяла себе называть отцом.

Или кольцо оставив.

Разве это сложно, взять и придумать новое лицо? А там… Крым или Абхазия, или тихая провинция где-нибудь в средней полосе. Какой-нибудь городок из числа тех, что не велики, но и не настолько малы, чтобы жители знали друг друга, и приезжие выделялись.

Новая судьба.

К примеру, учительницы, что приехала по распределению. Бумаги выправить не так и сложно, даже не обращаясь к тем людям, которые должны бы молчать, но не станут.

Ее бы, конечно, искали, но не так и старательно.

А она… она бы приобрела себе домик на краю города, разбила бы сад и жила спокойно. Только почему-то сама мысль о подобной жизни вызывала отвращение.

Дива сидела, выпрямив спину, уставившись зелеными глазищами, и будто видела Антонину насквозь. Так и тянуло поделиться, что сомнениями своими, что недостижимою мечтой о спокойном существовании.

– Со мной что-то не так, – вынуждена была признаться Антонина. Она с ранних лет, с тех самых пор, когда вынуждена была оставаться одна в темной комнатушке, где забивалась под кровать и там сидела, сжимая плюшевого медведя, стараясь не бояться, ведь мама велела не бояться, ненавидела просить. – Посмотришь?

Дива склонила голову. И повторила вопрос:

– Кто ты?

– Меньше знаешь…

Каяться Антонина не будет. И вспоминать тоже… матушка… запах духов и помада, что остается на щеке Антонины алым следом. Строгое:

– Веди себя хорошо, я скоро буду…

Масляная лампа на столе, и огонек под колпаком. Сумрак в углах комнаты. И холод, холод…

– Матушка моя была из числа тех, кому дано ходить подлунными тропами.

– Сумеречница?

– Не знаю… она почти не рассказывала, разве что о силе, которую мы получили.

Дива поднялась.

И до того легкими текучими были движения ее, что возникло преподлое желание сбежать.

…запомни, дитя, верить нельзя никому. Луна живет во всех людях, пусть они и отрицают связь с нею, но лгут все, порой сами веря в собственную ложь.

– Отец – маг. Не из последних, если это имеет значение.

– Не знаю, – пальцы дивы ощущались теплом. – Я тоже многого не знаю. У тебя здесь неправильно.

Она ткнула куда-то под лопатку, и прикосновение это причинило боль.

– На простуду похоже, только не тело болеет, а… дух? – Астра задумалась. – Я не уверена, что получится поправить… чем ты на самом деле занимаешься?

– Проводницей работаю.

– Нет, – не нужно было оборачиваться, чтобы понять: не верят. – На самом деле. Ты не так давно использовала свой дар.

Теперь Антонина ощущала тепло между лопатками. Дива положила растопыренную пятерню на спину, и от этой руки тоже исходило тепло.

– И за него зацепилось… не знаю, что это.

– Дрянь?

Будто оттуда можно вынести что-то иное. Серый перевернутый мир, но… дает особые возможности. И матушка умела ими пользоваться. Она уходила и возвращалась.

Порой не одна, но Антонине не нужно было знать, кто эти люди, больные и бледные, изможденные, часто блюющие в ее, Антонины, горшок. Впрочем, ей он принадлежал лишь на словах, она весьма быстро научилась пользоваться туалетом.

Люди же…

Приходили и уходили. Порой матушка приносила и вещи, короба и коробочки, шкатулки, содержимое которых не предназначалось для посторонних глаз, но… не будь она дитя луны, столь же любопытное, как дети солнца.

Жар проникал в тело, и холод отступал, отползал. Дышать стало легче.

– Возможно, будет неприятно, – предупредила дива. – Постарайся дышать ровно.

Постарается.

Она умеет терпеть боль.

– И еще, – голос дивы доносился будто издалека, будто не стояла она здесь, за спиной. – Тебе нужно или учиться, или быть осторожней. Тот мир опасен.

Антонина знает.

В тот первый раз – ей было лет двенадцать – когда матушка взяла Антонину с собой, она не просто испугалась. Она буквально онемела от ужаса, утратив способность дышать и двигаться.

Серая пыльная равнина.

Серое пыльное небо.

Матушка, превратившаяся вдруг в старуху, тоже серую и пыльную, почти сроднившуюся с этим миром.

Антонина закашлялась, и там, и сейчас, чувствуя, как выходит из легких муть.

– С-спасибо, – холод не пропал, но отступил.

– Не возвращайся туда больше без особой нужды, – сказала дива, вытирая руки полотенцем, что валялось на столе. И руки были чистыми, а вот полотенце съежилось, поблекло, будто разом состарившись.

Да, тот мир берет не только жизнь, но и время.

– Я… постараюсь.

И быть может, у нее получится.

– Постарайся. Иначе умрешь, – это было сказано на редкость спокойно, равнодушно даже. Антонину не пытались испугать, отнюдь, ее просто ставили в известность.

И Антонина поверила.

– Сколько… мне осталось?

– Понятия не имею, – дива вернулась в свое кресло, села, подтянув ноги к груди, обняла себя за колени. И уже иным, извиняющимся тоном, продолжила. – Я многого не знаю и не умею, и вообще слабая… так получилось.

Наверняка, у нее своя собственная история. У всех есть собственная история разной степени поганости, это Антонина уже знала. Как знала и то, что чужие истории ее большею частью не касаются, во всяком случае тогда, когда не имеют отношения к работе.

– Но я чувствую иное. И мертвое тоже. Ты питала своей силой того, кто ушел.

Питала.

И повезло, что он все-таки ушел. Относительно глубины родительских чувств Отвертки Антонина иллюзий не питала. Она вообще довольно рано с иллюзиями рассталась.

– Не ной, – матушка отвесила затрещину. – Тебе всего-то нужно пройти по тропе, взять шкатулку, которую я показывала, и вернуться. Бояться нечего. Пелена мира сотрет все заклятья…

…и Антонина шла.

Дрожала.

Ненавидела себя за то, что слишком слаба, недостойна матери, никогда ничего не боявшейся, и шла. И добралась до той комнаты, где стояла шкатулка, взяла ее и вернулась.

В шкатулке обнаружились двадцать пять рублей и простенькие серьги.

– А теперь верни все, как было, – матушка смотрела спокойно.

– Но…

– Не спорь.

…тренировка.

Теперь Антонина понимает это, как и то, что в комнате и вправду было безопасно. Ее, эту комнату, и выбрали целью именно потому, что ничего-то там не могло навредить Антонине.

Но это она знает теперь.

…может, и вправду уехать? Собраться и… плевать на перстень, который вцепился в палец, явно не желая с ним расставаться.

И на долги плевать.

Отца убили?

У нее никогда не было отца, а Отвертка… с ворами всякое случается, даже с теми почтенными, чье слово само по себе закон. Она вовсе не должна в это ввязываться.

Рисковать собой.

Чего ради?

Кого?

– Не знаю, как, но это связано с тобой, – Антонина все-таки не выпустила шаль из рук. Холод отступил, но и тепла в комнате не прибавилось. Ноябрь все-таки. Серый. Стылый.

Мерзкий.

– Что именно?

– Все… я вожу разные вещи. Для разных людей. Выполняю просьбы. Маленькие…

– Не совсем…

– Не совсем, – не позволила Антонина договорить и добавила. – Со словами следует обращаться осторожно, ведь никогда не знаешь, кто их услышит.

Дива чуть склонила голову.

– Завтра я уйду. Скорее всего. Но сегодня… – она стиснула кулак. – Сегодня пришло время раздать долги.

И тут же, преобразившись, вернув Тонечку, которая почти исчезла, жалобно попросила:

– Поможешь платье выбрать? Я прямо не знаю, какое лучше?

Она вытащила из шкафа два, которые первыми попались под руку, все равно одинаково нелепы и Антонина с удовольствием избавилась бы от обоих. Но Тонечка держала вешалки перед собой.

– Тебе и вправду это надо? – поинтересовалась дива.

– Когда маска дает трещину, удержать ее сложно. С каждой минутой сложнее, – Антонина положила платья на кровать. Пожалуй, вот то, розовое, по-девичьи милое. И к нему прическу с локончиками, надо будет дождаться, когда Калерия снимет кастрюлю со свеклой и успеть сунуться с бигудями. Или вместе с Ниночкиными в одну кастрюлю кинуть? Ниночка предпочитает тонкие косточки, с резинкою, а вот у Тонечки хорошие, толстые.

Антонина попыталась удержать правильные мысли, но те вдруг показались глупыми.

– Тот человек, просьбы которого я исполняла, недавно умер.

– Ты с ним разговаривала?

– Да. Он просил позаботиться о тебе с дочкой. Я попытаюсь, но… многого не обещаю. Я привыкла думать за себя, а уж с другими… так что извини, если не выйдет.

– Ничего.

– Держись поближе к магу, он хоть и кажется хилым, но, поверь, такие куда опаснее боевиков. И в обиду тебя не даст.

– Наверно.

– Точно, – Антонина погладила накрахмаленную юбку, мысленно отметив, что и утюг разогреть следует, и что не только ей, стало быть, на кухне опять очередь образуется. И надо бы поспешить. – Ты ему нравишься. По-настоящему.

И он ей, иначе не смутилась бы.

Дивы, оказывается, краснеют.

Странно, но эта мелочь вдруг привела Антонину в замечательное расположение духа. Надо же, дивы и краснеют…

…когда дива ушла, Антонина забралась в кресло и обняла себя, как не делала давно, понимая, что смысла в этих вот объятьях нет. Но вдруг отчаянно захотелось вернуться в детство, в ту комнатушку на безымянной улице. Улицах. Улицы менялись, матушка никогда надолго не оставалась на одном месте, повторяя, что это опасно, так что да, улицы менялись, а вот комнатушки походили одна на другую…

И почему вспомнилось вдруг?

Тот медведь с глазами-пуговицами, с засаленной шерстью, но теплый и родной, который путешествовал по миру с Антониной, а потом взял и потерялся. Кажется, как раз после ее возвращения?

Или ухода?

Не важно. Главное, медведя не стало, а с ним ушло и то детство, которое у не было. Вернуться бы… она бы точно не стала бросать свою дочь по вечерам, да и по ночам тоже… и вообще… она никогда бы не вывела ее на пыльную дорогу, заставляя идти по ней, свыкаться с уродливым окружением его.

Не стала бы учить лжи.

И лицам-маскам, среди которых легко потеряться.

Не сводила бы с людьми, не вешала бы долги, не…

Антонина сжала кулаки и только тогда поняла, что и платье смяла. Дочка? Какие нелепые фантазии… или… если уехать.

Прямо сейчас.

И вещей не брать. Просто выскочить из дома, скажем, за хлебом и… искать ее станут, конечно, но кому, как не Антонине знать, до чего легко потеряться?

Глава 20

Виктория посмотрела на себя в зеркало. Зеркало было старым, и отражение в нем получалось мутноватым. А может, просто стояло неудачно? Главное, что в отражении этом Виктория виделась себе нехорошей некрасивой женщиной. Этой женщине не шел ее темный наряд, который она так старательно подбирала. Куда подевались загадочность?

Изысканность?

Юбка в пол, блузка, обтягивающая кости, подчеркивающая, что груди у Виктории и нет-то, что ключицы торчат. Шея длинная, но без изящества. Лицо… такому не помогут ни пудра, ни румяна. Впрочем, она и в девичестве-то особой красотой не отличалась.

– Чего дуешься? – а вот Владимира была полна ожиданий. Она кружилась по комнате, как была, в фильдеперсовых чулках, которые, между прочим, Виктория вовсе не для нее доставала. И значится, сестрица вновь залезла на чужую полку, вытащив то, что понравилось.

Сколько Виктория с ней ругалась, а все равно…

– Чулки где взяла?

– Не дуйся, – Владимира приложила платье в розовые розы. – У тебя все равно две пары.

Чистая правда, но ведь это еще не значит, что брать можно!

– Хочешь, я тебе свое платье дам?

– Хочу, – неожиданно для себя согласилась Виктория, понимая, что не поможет. Не в платье дело, а в ней самой…

Может, согласиться?

Выйти замуж, уехать из квартирки этой, где и дышать-то тесно, от сестрицы с наглостью ее и радостью, от которой острее чувствуется собственное несовершенство?

– Сначала умойся, – велела Владимира. – По-другому рисоваться надо. И брови выщипаем.

– Зачем?

– Затем, что такие носить уже немодно. Ниточкою надо… а может, лучше сбрить и нарисовать? – сама Владимира брови давно носила по моде, двумя тончайшими дужками, отчего лицо ее обретало престранное выражение не то радостное, не то удивленное. – Да, сбрить быстрее…

– Я не дам брить брови.

– А в лифчик ваты.

– Чего?!

– Ваты. Для объему.

Виктория фыркнула. Вот уж глупость преглупая! А потом что? Когда… до другого дойдет, не говоря уже о том, сколько слышала она историй про эту самую вату, которая норовила выпасть в самый неподходящий момент.

– Это да, – сестрица согласилась с невысказанным сомнением. – На будущее надо бы специальные подушечки сшить, можно из старых чулок. И к лифчику приметать, тогда точно не вывалятся.

– Не хочу я ничего приметывать! Это… это обман!

– Скажешь тоже… подумаешь, самую малость если только, – второе платье было с пышною юбкой, под которую надевался пышный же подъюбник, с широким поясом и из ярко-желтой переливчатой ткани. – И вообще… а ведьмино очарование – это не обман? На Ниночку глянь…

– Я не Ниночка.

– Вот именно! А потому нечего носом крутить. И вообще, платье на тебе не сядет, если без ваты.

Ваты нужное количество не нашлось, но Владимиру эта досадная мелочь не остановила. Она, Владимира, скрутила по паре чулок, запихала их в лифчик, а после обложила ватой. Помяла, выравнивая, и сказала:

– А ничего так.

– Ничего хорошего, – Виктория сама себе удивлялась. Как вышло, что терпит она этакое непотребство? А вот платье Владимира достала розовое, того сочного насыщенного колера, который не всякая примерить решится.

– Нет!

– Не спорь, а то точно брови сбрею… и вообще, оно не розовое, а фуксиевое.

– Какое?!

– Цвета фуксии, неуч, – Владимира ловко натянула платье и застегнула. После перехватила поясом. – Я вот чего подумала… у нас можно подать заявление на курсы повышения квалификации…

– И что?

– Мне предлагали…

– Почему тебе?

– Точнее Евгений Дементьевич просил у тебя узнать, не желаешь ли ты… по-моему, ты ему нравишься.

– Глупость какая! – Виктория снова посмотрела в зеркало, и была вынуждена признать, что с прошлого раза мало что изменилось.

– Садись, – велела Владимира. – С бигудями уже поздно возиться, но если просто косу заплести… и вовсе даже не глупость… или начесом? У меня лак есть, крепкий, если начесать… хотя сначала в сахарной воде надо бы вымочить, нет, не успеем… а что? Он мужчина видный…

…не сказать, чтобы молодой, но молодого на должность заведующего первой городской библиотекой не поставят.

– Намекнул, что через пару лет на повышение собирается, и нужен кто-то на его место. А про тебя сказал, что ты серьезная, ответственная, не свиристелка какая-то, – Владимира хихикнула, очевидно, решив, что свиристелкой обозвали именно ее. – Подашь заявление, съездишь в этот Ленинград на месяц-другой… общежитие дают, я узнавала. Да и он сказал, что тоже отправится.

Евгений Дементьевич был мужчиной в высшей степени серьезным. Строгим. И Виктория, говоря по правде, несколько его побаивалась. А тут вдруг…

…вдвоем и на курсы.

Как-то звучит…

– Не вертись. Я сказала, что ты согласна.

– Когда?!

– Сегодня. И ты ведь согласна, – Владимира ловко разобрала пряди. – Сама подумай, с этими… ухажерами точно ничего не получится. Что бы им ни было нужно, это не мы с тобой. А значит, что? Значит, самим думать пора…

Слушать от сестры подобные рассуждения было по меньшей мере странно.

– И выбор небольшой. Или жить тут вдвоем до старости в надежде, что когда-нибудь дадут и нам по квартире, но вряд ли, скорее, если и дадут, то одну на двоих. Вот. Или пытаться как-то иначе… я тут присмотрела того мальчика, что за Ниночкой нашей бродит. Бестолковый, конечно, но в хороших руках перспективный.

– У него мама.

– Ай, у всех мама… – отмахнулась Владимира. – Свекрови бояться, замужем не бывать. А я хочу. И замуж, и детей. Парень в целом перспективный, а со свекровью справлюсь как-нибудь. Это Ниночка у нас гордая, а я – дело другое, я и потерпеть могу, и прогнуться, где надо… поначалу. А там… если она крутить может, то и я справлюсь. Ночная кукушка, как известно…

Лицо Владимиры вдруг утратило всякую мягкость.

– А потому лучше бы тебе уехать на пару месяцев. Пары мне хватит, если Ниночка поможет. А там… молодая семья, беременность… у него репутация отличная, у меня тоже. Выделят. Или комнату отдельную, или квартиру. И ты, коль из мечтаний выползешь своих, тоже неплохо устроишься. Дементьевич мужик строгий, это верно, но что-то подсказывает, вы с ним сойдетесь. Если постараешься. Вот так, тебе лучше волосы наверх убирать, сразу лицо таким становится… тонким.

– Спасибо, – шепотом произнесла Виктория, боясь спугнуть именно это отражение, в котором у нее вдруг появилась странная бледная изысканность. И черты лица сделались вдруг тонкими, изящными. И глаза появились, и шея… больше не гусиная.

Лебяжья.

– Не за что, – Ниночка пшикнула из бутылки. – Мы же сестры, должны помогать друг другу, верно?

И как-то… грозно это прозвучало.

Антонина встретила Алексея на лестнице и вновь поразилась тому, до чего правильно он выглядит. Не в том смысле, что хорошо, отнюдь: костюм его, шитый из плотной серой ткани, скроен был явно не по фигуре, отчего пиджак висел, а брюки казались коротковатыми. Но и сам этот костюм, и чересчур яркий, аляповатый галстук, и туфли, и галоши, надетые поверх туфель, были именно такими, какие купил бы простоватый честный парень.

Волосы он зачесал на пробор. И цветок в петлицу сунул.

Гвоздику.

Гвоздики же вручил Тонечке:

– Ты чудесно выглядишь! – сказал почти искренне и мило покраснел. Тонечка тоже покраснела, хотя и не так, как следовало бы, но в полумраке коридора это было почти не заметно. Она посторонилась, впуская гостя.

В руках Алексей держал коробку, и подумалось, что во всяком случае один торт у них будет.

И шампанское тоже.

«Советское», в темной бутылке с горлышком, обмотанным серебряной фольгой.

– Доброго дня, – он неловко пригладил волосы. И выглядел таким смущенным, будто не соседям его представляли, но по меньшей мере родственникам.

Еще немного и Тонечка поверит, что ошиблась.

Антонина фыркнула. Она-то, в отличие от Тонечки, давно не была наивной. И цепкий взгляд, который единственный выбивался из образа, приметила. И поняла, что ничего-то от этого взгляда не укрылось. Ни Ниночка в ее пышном платье с вырезом, ни Калерия, что выглядела строго и деловито, и платье на ней сидело мундиром, ни Ингвар, чьи ноздри дрогнули, знакомясь с запахом нового человека.

– Доброго, – Ниночка протянула руку. – Заходите… рады познакомиться…

Она преглупо хихикнула и локончик на палец наматывать принялась, только вот… не поверил. И Антонина тоже. Может, ведьма из Ниночки и получится, а вот актрисой ей точно не быть.

Пускай.

…Виктория встретила Илью на пороге. Она ни за что не призналась бы, до чего желала и одновременно боялась этой вот встречи. Желала, потому как не шли из головы сестрины слова, и хотелось доказать, что все-то не так, что все-то они ошиблись, и нужна Илье она сама, Виктория.

И намерения у него серьезные.

И…

– А я вот заблудился, – едва ли не пожаловался Чуднов, появившись. Он пришел в новом костюме, правда, по обыкновению мятом, – нарочно он их мнет, что ли? – зато пуговицы были целы. Костюм темно-зеленый, а рубашка вот яркая, желтая, в мелкий горох.

– Бывает, – Виктория улыбнулась и застыла, ожидая… чего?

Того ли, что восхитится новым ее обличьем?

Платье село не так, чтобы идеально, пришлось подшивать в талии, но получилось вроде бы незаметно.

– А я вот… принес, – ей протянули мятую газетку, в которой спрятался пяток гвоздик. Цветы выглядели печально, одна, кажется, поломалась, и в этом Виктории почудилась недобрая примета.

…а про платье ничего не сказал.

И про волосы.

И вообще глянул и… потерял интерес? Вот в квартире головой вертит, разглядывает, Ниночке заулыбался, как старой знакомой, кивнул Калерии…

…а Евгений Дементьевич и вправду мужчина серьезный.

Конечно, Владимира преувеличивает, не может быть такого, чтобы подобный мужчина обратил внимание на Викторию. Может, конечно, как на коллегу. Она ведь и вправду старается, работает, вот и заметили… и если получится в заведующие выйти, то само по себе неплохо.

– А это Петенька, – раздался звонкий голос Владимиры, втащившей своего знакомого, которого она держала под руку крепко, словно опасаясь, что тот может вырваться. Хотя… Виктория не удивилась бы. – Эвелины еще нет?

– Нет пока…

– И Сережка опаздывает, – заметила Ниночка, разглядывая очередного гостя. – Я уж и волноваться стала…

…не то чтобы Ниночка и вправду волновалась. Не по поводу Путятина, конечно, который в последние дни отстранился, окончательно потеряв к Ниночке интерес. Он и не скрывал, что нужна ему не она, но дива, о которой выспрашивал подробно и жадно.

И требовал познакомить.

Именно, что требовал.

Мол, Ниночка ему должна… нашел дуру. Если Путятин и платил, то по собственному почину, позировала-то Ниночка честно, и не важно, хотел он там чего писать или передумал, ей-то какое дело?

А дива…

Диве он не понравится. Ниночка это шкурой чувствовала. И магу тоже не понравится. И остальным… она исподволь разглядывала мужчин, которые собрались на общей кухне.

Кухню пришлось отмывать.

Ящики и вовсе порывались занавесить кружевными салфетками, но после передумали, решив, что не так уж они и страшны, чтобы прятать. Да и сама кухня обыкновенная, небось, таких в коммуналке множество. Столы вот сдвинули.

Накрыли скатертями, поверх которых салфетки все-таки легли, то ли для красоты, то ли чтобы девать их куда-нибудь. А уж на салфетки стала посуда. Правда, Эвелинка еще когда заявила, что всяким посторонним подозрительным типам бабкин фарфор не доверит. Что у нее этого фарфора не так много и осталось, чтобы рисковать.

Еще разобьют по пьяни.

Нет уж, если выставлять на стол, то сервиз обыкновенный. И выставила. И главное, именно такой, о котором Ниночка сама мечтала: с розами и двойной золотой каемкой по краю тарелок. А когда Ниночка спросила, где достала этакую красоту, лишь пожала плечами.

Мол, не помнит.

Есть и все.

И Калерия сервиз вынесла, ведь одного, ясное дело, не хватит. Но у нее попроще, без позолоты и с маками вместо роз, хотя тоже симпатичный.

Ниночка подавила вздох.

Не оценят ведь. На тарелки и не смотрят, разглядывая друг друга. И видится в чужих глазах, что недоумение, что ревность непонятная. Неужто про других не знали? Стало смешно. Подумалось, что и Путятин удивится. Небось, рассчитывал быть единственным гостем, чтобы в центре внимания…

Она посмотрела на часики, купленные с Путятинских денег. Нет, большую-то часть Ниночка припрятала: когда ей еще позволят практику открыть? А в аптеке платили куда меньше, чем в буфете, да… но перед часиками не устояла.

И стоили они всего пятерочку.

Пять рублей, если подумать, это ерунда…

– Я выйду, – сказала она, пусть никто и не спрашивал.

Эвелина задерживалась.

Дива спряталась в собственной комнатушке, что было странно, потому как в последние дни она предпочитала сидеть в закутке мага, но тут вдруг… поссорились, что ли?

Или за детей боится?

Детям за взрослым столом делать совершенно нечего, но что-то Ниночке подсказывало, что не усидят. Эта, которая вторая, невесть откуда взявшаяся, тиха, а вот Розочку разорвет от любопытства. И запирать ее бесполезно.

На лестнице было прохладно.

И вот где его бесы носят-то?

Но вот внизу хлопнула дверь…

– Нинок! Ты тут? А я вот… к вам!

Пьяный.

То есть, не сказать, чтобы совсем, так, слегка, и в прежнее время Ниночка на эту вот малость вовсе внимания не обратила бы. Случается с людьми и такое. Праздник ведь. Но сейчас Ниночка испытала преогромное желание устроить сцену.

И потребовать, чтобы Путятин убирался.

Пьяный…

И с цветами.

С огромным букетом роз, завернутым в два слоя папиросной бумаги. Букет он нес, правда, одной рукой, опустивши, так, что розы мало что земли не касались. В другой руке держал пакет и коробку характерного вида:

– Тортик! – возвестил Путятин громко. – И цветы для прекрасных дам…

– Пил? – мрачно поинтересовалась Ниночка.

– Самую малость. Вот стокулечко! – он попытался было показать, сколько, но едва не выронил торт. И цветы. И то, и другое Ниночка отобрала от греха подальше. Цветов было жаль, а торт он принес не лишь бы какой, но «Киевский»[1]. Где только достал? И как доставил?! – Ты же не сердишься, душа моя?

Он попытался поцеловать Ниночку в щеку, но ей удалось уклониться.

Не хватало еще…

Но торт… торт стоит проверить. На всякий случай.

Боги, откуда в ней этакая подозрительность?

– Идем, – велела она строго, и пьяноватого Путятина под руку подхватила. – Все уже ждут…

– Все?

– Все.

– И дива?

– Она особенно.

– Ты ей не говорила, что у меня к ней предложение?

– Сам скажешь, – мрачно ответила Ниночка и подумала, что если он и диве предложит голышом позировать, то сломанным носом не отделается. И пускай… его нос, пусть сам о нем и заботится.

– Скажу… обязательно… Боги, сколько прелестниц! Ниночка, душа моя, ты не предупреждала, что у тебя такие… дамы… позвольте поцеловать вашу ручку. Ниночка, где цветы!

Переступив порог квартиры, Путятин преобразился. И шаг его сделался уверенным, и заплетающийся язык перестал заплетаться, и появился блеск в глазах, да и вовсе Ниночке вдруг подумалось, что мужчина-то видный. И собой хорош.

И…

Откуда эти странные мысли? Она сунула торт Калерии, тихо сказав:

– Далеко не убирай, надо глянуть, что с ним…

– Ингвар? – та поняла сразу и торт протянула супругу, который склонился над крышкою и сделал глубокий вдох. Правда, тотчас поморщился.

– Ванилью воняет. Крепко.

– Я сама посмотрю… может, на балкон пока вынесем? – Ниночка искоса смотрела, как Путятин целует ручки сестрам Красновским, как здоровается с их ухажерами, как приобнимает Тонечку, склоняется, говорит ей что-то на ухо, отчего Тонечка заливается румянцем, а ее парень хмурится, но как-то… понарошку, что ли? – Точно, на балкон. Там прохладно, пару часов постоит… я сама выйду.

Балкон при квартире имелся, вот только выход на него начинался с той, с другой стороны квартиры. Дверь на балкон большею частью держали запертой, потому делать там было совершенно нечего. То есть, стояли там шкафы, в шкафах лежали какие-то слишком нужные, чтобы выбросить, вещи, которым в квартире места не нашлось. Но вот выглядывать туда лишний раз жильцы опасались, поскольку гляделся балкон весьма хрупким, а возраст имел почтенный.

Ниночка достала ключ из тайничка. Некогда у всех собственные имелись, но ключи обладали удивительной способностью исчезать в самое для того неподходящее время. Вот и решено было хранит ключ в жестянке из-под ваксы, а жестянку – на полочке.

На балконе было прохладно.

Где-то недалеко ворковали голуби, и Ниночка поежилась. Огляделась. Боги, эти завалы давно следовало бы разобрать. Какие-то доски, пара кирпичей, поставленных сразу за порогом. Она едва не споткнулась…

– Я тут подумала, – Калерия приоткрыла дверь аккуратно, – что тортам и вправду на столе пока рановато…

Она держала в руках две коробки.

И Ниночка согласилась, что идея здравая. Если уж возиться с проверкой, то над всеми.

– Ингвар сказал, что слишком сладко… – Калерия выглядела виноватой. – Я тебе шаль принесу.

– Спасибо, – Ниночка осторожно переступила через пару банных веников, поставленных, верно, на время, но тут и забытых. Веники почти растеряли листья, а те, что остались, были какого-то бурого неприятного цвета. – Я посмотрю.

Шаль ей и вправду принесли, за что Ниночка была благодарна: ведьмы, что бы там ни говорили, тоже болеют.

С «Киевским» она разобралась быстро. Сонное зелье… вот ведь… и главное, не простое, которое в аптеке купить можно, если уж со сном проблема имеется, нет, нынешнее из дурман-корня варили, щедро разбавив мертвою водой и еще чем-то, столь же поганым. Одной крупинки хватит, чтобы человек провалился в сон, а вот выйдет ли из этого сна вернуться…

Ниночка покачала головой.

Надо будет мага предупредить. Похоже, что Путятину дива не просто нужна, жизненно необходима, если он не боится после себя мертвецов оставить.

«Сказка» тоже удивила, правда, не сонным зельем.

– Что за…

Легкий флер «Очарования» вплетался в орехово-шоколадные тона бисквита. Ниночка вздохнула. И кого тут очаровывать собрались? А ведь зелье тоже непростое, и не в силу редкости ингредиентов, отнюдь, но требующее времени и точности.

Она покачала головой и пробормотала:

– Этак мы вовсе без сладкого останемся. А я говорила, надо самим было купить.

Третий торт к огромному Ниночкиному удивлению оказался обыкновенным. Та же «Сказка», пусть слегка помятая, со стершимся кремом, зато без сомнительных добавок.

Ниночка повернула ее одной стороной.

И другой.

И решившись, сняла кремовый цветок, сунула в рот и зажмурилась. Сила силой, но некоторые зелья имеют препоганое свойство прятаться. Правда, не на сей раз. Масляный крем оказался именно масляным кремом.

– Хоть что-то, – сказала Ниночка самой себе. И подумала, что этак она вовсе дурную привычку обретет. Этот торт она отставила и вернулась к двум другим. Подняла «Киевский», покрутила… и уронила.

– Какой кошмар, – сказала Ниночка, пнув коробку ногой. – Какая я, однако, неловкая…

Она отряхнула руки.

А может… пожалуй, если что, устроит сцену ревности, благо, Путятин поводов для нее дает изрядно. И тогда оба торта разобьет, а третий…

– И что ты здесь делаешь? – этот ледяной женский голос Ниночка не сразу узнала. А узнав, поразилась. Неужто их Тонечка, глупенькая правильная Тонечка, способна говорить вот так?

– Так… заказ пришел, – ответили ей.

Этот голос показался знакомым, но… смутно. Видать кто-то из гостей. Ниночка поморщилась. И вот что ей делать? Дать знать о своем присутствии? Или послушать?

Послушать хотелось, но вот на балконе было прохладно, и шаль Калерии не слишком спасала.

– На кого?

Что-то щелкнуло, громко так…

– На бумаги! Подвал местный поднять просили. При библиотечке который. Мамой клянусь, только его! Я не знал, что…

– А второй?

– Не знаю. Не из наших. Я сперва к этой думал подкатить, но она как глянула, сразу понял, что ловить нечего. Я баб чую…

– И чаруешь.

– Не без того, – теперь в мужском голосе появились нотки довольные. – Но тут чего-то не так… вроде слушать слушает, но и все… будто в стенку стучусь. Теперь и вовсе интерес потеряла. А мне страсть до чего в подвал их надо!

– Зачем.

– Так это… того…

– Зачем?

По Ниночкиной спине побежали мурашки, а холод перестал казаться таким уж холодным. Ниночка прижалась к старому шкафу, надеясь, что все-таки ее не заметят.

– Так… заказ же… коробочка одна нужна, а в ней документики… человечек важный, платить готов… что за документики? Вроде свидетельство о рождении, о браке… что-то там еще… небось, в начальники выбивается, вот и хвосты подчистить норовит, если происхождения не пролетарского.

– То есть, дива тебе не интересна? – уточнила Антонина.

– Дива? На кой ляд мне дива? Мне только дивы и не хватает, – этот голос звучал на редкость жалко, вот только жалости у Ниночки не было, одно лишь раздражение. – Мне бы с одною сладить… думал, скоренько… влюбится, я попрошусь вниз, типа работу научную делать. А там уже и документики приберу… мне бросили маячок, как найти. Но не вышло… может, того… платить хорошо обещались. Я бы поделился, когда б кто поспособствовал. Я ж не гордый, я понимаю…

– Вон пошел, – сухо ответила Антонина.

И человек ушел.

А дверь открылась.

– Выходи, – Антонина смотрела в темноту, но Ниночке все одно было… неуютно. Пожалуй. Но притворяться, что ее здесь нет и что ничего-то она не слышала, Ниночка не стала.

Не дура.

– Замерзла просто жуть, – сказала она честно.

– Извини.

Сказано это было сухо, без тени раскаяния, впрочем, откуда ему было взяться?

– Ведьм зря считают болтливыми, – на всякий случай уточнила Ниночка.

Антонина смотрела.

Стояла и смотрела. Глазища темные и жутью веет, что от них, что от самой Антонины. Прямо-таки и хочется на балкон вернуться. Но Антонина дверь закрыла. Кивнула.

– Завтра меня здесь не будет.

– Хорошо… то есть… удачи, что бы там ни было, – это Ниночка сказала вполне искренне. – И торты… не все есть можно. Один я уронила. Нечаянно… второй…

– Ворона украдет.

– Весь?

– Вороны нынче сильные пошли, – пожала плечами Антонина. – Идем… а то все представление пропустишь.

[1] На самом деле торт «Киевский» в массовое производство вышел несколько позже. Но достать его было действительно непросто, поскольку изготавливали торт в Киеве. А потому подобный торт – это не только показатель состоятельности, ибо и он изначально был недешев, но и статуса, позволяющего оплатить доставку.

Глава 21

Святослав закрыл глаза и прижался затылком к стене. Не то чтобы это как-то помогало, поза была, честно говоря, не самой удобной, но на этом неудобстве можно было сосредоточиться.

Зацепиться.

Все-таки следовало признать, что после болезни дар вернулся, но… теперь Святослав знал, как легко потеряться в себе. И это пугало.

– Сидишь, да? – поинтересовалась Розочка, устраиваясь рядом.

– Сижу.

– Пойдешь?

– Пойду.

– И мама?

– И она.

– Она не хочет.

– Я знаю.

– И ты не хочешь, – это не было вопросом. Розочка озвучивала вещь очевиднейшую.

– И я не хочу, – согласился Святослав.

– Тогда зачем?

– Потому что надо.

– Странные вы, – Розочка сидела на краю кровати и болтала ногами, отчего кровать подрагивала и поскрипывала, и вновь же эти скрипы мешали сосредоточиться.

А надо бы.

Гости здесь, рядом, и Святослав вполне способен дотянуться до каждого. Нет, многого он на расстоянии не сделает, но хотя бы прощупать слегка смог бы.

Убедиться, что прав.

Или что не прав.

А он сидит и чего-то ждет. С Розочкою, которой следовало бы быть не здесь, разговоры разговаривает. И Машка здесь же.

Она молчит, но присутствие ее ощущается, все то же беспокойство, страхи, количество которых за прошедшие дни нисколько не уменьшилось. Да и что он хотел? Времени прошло всего-ничего. Главное, что блоки Святославовы держались, да и сама Машка не проецировала собственные страхи вовне.

– Мы не странные, мы взрослые, – ответил он во поддержание беседы.

– Это то же самое, – Розочка отмахнулась. – Правда, Машка?

Машка кивнула.

И вздохнула.

Потрогала кружевной колючий край платья. И зажмурилась, пытаясь справиться с робким своим счастьем. Это незнакомое ей чувство пугало девочку, а Святослав понятия не имел, что делать с этим страхом.

И с остальными тоже.

Он ведь в детях не разбирается совершенно.

Он все-таки открыл глаза, убеждаясь, что не обманулся. Розочка рядом, Машка на стуле. Обе в одинаковых клетчатых платьицах с пышною юбкой и красными пуговичками. Пуговички начинались под округлым воротничком и спускались до самого края подола. Красными были и вишенки, вышитые на карманчиках, и бантики, к этим вишенкам прикрепленные. Они вовсе походили друг на друга. Бледные, полупрозрачные, с синеватою кожей, с огромными глазами, с головами крупными, на которых пробивался пух отрастающих волос. Только у Розочки уши еще оттопыривались, несуразно огромные, заостренные.

И клыки были видны, когда улыбалась.

– Вы к ним не лезьте, ясно? – велел Святослав. – Сидите у себя. То есть, у меня. Что бы ни случилось, сидите. Ясно?

Розочка кивнула. И Машка с нею. И захотелось плюнуть на все договоренности, забрать детей и убраться, предоставив почетное право воевать с нежитью другим, тем, кому эта самая нежить вдруг показалась особо ценным призом.

– Ты не нервничай, – Розочка почесала кончик уха. – Мама говорит, что много нервничать вредно для здоровья. А у тебя его и так нету.

– Тогда не буду. Что тебе принести?

– Ничего, – Розочка указала на стол, на котором уместилось с полдюжины тарелок. – Нам тетя Лера всего принесла. И тоже сказала, чтоб не лезли. И дядя Ингвар… только…

Она вдруг посерьезнела, а зелень глаз стала нестерпимо яркой, почти как та, в несуществующем болоте.

– Сами вы не справитесь.

– Справимся, – у него получилось сказать это ровно и уверенно. – Конечно, справимся.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

И услышав:

– Все равно они странные. Правда, Машка?

О чем могут говорить чужие люди, собравшиеся за одним столом? И недолгое молчание было нарушено нарочито-радостным восклицанием:

– За милых дам! – и вальяжный мужчина, одетый с той вольностью, которую может позволить себе далеко не всякий, поднимается со стула.

В руке он держит рюмку на высокой ножке. Мужчина слегка покачивается, он хочет казаться пьяным, но Святослава не так просто обмануть. Он слышит эхо его разума, пусть и укрытого за щитом амулета.

Знал?

Готовился?

Или просто на всякий случай захватил? В силу привычки?

– Да, да, – следом поднимается светловолосый парень в нелепом костюме. Он одергивает пиджак и старательно улыбается, но взгляд его холоден, а Святослав с трудом сдерживает улыбку.

Снова щит?

Амулеты подобного толка – редкость, а тут, считай, на каждом втором.

– Хотелось бы сказать, что я очень рад… да, очень рад… – парень провел ладонью по волосам, играя в смущение. Посмотрел на Антонину. – Что у меня получилось познакомиться с людьми… столь… интересными. Тонечка много о вас рассказывала.

Двое других закивали.

И обменялись ревнивыми взглядами.

Игра.

Странная пьеса, частью которой стал Святослав, как и дива, которая казалась безразличною и отрешенной. А еще невероятно хрупкой. И в платье ли дело, в том, что впервые село по фигуре, отчего отвести взгляд от этой самой фигуры оказалось задачей почти невозможной.

На диву смотрел не только он.

– Тогда выпьем! – возвестил Путятин, опрокидывая рюмку. И головой затряс, и заулыбался еще шире. – Ах, хорошо пошла… а стол-то, стол… сразу видно, хозяюшки. Ниночка, душа моя…

Ниночка фыркнула.

Стол и вправду был хорош.

Заливной язык и красные горы селедки под шубой, увенчанные майонезными цветами. Тонкие узоры из нарезанных колбас.

Фаршированные яйца.

Салат оливье в хрустальных лодочках.

Рулеты.

Пироги.

И что-то еще, вовсе уж непонятное. Запахи мешались, и оборотень вздыхал, морщился, глядя на супругу, которая тоже казалась задумчивой.

– А был в мое время один случай… – Путятин говорил громко. – В самых верхах… попросили меня написать портрет одной дамы, непременно в костюме. Восхотелось ей, стало быть, образ примерить…

– …и вот еще я ему говорю, что, значит, не следует опираться в работе на одну лишь теорию переменчивости поля, поскольку и сама она представляется в высшей степени сомнительной.

Чуднов ел аккуратно, разрезая колбасу ли, мясные ли рулеты или даже бутерброды на одинаково ровные кусочки, которые один за другим отправлял в рот и тщательно пережевывал. При этом на лице его оставалось выражение то ли задумчивое, то ли безразличное. И Святослав готов был поклясться, что весь этот процесс – лишь дело привычки, а на самом деле ему глубоко безразлично и содержимое тарелки, и все, что на столе стоит, и все, кто за этим столом сидят.

Он вытирал руки.

И губы.

И продолжал говорить, оживляясь лишь тогда, когда разговор касался странных, одному ему понятных тем. И было очевидно, что именно этот человек таков, каким и выглядит. Он не играет.

Он… смотрит на диву с интересом, не с мужским, но с сугубо научным интересом, от которого Астра хмурится.

– …и в современном мире важно, чтобы наука тоже шла современным путем! Нам нужно не просто совершенствовать наследие былых эпох, но совершать новые открытия…

– Асверы уже совершили, – не выдержал Ингвар и головой тряхнул. А в темных волосах его мелькнули острые иглы.

Он еще не сменил обличье, но уже находится на грани того.

И потому говорит сквозь зубы, рта не размыкая, не желая показывать, что преображение началось, что клыки уже подросли, а сами челюсти слегка изменили форму. Калерия, ощутив неладное, поглаживает мужа, и тот успокаивается.

– Да, конечно, выбранный ими путь аморален, – спокойно соглашается Чуднов, разрезая кусочек вареного языка. – Но в то же время нельзя отрицать, что благодаря их решительности наука совершила прорыв! И теперь мы знаем куда больше, чем до войны.

Руки Святослава сами сжимаются, а дышать становится тяжело.

Прорыв, стало быть…

Его накрывает желание перегнуться через стол, подцепить галстук и затянуть потуже, а потом заглянуть в глаза, где он наверняка увидит недоумение, и позволить увидеть все то, что видел Святослав.

На кулак ложится легкая ладошка.

– Он не поймет, – шепотом произносит Астра. И слышит ее только Свят. А гнев уходит, тает, что лед под весенним солнцем.

Ком в груди разжимается.

– С людьми такое бывает, даже с умными, – она склоняет голову. И Святославу хочется сказать, что эта прическа, из многих косичек, выглядящая невероятно сложной, столь же невероятно хороша. И вся-то она, льдистая, инаковая, тоже хороша.

От этого становится страшно.

Все те люди, что собрались сегодня в доме, просто не могут не увидеть этой вот красоты. И уж точно не останутся к ней равнодушными.

Вон, вздыхает живописец, наполняя рюмку водкой. Пьет без тостов, но не пьянеет.

Амулет?

Амулетов на нем с дюжину, и далеко не все Святослав способен определить.

– Да, это путь великих жертв, но и путь побед…

– Думай, о чем говоришь, – обрывает Алексей, и взгляд его делается тяжел. Настолько тяжелым может быть взгляд только у человека, который тоже… знает?

Видел?

И получается, что не так уж молод веселый парень. И не так уж весел. Антонина же разглядывает его с интересом, и по ее лицу сложно понять, о чем она думает. Но и в ее глазах видится эхо понимания.

– Так… я ведь не говорю, что нужно делать, как они! – теперь в голосе Чуднова слышалась обида. – Можно ведь иначе! Компромиссные варианты…

– Это какие? – глаза Ингвара пожелтели, и опасная эта желтизна предупреждала, что не стоит продолжать разговор.

Но разве что-то может остановить человека, уверенного, что он совершенно точно знает, как сделать мир лучше.

– Для начала мы должны понять, чем обладаем! Сила, дар – это то, что дано личности, но должно служить обществу.

– Так служит же, – подал голос Михаил, который до того момента сидел тихо, больше внимания уделяя жареной курице, чем беседе.

– Не так! Не в полную силу! Представьте себе, что страна обладает воистину удивительным ресурсом, который не используется! Что мы имеем? Ковен ведьм и аптеки? И что в этих аптеках? Мази, притирания? Настои? Для чего? Чтобы волосы стали гуще? Кожа ровнее?

– Что плохого в том, чтобы кожа стала ровнее? – Ниночка провела пальчиками по щекам.

– Ничего, дорогая, но тебе это без надобности. Твоя кожа и без того исключительно ровна… везде, – живописец не упустил возможности приложиться к Ниночкиной руке. – Но вы не правы. Женская красота – это важно… очень важно, как для индивидуума, так и для общества!

– Общество должно думать не о внешней красоте, но о развитии! Государство должно составить всеобщий план усиления магического потенциала. Взять тех же ведьм. Следует не просто изучить их силу, потенциал, но и составить карты, исследовать передачу этой силы по наследству с тем, чтобы выработать правильную стратегию.

– Это какую? – Ниночка уставилась на Чуднова, но тот остался равнодушен к ведьминым омутам глаз.

– Если подобрать каждой ведьме правильного партнера, то каждое последующее поколение будет сильнее предыдущего.

– А если ведьма не захочет рожать от этого… правильного партнера? – тихо поинтересовалась Астра.

И заработала возмущенный взгляд.

– Личные симпатии не должны мешать государственной необходимости!

Ниночка фыркнула.

– Конечно, отдельные несознательные граждане будут уклоняться от своего долга, но с этим можно и нужно будет бороться! – он ударил вилкой по столу, и кусок мяса плюхнулся в тарелку. – И дело не только в ведьмах. Все остальные… двуипостасные, морочники, маги…

– Дивы, – подсказала Астра.

И теперь уже Святослав осторожно накрыл ее руку своей. Пальцы показались холодными, а дива обернулась. И… в зеленых глазах ее виделись всполохи ярости.

– Дивы, – а Чуднов ничего не заметил. – Особенно дивы! Государство не может позволить им исчезнуть! Оно должно вплотную заняться проблемой воспроизводства популяции! И обязать каждого дива родить как минимум троих детей. А лучше четверых или пятерых…

– Почему не семерых?

– К сожалению, о дивах пока мало данных, но история явственно показывает, что их потенциал к воспроизводству столь же удручающе низок, что и у драконов, – ответил Чуднов. – А потому встает вопрос, какое количество детей может быть рождено без ущерба. Вообще это касается женщин, у мужчин подобной проблемы быть не должно. Мужчинам можно временно разрешить многоженство или даже просто поддерживающие связи. А детей будет воспитывать государство.

Астра прикрыла глаза.

– Он и вправду дурак, – тихо произнес Святослав, на самое ухо, и захотелось вдруг коснуться этого уха губами. – Ученый дурак…

– Не он один.

– Не он, – ему захотелось увести диву прочь, но та лишь покачала головой. И Святослав добавил. – На самом деле дураков немного, просто… они заметнее.

Кажется, услышала его не только дива.

Кажется, кто-то покраснел, а кто-то хохотнул. И над столом раздался голос:

– А давайте выпьем! За науку! Чтоб шла на пользу обществу…

Тост поддержали.

– А вы почему не пьете? – осведомился Алексей, который тоже рюмку лишь поднимал, подносил к губам, а после возвращал на стол.

– Мне еще нельзя. Болел. А вы?

Чуялось в нем, сидящем рядом, что-то до боли знакомое. И в форме щитов. Хотя здесь вариантов немного, классические схемы не менялись с царских времен, после только совершенствовались.

И все-таки…

Разведка?

Внешняя? Внутренняя? И друг он или наоборот? Как понять?

– Да… я вот тоже… как-то не привык. Не люблю это дело, – Алексей пожал плечами и пояснил уже для всех. – Батя крепко закладывал, сперва еще вроде как человек, а потом уж совсем зверье зверьем… насмерть замерз в сорок первом. На фронт его не взяли, он и радовался, да… ну так я себе слово дал, что таким никогда не стану.

И сдержал.

Он привык держать себя. И дар свой прятать надежно, до того надежно, что и сейчас Святослав, пробравшись за первый полог щита, за которым обнаружился и второй, не способен был уловить сути этого дара. Алексей чуть склонил голову.

Внимание не осталось незамеченным?

– И все-таки… – Чуднов не собирался замолкать. Выпил он немного, но, видно, человеку непривычному и этой малости хватило, чтобы повело.

Он, к слову, был без амулета.

– Это ведь совершенно нерационально! Если оставить, как оно есть, то скоро мы окажемся где?

– Где?

– Позади империалистического мира, который не гнушается самыми подлыми методами! В то время как еще товарищ Ленин завещал, что общественное важнее индивидуальных интересов! Что?

Владимира ткнула кавалера локтем, но тот, кажется, так ничего и не понял.

– Существующие запреты ограничивают развитие науки! Они вредят! И те, кто поддерживает их, тоже вредят! – его голос сорвался, и Чуднов закашлялся.

– Может, – произнес вальяжно Путятин. – Нам еще и лагеря построить? Навроде асверских…

И столовый нож в руках его крутанулся, этак, весьма характерно.

– Лагеря в той их форме, которую практиковали асверы, конечно, будут излишеством, – откашлявшись, продолжил Чуднов. – Но почему бы не построить спецпоселения?

Губы Астры дернулись.

Приподнялась верхняя. И клыки… зачем дивам клыки?

– Не в том смысле, простите, – кажется, и до Чуднова дошло, что говорит он вовсе не то, что следует. – Специальные города, где будут все удобства. Только представьте, там вы сможете жить, никого и ничего не опасаясь, бок о бок с подобными вам. У вас будут свои детские сады и свои школы…

– И лаборатория рядом, – не удержалась дива.

– Конечно! И не просто лаборатория, а научно-исследовательский центр, база для дальнейшего развития…

– Заткнись уже, – попросила Ниночка, и пусть была она не слишком вежлива, но на сей раз ее поддержали. – Ис-с-следователь…

– Обывателю сложно понять, – исследователь явно обиделся. – Что наука требует жертв! Что без жертв не бывает свершений…

Он опрокинул рюмку и затряс головой, скривился.

– Боже… самогон?

– Обижаете…

– И все-таки… – Чуднов набычился.

Но хлопнула входная дверь, и раздался веселый голос Эвелины:

– Вечер добрый. Прошу прощения за опоздание…

Глава 22

Астре было душно.

Нет, не от жары и не из-за закрытых форточек, тем паче, что из тех сквозило. Из-за людей. Именно из-за этих вот людей, что собрались за столом ради какого-то странного праздника.

Революция.

Мама этот праздник не любила. Нет, праздновала, потому что не стоило выделяться. Но не любила.

– Мы и так слишком иные, – как-то сказала она, прикалывая на белый фартук Астры красную звезду. Звезду Астре дали в школе, куда она и явилась только для того, чтобы звезду получить.

Нет, сперва было торжественное собрание.

Клятва.

И мама, которая увела Астру сразу после, сказав:

– Приличия соблюдены, и больше здесь делать нечего.

Приличия она соблюдала и на праздник, принаряжаясь, принимая красные гвоздики и красные же шары, оставаясь после на недолгие посиделки коллектива…

…чувствовала ли она себя столь же чужой, далекой от прочих, как Астра?

Еще взгляды эти.

Любопытные.

Оценивающие…

Только и успокаивает, что маг рядом. Держит ее за руку, как ребенка, и Астра ему благодарна за это. Она терпит.

И ждет.

Чего?

Сама не знает. Чего-то, что всенепременно произойдет, но… когда?

Первым поднялся Путятин, попросив разрешения закурить, и был отправлен на лестничную клетку. За ним потянулся Матвей Илларионович, который за столом сидел тихо, будто смущался.

Заиграла музыка. Эвелина вынесла старенький граммофон, и скрипящий надсаженный голос запел о любви.

– Позволите? – Алексей протянул руку, приглашая Антонину на танец. И та согласилась.

– А ты… не хочешь? – тихо спросил маг.

– Я не умею, – призналась Астра.

– Могу научить.

– Не здесь.

На нее будут смотреть, Астра это точно знала, а она не хотела, она устала от взглядов.

– Я… посмотрю, как там девочки.

Хороший предлог, чтобы сбежать. Не совсем, ненадолго, она вернется, потому что нельзя оставлять его одного. Он, конечно, маг и даже разума, и опытный, но все равно не справится.

Слишком ослабел.

К девочкам она и вправду заглянула, скорее для того, чтобы убедиться, что обе на месте. Нет, она чувствовала их, но… ей хотелось увидеть все самой.

Сидели.

Играли.

Строили из кубиков дом.

– Откуда кубики? – поинтересовалась Астра, потому что недавно этих вот кубиков еще не было.

– Ингвар принес, – Розочка ставила один на другой. – Сказал, что если что, чтобы кидали… в стену или еще куда. Ну и играть тоже можно.

Астра взяла кубик в руку.

Это, конечно, вопрос, можно ли играть боевыми артефактами третьего уровня, но кидать ими в кого-нибудь и вправду удобно.

– Хотите чего-нибудь?

Розочка с Машкой покачали головами. А Астра с удивлением отметила, насколько они стали похожи, куда больше, чем раньше. И эта вот Машкина хрупкость сделалась совсем уж нечеловеческой, а глаза…

– Так надо, – тихо ответила Машка. – Он придет.

– Кто?

– Тот, кто придет, – Машка закрыла глаза и прислушалась. – Он уже близко.

– Тогда надо уходить, – паника затопила Астру.

Попыталась.

И схлынула, оставив после себя удивительное спокойствие.

– Нельзя, мама, – Розочка спокойно поставила кубик на кубик. – Он не позволит… да и увидишь, все будет хорошо. Правда, Машка?

Та кивнула.

– Ты… видишь?

– Немного. Когда здесь не мешают, – Машка ткнула пальцем в висок. – Раньше путалось. Все. И страшно было.

– А теперь?

– Теперь не так. Дядя Свят запер страх. И шум. Теперь можно разобраться, – она сидела на полу, перебирая разноцветные лоскутки, и выглядела целиком сосредоточившейся на нехитром этом занятии. – Бабушка… тоже… раньше. Видела. Только боялась. Всегда. Назад видеть проще. Впереди путается, но тоже можно. Бабушка боялась.

– Чего?

– Что узнают.

– И что случится?

Машка пожала плечиками.

– Придут. Заберут. Она и маму поэтому ругала, чтобы не забрали… и меня… она не плохая, только… не все умеют не бояться. Я тоже не умею. Сама.

– А если со мной, то умеет, – Розочка дотянулась и погладила Машку по руке. Потом же посмотрела на Астру и сказала: – Ты иди уже…

Наверное, взрослому человеку или не человеку, не стоит слушать детей. Что дети вообще понимают в жизни? И Астра должна была бы настоять на своем.

Забрать детей.

Уехать.

Потребовать защиты, не важно от кого, главное, чтобы надежной, но… она просто кивнула и сказала:

– Если вдруг что-то нужно, зови, хорошо?

– Ты услышишь, – пообещала Розочка.

А в коридоре Астру уже поджидали, хорошо, что не у самых дверей, должно быть, опасались, что, заметив этакую настойчивость, она в комнате спрячется.

И желание было, но…

– Доброго дня вам, – сказал Ниночкин кавалер, кланяясь, и руку протянул, Астра же свои за спину убрала. Не хватало еще, чтобы их всякие тут трогали. Огляделась. Коридор был пуст. – Не волнуйтесь, я хочу только побеседовать…

Художник стоял, перегородив собою путь, и покачивался. Но пьяным он не был. Пьяные люди ощущаются иначе, чем трезвые, поэтому Астра знала совершенно точно: Путятин пьяным не был.

– Дива… впервые вижу диву так близко, – он выдохнул смесь странных запахов – табака и спиртного, и женских духов, и еще чего-то донельзя тошнотворного. – Я много слышал, но чтобы видеть… в Москве не осталось никого из дивного народа. И в Ленинграде… вы теперь держитесь в стороне от городов.

– Что вам нужно?

Его глаза прищурились.

– Я бы хотел написать ваш портрет. В вас есть что-то такое, донельзя нечеловеческое.

– Потому что я не являюсь человеком.

Страха по-прежнему не было, и отнюдь не потому, что он остался там, в комнате, вход в которую Астра закрыла спиной. Страха просто не было.

Самого по себе.

И это тоже казалось странным, потому что еще недавно Астра, встретив подобного человека, всенепременно спряталась бы. И потом бы еще долго уговаривала себя выйти за порог.

Даже в больнице.

А теперь она стояла и ждала.

– Уедем, – сказал он, вставая на одно колено. – Я, как только увидел вас, так и влюбился…

– Ложь.

И это сказать получилось легко.

Путятин поморщился.

– Вы довольно резки. Но… пускай, так даже лучше. Я привык быть честным. Вы поможете мне, а я помогу вам.

– Чем?

– Выбраться из этой дыры. Боги… я в ней всего месяц, а уже повеситься охота. Тоска смертная. То ли дело Москва… – он блаженно зажмурился, Астра же промолчала. Да и что говорить? Он не лгал. – Ленинград тоже хорош, но по-своему… белые ночи, темные воды, эта вот атмосфера, когда кажется, что живешь на самой грани, что еще немного и мир перестанет быть настоящим. Ее надо почувствовать.

– Не мне.

Астра покачала головой.

– Я могу поспособствовать. У меня множество знакомых! Вам выделят квартиру. Хорошую. Хотите, в доме писателей, это несложно, накропаете пару стишков, войдете в число молодых авторов, потом издадитесь по линии малых народов…

– Я не хочу.

– Или еще по живописи. Сейчас много направлений, когда реализма особого не требуется, если опять же двигаться по линии малых народностей.

– Нет.

– Почему? – он был искренне удивлен.

– Потому что мне и здесь неплохо, – Астра огляделась и улыбнулась. Ей ведь и вправду неплохо. В позапрошлом году обои в коридоре переклеили. Сначала сдирали старые, которые отходили тяжело, с хрустом.

Зачищали стену.

Ниночка ругалась, чихала и убегала из дому. Сестры Красновские ворчали. Эвелина жаловалась, что от этой пылищи того и гляди голос потеряет. Но она-то и достала новые обои, светлые с тонкими нитями березовых веточек. Их потом все по рукам пустили, разглядывая и гадая, стоит ли такую красоту на коридор тратить. А Ниночка фыркнула и тоже себе принесла, не с листочками, но с крупными бутонами роз. Бутоны были покрыты тяжелой позолотой, и Ниночка посматривала на всех сверху вниз.

Ни у кого больше нет таких.

Астра тоже помогала клеить. И в коридоре, и Ниночке, правда, держать листы или резать их, и уж тем паче на стену класть, ей не позволили, но вот доверили смешивать крахмал с водой, а потом мазать эту быстро густеющую, желеподобную смесь на полосы.

Ингвар вынес старые дорожки.

А уже потом, на кружке, куда звали Астру, но она побоялась идти – какая она была трусливая дура – сплели новые, из остатков тряпья, и бабушка сама их заговорила.

– Здесь? – кажется, этот человек что-то такое ощутил, что ему категорически не понравилось.

– Здесь, – подтвердила Астра, коснувшись стены.

Дело не в обоях.

В самом месте, принявшем ее, позволившем пустить корни и сохранившем их, такие слабые, изуродованные. Дело в бабушкиной силе, что пропитала стены и потолок, и каждую-то вещь в комнате Астры. Дело в песнях Эвелины, не в тех утренних распевках, которые многих раздражали, но в других, которые она напевала под настроение. И когда напевала, то все в квартире замолкали, тихо открывали двери, чтобы было лучше слышно, и сидели, слушали, вбирали ее силу и тоску.

В самой Эвелине.

В Калерии.

В Ниночке с безобразным ее легкомыслием и эклерами, которые она исподтишка совала Розочке, хотя после хмурилась и делала вид, что не желает иметь ничего общего с дивами. В Ингваре.

Сестрах Красновских.

Даже в Антонине, которая всем врала, но… она имеет право на свою тайну.

Астра вдруг отчетливо поняла все это, о чем пыталась рассказать еще бабушка, но не нашла правильных слов. А может, просто сама Астра не готова была слушать.

Главное, теперь она поняла.

И улыбнулась.

И сказала человеку:

– Это мой дом. Мое место.

А человек вдруг попятился, прижимаясь к стене, словно увидел перед собой что-то… страшное? Или удивительное? Лицо его стало таким… беспомощным.

– А то, что вы хотите, – сейчас, чувствуя, что становится целой, почти как там, в лесу, Астра могла позволить себе великодушие. – Это не лечится. Это ваша природа. Ее не исправят даже дивы. Но вы это знаете.

И по бледности, залившей его лицо, поняла: знает.

– Я… я могу заплатить, – он схватил Астру за руку. – Сколько скажете… только… я не могу так больше! Я… это не природа. Это не может быть природой! Это противоестественно и…

Его глаза вспыхнули.

– Вы просто не хотите! Как остальные! Треклятые твари…

Астра стряхнула пальцы его, что получилось легко.

Покачала головой.

– Надо просто принять себя, – поделилась она обретенным вдруг знанием. – Таким, как ты есть.

– Да что ты…

– Астра? Простите… – Матвей появился вдруг, и хрустнула, рассыпалась защитная пелена, закрывавшая коридор. – Все хорошо?

– Да, – Астра улыбнулась.

А что? У нее как раз было все хорошо. Или будет. Обязательно будет.

Сдавленный всхлип за спиной заставил Матвея обернуться.

– Кажется, – сказал он. – Вы слишком много выпили. Вызвать вам такси?

– …дорогая, ты пойми, что дело не во мне! Дело в науке! – Чуднов говорил жарко и страстно, прижимая Викторию к себе. И еще недавно она была бы счастлива, теперь же только и думала о том, как бы избавиться от тяжелых душных этих объятий. – Подумай, чего я добьюсь! Чего мы добьемся вместе с тобой! Мы уедем не в Ленинград, в Москву… нам дадут квартиру, дачу…

Квартиру хотелось.

Дачу тоже.

Только не с ним и не такой ценой.

– Никто ничего не узнает, – он поглаживал плечо Виктории, полностью увлеченный безумною своей идеей. – Сколько здесь людей! Сейчас еще выпьют, танцы начнутся. Тебе всего-то надо, что вывести девочку…

– И что с ней будет?

Нет, к дочери соседки Виктория любви не испытывала. Честно признаться, она в принципе не испытывала любви к детям, тем паче посторонним, а уж эта конкретная была надоедлива и раздражала несказанно. Но это еще не значит, что Виктория готова причинить ей вред.

– Что? – в глазах Чуднова ей виделся туман безумия.

– С девочкой что будет?

– Я тебе дам конфету. А ты ей. Она уснет. Пока спрячем на чердаке, я смотрел…

…даже так?

И отчего Виктория не удивлена, скорее уж ей мучительно любопытно, что еще она упустила в этом вот человеке.

Милый?

Рассеянный?

Одержимый наукой?

И ведь всё правда, особенно про одержимость.

– Я приготовил сундук. Там одеяла лежат. Укутаем. Она не замерзнет. Чердак соединяется с соседним подъездом, а потому можно будет спуститься тихонько.

Теперь он говорил тише, и руки разжал, но отступить себе Виктория не позволила.

Сволочь.

Какая же сволочь! И не было никакой случайной встречи в библиотеке. И не было архива, который ему нужен, книг. Но была одна дива. И наверняка он сперва пробовал познакомиться с нею, но Астра не заметила. Она вообще редко обращает внимание на людей.

Тогда-то он решил поискать иные варианты.

Ее, Викторию.

Обида подкатила к горлу, запирая дыхание.

– Потом я позвоню… ее заберут, доставят в лабораторию.

– И дальше что?

– Какая разница? – он искренне удивился ее интересу. – С девочкой будут работать. Мы должны изучить особенности их силы, понять, как у них это все получается.

Чуднов махнул рукой, показывая, что именно ему интересно.

– Главное, что, если ты мне поможешь, мы будем вместе. Я женюсь на тебе. Хочешь, уже завтра распишемся?

Нет.

– Конечно, – Виктория выдавила из себя улыбку. Ей вдруг стало страшно, потому что в спокойных глазах Чуднова теперь виделось самое настоящее безумие, то самое, которое сперва не заметно, но тем и опасно. Она ясно осознала, что если откажется, то умрет.

Здесь и сейчас.

Что он, подобравшись к цели столь близко, не отступится.

– Умница, – Викторию ущипнули за щеку. – В конце концов, это все пойдет нам на пользу.

…и потом ее в живых не оставят. Нет, не будет ни ареста, ни суда, но лишь тихая мирная смерть в своей постели, даже не сразу.

Отнюдь.

Он и вправду женится.

Увезет куда-нибудь, подальше от сестры и знакомых, чтобы после принять их соболезнования. Он даже поверит, что Виктория умерла сама, по естественным причинам. Если знаешь, во что верить, то делать это легко.

– Держи, – он сунул кулек с шоколадными конфетами. – Не сейчас только. Позже дай одну или две… лучше, если две. А я дивой займусь.

Виктория кивнула.

И посторонилась, позволив ему выйти из комнаты. Оставшись одна, она прикусила губу, прижалась спиной к холодной стене – а ведь предлагала же Владке ковры повесить, с коврами всяко было бы теплее – и попыталась унять дрожь.

Дрожь не унималась.

Ее трясло и… кулек выпал из рук, рассыпались конфеты, которых оказалось не так и много. «Мишка на севере». Она таких и не пробовала.

Она…

Опустилась на корточки и спокойно собрала конфеты. Не пробовала? И не будет. И… и она не знает пока, что делать, но обязательно придумает.

Глава 23

Нервная трель звонка застала Свята в коридоре, потому он дверь и открыл.

– Здравствуйте, – пропела Аннушка, протягивая огромный, украшенный масляными розами, торт. – А я вот решила к вам в гости…

Она была хороша, как может быть хороша юная, только-только вошедшая в силу ведьма.

Вились длинные волосы.

Сияли глаза. Щеки, тронутые румянцем, алели, как и губы. И Свят не способен был отвести взгляда от этих губ. По нижней скользнул язычок, а в глазах мелькнуло что-то такое… донельзя довольное.

– Конечно, – Свят улыбнулся как можно более глупо. – Будем рады… торт…

– Мне так неудобно…

Торт она ему отдала.

И пальтецо розовое расстегнула сама, пуговичку за пуговичкой, медленно, дразня, будто вовсе даже не пальто снимала.

Хороша.

Просто-таки великолепна. Даже жаль, что…

– …за то происшествие… я еще не вполне способна контролировать… вы не представляете, до чего непросто быть ведьмой!

– Не представляю, – согласился Святослав.

Пальто медленно соскользнуло с плеч, и ведьмочка осталась в одном легком, слишком уж легком платьице. Бледно-голубое, короткое, позволяющее оценить и тонкость талии, и округлость груди, изящество линий…

– Недавно купила. Мне идет?

– Несказанно, – Святослав ничуть не покривил душой. Платье было хорошо, да и ведьма умела его носить. Ведьмы многое умеют.

– Тогда идемте? – она по-хозяйски подхватила Свята под руку, и прикосновение это позволило ощутить эхо силы, чуждой, неправильной, тщательно скрываемой в хрупком этом теле.

Мощной.

Значит, все идет так, как должно. Правда, легче от понимания сего факта не стало.

Нисколько.

Ведьму хотелось убить.

Прежде Астре никогда и никого не хотелось убить, даже тех, кто ее обижал. Убежать, спрятаться, скрыться ото всех – да. Убить…

Она представила, как впивается когтями в это прехорошенькое личико, как раздирает его до крови, и сама удивилась своей кровожадности.

А ведьма, наверное, почувствовала.

Обернулась.

Подмигнула так, понимающе, будто догадывалась о недостойных этих мыслях.

– А еще, представляете… – ее голос звенел, перебивая прочие голоса.

– Стерва, – тихо сказала Ниночка, опускаясь на соседний стул. – Ишь… и не стыдно ей чаровать?

– Думаешь? – Калерия наблюдала за супругом, который, как и прочие мужчины, не спускал с ведьмочки взгляда. И вилка, зажатая в ее руке, казалась вполне себе оружием.

– Чувствую, – Ниночка дернула плечиком. – А еще она точно знает, что делает.

– Но это же…

– Запрещено? – фыркнула Ниночка, подхватив бутерброд с икрой, который проглотила, не жуя. – Многое запрещено. Главное ведь не в законе, главное, чтобы жалоб не было. А она уверена, что не будет. Дура.

– Почему дура? – поинтересовалась Эвелина, которая наблюдала не столько за ведьмой, сколько за своим генералом, который…

…которого Астра сумела-таки разглядеть.

…интересно, она знает?

Или догадывается? А если нет, то… стоит ли говорить? Сейчас, когда генерал сменил костюм и избавился от амулетов, Астра видела многое, но понятия не имела, что делать с увиденным.

Сказать?

Или не вмешиваться.

– Потому что рискует. Чего ради? – Ниночка вытерла пальцы салфеткой. – Покрасоваться? Они, конечно, все от нее в восторге, но… если очарование убрать, то что потом?

– Суп с котом, – проворчала Виктория, глядя в рюмку.

Как-то так получилось, что теперь на одном конце стола сидела ведьма, окруженная толпой поклонников, а на другом – женщины.

– Ай, не обращай внимания… твой поплыл? Гони его в шею. От одной ведьмы поплыл, и от другой, и потом вообще… если хотите знать, это чушь полная. Конечно, очарование по мозгам бьет, но не до такой степени, чтобы их вообще отключить. Поэтому, если мужик начинает ныть, что он, дескать, кругом невиновный, это все ведьма проклятая опутала, не верьте. Врет.

Это Ниночка произнесла с убеждением.

– Можно, конечно, намертво приморочить, но это видно со стороны. Такой человек на пьяного похож, он вообще не понимает, где находится и чего делает…

– Как твой? – не удержалась Владимира.

– Путятин? Не, он сам по себе дурак. И пьет много, – Ниночка покачала головой, явно выражая неодобрение.

– У него проблема, – Астра смотрела на Путятина, нисколько не растерявшего прежний лоск.

И уехать не уехал.

И выглядел-то так, будто ничего не произошло.

– У всех проблемы, – проворчала Владимира. Ее кавалер глядел на ведьму с искренним восторгом, совершенно позабыв о самой Владимире.

– Это точно, – вздохнула Эвелина. И поднялась. – Душно здесь как-то…

– Так людей сколько, – резонно заметила Калерия.

Ингвар обернулся.

Посмотрел.

И во взгляде его Астре почудилось что-то донельзя виноватое, будто он точно понимал, что поступает плохо, что поведением своим причиняет боль и немалую, но не мог иначе.

Отчего?

Из-за проклятого этого очарования, которое заставляло людей вести себя… неправильно? Или по причине, Астре не известной, а оттого пугающей?

Ведьма засмеялась, и будто колокольчики зазвенели, громко, нервно. Смех этот наполнил и переполнил кухню, и в какой-то момент Астре показалось, что еще немного и голова ее треснет от смеха.

И…

– Я… подышать, – сказала она, поднимаясь.

– На него, между прочим, не действует, – заметила Ниночка, разглядывая фаршированное яйцо, которое она держала, поставив на сомкнутые пальцы.

Астра знает.

Просто… невыносимо. Душно. Людей много. Слишком много. И ведьма эта, которая нет-нет, да бросает взгляд на Астру, и взгляд этот холодный, расчетливый. Она давно научилась видеть такие.

В коридоре стало легче.

Не намного.

А на лестнице пахло табачным дымом. Сюда выходили курить, а поскольку курили многие, то и дыму собралось изрядно. Он, смешанный, сплетенный из разных дымов, проник в Астру терпким ядом. И это вернуло способность дышать.

И мыслить.

Не стоило ей уходить. И надо бы вернуться, потому что глупо в эту вот ночь оставаться одной. Свят наверняка заметит. Рассердится. Выговаривать не станет, нет, но ему и не нужно, Астра и без того почувствует.

Только… Астра поднялась выше. Всего на один пролет, до темной двери, за которой прятался чердак. Когда-то пустой, он постепенно заполнялся вещами, и еще бабушка ворчала, что эта страсть копить барахло ни к чему хорошему не приведет. Ворчать ворчала, но старый свой чемодан, с которым полстраны обошла, не стала отдавать старьевщику, хотя могла бы.

Астра поежилась.

Бабушка наверняка сумела бы справиться с ведьмой. И не только с нею. Тогда почему… не знала? Не видела? Или… она никогда-то прежде не говорила о своем даре.

Запах дыма добрался и сюда, поселившись в закутке, обжив его.

А ведь, если подумать, почему она выбрала этот город? Этот дом? Эту больницу? Дар ли подсказал? Или просто получилось, как получилось? Глупо теперь гадать, а остановиться не получается. Она ведь знала, наверняка знала, чем закончится роман с Эльдаром. И потому заранее его невзлюбила. И теперь эта ее нелюбовь была совершенно логичной и понятной, тогда же она обижала Астру.

До чего все сложно.

– Я так и знал, что ты не усидишь, – Эльдар стоял ниже, на площадке, и морщился. Он и прежде-то дым переносил плохо. – Привет.

Пожалуй, стоило бы испугаться.

Или уйти.

Или позвать на помощь, хотя Астра сомневалась, что ее услышат. Сделать хоть что-то разумное, но вместо этого она сказала:

– Привет.

Эльдар кивнул.

И поднялся на ступеньку. Пока между ним и Астрой еще оставалась площадка и целый лестничный пролет, но не стоило обманываться, этого мало.

– Зачем ты пришел? – спросила Астра, разглядывая человека, в которого была когда-то влюблена. И это неправильное опасное чувство мешало видеть его таким, каким он был.

Неловким.

Некрасивым.

Рассеянным и притом жалким донельзя.

Или не был, но стал таким? Дорогое пальто измялось, рубашка явно несвежая, галстук и вовсе потерялся. Волосы слиплись. Лицо опухло.

– Я думаю, нам стоит поговорить, – он поднимался медленно, не спуская с Астры взгляда. И руки поднял, показывая, что пусты. – Мы… мы ведь можем договориться обо всем.

– О чем именно?

– Я не собираюсь вредить тебе или нашей дочери. Я хочу, чтобы мы жили вместе. Семьей. Мы ведь семья?

– Нет, – Астра покачала головой.

Не семья.

И никогда, если подумать, ею не были. Была ее любовь и его любопытство, может, удобство и даже симпатия, но не семья. Семья – это куда как больше.

– Я понимаю, что виноват, – Эльдар склонил голову. – Очень виноват перед вами, но я хочу все исправить, поверь… – он прижал ладони к груди. – Я готов сделать все, чтобы снова стать семьей… хочешь, мы поженимся. Я вернусь… в конце концов, и этому городу нужны толковые люди.

Он говорил уверенно, нисколько не сомневаясь, что именно он этому городу и нужен, что это без него город не справится, что…

Не справится и она, Астра.

Смешно.

Столько лет справлялась, а тут вдруг…

– Ты хочешь работать в госпитале? Я не буду против. Более того, я смогу помочь.

– Чем? – ей и вправду было интересно, а опасности от Эльдара Астра не чувствовала.

– Всем. Я… я сделаю из него госпиталь, не хуже, чем в Москве. Лучше! Мы развернемся. Добавим еще одно крыло или корпус даже. Отделения, куда будут ехать люди со всей страны! Всесоюзная здравница…

– Нет, – Астра покачала головой.

Вот чего она точно не желала, так это превращать родной госпиталь во всесоюзную здравницу, куда будут съезжаться люди. Ей бы с теми, которые сейчас съезжаются, пусть не со всей страны, но с области, сладить.

– Ты станешь главной…

– Спасибо, не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Чтобы ты ушел, – Астра скрестила руки на груди. – Сейчас. И вообще. Возвращайся. У тебя своя жизнь, у нас своя.

Жаль, что Астре понадобилось так много времени, чтобы это понять, чтобы просто привыкнуть к тому, что и она имеет право жить, как и остальные.

Радоваться.

И огорчаться.

Злиться. Смеяться. Не прятаться. Наверное, это самое важное – не прятаться.

– Нет, – Эльдар покачал головой, и глаза его блеснули. – Извини, но… ты не оставила мне выбора. Ты никому не оставила выбора! Почему ты такая упертая?!

Его голос разнесся по лестнице, и показалось, что дом содрогнулся от этого голоса, а потом вдруг наступила тишина. И Астра поняла, что совершенно не знает, что в этой тишине делать.

Эльдар же протянул руку и сказал:

– Идем.

А она руку приняла. Она точно знала, что не хочет с ним идти, что нужно остаться или сделать что-то, однако молча стояла, глядя, как обвивается вокруг запястья широкая красная лента.

– Думаешь, самая умная, да? – он больше не пытался скрыть радость, смешанную со злорадством. – Есть умнее… опытнее… и что ты теперь будешь делать?

Астра не знала.

Зато знал Эльдар и, развернув ее к двери, велел:

– Иди и приведи нашу дочь. Только постарайся сделать так, чтобы никто не заметил…

…вряд ли это получится.

Но Астра кивнула, поняв, что сделает все, как он сказал.

– Это драконья кровь, – пальцы Эльдара сжали запястье. – Вы ведь еще те отродья, но никто… никто, слышишь, не мог противостоять воле драконов!

Пожалуй, что так.

Или…

Астра закрыла глаза, позволив себе услышать ласковый шум леса. Там над нею и драконы не властны. Всего-то и нужно, сделать шаг.

Она и сделала: за порог.

Глава 24

Потом, вспоминая вечер, Свят не раз и не два приходил к выводу, что вовсе сглупил, позволив всем этим людям собраться вместе, решив, что он достаточно силен и опытен, чтобы контролировать ситуацию. И что в произошедшем есть немалая доля именно его вины, его самоуверенности, тогда как на исход дела он повлиял мало.

Но это потом.

– Ты такой серьезный, – пропела ведьма, склоняясь к самому уху, пытаясь коснуться его губами, дыша жарко, но жар этот не вызывал страсти, скорее уж раздражал.

В какой-то момент захотелось взять ее за горло, тряхнуть хорошенько и, заглянув в глаза, проломить слабенькую защиту, да так, чтобы сполна ощутила она собственную беспомощность.

– Извините, – Свят поднялся, не без труда стряхнув цепкие пальчики. – Мне нужно… отлучиться.

Ведьма встала было за ним.

– Ах, дорогая, не лишайте нас удовольствия от вашего общества, – ее руку тотчас перехватил Путятин, приник к ладони страстным поцелуем, правда, страсти он не испытывал, скорее уж отвращение, которое приучился скрывать.

– Да, да… – поспешил подтвердить Чуднов, подсаживаясь ближе. Он был увлечен всерьез, настолько, что, кажется, плохо отдавал себе отчет в том, где находится, и что вообще происходит. И оттого нервничал, трогал лицо, волосы, тер ладонь о ладонь, сдерживая горячее желание прикоснуться к ведьмочке.

Ингвар молчал.

Неодобрительно так. Хмурился, то и дело поглядывая на другой конец стола, за которым устроилась Калерия. Она же делала вид, что взглядов не замечает, что всецело занята беседою своей.

Владимира слушала.

Кивала.

Эвелина задумчиво любовалась собственным отражением в чайной ложке. Ниночка пялилась на Аннушку с видом притворно-равнодушным, но Свят чувствовал ее злость. И недоумение. И желание остановить этот странный чужой спектакль, на котором ей позволено было присутствовать.

А вот Астры не было. Именно тогда Свята и кольнула игла беспокойства. Она должна была быть, но ее не было. И ни в коридоре, ни в комнате, где сидели девочки, тихо, словно мышки.

– Мне нужно с вами поговорить, – Виктория дернула его за руку и потащила в комнату. – Срочно и… это касается дивы…

Она кусала губы и краснела.

И сунула Святу кулек с конфетами.

– Он сказал вывести девочку.

– Кто?

– Чуднов. Он… ему никогда-то я не была интересна! Он… он, наверное, решил, что я дура. Стареющая дура, которая ради последнего шанса на все согласится! И тот, который за Владкой ходит, наверное, не лучше… и все лгут!

– Часто, – согласился Свят. – О чем вас попросили?

– Вывести девочку. Вынести. Угостить конфетой, чтобы заснула и… я не стану!

– Тише, – Свят погасил вспышку гнева.

– Разумно, – этот человек появился из тени и отряхнулся. – Очень даже разумно… я рад, что вы приняли верное решение.

В нем ничего не осталось от простоватого паренька, который с первого взгляда влюбился в Тонечку. И ухаживал за ней, робея и смущаясь. Этот человек был иной породы.

Хищной.

– Кто? – поинтересовался Свят и не удивился, когда на запястье вспыхнул кругляш магической печати.

Комитет госбезопасности.

– Дива?

– Не совсем. У меня свое дело. Идемте, побеседуем, что ли, пока нас не хватились, – он любезно открыл дверь в Тонечкину комнату и рукой махнул. – А вы, милая Виктория, не бойтесь. Вы все сделали верно… конфеты…

Кулек вытащили из рук Свята.

– Конфеты пусть у нас побудут, скажите, что девочка отказалась брать. А лучше ничего не говорите. Благо, ваш кавалер несколько… увлекся.

– И… что делать?

– Вернитесь за стол. Напейтесь.

– Напиться? – похоже, подобное предложение Викторию несказанно удивило.

– Почему бы и нет? Актриса из вас так себе, а вот в сложных ситуациях многие люди предпочитают… потреблять. Будем считать, что так вы заглушаете волнение. На самом деле на пьяных магия действует слабо в силу естественной нестабильности энергетического поля.

Виктория кивнула.

– Тогда… – сказала она, не сводя взгляда с человека, поразившего ее до самой глубины души. – Я… попробую.

– Попробуйте. Только потом не увлекайтесь, а то мало ли…

Это было сказано с улыбкой.

Виктория отступила, и дверь закрылась. А Свят молча продемонстрировал клеймо.

– Ясно… подозрения имелись, но… наши ведомства не слишком ладят. Да… ведьмины камни. Слышали о них?

Свят кивнул.

– Вот… на востоке… восток – дело сложное, много там всего намешано, поэтому и лезть туда стараются в крайних случаях. Такой и был. Пошли слухи, что камни там получать начали. Свободные женщины востока не так и свободны, да… одна пропадет, другая… потом найдут мертвую, проведут расследование. Дело закроют. Как не закрыть, если тот, кто расследует, приходится родней семье потерпевшей? А ведьмы нет. Одной, другой… начали копать. Осторожно очень. Многое нашли… пока не всему ход даден, но сумели нащупать канал, по которому камни в Москву доставляли, а оттуда и дальше. Сюда. Стало интересно, что же тут такого.

Он тряхнул головой.

– Антонина?

– Тонечка… милая девочка Тонечка, которая чиста перед законом ровно настолько, чтобы это само по себе не было подозрительно. Наверное, если бы не наши возможности, ее бы и сочли просто посредником, а то и вовсе… мало ли таких дур втемную используют?

– Но не ее.

– Верно. Она… редкий зверь. Настолько редкий, что приоритеты изменились. Нет, там, на востоке, ждут сигнала, материалы собраны, их хватит, чтобы тех, кто виновен, под расстрельную подвести. Но Тонечка… нам она нужна.

– Не претендую.

– Но и не поможешь?

– Чем?

– Поговорить. Боюсь… она несколько предвзято относится к нашей конторе, а потому, если заговорю, несмотря на свою разумность, сбежит. Ищи ее потом по всему союзу… – он произнес это с усмешкой, но Свят чувствовал за этой вот усмешкой легкую неуверенность.

И страх?

– Скажи, что прошлые ее дела нам не интересны. Она получит полную амнистию и вообще… пусть сама скажет, на каких условиях готова сотрудничать. Если нужно время подумать – пускай, главное, чтобы не сбегала.

Лицо его слегка поплыло, и Алексей отряхнулся всем телом, приводя его в соответствие с образом.

– Извини, долго держать как-то не приходилось, особенно в присутствии посторонних.

– Сумеречник? – о них Святослав только слышал. А вот Алексей осклабился.

– Точно…

– Антонина?

Он чуть склонил голову, подтверждая догадку.

– Нам сложно пару найти, но раз уж вышло, я ее упускать не хочу. А она молодая, нервная, еще глупостей натворит…

– Остальные здесь… тоже из ваших?

Алексей задумался, правда, ненадолго.

– Нет. С Крамским будь осторожнее. Он, конечно, в отставке, только эта отставка – видимость одна, его под новую службу готовят. Что за она, сам не знаю, а знал бы… извини, – он развел руками. – Мишка из Тониных подопечных, мелкая сошка, случайно попал. Заказ у него от одного из партийных, нужно бумаги кое-какие найти и уничтожить, на непролетарское происхождение.

Святославу подумалось, что теперь эти бумаги, о которых, быть может, никто и понятия не имел, точно будут найдены. А вот уничтожены – вряд ли.

Пригодятся.

– С Чудновым толком не разобрался. Мутный человечишко. Ученый, это да.

– Личность?

– Подтверждена. Проверили сразу. Но… понимаешь, с ними сложно. Вот ты разбираешься в функциональной магометрии?

– Нет, – вынужден был признаться Святослав, который о подобной-то науке и слышать не слышал.

– И я нет. И вот одни говорят, что он гений, а другие, что совсем даже наоборот, что идеи его противоречат идеалам партии, что вредоносны они по своей сути. Его из института выжили, точнее перевели сюда, но он и поехал. А чего ему от дивы твоей нужно – не скажу.

– Путятин? – осталось последнее имя.

– У него своя проблема… – улыбка Алексея стала еще шире, а вот зубы заострились, да и лицо вновь поплыло. – Деликатного характера. Бабы ему не нравятся. А за другое, сам понимаешь…

Статья.

И срок немалый, до конца которого он вряд ли доживет. А про то, что станет с карьерой, и говорить не стоит.

– Давно…

– Да давно, еще со времен учебы. Там у него роман был с одним из наших… что кривишься? Думаешь, нам охота в дерьме ковыряться? Только всю эту вот вольницу вот где держать надо, – Алексей сжал кулак. – А то тоже… свобода им, идеи высокие… не понимают, что эти идеи к развалу страны ведут. Вот и приходится искать тех, кто…

…за молчание окажет услугу.

Сперва одну, затем другую, а там, глядишь, и свыкнется с отведенною ролью, успокоит совесть, убаюкает, идеей ли, тем ли, что редкие разговоры обо… всем дают надежду спокойной жизни.

– Мы его и подвинули. Или думаешь, и вправду такой талантливый?

– Понятия не имею.

– Сюда он и поехал, потому что ведьмины камни без ведьмы использовать неможно. А молодой красивый да богатый – хорошая приманка. Ведьмы в целом – твари расчетливые. И ваша Ниночка не исключение… надеялись через неё к Савожицкой подобраться, уж больно темная особа, но не успели. Что до Путятина, он как про диву-то узнал, так вбил себе в голову, что она ему поможет.

Стало быть, еще одно совпадение.

И выводы верны.

– Вреда он не причинит, не тот типаж. Плакаться станет, грозиться, но на большее его не хватит. Да и… если и вправду может помочь, то пускай. Что? Я тоже человек. Отчасти… и Путятин – мужик толковый, дерьма в нем немного, а что уродом уродился, так не его вина. Ему тоже без радости, считай, почти до края дошел. А того, кто на краю, использовать опасно. Понимаешь?

И как бы ни противно было признать, Святослав действительно понимал.

– Поможешь?

И пусть маячок в ладони горел угольком, да и Казимир Витольдович вряд ли обрадуется этакому помощнику, но и отказываться Святослав не станет.

Будто…

…предчувствие было нехорошим.

– Постараюсь…

Это слово повисло в тишине. Такой яркой, оглушающей тишине, которая просто-таки невозможна. Где-то далеко, на грани слышимости, лопнула струна. И Алексей, еще недавно улыбавшийся, вдруг покачнулся. Лицо его исказилась, треснула маска, ломая человеческие черты, из-под которых выглянуло нечто серое, туманное.

Он устоял на ногах.

Губы раскрылись, но тишина была слишком тяжелой и всеобъемлющей, чтобы позволить звуку родиться. И Святослав увидел, как на губах безопасника вспухает кровавый пузырь.

Будто детский шарик надувается.

Красивый, алый шарик.

А потом лопается, обдавая горячими брызгами. В полном безмолвии. И заваливается набок тело. Святослав пытается его подхватить, но с ужасом понимает, что не способен пошевелиться.

– Тише, – шеи касаются теплые руки. – Не сердись, так было нужно. Потом ты поймешь.

Аннушка трется щекой о плечо.

– Когда я тебя увидела, то сразу поняла, что ты – именно то, что нужно…

Она больше не кажется красивой.

Она страшна настолько, насколько может быть страшна одержимая безумием ведьма. И бледные волосы ее завиваются змеями, они ложатся на шею Святослава, захлестывают его петлей.

– Он обещал, что ты будешь моим.

– Нет, – у него получается шевельнуть губами. И ведьма смеется. Странно, что тяжелый смех ее не разбивает тишину, напротив, он роднится с нею, дополняя, связывая.

– От сильного мужчины и дети сильными будут, – она сжимает голову Святослава и тянется к губам, впивается жадным поцелуем, высасывая силы.

Пускай.

Святослав с трудом сдерживает ликование.

А потом раскрывается, как не раскрылся бы ни перед кем. И она, опьяненная властью, уверенная, что все происходит именно по ее воле и силе, шагает навстречу.

Не здесь.

Там.

В мире, которого не существует. В мире, который Святослав способен передать, вместе с зеленью болот, низким небом и солнцем, что жарит невыносимо. И жар этот заставляет задыхаться.

С лаем псов.

Колючей стеной.

С людьми, которые больше не люди, но бродят вдоль этой самой стены… она не сразу понимает, а поняв, отшатывается, только…

…поздно.

Это тело Святослав даже не пытается поймать, просто стоит и смотрит, как корчится женщина, пытаясь справиться с чужими кошмарами.

Внутри пустота.

И понимание, что ему просто повезло…

…тишина вдруг лопает, разорванная криком, слишком сильным, чтобы выдержали человеческие уши. И Свят закрывает их, зажимает, только крик не остановить. И под пальцами становится мокро.

И он сам опускается на пол.

Орет.

И от голоса своего приходит в сознание. Не сразу. Кажется, что не сразу. Несколько мгновений он просто сидит, пытаясь понять, жив ли еще.

Потом дотягивается до маячка.

А тот мертв.

Конечно… и не только маячок. Вынесло все артефакты, что можно было бы предвидеть. А он не предвидел. Идиот.

Встать.

Получается не сразу. Но все-таки получается. По стеночке, опираясь обеими руками. В голове пульсирует мысль, что он, Святослав, идиот…

…не стоило соглашаться.

Надо было увозить.

Обеих.

И зачистку устроить. Потом бы разобрались, кто тут случайно, а кто нет…

Шаг к двери. Второй. Остановиться. Внутри легких будто стекла насыпали. И перед глазами алая пелена, но это ничего, он потерпит. Главное, еще шаг. Не споткнуться о тело ведьмы. Мертва? Не понятно. Лежит тихо, уставилась в потолок. Глаза распахнуты…

…потом. Она не опасна.

Глупая маленькая ведьма, которая хотела стать самой сильной. Почему-то ее жаль. Наверное, потому что в голове шумит. А вот безопасник жив, он пытается перевернуться на живот и у него выходит. И подняться тоже, правда, маска окончательно расползлась.

…те, кто живет в тени, на свету кажутся уродливыми. И глазам смотреть больно. Не из-за уродства. Лампочка яркая, подмигивает, и подмигивание это рождает волны боли.

Одну за другой.

Одну…

Идти. Не отвлекаться. И с каждым шагом становится легче, еще немного и он, Святослав, стену сподобится отпустить.

Отпускает.

Открывает дверь. Вываливается в коридор, едва не споткнувшись о порог, но лишь затем, чтобы столкнуться с огромным зверем, чьи глаза пылают алым светом.

Определенно, в соседстве с двуипостасным имеются свои недостатки.

Глава 25

Ниночка точно знала, что нынешний вечер ничем-то хорошим не кончится. И потому ела. Было за ней такое, еще с детства, что волнения всякие Ниночка легче переносила с едой вместе.

Еды хватало.

Волнений…

Громко, неестественно засмеялась Аннушка, позволяя Путятину себя приобнять, а потом вдруг наклонилась, впилась губами в губы, не позволяя несчастному отпрянуть, и выпила его до дна. Ниночка едва бутербродом не подавилась. Нет, ведьмы многое себе позволяли, особенно, когда никто-то не видел, но вот так взять и выпить человека…

Тетушка определенно не обрадуется.

Советская ведьма должна быть образцом сдержанности, а не вот это вот.

Лишенное души тело еще продержалось несколько мгновений, которых Аннушке хватило, чтобы его оттолкнуть. И она, улыбаясь во весь рот, приоткрытый, черный, словно пасть зверя, повернулась к Ниночке.

– Страшно? – спросила сиплым шепотом.

А Ниночка новый бутерброд цапнула, точно от волнения. И подумала, что с этою привычкой надо что-то да делать, волнений в жизни хватает, на каждое бутербродов не напасешься.

– Дура, – Аннушка вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав помаду. – Тебе так повезло с родней, а ты… дура.

– Сама такая, – обиделась Ниночка, покосившись на тело, которое лежало тихонько, как и подобает мертвецу.

Надо было что-то сделать.

Но что?

Она, Ниночка, пусть и значится ведьмой, но исключительно в собственных мечтах. А реальность такова, что силенок у нее – пара капель, умений пока никаких, да еще и опыта нет. Аннушка же оглянулась, выбирая из мужчин того, кто станет следующим.

– Что она… творит? – с каким-то удивлением поинтересовалась Тонечка.

– Убивает, – ответила ей Калерия.

Следующим стал Чуднов, державший ведьму за руку. Он так и не понял, что произошло. Сидел, смотрел, улыбался преглупо. И так, с улыбкой, умер.

Наверное, нужно было закричать.

Позвать на помощь.

Но вместо этого Ниночка просто подняла блюдо с бутербродами и швырнула в тварь… блюдо не долетело.

– Надо же, – Аннушка взмахом руки пустила воздушную волну, расколовшую и блюдо, и стол. – Ты серьезно это? Что ж…

Она позволила телу упасть.

И засмеялась, правда, смех тотчас оборвался, а бледные руки взметнулись над головой. Ниночка видела, как пальцы коснулись друг друга, и прикосновение это легчайшее отозвалось в висках глухой болью. А потом… потом воздух вдруг сделался густым.

Как варенье.

Или стекло?

Полупрозрачная смола, которая плавится в пальцах старой ведьмы, меняясь, капля за каплей стекая в форму, чтобы, застыв, навсегда запечатать в себе бабочку.

– Жаль, что ты ему нужна. Хотя, конечно, силенок в тебе капля, – Аннушка огляделась. Ткнула пальцем в застывшего рядом человека, который от тычка этого не шелохнулся. – Все ему нужны… сил потребуется много. Жертв тоже.

Она переступила через лежащего человека.

Улыбнулась премило. Поправила волосы.

Ниночка слышала, как бьется ее сердце. И ничего не могла сделать. Это чувство беспомощности оглушало, возвращало во времена, когда она, Ниночка, была слабой.

…хруст стекла под ногой.

Смешок.

И боль пощечины.

– Смотри на меня, – Аннушкины пальцы впились в подбородок. – Смотри. А я буду смотреть на тебя.

Она же совершенно безумна!

С ведьмами случается, когда сила берет верх над человеческой сутью. И теперь Ниночка понимает, почему ведьм боялись.

Потому что бояться безумцев логично.

Ее отпустили. И обошли стол по кругу. Аннушка останавливалась у каждого человека, заглядывая в глаза, выискивая что-то понятное лишь ей одной.

– Раз, два, три, четыре, пять… должно хватить. С запасом… но время еще есть, – она бросила взгляд на часы и улыбнулась той самой счастливой улыбкой, которая окончательно убедила Ниночку в полном безумии происходящего.

И Ниночка закрыла глаза.

Она бы спряталась, как пряталась в детстве, когда нетрезвый отец приходил домой и начинал кричать, а мать терялась от крика, слабела, принималась метаться по дому…

…это в прошлом.

И матери не стало. Отец… его тоже нет. Для Ниночки. А что есть? Она есть. Живая пока. И хотелось бы живою остаться. И значит, надо… думать.

Делать.

Успокоиться.

Тишина… что-то такое она читала или слышала… нет, не вспомнить. Да и… если бы вспомнила, что толку. Но… наставница, та самая некрасивая нелюдимая ведьма, которая чувствовала себя счастливой, кажется, только в лаборатории, приговаривала, что ведьме важна не сила, но умение слышать мир.

Ниночка…

Слушает.

Тишину.

Вязкую, тяжелую, оглушающую. Слушает старательно, пытаясь различить оттенки, нащупать то, слабое место, которое позволит… именно поэтому она первой и слышит, как уходит Аннушка.

Куда?

Не важно. Пускай.

А потом приотворяется дверь, пропуская человека… не человека. Теперь в тишине его инаковость видна и даже странно, почему Ниночка раньше не видела.

Не замечала.

– Привет всем, – сказал тот, кто примерил на себя обличье Толика. – А у вас тут, как погляжу, весело…

Бабушка говорила, что мир – это музыка, что нужно просто слышать.

Слушать.

Эвелина пыталась и тогда еще, когда она была слишком мала, чтобы понимать, насколько сложно быть взрослой, у нее выходило.

Скрип старых половиц, каждая из которых поет на свой лад. Едва слышный хруст оконного стекла, что в раме стоит неплотно, а потому время от времени переваливается, потревоженное ветром. Вялый шелест дождя и клокотание воды в трубах.

Голос матушки, что напевает песню.

Отец.

Когда он вернулся, Эвелина и перестала слышать мир, потому что голос отца, раздраженный, переполненный какой-то непонятной злости, заглушал все прочие звуки. Нет, уже после, когда они с бабушкой остались вдвоем и спрятались в этой вот квартирке, Эвелина вновь попыталась слышать.

Слушать.

Но у нее не выходило.

Она старалась, старалась, а потом взяла и бросила стараться, решивши однажды не тратить сил на пустое. Бабушка ошиблась или просто желала занять ребенка делом, чтобы не мешался. Оно ведь всякое случается. А мир… мир просто был. Обыкновенный. Такой, к которому нужно было просто-напросто привыкнуть.

Приспособиться.

Слушать?

Разве ему, миру, это нужно? И самой Эвелине. А вот там, на берегу, все вдруг вернулось. И мягкие напевы ветра, и звон снежинок, что ударялись друг о друга в воздухе. Смех реки, уже почти уснувшей, готовой укрыться ледяными одеялами.

Дыхание человека, что…

…она и теперь слышала его вот дыхание, неровное, надсаженное какое-то. А еще стон мира, которому не нравилось происходящее.

Биение сердца.

Многих сердец, но из всех Эвелину интересовало лишь одно. Она вдруг поняла, что если это сердце замолчит, одно-единственное, то она, Эвелина, оглохнет от тишины, не внешней, но той, что внутри.

Нельзя.

И сосредоточившись всецело на этом звуке, она пропустило появление того, кого, как она теперь поняла, не должно было бы существовать.

– На самом деле мне и вправду жаль, – сказал он, смахнув со стола крошки, как делал обычно, горстью. – Я бы не хотел никого убивать, но… так уж получилось.

Его лицо перекосила болезненная гримаса, а еще… он звучал фальшиво.

– Мне не позволено было уйти, а оставшись однажды… каждый выживает по-своему, правда? – он обошел вокруг стола, переступая через людей лежащих, нисколько не удивленный тем, что они лежат. Он задержался за креслом Михаила, чтобы положить ладонь на его затылок.

Хмыкнул.

– Надо же, до чего пустой человек… чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что люди в большинстве своем на редкость бесполезные существа, хотя отчего-то решившие, будто именно для них мир и создан.

Его голос был задумчив.

А вот сам… как его зовут? Не Анатолий, имея ему не подходит, да и сам он переменился, исчез вдруг тот разбитной, пребывающий в состоянии вечного похмельного веселья, человечишко. Нынешний Анатолий был серьезен.

Собран.

– Они только и годны на то, чтобы стать источником силы… да и то не все, – он убил Михаила легким движением руки. Эвелина и не поняла-то до конца, как это получилось.

Вот был человек.

И вот зазвенела оборванная нить жизни, и мир стал звучать иначе, тревожней, будто спеша предупредить Эвелину об опасности.

– Не надо, Тонечка, твой дар не поможет, только заблудишься, – Толик погрозил пальцем. – Да и стоит ли он твоих забот? Крыса… он ведь привел меня к твоему отцу. Не кривись, я знаю… многое знаю, многое видел… мы были даже знакомы по прежнему миру. Правда, он меня не узнал, но это объяснимо… когда долго живешь среди людей, первое, чему учишься – лицемерие.

Он осторожно коснулся шеи Матвея, и тут Эвелина поняла, что произойдет дальше. И что, если допустить, если позволить ему, то Матвей умрет. И тогда она сделала единственное, на что была способна: закричала.

Правда, сперва мир не захотел принимать ее голос.

Он, мир, отличался упрямством, особенно здесь, по ту сторону себя, и получилось, будто Эвелина просто молча раскрывает рот, но потом…

…потом мир треснул.

И тишина эта треклятая.

И голос ее, вырвавшись на волю, заполнил старую кухоньку. От этого голоса зазвенели и осыпались ледяным дождем стекла. Взорвалась вдруг лампочка, погрузив кухню в темноту, и в этой темноте ярко вспыхнул огонь чужой силы.

– Надо же… ты все-таки обрела голос, птица-гамаюн…

Эвелина сжала кулачки.

И…

Она пела.

Или все-таки кричала? Выплескивая и страх, и боль, и обиды, так долго терзавшие ее, поселившиеся внутри и вот теперь годные на то, чтобы питать ее голос. И тот поднимался выше и выше, и Эвелина с ним, и мир, и…

Удар по голове оборвал зарождающуюся песню.

И темнота приняла Эвелину ласково, как родную, шепнув лишь знакомое:

– Слушай.

…Астра застряла в тишине, такой липкой и гадостной, что хотелось содрать с себя и эту тишину, и одежду, и саму кожу, лишь бы избавиться от непонятного ощущения, что она, Астра, совершенно беспомощна. В первое мгновение она испугалась.

Во второе страх вырос, подавляя остатки воли.

В третье пришла злость.

На себя.

Дура.

Ей что было сказано? Сидеть дома. Не отходить. А она… вышла, потом с Эльдаром вот говорить вздумала, подпустила его зачем-то. И теперь стоит вот в коридоре, разрываясь между желанием подчиниться его воле и уйти туда, где ничья воля над Астрой не властна.

…нельзя.

Пальцы легли на алую ленту, которая сдавливала запястье. И виделась эта лента горячей, живой, и вправду из крови сделанной. Кровь эта прорастала в Астру, отравляя ее чуждою силой, заставляя подчиняться этой силе.

…давным-давно драконы оказались заперты в созревшем мире, слишком тесном, чтобы вместить всех. И тогда некоторые ушли, не из мира, но совсем, давая уходом своим шанс прочим. Они, эти драконы, вовсе не были добры. Доброта – это не про драконов.

Нет, Астра драконов не встречала, но теперь слышала.

Кто и когда собрал оброненные капли крови?

Спрятал.

Связал словом. И не простым, но таким, которое было услышано миром. И эхо этого слова еще звенело в крови.

…давным-давно драконы стали похожи на людей, а после и вовсе неотличимы от них, потому как слишком мало было в запертом мире сил, чтобы сохранить истинную сущность.

Дверь приоткрывается беззвучно.

А пальцы скользят по шелковой ленте. Узел круглый и гладкий, и развязать его не выйдет, кровь не позволит.

Диве?

Астра усмехнулась.

…давным-давно она настолько испугалась жить, что едва не утратила собственную суть. И наверное, ей нынешней оставалось жить недолго, лет пару, может, чуть больше, но однажды она бы тоже ушла.

Как дракон.

– Мама? – Розочка глядит серьезно. А ее подружка цепляется за руку. Она смотрит на Астру не по-детски серьезно, и в глазах ее Астра видит отражение предвечного леса, того, что существует во всех мирах и сразу, являясь плотью от плоти, сутью от сути Великого древа.

…давным-давно.

– Все хорошо, – пальцам удается-таки подцепить браслет.

Кровь?

Чтобы дива да с кровью и не поладила? Пусть и драконьей, но и драконы болеют, хотя и редко. Лес помнит. Лес знает. Астра же… Астра просто чувствует боль уставшего создания, которое слишком долго жило и слишком долго ждало момента, чтобы уйти. И потому не станет оно цепляться за мир этот.

И за саму Астру.

Кровь, связанная словом, откликается не сразу. Сперва она не желает слышать, но вот капли проступают поверх ткани, одна за другой. С каждым мгновеньем их становится все больше и больше.

И…

Они вспыхивают одновременно, сжигая пленившую их ткань, и опаляя кожу. Ожог – это больно, зато теперь Астра вновь может дышать.

– Все хорошо, – повторяет она онемевшими губами, чувствуя, как возвращается к ней способность говорить. И Розочка всхлипывает.

Бросается.

Обнимает.

Астра же гладит дочь по волосам, думая лишь о том, что порой остаться куда сложнее, чем уйти. И что вовсе не ей судить драконов.

В следующее мгновение тишину, к которой Астра почти привыкла, расколол протяжный крик. И она поморщилась. Астра никогда-то не любила шума.

Она сделала вдох.

И выдох.

И наклонилась, потянула руки к Машке, что сидела тихо-тихо.

– Иди сюда… вас надо спрятать.

– Не надо, – Розочка отпустила колени Астры. – Он все равно найдет. Надо его отпустить.

И Астра поняла, что именно так будет правильно: тот, кто слишком долго жил и жить привык, тоже хочет уйти. Как драконы.

Нельзя ему мешать.

А помочь – можно.

Глава 26

Когда Ниночка открыла глаза, то увидела потолок. Белый грязноватый потолок – а ведь и года не прошло, как побелили, помнится, она еще краску покупала через тетушку, потому как той, которая в обычном хозяйственном продавалась, белить было совсем невозможно.

И трещина знакомая.

А в углу паутина. В паутине паук черною горошиной. Сидит, не шевелится. Это он правильно. Порой не стоит шевелиться, а вот Ниночке надо. Ниночке лежать неудобно и руки болят. Она подняла одну, поднесла к глазам, пусть рука почти и не слушалась. Зато понятно, отчего болит: посекло всю.

Стеклом это?

Стеклом.

Стол опрокинут, лежит на боку. Тарелки рассыпались. Бутербродов жаль, с икрой которые. И селедку под шубой так никто и не попробовал. Шубу вообще стоило бы вчера приготовить, чтобы настоялась за ночь.

Мысли ленивые.

И кровь по ладони течет, на запястье…

…с вымечка по копытечку…

Голос матушки заунывен, как и сама сказка, которую она рассказывала Ниночке, когда еще оставались силы на сказки. Надо же, вспомнилось. И голос звучит, считай, в голове.

Это от крика.

Эвелинка сорвалась.

Где она?

Ниночка повернула голову направо.

Лежит.

Скрутилась калачиком, подол некрасиво задрался, и чулки теперь только выкинуть, такие дыры не заштопаешь. Жаль, красивые, фильдеперсовые. У Ниночки такие же, помнится, имелись.

…тоже выкинуть придется.

…с копытечка на сыру землю.

– Очнулась? – на Ниночку упала тень, показавшаяся до того тяжелой, что Ниночка и дышать-то смогла с трудом. – Ведьмы живучие, хотя ты не ведьма, название одно…

Тень заслонила свет.

И Ниночка поняла, что скоро умрет, что в живых никого-то здесь не оставят, что…

– Ты полежи, я сейчас, – тень поднялась.

– Т-ты…

Она хотела подняться, но растопыренная пятерня уперлась в грудь, делясь тем могильным холодом, который заставил Ниночку застонать от боли.

– Лежи, лежи, – Толик улыбнулся почти по-доброму. – Уже недолго осталось. Знаешь, на самом-то деле я не хочу никого убивать. Просто… так получилось.

Получилось.

И он поднялся.

Хрустнуло стекло под сапогом, что-то зазвенело, застонало рядом, и Ниночка, все-таки взяв себя в руки – она не будет слабой, она не позволит просто взять и убить себя, – перевернулась на живот.

Стекло.

Еда.

И снова стекло.

Мертвец, чья нога упирается в стену, и руки вывернуты, раскинуты крыльями. Мертвые люди страшны, но этот как-то особенно.

– Нина, – тихий шепот заставил оглянуться.

Тонька.

Или… нет?

– Помоги, – Антонина пыталась подняться.

…тоже не человек.

И странно, почему Ниночка прежде не замечала. Слепая… глупая… ведьмы взрослеют вдруг, так говорила тетушка, а Ниночка не понимала.

Как это – «вдруг».

Теперь же поняла. И зашипела от злости за себя, прежнюю. О чем она только думала?

– Сейчас, – у нее вышло подняться на четвереньки. И даже странно, как тварь эта позволила. Хотя… на четвереньках далеко не уйдешь. Но до Антонины Ниночка доползла, хотя и не сразу. По стеклу ползать – то еще удовольствие.

Антонина и сама пыталась сесть, но… она сделалась бледна, серовата, словно из пыли и тени создана. Ее сила звенела тонкою струной, и Ниночка видела эту струну, натянутую до предела.

– Ты…

– Сумеречница, – Антонина приняла протянутую руку. – Полукровка, если не хуже… мало что могу.

– Уйти?

– Да, но… нет.

Ниночка кивнула. Сама бы она ушла, будь у нее такая возможность, но если Антонине хочется остаться, тогда…

– Кровь, – сумеречница оскалилась. Зубы у нее были одинаково мелкие острые. – Поделись. Мне… немного…

Ниночка молча протянула руку, сама себе удивляясь. И верно, ведьмы взрослеют вдруг. Та, прошлая, она ни за что не рискнула бы делиться кровью. А сейчас лишь глядела, как тонкий длинный язык сумеречницы скользит, подбирая с кожи и капли крови, и стекло.

А раны немели.

И пускай себе. Зато не больно. Сумеречница же наливалась цветом, становилась будто бы плотнее.

– Наши…

– Калерия там… жива. Слышу, – говорила она коротко, и голос стал низким, свистящим. – Сердце слышу. Эвелина… тоже. Сестры… нужные ему. Люди.

– Ритуал, – согласилась Ниночка, сама удивляясь собственному спокойствию. – Хотя, конечно, лучше бы одаренные…

– Сила есть. Мало. Разлучница, – Антонина указала на Владимиру, которая лежала, скрутившись клубком, зажав ладонями уши. – И Плакальщица.

Виктория была в сознании.

Она сидела в углу, рядом с плитою, прислонившись к ней спиной, обняв себя за колени. Нарядное платье покрылось пятнами, то ли крови, то ли свеклы. Волосы растрепались. Лицо стало бело. И на нем, белом, темными провалами гляделись глаза. Из приоткрытого рта доносился звук. И Ниночка опять удивилась, как не слышала его прежде, тонкий, нервный. Этот звук проникал в нее, в само тело, порождая какой-то совершенно непередаваемый ужас.

– Я… не знала.

– Никто… не знал, – сумеречница покачнулась. – Проклятье… выпил, скот этакий… тех, кто без дара убил. Не нужны. Лишнее.

Ниночка кивнула.

Верно.

Если есть одаренные… матушка говорила, что ведьм потому и метят, чтобы… путалось в голове.

…козлятушки, ребятушки, отопритеся, отомкнитеся…

– Это все он, с-скотина, – прошипела сумеречница. – Помоги… добраться… Эвелинку надо разбудить.

– Надо ли.

Ниночка помнила голос птицы-гамаюн, которая теперь лежала тихо, будто вовсе неживая. А если она снова… закричит? В доме окон не останется. И голова Ниночкина этого крика точно не выдержит.

А окон и так не осталось.

Холодно.

И стекла много. Могла бы сразу догадаться, потому что от одних тарелок столько не насыплет. А из оконного проема тянет ледяным ветром. Если выживет, точно заболеет.

– Надо. Сами не справимся.

Разочаровывать сумеречницу не хотелось, они и без того не справятся, слишком сильна была тварь. Да и… где те, кто должен был бы поймать ее?

– Он давно готовился… он и старуха, – Ниночка добралась до Эвелины и похлопала ту по щекам. Прижала пальцы к шее, убеждаясь, что сердце стучит. А вот по голове ей крепко приложили, кровь течет. – Давно… и тетушка… она к старухе захаживала. А зачем – не говорила. Я и не спрашивала. Молодая была.

Глупая.

Ведьмы взрослеют вдруг.

И ставши взрослыми, понимают, что не бывает вот так просто, случайных визитов, чаепитий, которые проходили в тягостном молчании, и Ниночка на них чувствовала себя не менее чужой, нежели дива.

Не бывает, чтобы старая сильная ведьма умирала в одиночестве.

Чтобы…

– Они… вместе…

– Старуха видела, – согласилась сумеречница, перевернув Владимиру, которая казалась спящею. – Вставай… она видела и сложила все так, что у нас есть шанс. Должен быть.

Что ж, если ей хочется верить, то…

Птица-гамаюн раскрыла глаза вдруг и сделала глубокий вдох, но заговорить ей Ниночка не позволила, зажала рот рукой.

– Тихо. Жив твой генерал… правда, как надолго – не знаю.

Сказала убежденно, и ей поверили.

Двуипостасные сходят с ума.

Все сходят с ума, если подумать. Но двуипостасные куда чаще, чем люди. Нестабильность физической формы естественным образом переходит…

– Привет, – хрипло произнес Свят, раздумывая, хватит ли куцых его силенок, чтобы взять тварь под контроль. – Это я, твой сосед. Знаешь, не сочти, конечно, за придирку, но человеком ты мне нравился куда больше.

Верхняя губа дернулась, обнажая клыки.

А еще двуипостасные частенько подвержены такой беде, как бешенство, что обыкновенное, которое цепляют на охоте, ибо не так уж редко оно, что магическое. Последнее нельзя в полной мере назвать бешенством, ибо происходит оно от резких колебаний внешнего фона, когда резкое падение его уровня приводит к оттоку энергии, что фактически раздирает тонкое поле и дестабилизирует двуипостасного.

Смена формы происходит инстинктивно.

– Не то чтобы я вовсе возражал против такого соседства.

Бешенство туманит разум.

Бешенство пробуждает те самые, почти забытые, первозданные инстинкты, которые превращают разумное существо в тварь.

А блокиратора у Свята нет.

И ничего-то нет.

Он вытирает вспотевшие вдруг руки о штаны. А тварь… тварь не спешит бросаться. Она просто стоит. Смотрит.

И… если осторожно…

…двуипостасные чувствительны. И к ментальному воздействию особенно. Неподатливы. Звериный разум имеет свои преимущества, но если…

…прямое воздействие не годится, а вот понизить уровень агрессии можно.

Попытаться.

Тварь зарычала, и голос ее отразился от стен.

– …твоя жена расстроится, если ты сделаешь какую-нибудь глупость. Подумай.

Думать они в подобном состоянии не способны, именно поэтому в старой империи оборотней и относили к существам условно разумным. Поневоле начинаешь думать, что не зря.

Взгляд красных глаз выдержать не так и просто, но Святослав справляется. И говорит уже куда как спокойнее.

– К слову, где она? Калерия. Ты помнишь?

На имя это оборотень откликается тяжелым рыком, голова его пригнулась, а на загривке поднялись иглы.

– Потерял? – произнес Святослав с сочувствием. – И я потерял… не ее… у тебя Калерия. Калерия тебя любит. Ты это знаешь. А у меня Астра. Помнишь?

Сердце болезненно сжалось. И Святослав с трудом удержался, чтобы не закричать, чтобы не позвать. Глупо звать женщину туда, где скалится полубезумная тварь.

– Калерия – мудрая женщина. Она мне помогала. И Астра. Всем помогала.

Иглы опадали одна за другой, и краснота уходила, да и пропало ощущение, что, стоит дернуться, и тварь нападет.

– Надо их найти, – Святослав решился сделать шаг. – Обеих. Мало ли… женщины слабые, а ты сильный… ты меня помнишь?

Зверь склонил голову.

…в прежние времена двуипостасным запрещено было селиться вблизи городов и деревень, равно как и появляться на территории человеческих поселений без особого разрешения. А давали его вкупе с блокирующим ошейником.

Двуипостасные людей не любили.

Люди двуипостасных сторонились.

– Помнишь… Ингвар, я думаю, что теперь ты меня слышишь. Если да, то… кивни, что ли?

Зверь осклабился, а потом склонил голову.

– Насколько ты себя контролируешь?

Еще один вздох, куда более тяжелый.

– Ясно… не важно, как-нибудь справимся. Сможешь не сожрать, если я прикоснусь?

Губа дернулась.

– Да не буду я тебе в голову лезть, не хватало еще… по каждой голове шариться – никакого здоровья не хватит, вот честное слово! Я просто хочу помочь. Ты все еще нестабилен, а если со мной…

Святослав говорил спокойно и уверенно.

Получалось.

Как-то получалось.

И идти тоже. Слабость все еще была, но с нею он тоже справится. А пока… шаг и еще шаг, главное, не замолкать.

– Нужна будет твоя помощь… не знаю, что со штурмовой группой, полагаю, тварь о ней или знала, или догадывалась, но если никого нет, то и штурмовой группы больше не существует. Хотя надеюсь, что ребята живы. Они не виноваты, что я самоуверенный идиот.

Оборотень следил.

Держался.

Время от времени по шкуре его проходила волна дрожи, поднимались дыбом защитные иглы. И опадали. И снова поднимались.

– Но справляться придется самим. А тварь эта древняя… куда старше меня и тебя. И не знаю, чего она хочет.

Наверное, это сродни безумию: тянуть руку к нестабильному двуипостасному, зная, что челюсти того без особого труда перекусят и эту руку, и тело человеческое. Но, если быть справедливым, безумию подвержены не только нелюди.

Пальцы коснулись горячей шкуры.

Ингвар вздрогнул.

Замер.

– Но это не важно. Мы должны ее остановить. Как раньше… их остановили, и с тварью справимся. В конце концов, кто, кроме нас?

Под шкурой бьется сердце. Вспомнилось, что у двуипостасных оно сдвоенное, вернее, отягощенное дополнительными камерами, благодаря чему, собственно, и создается третий круг, по которому движется кровь, сдобренная силой.

– Он их убьет. Если мы не справимся, он всех убьет. Но мы – ладно, а они…

Ингвар коротко рыкнул.

И тряхнул шеей. Взметнулась и опала корона острых игл, а взгляд стал разумным.

– Я… закреплю, ладно? Ипостась ты не сменишь, конечно, но, может, оно и к лучшему… квартиру отремонтировать можно, если так, а вот люди…

Верхняя губа задралась, обнажив десны.

Относительно людей у Ингвара имелось собственное мнение, во всяком случае относительно одного конкретного человека.

– Он давно уже не человек, – возразил Святослав, позволяя собственной силе соединиться с чужим сознанием. Стабилизируя это самое сознание, наживо.

И в другой ситуации он бы действовал тоньше.

Дольше.

В другой.

– Идем, – Святослав вцепился в загривок существа. – Надо… найти. Всех найти.

В груди клокотал крик. Горячий.

Как и слезы, что катились из глаз. Слезы Виктория вытирала, а вот с криком справиться было сложнее. Она даже зажала рот ладонями, пытаясь удержать его, но крик все равно прорвался, жалобным, каким-то собачьим воем.

– Не сдерживай себя, деточка, – сказали ей, и тот, кто примерил личину Толика, наклонился, погладил ее по голове. – Не сдерживай. Разве мало смертей? Если мало, я добавлю… только плачь, ладно?

Виктории было страшно, как никогда прежде.

И она кивнула.

Плакать она будет. И крик вдруг преобразился, превратился в жалобный клекот.

– Вот так… станет легче… когда-то давным-давно… давно, – ее отпустили и тот, кто притворялся Толиком, переступил через лежащего человека, – подобных тебе принято было держать рядом. Вестницы несчастья. Вы рядились в черные наряды и чувствовали, когда случится беда. Особенно с теми, с кем связаны были кровью.

Неправда!

– Правда. Там, за границей, подобных тебе называют баньши, но мне больше здешнее имя по душе. Плакальщицы… – он собрал слезы Виктории и выпил их, зажмурился. – Как долго я вас искал… но собрались не все. Где мое маленькое чудо?

Он отвернулся.

И ушел, оставив Викторию наедине с разъедающим ее горем. Вот ведь странность, она почти не знала этих людей, кроме, пожалуй, Чуднова, но и его, руку на сердце положа, не знала. А теперь смерть их вдруг представилась чем-то до того невыносимо тяжелым, что просто душа на части рвалась.

Справиться с этим горем Виктория не могла.

И потому просто сидела, смотрела.

– Тише, – ее обняли и прижали к груди, чья-то ладонь прошлась по волосам. – Тише… они ушли, а нам выжить надо. Ты ведь хочешь жить?

Да.

Виктория жить хотела.

А еще ее убаюкивало тепло чужого тела. И участие. И…

– Правильно… с-скотина… Калерия, ты как?

– Не знаю. Плохо.

Голоса существовали вовне, но они были, и люди тоже, и понимание, что она не одна, окончательно успокоило Викторию.

– Линка, хватит валяться, – голос Антонины огрубел. – Иначе и вправду… сволочь он… сколько всех собирал. Меня сперва планировали в другое общежитие поселить, а потом вдруг комнату эту подсунули. Я и радовалась. Квартира все-таки… отдельная почти. В общаге сложнее… подумать бы, за какие заслуги.

Виктория сглотнула.

И боль внутри утихла.

– На вот, – Ниночка оторвала клок ткани из испорченного платья. – Высморкайся. Легче станет. Мне так… всегда, когда…

Она икнула. И этот совершенно неуместный звук окончательно примирил Викторию со случившимся.

– Что… происходит.

– Ничего хорошего, – Ниночка была страшна. Покрытое коркой подсыхающей крови лицо, слипшиеся волосы, горящие глаза. – Но… есть шанс, должен быть… не может, чтобы…

– Вика! – жалобный голос сестры вызвал тошноту. – Вика… она их… он их… они их…

– Не верещи, – оборвала Антонина, которую и узнать-то можно было лишь по яркому платью. Правда, мятое и грязное, оно утратило яркости. – Выбираться надо… я… могу вывести всех, но силы нужны. И далеко не получится…

А Владимира вместо того, чтобы обрадоваться, разревелась.

Глава 27

…это было глупостью.

Совершеннейшей глупостью, иначе и не скажешь, потому что умный человек воспользовался бы моментом и ушел бы сам. Что Антонине до всех этих людей? Кто они ей? Соседи, с которыми, как оказывается, неслучайно свела жизнь, а теперь того и гляди смерть соединит узами, куда более прочными, чем ЗАГС накладывал.

И ей бы спасаться.

Ей бы скользнуть на туманную дорогу, чтобы выйти где-нибудь… да не столь важно, где именно, главное, что подальше от проклятой этой квартирки.

А там…

…есть места, где Антонину ждут документы и какие-никакие копейки. На первое время хватило бы. Даже… если подумать, то можно было бы повернуть все к собственной выгоде. Потеряться, наконец, для всех, примерить обыкновенную жизнь, о которой еще недавно не думалось.

А она…

Дура.

Полная.

И в то же время что-то мешало поступить разумно, заставляя возиться с глупыми нелюдьми, еще не понимавшими, во что они вляпались. Хотя, справедливости ради, и сама Антонина не очень понимала, но…

– Времени мало. Мне нужна будет ваша кровь. По капле.

Первой руку протянула Калерия, взгляд которой метался, но Ингвара на кухоньке видно не было. Сбежал? Вряд ли… но капли крови упали на язык, и Антонина едва не рассмеялась.

И эта тоже…

– Постарайся… сосредоточиться, – она проглотила обжигающе горячую каплю. – Я… открою дорогу…

– Без Ингвара не пойду, – Калерия покачала головой. – Он… где-то рядом. И надо…

– И справится без тебя. Или думаешь, твое бездыханное тельце придаст ему сил? – Антонина говорила нарочито грубо. – А нам ты нужна. Там… пригодишься.

– Чем?

– Будешь мир слушать. Ты… слышишь.

Мелькнула мысль, что надо бы выглянуть за порог, детей забрать, но ее Антонина решительно задавила. Не хватает еще… точнее, сначала надо вывести тех, кто здесь, а потом…

– Я?

– Берегиня-полуденница, – Антонина вытерла рот ладонью. – Только слабенькая, тебе еще лет пять надо, чтобы в силу войти…

Огненная кровь полуденницы, хранящая в себе память солнца, согрела.

– Берегинь не существует, – не слишком уверенно ответила плакальщица. И протянула дрожащую руку. От нее пахло туманом, тем, что обжился с иной стороны, а теперь вот и тело примерил, выбрав по себе. Кровь была кисловатой, чем-то напоминавшей дешевое вино.

– А то… – кровь смешивалась, опьяняя.

И вспомнилась вдруг матушка, которая поднимала чарку к лампочке, кривилась, разглядывая густое содержимое ее, и выпивала его одним глотком. А после, размазав красное по лицу, замирала. И лицо это искажалось, становилось страшно, отмечено печатью безумия.

Владимира всхлипывала.

Но руку протянула, и дрожащая, та была холодна.

Тоже вино, только легкое, игристое, которое шибает в голову, толкая сделать что-то этакое…

– Я без него никуда не пойду, – сказала птица-гамаюн, отчаянно моргая. И лицо ее тоже переменилось, сделавшись по-совиному округлым, лупоглазым. – Это… просто не имеет смысла.

Она поднялась, пусть каждое движение давалось ей с трудом. Опершись на опрокинутый стол, она захромала туда, где виднелось тело генерала.

Споткнулась.

Взмахнула рукой, и показалось, что мир затрещал, не готовый выдержать тяжести уже не руки – крыла. Пусть и виделось оно пока лишь на той стороне, недоступной взгляду обычных людей.

– Тогда сама тащи… – огрызнулась Антонина.

Неблагодарные.

Она тут время тратит…

– Понесем, – Калерия погладила по руке, успокаивая. – В этом весь смысл, чтобы вместе.

Смысл?

Смысл один – не сдохнуть, а остальное – как-нибудь.

Ведьмина кровь слабенькая, по всему силенок у ведьмы – капля, но это и без крови понятно, вот сердце бьется ровнее, да и в голове проясняется.

– Живой он, погоди, сейчас помогу… и надо посмотреть…

– Лешки твоего нет, – ведьма переступала через тела, и тарелки хрустели под его ногами.

Странно, но Антонина обрадовалась, и только тогда решилась поглядеть на мертвецов. А вот Мишка попал. И не то чтобы его жаль. Тут уж сколько веревочке не виться, а конец один. Редко кто из подобных ему до старости доживает. Но вот чтобы так, по-глупому.

Художник лежал, раскинувши руки.

А вот Крамов свернулся клубочком, голову закрыл, только не помогло.

– Матвей, – тонкий голос птицы вновь резанул по ушам, и Антонина испугалась, что сейчас она вновь закричит, и этого крика никто-то не вынесет.

Она точно не вынесет.

– Тише, если жив, то откачают, – Калерия положила ладони на плечи птицы, и та вздохнула спокойнее. А еще сомневается, что берегиня. Только они так и умеют.

Умели.

Раньше.

Они и в былые-то времена скрывались, прятались среди людей, ими притворяясь. А потом, выходит, и вовсе себя позабыли. Только память – одно, а сила другое.

– Помоги, – Калерия подняла беспамятного человека с легкостью, и Эвелина бросилась к нему, нырнула под руку и согнулась.

Хрупкая.

Упрямая.

Наверное, ее можно уважать за это вот упрямство, но не хочется. А вот генерал… не так уж прост генерал. Антонина едва не расхохоталась, разглядев:

– Неси сюда своего упыря…

– Хватит, – жесткий голос берегини заставил вздрогнуть.

– Так упырь и есть… – Антонина за собой вины не чувствовала, а еще чужая кровь мешала.

Мешалась.

Это как… и вправду вино с шампанским смешать, а сверху водочки и потом еще ликера. В голове шумит, тянет на подвиги.

Она поднялась. Неожиданно повело влево, и Антонина упала бы, если бы не Виктория.

– Упырь-упырь, натуральнейший… и птица-гамаюн… бросила бы ты его, честное слово!

Упырь дышал.

И глаза открыл, стоило прикоснуться. Распахнул, белесые, пустые, страшные. От взгляда его Антонина отшатнулась, но быстро с собою совладала.

– Упыри на самом деле к мертвецам отношения не имеют, – сказала она, повинуясь странному желанию успокоить. – Если разобраться, то они те же люди, но с отрицательным вектором силы. Пьют ее, в общем. Тянут с других. А что самое интересное, что благодаря этой особенности, рядом с ними и магия-то толком не работает, да…

– И твоя?

– Моя… не знаю. Кровь нужна.

Упырь смотрел на птицу, так жадно, страстно, что той впору было бы сбежать от этого вот взгляда, а она только улыбнулась этак, растерянно.

Дура влюбленная.

Упыриная кровь оказалась ледяной, она вмиг остудила и вернула способность мыслить здраво. Пожалуй, если бы Антонина первой ее попробовала бы, она бы не стала глупить, ушла бы сама. Но теперь…

– Возьмите друг друга за руки и не отпускайте. Далеко не уведу, но… если кто потеряется, искать не буду. Никто не будет. Там… нехорошо.

Она вскинула руки, подумав напоследок, что матушка бы не одобрила.

Матушка…

Мир поддался легко, будто только и ждал, когда же Антонина его позовет. Вот и позвала, и он открылся ей, откликнулся на этот зов, распахнул жадную пасть свою.

Поблекли краски.

Притихли звуки.

И Антонина, стиснув горячую руку берегини, потянула ее.

– Идем и быстро…

Существо, глядевшее на Астру, не было человеком.

Возможно, когда-то давным-давно, когда мир был другим. Он еще жил в темных глазах, но перевернутый, искаженный чужою памятью.

– Здравствуй, что ли, – сказал он, словно извиняясь за то, что вынужден будет сделать.

– Здравствуй, – ответила Астра, прижимая к себе детей.

– Идем?

Он не стал ее пленять.

И не стал грозить.

Он знал, что бежать ей некуда, разве что в лес, который рядом, куда уйти легко, а вот остаться, отказавшись, сложно. Но Астра приняла решение. И лишь потерла запястье, на котором еще виднелись алые пятна ожогов.

Драконья кровь истлела.

Или…

…она однажды пробовала ее, пусть и разбавленную человеческой.

– Глупая девчонка, – ворчала Серафима Афанасьевна, вытирая пот со лба. – И упрямая. Неможно такой упрямою быть, слышишь?

Было жарко.

И холодно.

Снова жарко. Жар этот мучил, не желая отпускать Астру, и она рвалась, скидывала, что тяжелое одеяло, что тулуп драный, которым ведьма придавливала ее к лежанке. А оставшись голой, Астра тотчас замерзала. И казалось, что скоро все кончится.

Но ведьма не позволила уйти.

– Пей, – сказала она, поднося к губам морщинистую руку, с которой сбегали темные, показавшиеся черными, капли. И Астра, не имея сил отказаться, раскрыла рот. Она глотала эти капли, одну за другой, стараясь не думать, не кривиться.

Драконье пламя причиняло боль.

То есть, тогда-то Астра ничего не знала ни про пламя, ни про драконов. А может, знала, но забыла, главное, что она прекрасно помнит это ощущение жара, огня внутри, всепожирающего, злого, поглотившего все иные огни.

И болезни.

Вот теперь снова. Огонь разгорался, капля за каплей, и ей уже было жарко. И наверное, будь она человеком, вспыхнула бы.

Но человеком Астра не была.

– Идем, – она шагнула за порог.

И дети с нею.

Не позволят оставить. Ему они нужны не меньше, чем Астра.

– Почему? – этот вопрос не то чтобы мучил ее, но молчание казалось мучительным.

– Не туда, – он решился коснуться ее плеча и руку одернул, будто ожегшись. А потом отступил, огляделся воровато и толкнул дверь в свою комнату. Отступил, махнул приглашая. Когда же Астра вошла, то дверь прикрыл.

Не на замок.

– Погоди… знаешь, дом этот старый… настолько старый, что никто уже и не помнит, каким он был прежде.

Комнатушка была узкой и тесной до того, что, казалось, стены ее того и гляди сомкнуться, раздавят, что Астру, что вот хозяина.

– Ты помнишь?

– Помню, – он протиснулся мимо Астры и девочек, оказавшись перед несуразно огромным шкафом. Резные дверцы его, украшенные единорогами и поблекшим перламутром, не открывались полностью, упираясь с одной стороны в тумбу, с другой – в стену. – Этот дом принадлежал моей семье.

– Расскажешь?

– А ты и вправду хочешь знать?

– Понятия не имею, – честно ответила Астра, нисколько не удивившись, увидев в шкафу не старые куртки с костюмами вместе, но узкую лестницу, с которой тянуло дымом. – Наверх?

– Чердак, – согласился тот, кто давно был уже мертв, но так к тому и не привык.

А драконья кровь разгоралась. И подумалось, что в этой-то сил было куда больше, нежели в той, которой когда-то наполнили Серафиму Афанасьевну. Эта вот кровь не ослабла за годы, но напротив, сделалась ярче, живее.

Выйдет ли с нею совладать?

– Как тебя зовут? На самом деле?

– Александр. Александр Платонович Бестужин, – он слегка поклонился, и поклон его был должным образом изящен. – Граф Бестужин… был когда-то.

Лестница узкая.

Ступени высокие. И страшно. Не за себя. Но оставить… оставить детей Астре не позволят. Они тоже нужны.

– Лейб-гвардия… – он идет последним, держится на расстоянии, то ли соблюдая тот, древний, этикет, то ли просто оттягивая момент, когда придется убивать.

Ему не хочется убивать.

Но и иного варианта он не видит.

– Я был верен царю. До последнего… и семье… странное время. Страшное. Сейчас, оглядываясь назад, мне удивительно, почему никто не видел и не понимал, что происходит? Насколько все серьезно… или понимали, но не желали верить? Люди, как правило, слепнут добровольно. И я не исключение.

Он говорит тихо, но голос его не тонет в толщине древних стен. А дом помнит хозяина. Дом рад возвращению, и спешит скрипеть, жаловаться на нынешних жильцов, которые не понимают, какое чудо им досталось. Которые взяли и переделали этот дом по собственному усмотрению.

Разрезали бальные залы перегородками.

Устроили… непотребство.

– Какими они были?

– Кто?

– Драконы, – а вот это Астре хотелось бы знать, потому что пламя бушует и гореть ему еще долго. А ей – мучиться, сдерживая его.

– Обыкновенными, – это слово падает в тишине. – Говоря по правде, ничего-то драконьего в них не осталось… внушали трепет, это да. И сильны были… огненные маги, но… просто маги, понимаешь?

Нет.

И да, пожалуй.

– А еще безумцы… они все сходили с ума, рано или поздно. И сперва это безумие было незаметным, оно проявлялось раздражительностью, и тогда все-то упирали на дурной нрав, на возраст. Однако раздражительность сменялась апатией. Я видел, как это происходило. Те, старые, они долго держались. То ли кровь сильнее была, то ли просто… царевич родился больным.

Дверь.

И отворяется беззвучно, стоило только чуть коснуться ее. За дверью – ковер, из тех, тонких, сотканных из шелка и солнечного света, что хранят тепло.

И тишину.

На чердаке было сумрачно.

Глава 28

– Сейчас, погодите… – Александр оттеснил Астру и скрылся в сумраке, чтобы вернуться со старым канделябром. Серебро потемнело, почернело, а вот свечи были сделаны недавно. И пожалуй, человеком, который весьма отдаленно представлял себе процесс изготовления. – Присядьте пока, погодим… надо подождать, пока остальные придут. Если я не ошибся, то ждать недолго… тропы… в моем нынешнем состоянии есть свои преимущества. И главное из них – время. Времени у меня было много. Достаточно, чтобы подумать.

Придумать.

– В чем проявилось его безумие?

– Чье? А… сложно сказать. Мне порой случалось встречаться… первое время он был среди сестер и нянек, конечно, никто бы не позволил мне приблизиться. Кто я, и кто он? То-то и оно, но находиться рядом с ним долго было просто-напросто невыносимо.

Его передернуло.

– Ходили слухи, но осторожные… потом слегла младшая из великих княжон. И не встала… прочих отослали. Слухов стало больше. Кто-то обмолвился, что цесаревич страдает приступами гнева, что даже едва не убил какого-то лакея. Для того, чтобы приступы контролировать и приставили к нему упыря, чтоб тянул излишек сил, не позволяя скапливаться. Что будто бы дар таков, что простому смертному с ним не сладить, а вот драконы… драконов в мире давно не осталось.

– То есть, ты не уверен?

Астра опустилась на ковер, и девочки сели рядом, прижались, но ни дрожи, ни страха их Астра не ощущала.

– Не уверен, – согласился Александр Платонович. – Возможно, сложись все иначе, он бы обуздал свой дар. И стал бы правителем, но… их убили.

– Та лента, ты ее подбросил?

Астра погладила запястье, на котором красные пятна лишь налились цветом.

– Не подбросил. Дал. Было интересно, справишься или нет.

– И только-то?

– Не только, – он не собирался отрицать очевидного. – В тебе мало сил, но с теми, у кого много, мне не сладить. Да и прочие живут общиною, держаться друг друга. Я как-то… когда тебя еще не было, подался на Север… до войны. Перед войной.

Он уточнил, будто бы это и вправду имело хоть какое-то значение.

– Думал, найду кого-нибудь… предложу сделку. Одна жизнь за другую. У меня уже имелись связи, знакомства, я много мог. Во всяком случае, вывезти одного-другого дива сумел бы, как и спрятать. Страна огромна и глухих мест в ней хватает.

– Не вышло?

– Мне и близко подойти не позволили. Не охрана. Дивы. Див. Вышел навстречу и велел убираться. Сказал, что он бы с радостью уничтожил меня, да слишком велика цена будет. И еще, что они заслужили подобную тварь… будто я хотел стать тварью.

– Как это вышло?

– Как… – он опустился на ковер и ноги скрестил по-турецки. – Глупо, если честно… наш род всегда гордился преданностью. Мы получили графскую корону из рук императора… вера и верность – вот наш девиз. Вера в непогрешимость государя. И верность ему же. Я остался. Когда он отрекся от престола. Когда… все началось, когда завертелось. Когда оказалось, что привычный мой мир вовсе не так уж надежен. Я… был просто одним из гвардейцев, которых хватало. Скорее всего, он и имени-то моего не знал. Или знал? Не суть важно. Главное, я был рядом, полагая, что в этом и состоит мой долг. И когда поезд задержали. И когда перевезли всех в тот город… в ту усадьбу… когда потянулись дни, один на другой похожие.

Александр закрыл лицо руками.

– Его уговаривали уйти. Уехать. Были люди. Другие умоляли вернуться на престол. Мы все чувствовали опасность. Но беда драконов в том, что они всецело уверены в собственной непогрешимости. И если решение принято, они не отступятся.

– Моя бабушка…

– Тогда она еще не была бабушкой. Молоденькая ведьма, проданная ко двору… то есть, конечно, это тоже была служба. Почетная донельзя. И болезненная. Да и… не всякий человек мог пережить ритуал. Драконья кровь, даже ослабленная, легко выжигала слишком слабых. И сводила с ума слишком сильных. А потому никто не спешил становиться провидицей.

Он потер сложенными ладонями переносицу.

– Ее продали, когда ей исполнилось семь. И дар проявился. Достаточно яркий, чтобы к девочке отнеслись благосклонно. Сперва ее приняли под опеку императрицы, приставили учителей, а когда она вошла в нужный возраст, то провели ритуал. Она не любила говорить об этом.

– Вы…

– Нет, между нами ничего-то не было. Я бы, пожалуй, не отказался, даже зная, что никогда не получу высочайшего соизволения на этот брак. Подобные ей оставались бесплодными. Драконья кровь брала свою цену, мне же невесту нашел отец. Но порой мы с Серафимой встречались. Иногда даже разговаривали. Обо всем… никогда о тех, кому служили. Она первой предупредила, что осталось недолго.

– Ее не услышали?

– Не знаю, – взгляд его был полон какой-то обреченности, тоски. – Подозреваю… им она не сказала.

– Что?!

– Она не могла лгать своим хозяевам, но это не значит, что она их любила. А молчание… разве молчанием можно навредить?

– Разве она… не должна была?

– Должна, но… потом, незадолго до смерти Фима сказала, что сделала то, что была должна. Что… цена всегда высока. Ее заплатили все, но мир устоял, выжил. А вот безумный дракон на престоле – слишком опасно. И та, другая, не случившаяся война, была бы куда более страшной.

Астра погладила пальцы Розочки.

Или это была Машка?

Обе они стали просто неотличимы друг от друга. И это пугало.

– Она сказала, что если я хочу уйти, то должен. Но я был ничуть не менее упрям, чем драконы. Да и, стоит признаться, что будущее, которое рисовала она, просто-напросто не укладывалось в моей голове. Как возможно такое, чтобы жить без императора? Мы, признаюсь, обсуждали, но все обсуждения сводились лишь к тому, кто станет следующим, но чтобы вовсе… права людей… не тех, кому довелось родиться с даром, но обыкновенных. Ты не понимаешь просто, насколько нелепо это звучало. Признать их равными себе? И не только их, но и ведьм, и двуипостасных, и прочую мелкую нелюдь, чья задача – служить, надеясь, что службы хватит, чтобы сочли полезным.

Он посмотрел на Астру с какой-то непонятною ей жалостью.

– Ты никогда не думала, кем бы была в том мире?

– Нет.

– Зря… дивы… вы, конечно, не драконы, но где-то рядом. У подножия трона, да, но не слугой… равными они признавали лишь подобных себе, но дивов… порой мне казалось, что они побаивались вас.

– Казалось.

– В любом случае, ты была бы выше людей.

– Даже магов?

– Маги тоже люди. И да, даже магов…

Быть может, и так. Но тот мир ушел, а новый жил по своим собственным законам, к которым Астра привыкла. И чего гадать о том, что невозможно.

– Серафима ушла первой. Просто выскользнула за дверь и все. Никто-то не заметил. Да, людей рядом с ними осталось немного, но самые верные, те, кто не видел для себя иного пути, кроме как служение. Впрочем, иным бы служить и не было позволено. Не знаю… быть может, это тоже часть драконьей силы? С драконом… когда он говорит с тобой, смотрит на тебя, когда просит о чем-то или повелевает, отказать просто-напросто невозможно. К счастью, я довольно редко удостаивался высочайшей чести.

Его улыбка была кривой.

А кровь… кровь слушала, внимательно, будто и вправду обладала разумом. Впрочем, что Астра знала о драконах?

– Было не мое дежурство. Нет, я бы ушел вместе с ними в тот подвал, но было не мое дежурство. До сих пор не понимаю, как они позволили… почему позволили… блокирующие браслеты? Это даже не смешно. А они…

– Быть может, они тоже знали?

– Что?

– Что у мира есть своя цена.

– Может, – подумав, согласился Александр, в котором графского осталось ничуть не больше, чем человеческого. – Но… сомневаюсь. Они… не настолько благородны. Наверное. Проклятье… им было проще свернуть голову щенку, если дело было в нем…

Не проще.

Астра посмотрела на светлую макушку дочери, на полупрозрачный пушок волос, на острые уши. А если бы… если бы она знала, что Розочка своей жизнью разрушит мир, смогла бы ее… нет. Сердце сжалось.

Все сложно.

Странно.

И страшно.

– Меня разбудил один человек из… тех, которые… не друг, но… приятель. Я как-то оказал ему услугу, и он решил вернуть долг. Сказал, что всех, кто в первом круге, тоже решено, что мне надо бежать.

Бледные пальцы сжались.

– Он тебе дал кровь?

– Я не поверил, что их нет. Ты не понимаешь. Это как… как если тебе скажут, что солнце пропало с небосвода. Что луна не вернется. Что море отступило за ночь, а горы сравнялись с землей. И я… я решил, что он хочет меня отослать. Тогда этот человек… не из простых, но не важно. Он взял меня… сказал, что раз так, то мне позволено будет проводить их… последний путь. Если подумать, высочайшая честь, которой удостаивались избранные. Те, кто настолько привязывались к драконам, что не могли существовать без них… вот… мертвые драконы – это мерзко, это… они знали. Или догадывались. Или просто… не хотели прикасаться. Я с моими людьми выносил тела из того подвала. А кровь… кровью пропитался и мой китель, и рубашка, и исподнее… я сам пропитался этой треклятой кровью.

Он сглотнул и запрокинул голову.

– Мне повезло… или не повезло родиться магом. Те, остальные, которые слабее, они скончались через пару дней…

– А ты заболел?

– Да… я… сразу понял, что происходит неладное, что… осталось недолго. И нам, и этим… они думали, если сами крови не касались, если стреляли издали, то…

…а вот других своих детей, если бы они у нее были, Астра постаралась бы спасти. Или мир был строг? Мир предупреждал, что даже выродившиеся драконы стали для него слишком тяжелы? И она… она не знала, выбрала бы такой мир или же…

– …их не коснется. Коснулось. Они… многие остались у той могилы. Кто-то сошел с ума… первый. Началась стрельба. Маги потеряли контроль над своей силой… там такое началось… я ушел. Как был… добрался до какого-то хутора, там переоделся. Одежду… думал сжечь, но…

– Спрятал?

– Серафима. Она… была там. Драконья кровь редкость, – спокойно пояснил Анатолий и прикрыл глаза. – Она сказала. Пригодится. И сказала, что у меня есть выбор, что я могу умереть здесь или вернуться и жить вечно. Только сам эту жизнь прокляну. Сказала, что смерть – лучший выбор.

Только он не поверил.

Он не хотел умирать. И кто станет винить его? Не Астра. Она вот тоже поняла, что хочет жить. Всегда-то думала лишь о том, что однажды уйдет, и думала с радостью, а тут вдруг поняла, что хочет жить.

И не ради Розочки.

Сама.

– Я дотянул до дома… страна охвачена войной. Вокруг безумие. Дом наш… поместье горело, но меня узнали, доставили к отцу. Думал, попрощаюсь и все, но вышло иначе. Он вбил себе в голову, что я обязан жить, что… все ненадолго, что надо подождать, и все вернется на круги своя. А стало быть, род не должен прерваться.

Он закрыл лицо руками и сгорбился.

– Я не просил… я смирился… я понял, что уйду, что… должен… я не исполнил свой долг. И верность? Какая верность… если бы я и вправду был им верен, по-настоящему, я нашел бы способ вывести хоть кого-то. Я мог!

Не Астре его судить.

А Машка вздохнула. Или Розочка. Или обе они? И… все-таки странно. Они сидят здесь, на старом чердаке, куда редко кто поднимался. Сидят и разговаривают о делах минувших дней, будто оно так и нужно.

– Это… наказание… кара за предательство. Но отец… наш род, как я говорил, был стар. А дар, который ему достался, весьма специфичен. Мы не любили о нем говорить, да и в обществе предпочитали делать вид, будто ничего-то не знают. Мои предки… проводили изыскания.

– Не ты?

– Не я. Для изысканий нужен холодный разум и молчащая совесть, и с тем, и с другим у меня проблемы. Что до прочих… мой дед был известен в определенных кругах. Поговаривали, что ему случалось оказывать услуги, в том числе и короне. Но кто станет верить слухам? Дело ведь в ином. У нас имелись книги, записи… это я глуповат и только для военной службы годен, да и то не для всякой, а вот отец, он… исследовал некоторые… особенности… в общем, он нашел способ. Правда, не уверен, что он на самом деле хотел для меня этакого!

Александр поднял руки, уставился на них, словно видел иными. А вот Астре руки его представлялись обыкновенными. Кожа. Кости. Мышцы. Нервная ткань. И плоть не ощущается мертвой.

Иной – да.

– Мы даже не попрощались. Он оставил письмо… завещал… возродить род. Он и вправду верил, что может излечить, снять проклятье драконьей крови. И как знать, у него вполне могло получиться, но… он опоздал с ритуалом. И я умер. А потом воскрес. Только я помнил, что я мертв.

Александр вцепился в волосы, дернул их, будто желая вырвать.

– Я прожил… почти сорок лет я прожил и каждый день, каждую минуту, каждую секунду я знал, что я мертв! Я дышал и был мертв. Я слышал, как бьется сердце, но все равно был мертв. Я чувствовал вкус еды и питья, но знал, что это обман. Все вокруг! Я… в первое время я пытался привыкнуть, притвориться, будто это нормально. Я тешил себя надеждой, что, если постараюсь, то сумею, переломлю это мерзкое ощущение не-жизни, лжи… я…

– Убивал?

– Мне приходилось.

– Тебя заставили? – поинтересовалась Розочка, которая глядела на Александра без страха. Не понимала, зачем он привел их сюда? Или, напротив, слишком хорошо понимала? Она держала Машку за руку, а та держалась за Астру.

И детские пальчики, обвившие запястье, заставляли сосредоточиться.

Где Святослав?

Он ведь обещал, что не оставит без присмотра, что нужно лишь дождаться появления, что…

– Заставили… можно сказать и так. Желание убить появилось далеко не сразу. Первые месяцы я просто прятался. Ото всех. От красных, которые, как выяснилось, побеждали. От бывших знакомых, не совсем уверенных, что им делать, то ли бежать, то ли остаться, договориться с новой властью, ведь ей тоже понадобятся маги. От простых людей. От себя самого. Я пытался свыкнуться со своей не-жизнью, изучал тело… мой и без того слабый дар почти развеялся, осталась малость. И семейная книга с описанием ритуалов. Признаюсь, прежде я сторонился этой части… знаний. Да и отец не настаивал, он ведь был молод, полагал, что сумеет выучить моих внуков. Кто мог знать…

Никто.

Но почему все-таки так тихо. Там, внизу, ни голосов, ни… никого. Александр же спокоен, будто точно знает, что происходит.

– Но в моем убежище совершенно нечем было заняться. Оказалось, что этому телу не так нужен сон, да и еда. Вкус я чувствую, но бледный, ненастоящий. И насыщения не наступает. Сколько бы ни съел, что бы ни съел, все одно не наступает. Прятался я на окраине города, выходил только по ночам. В одну из них и натолкнулся на уродов, которые пытались… – он посмотрел на детей. – Обидеть женщину. Я убил их. Это оказалось легко, а еще я понял, что чужая смерть как раз-то насыщает. Правда, ненадолго, но ведь и живые должны питаться довольно часто.

В этом была своя логика.

Подобное к подобному.

– Тогда я начал… проводить эксперименты. Выбирать… людей хватало. Всяких. И смерть некоторых шла обществу лишь на пользу. Я же постепенно приходил к пониманию, что именно мне нужно.

– Ритуал?

– Один из старых, созданных еще моим прадедом во времена, когда одаренных в мире хватало, а опыты над ними не считались чем-то запретным. Если, конечно, не над своими. Он использовал ведьм, писал, что их сила самая чистая, что они связаны с миром и оттого через них можно получить и его энергию. Что дело даже не в том, сколь ведьма сильна, но в самой этой связи. Он же упомянул, что сильнее ведьм только дивы. Исключительно теоретически…

Он замолчал.

Астра же спросила:

– Чего ты хочешь?

Ответа пришлось ждать долго.

– Стать живым. По-настоящему живым, – он смотрел не на нее, сквозь нее. – Или… стать мертвым, но тоже по-настоящему. Я устал быть где-то между.

Глава 29

Эльдар всегда знал, что достоин большего.

Так говорила мама, а маме Эльдар верил. Кому, как не ей, было знать, на что он способен. Учителя? Они отличались той предвзятостью, на которую не имели права, однако все одно проявляли, выделяя из класса любимчиков. И Эльдару никогда-то не получалось войти в их число.

Пускай.

Он все одно стал отличником, поскольку обладал удивительной памятью да и способностями немалыми. Причем способности эти касались не только учебы. Отнюдь. Эльдар весьма рано обнаружил, что люди на самом деле довольно простые создания и управлять ими не так сложно.

Надо лишь говорить то, что они хотят слышать.

Улыбаться.

Быть милым и вежливым. Обращать внимание. Подмечать. Молчать, когда это нужно. Чувствовать момент. Он точно не знал, когда в жизни его произошел перелом и из обыкновенного школьника Эльдар стал старостой класса, потом – не только своего.

Он первым вступил в комсомол.

А там и комсоргом стал, порадовав матушку.

– Ты все правильно делаешь, – сказала она. – Но будь осторожен, у успешных людей хватает завистников.

Она и научила, как избавляться от завистников.

Или тех, кто мог помешать карьере… тоже оказалось несложно. У всех людей есть слабости, и нужно было лишь понять, что именно делает не так конкретный человек, а потом…

…пара слов там.

Здесь.

Анонимка, которую пришлось писать однажды, и Эльдара потом даже совесть мучила, правда, недолго. В конце концов, даже в ней он не сказал ни слова неправды. А если люди столь глупы, что творят вещи, не совместимые с гордым званием советского руководителя, то это их личная проблема.

Сам Эльдар был чист. Во многом благодаря матушке, которая умела предупредить ненужные, опасные даже, ситуации. Вот только с дивой она ошиблась.

Проклятье.

Эльдар поежился.

Холодно-то как… а все почему? Все потому, что он был молод и глуп. Влюбился вот. Он никогда-то не влюблялся, зная, насколько беспомощными и нелепыми делает людей это вот чувство. Он относился к девушкам осторожно, не желая скомпрометировать себя какой-нибудь нелепой связью. И если заводил романы, то с замужними дамами, желавшими приключений, но не перемен в собственной обеспеченной и устоявшейся жизни.

А дива…

Эти зеленые глаза, в которых Эльдару виделось восхищение. Прежде им так восхищалась лишь матушка, да и та… матушка всегда была сдержанной. Дива же… он купался в ее любви.

И почти сам потерял голову.

Матушка не позволила.

– Дорогой, – сказала она однажды. – Твой роман может доставить тебе проблемы в будущем.

– Это не роман, – тогда Эльдар искренне полагал, что точно знает, как ему поступить. – Мы поженимся.

Похоже, матушка ожидала чего-то такого, поскольку не выказала ни удивления, ни раздражения.

– Что ж, – она склонила голову. – Если ты полагаешь, что эта женщина именно та, кто тебе подходит, тогда я не буду возражать. Однако… подумай хорошо.

– О чем?

– О своей карьере. О мечтах… дива… ты знаешь, как в обществе относятся к подобным ей.

Тогда Эльдар поморщился. Он считал себя выше всяких там предрассудков, да и в матушке, признаться, испытал некоторое разочарование. И она, понимавшая его с полуслова, ощутила его.

– Эльдар, – сказала она. – Я, безусловно, приму любой твой выбор, но мне просто больно видеть, что этой запоздалой влюбленностью ты сломаешь себе жизнь. Сам подумай. Твой перевод практически одобрен, однако именно, что «практически». Сергей Иванович, конечно, благоволит к тебе и надеется, но… что ему будет делать, если ты возьмешь в жены диву. Ты его разочаруешь… и не только его.

– Она ни в чем не виновата!

– Конечно, – матушка умела быть мягкой и понимающей. – И это, конечно, глубоко несправедливо, что ей приходится отвечать за поступки ее предков, но… ей. Не тебе.

Именно тогда Эльдар впервые начала сомневаться. И отнюдь не в матушке. Пожалуй, после того разговора, окончившегося на грани спора – он уже был готов доказывать, что все вовсе не так, как матушке представлялось, он и стал обращать внимание на…людей?

Их взгляды, обращенные к диве.

Их страх.

Их нежелание находиться рядом. И если те, с которыми дива работала, еще были готовы ее терпеть, то иные… это заставило задуматься.

Нет, Эльдар любил диву.

По-своему.

Настолько, насколько ему вовсе было доступно само это чувство. Однако с каждым днем он задумывался все сильнее. А матушка не торопила. Не спорила. Просто… она знала, о чем говорить.

О новостях.

Принятых резолюциях.

Внеочередном съезде партии, куда, конечно, Эльдар не попадет, ибо в партию он только-только вступил и ничем-то особым себя не выделил. Но, конечно, открывающиеся перспективы поражали. О своих собраниях женского клуба, где обсуждали проблемы женщин и пути к их решению.

О письмах открытых.

О… обо всем. И жизнь эта манила. Не просто манила, она требовала внимания.

– И представляешь, дорогой, нам удалось собрать всего несколько десятков подписей, что наглядно демонстрирует, насколько безынициативно большинство людей, – матушка накрывала стол к ужину, и в маленькой их квартирке всегда-то было спокойно, уютно. Здесь пахло не щами и котлетами, но книгами, которые ей удавалось доставать в самые сложные времена.

Даже война не затронула матушкиной библиотеки.

– Меж тем они жаждут перемен, но так, чтобы пришел кто-то и эти перемены назначил сверху…

У матушки имелся и фарфор, ибо она вовсе не полагала любовь к удобству мещанством, часто повторяя, что окружение влияет и на мысли, а потому не след ждать чистых мыслей от человека, обретающегося в грязном доме.

– …и в то же время меня спрашивали, не собираешься ли ты сам…

Собирался.

Планов у него было множество. И пусть некоторые из них не отличались величием, однако могли принести реальную пользу людям.

…вспомнилось, что на прошедшем собрании ему одному не дали слова.

Матушка…

Второй серьезный разговор состоялся уже по инициативе самого Эльдара. Решение, как стоило признать, он принял, если не сразу, то весьма скоро. Однако впервые, пожалуй, сомневался в правильности его. А у кого еще спросить совета, как ни у человека родного и близкого?

– Да, дорогой, – матушка выслушала сумбурную некрасивую речь его, за которую самому Эльдару было стыдно, ибо его с детства учили выражать свои мысли ясно. – Я понимаю твои чувства. И поступок этот действительно выглядит до крайности некрасивым. Не могу сказать, что одобряю его всецело, но…

Она носила строгие платья, которые шила по знакомству, и потому платья эти сидели отлично, подчеркивая и стройность матушкиной фигуры, и сдержанность ее облика.

– Сейчас речь идет о твоем будущем. Нашем будущем. Признаться, я не вижу его в этом городе. Что же касается дивы, то… как мне сказали, уехать она не сможет при всем желании.

Уехать?

Именно тогда, когда матушка озвучила мысль об отъезде дивы, Эльдар явственно осознал, что расстался с нею. Пусть только в мыслях, но… его мечты, его планы, они принадлежали именно Эльдару и делить их с дивой он не собирался. Не из жадности, скорее уж из понимания, что ничем-то она не поможет воплощению в жизнь.

Скорее уж наоборот.

– Поэтому я всецело на твоей стороне… ты ведь ничего ей не обещал?

Эльдар покачал головой.

Он и вправду, даже будучи почти влюбленным, умудрился сохранить трезвость рассудка.

– Хорошо. С моральной точки зрения тебе будет легче. Что до остального, просто поговори с ней. Объясни. Она милая девушка, но у вас разные пути.

Кто бы мог знать.

А ведь, будь Эльдар немного более суеверен, он бы счел, что светлые боги пытались указать ему путь. Эта вот беременность, которая появилась вдруг и до того не вовремя, что в этой несвоевременности ему почудилось издевка.

Впрочем…

Тогда матушка весьма рассердилась. Он никогда-то прежде не видел ее во гневе, даже в детстве, когда по незнанию поведение Эльдара весьма отличалась от правильного.

– Как ты мог быть настолько беспечен! – она позволила себе повысить голос, чего на памяти Эльдара никогда-то прежде не случалось. – О чем ты только думал!

Эльдар ощутил себя несчастным.

Маленьким.

Разочаровывающе беспомощным, не способным оправдать матушкины ожидания.

– Боги… ты уверен, что ребенок твой?

– Да, – он мог бы солгать, но… матушка не простила бы лжи. Глупость? Простит. И придумает, что делать, потому что сам Эльдар совершенно точно не знал, как ему поступить.

Уехать?

Теперь это казалось не просто подлостью, но подлостью опасной.

– Ничего, дорогой, – матушка успокоилась весьма быстро. – Не переживай, мы решим эту проблему… ты говорил с ней?

– Да.

– Что-то обещал? Предлагал?

– Нет.

Признаться, он настолько растерялся, что просто-напросто сбежал, отговорившись несуществующими делами.

– Что ж, если бы она не была дивой… нет, женитьба невозможна. Совершенно точно невозможна. Твоя жена должна быть прежде всего соратницей. Она должна разделять твои идеалы. Стремления. Помогать во всем… а чем она поможет, оставшись здесь? Еще и репутация… нет, нет, женитьба совершенно невозможна.

Услышав это от матушки, Эльдар вздохнул с облегчением. Отчего-то теперь мысль о женитьбе на диве пугала до дрожи в коленях.

Он не был готов… к детям.

– Я с ней поговорю… конечно, ситуация неоднозначная, но Алевтина Павловна мне кое-что должна… и сделает все быстро. У нее хорошая рука…

Она замолчала и посмотрела на Эльдара весьма внимательно:

– Надеюсь, ты ни с кем не успел поделиться?

– Нет.

– А она?

– Не знаю.

– Вряд ли… дивы весьма замкнуты… дивы… господи, дивы… ничего, как-нибудь договоримся.

Только договориться не вышло. Матушка вернулась весьма взбудораженной.

– Ты говорил, что она сирота…

– Сирота, – подтвердил Эльдар.

– А ведьма… проклятье! За ней приглядывает ведьма, но… ничего… как-нибудь получится… я не позволю шантажировать тебя этим ребенком. В конце концов, мы всегда можем сослаться на то, что треклятая девка тебя заморочила… вполне возможно, так оно и есть. И что это за лечение было? Пусть только попробует сунуться, пусть только…

…до самого отъезда Эльдар боялся, что дива и вправду попробует сунуться. Явится в профком с требованием призвать его к ответу. Или на собрание сразу. Или… способов много, но каждый из них раз и навсегда уничтожал саму надежду на карьеру.

Но она не явилась.

Она будто забыла о существовании Эльдара, за что он, говоря по правде, был весьма благодарен. Правда, благодарность – дело зыбкое…

…тварь.

Верно матушка говорила, что все они, нелюди, твари, которые только и думают, как бы напакостить приличному человеку.

…сперва все шло хорошо.

Просто замечательно.

Его приняли осторожно, некоторое время присматривались, что, конечно, понятно, поскольку был Эльдар пусть и рекомендован своими, но все же чужаком. Однако после оценили и его преданность делу, и готовность работать, и иные качества.

Москва – большой город. И возможности открывает немалые. Эльдар же умел ими пользоваться. Вот только здоровье… он всегда-то был болезненным ребенком, и болезненность эта не прошла с годами. Впрочем, целители в Москве имелись и отличные.

До дивы им, конечно, далеко было.

А сами дивы…

…он поежился. Холодно. В этом мерзком городишке он постоянно мерз, сколько себя ни помнил, даже летом, когда, казалось, город раскалялся, что доменная печь.

Когда у него появилась та мысль, о дивах? После очередного визита к целителям, который принес облегчение, но временное? Или после попытки записаться на прием к дивам.

Не вышло.

Дивов мало, так ему объяснили.

Дивы упрямы.

С дивами нельзя ссориться. Дивам нельзя перечить. Дивы… дивы нужны куда более серьезным людям, нежели Эльдар. Именно тогда, пожалуй, он впервые подумал, что, возможно, ошибся. А еще, что стоит наведаться в родной город, подлечиться.

В конце концов, он ведь не виноват, что так вышло.

Да и помочь может.

Чем-нибудь.

Услуга за услугу, как принято везде. Он так привык к этому «принято», что… как-то обмолвился в разговоре с одним серьезным человеком, что знает диву, что… и тот разговор завершился, чтобы продолжиться в другом месте и с другими людьми. А из разговора родилась идея.

– Вы же понимаете, – сказали ему, – чтобы представить проект выше, мы должны иметь наглядное подтверждение вашей теории. Доказательства того, что… проект в принципе возможен.

Он понял.

Он всегда понимал с полуслова.

– Вас готовы поддержать, но… как частное лицо. В конце концов, никто не будет против, если вы просто исправите совершенную некогда ошибку.

На него глядели мягко, с укором.

– Ребенку ведь лучше расти в полной семье…

…и Эльдар согласился.

Он даже решил, как все будет.

Возвращение.

Встреча.

Признание. И примирение. Он готов был извиниться, а это уже немало.

…матушка.

Когда родной и близкий человек стал обузой? Он ведь искренне любил ее, и продолжает любить. Он делился с нею всем. В том числе проектом, и планами своими…

– Жениться не обязательно, – сказала она, поморщившись. – Это закроет тебе путь наверх.

– Мама…

– Не спорь. Да, возможно, они будут довольны, но… что дальше? Им нужна будет дива, а не ты. Девчонка упряма. И поверь, она быстро поймет, кто на самом деле главный. Готов ли ты остаток жизни провести в роли супруга чудесной дивы?

Эльдар готов не был.

– Для нее ты станешь пропуском в новый мир, а сам… весьма скоро тебя оттеснят. Кинут должность, чтобы отвязался, – матушка была раздражена. – Следовало молчать…

– Но…

– С дивами сложно. На редкость упертые создания… ты не сможешь её контролировать, а вот девочка… ты имеешь право потребовать дочь себе. И суд тебя поддержит.

– Мама…

– Помолчи, – она редко позволяла себе говорить в подобном тоне, но, кажется, Эльдар нечаянно разозлил ее. – Девочка еще мала. Ее вполне можно воспитать правильно. Дети доверчивы. Пластичны. И сомневаюсь, что дивы так уж сильно отличаются… мы поедем вместе.

И Эльдар позволил ей.

А она взяла и все испортила. Явилась в госпиталь, требовать стала… вот и вышло все не так, как должно.

Матушка, матушка…

…ничего, он все исправит. И пусть сперва придется так, но дива сама виновата, не оставила Эльдару выбора. Он заберет их обеих.

Девочке и вправду нужен отец.

Увезет в Москву.

Поселит в своей квартире. Покажет, что вовсе не желает зла, что наоборот, он осознал, насколько неправ был. Они поженятся, тихо, без лишней помпы. И заживут своей семьей, в которой все будут счастливы. А потом, когда дива привыкнет, Эльдар снимет тот браслет.

…почему ее до сих пор нет?

Время…

Или задержали? Или… нет, ему гарантировали, что ни одно живое существо не устоит… и значит, что-то произошло. Что-то такое, что требовало вмешательства. И Эльдар почти решился войти в квартиру, в конце концов, он имеет полное право находиться там, где его жена и дочь…

…он услышал голоса.

У него всегда был болезненно-острый слух, доставлявший немало проблем. Но теперь Эльдар услышал голоса. На чердаке. За дверью.

Его опять обманули?

Он приник к этой двери, а она беззвучно открылась, впуская его в пыльную сухую темноту.

Глава 30

Антонина сразу поняла, что все пошло не так.

Мир… вывернулся, и изнанка его гляделась привычною. На первый взгляд.

– Что здесь… – Владимира вцепилась в руку сестры. – Мне плохо…

– Всем плохо, – сказала Антонина, оглядываясь. – Меньше болтай…

Комната.

Кухня… или нет, кухней она стала не так давно. Дом проступал из тени, сбрасывая слой за слоем чужое, наносное.

– Закройте глаза, – посоветовала Антонина, пытаясь дотянуться до двери, но та, казавшаяся такою близкой, вдруг отодвинулась. И еще… и еще… она шла к этой двери шаг за шагом, и люди шли за нею, но та издевалась, не давалась в руки.

И тогда стало ясно: их не выпустят.

Антонина попробовала было вернуться в явь, но та не отозвалась. И впервые, пожалуй, со времени, когда она вовсе ступила на туманные тропы, она испугалась.

Бояться нельзя.

А она испугалась до того, что онемели руки, и ноги вросли в пол, и сердце застучало быстро-быстро, а по спине поползла холодная струйка пота.

– Успокойся, – жестко сказала она себе, но слово утонуло в зыби этого мира.

– Что случилось? – первой все поняла Калерия. – Мы…

– Нас не выпускают, – Антонина позволила себе обернуться и хмыкнула. Надо же, а мир и вправду сдирал маски. И теперь она получила сомнительное право увидеть истинные лица.

Берегиня слабо сияла золотом вызревающих полей. Пусть осень и о собственной силе она не знала, но суть… суть ее выползала тонкими колосьями в косах, желтизною глаз и чертами, что заострились, стали злее.

Это в сказках берегини добрые.

В сказках все не так.

У баньши лицо вытянулось, застыло на нем плаксивое выражение, повисли печально космы, готовые укрыть горе от посторонних глаз. А вот сестрица ее сияла золотом дураков, поддельным счастьем, к которому многие стремились.

Ведьма…

Ведьма ведьмою была, что с них взять? Пусть пока не горбата, не уродлива, но и смотреть неприятно, так и тянет отвернуться. Только Антонина заставляет себя смотреть. На нее вот. И на упыря, что вытянулся, сделался тоньше. И ноздри его носа, большого, будто размазанного по лицу, раздуваются. Он чует этот мир.

И… не боится?

Пожалуй.

А вот птице неуютно. У нее треугольное совиное лицо с круглыми же совиными глазами. Губы узкие, а рот расщелиной.

Чудовище.

Все они тут чудовища. Антонина подняла к глазам ладонь, сплетенную из тумана.

– Как нам быть? – поинтересовалась Калерия, вспыхивая. И мир отшатнулся, не желая иметь дела с этою силой. Берегиням не место внутри.

Они должны жить вовне.

– Куда-то он да выпустит, – развернувшись, Антонина попыталась дойти до мертвецов, которые здесь гляделись клочьями черноты. Но и туда ей было уйти не позволено. А если влево?

Вправо.

Вправо – стена. И дровяная плита, которую поставили не так давно, еще, помнится, радовались, что удалось достать почти новую и незадорого. Плита здесь рассыпалась прахом, зато в стене появилась дверь. И эта дверь, в отличие от прошлой, не ускользала. Напротив, она была, в отличие от всего, что их окружало, плотною, настоящей.

И этим вызывала подозрения.

– Нам туда? – поинтересовалась Калерия.

– Да, но… не уверена, что нам стоит идти, – Антонина решила быть честной. – Я не слышала, чтобы кто-то мог влиять на эту сторону, но… или дом сам ему помогает, или он настолько силен, что поставил барьер. О таком я тоже не слышала, но я знаю мало.

– Варианты? – упырь озирался с любопытством.

– Варианты… мы идем к этой двери, и она выводит нас… куда-то выводит. Полагаю, туда, куда нужно этому уроду. Или пробуем выбраться другим путем, но не факт, что получится.

– Остаться?

– Мир нас выпьет, – вынуждена была признать Антонина. И поежилась. Она уже чувствовала холод этой стороны, пронизывающий, проникающий под кожу. – Он всегда голоден, и даже я не могу оставаться здесь надолго.

– Ясно. Тогда не стоит тратить силы, – упырь сделал первый шаг. – Я иду. Вы за мной. Постараюсь… что-нибудь да сделать.

Не выйдет.

Если тварь настолько сильна, что смогла закрыть мир, то и с каким-то упырем, который о своей упыриности, настоящей, а не той, что в силу характера, не подозревал, справится. Но… Антонина оглянулась. Треклятая дверь вновь казалась недалекою, на расстоянии вытянутой руки. И приоткрылась, манила глянуть, что там, за порогом.

Нет.

Что-то подсказывало, что заглянуть, может, и позволят, да только как бы за этот погляд не взяли ту цену, которую Антонина при всем желании заплатить не сумеет.

И она решилась.

Она толкнула дверь, поморщившись, ибо прикосновение это обернулось болью, а потом отступила. Упырь же, осторожно, с непонятною нежностью – вот дурак-то – снял с руки птичьи тонкие пальцы. Улыбнулся ей.

– Ты только… споешь потом, ладно?

Сумасшедший.

Даже Антонина, на что глупа, а знает, что пение птицы-гамаюн любого с ума свести способно.

Хотя…

– Погоди, – она вскинулась. – А ему ты спеть можешь? Так, чтобы… думать про все забыл?

…если позволит.

А он умный, с-скотина лютая. И не мог не подумать, и потому…

– Сколько у нас времени?

Из приоткрытой двери тянуло реальностью.

– Есть немного.

– Немного – это уже хорошо, – Калерия тряхнула головой, и рассыпались, распались вдруг тяжелые косы, легли по плечам пшеничным золотом. Запахло летом, хлебом, раскаленным лугом, зашелестели, зазвенели пустотелые соломины. И голос жаворонка донесся издалека. – Так идти смысла нет. Надо попробовать вместе…

…ничего глупее Антонина не слышала.

Она всю жизнь старалась держаться в стороне от прочих людей с никчемными их заботами, с беспокойством и мерзостью, которой в каждом изрядно. А теперь ей предлагают вместе?

Самоубиться.

С другой стороны, как ни парадоксально, но что ей еще остается?

На кухне лежали мертвецы.

– Твою ж… – сказал Святослав, нисколько не удивившись, что слова его утонули в вязкой тишине. Он огляделся.

Окно, разлетевшееся мелкою стеклянной искрой. Перевернутый стол. Расколотая посуда. Еда под ногами. Запах… беды, пожалуй.

Войны.

И смерти.

Заворчал оборотень, поводя тяжелой головой влево и вправо, вправо и влево, и ворчание его с каждым мгновением становилось все более громким. Святослав же, пересекши кухню, остановился над живописцем, который лежал и выглядел несуразно. Человек был мертв, как и остальные, но Святослав все одно наклонился, проверяя.

Вдруг да…

Чуда не случилось.

Понятнее тоже не стало.

– Ингвар?

Двуипостасный что-то вынюхивал в углу, тихо урча.

Но вот он резко замер, развернулся к двери и урчание переросло в рев.

– Тихо. Свои. Относительно, – уточнил Святослав, разгибаясь. – Жив?

Это уже предназначалось Алексею, который лишь вяло рукой махнул. Он шел, держась за стену, прижав руку к голове. Лицо его перекошенное было страшно.

Глаза темны.

Да и в целом безопасник гляделся нездоровым.

– Что здесь… пропустил?

– Все, – почти не покривив душой, ответил Святослав.

– Понятно.

Вот Святославу понятно не было. Ладно, мертвецы, за них еще предстоит отчитываться, что перед начальством, что перед совестью. Но куда подевались живые? Из квартиры не уходили, а комнаты… в комнатах было пусто.

Он проверил.

И даже не удивился, не обнаружив ни дивы, ни девочек.

– Тонечка вывела, – безопасник, пока Святослав осматривал квартиру, присел. На пол. На стекло. Голову запрокинул, глаза закрыл. – Только… что-то здесь не то, я ее не слышу…

– А должен?

– Обижаешь. Я свое упускать не собираюсь. Здесь, может, и не услышал бы, а вот на той стороне должен был бы… но тоже не слышу. Куда она их забрала?

Ингвар сел на зад и завыл, горестно, печально.

– Так, помолчи, – у Святослава в голове крутилась какая-то мысль, до крайности важная, но ухватить не получалось, как не пытался.

Мысль крутилась.

Вертелась.

И…

…пуговица.

Красная пуговица на нити…

…подарок.

Тонкая ручонка и… артефакт скорее всего мертв, выброс был такой, что пробило и защиту Святослава. И не только его…

…пуговица.

Нить.

Просто. Примитивно даже, но оттого и надежно… в конце концов, что он теряет?

– Погодите, – Святослав сделал вдох, настраиваясь на поиск.

У него получится.

Должно получиться.

– Это ты погоди, – Алексей поднялся и протянул руку. – На той стороне магия звучит громче. И след дольше сохраняется, да и… может, я тоже что-то найду.

Оборотень только голову склонил.

– Но кровь ваша нужна будет, иначе не проведу.

Кровь? Да пожалуйста. Святослав не против поделиться кровью, если поможет. Лишь бы помогло…

…пуговица.

Нить.

Он ведь слышал что-то о таком. Или читал? Но когда? Где? Проклятье! Нет, злость отвлекает. Успокоиться надо. Сосредоточиться. Избавиться от сомнений и страхов, потому что они есть главный враг. Взять холодные пальцы сумеречника и шагнуть на ту сторону.

…и все-таки пуговица.

На нити.

Он определенно читал.

Эльдар шел осторожно, крадучись. Что-то подсказывало ему, что нужно вести себя тихо. Очень-очень тихо… матушка не одобрила бы.

Матушка сказала бы, что стоит вернуться.

Отчитаться.

Чужое разочарование пережить легче, чем собственную смерть, но Эльдар… он ведь все решил, у него просто не могло не получиться. Да и кроме того, матушка не знает, что без дивы ему не жить.

То есть, жить, но недолго.

Поняла все, тварь.

Или это ее рук дело? Как знать… могла ли? Могла. Наверняка могла. Чтобы отомстить. Нелюди мстительные, так матушка говорила, а матушке Эльдар верил.

– Почему здесь? – этот голос Эльдар узнал бы.

– Почему нет?

– А то место, на берегу…

– Там когда-то папенькина пассия обреталась. Он завел ее уже после матушкиной смерти. Мог бы еще жениться, но не стал. А вот женщину завел. Но в дом ее брать было неприлично, он и подыскал подходящее жилище. Она была ведьмой. Она помогла ему.

– Чем?

– Подсказала, где найти дурочку, которая согласится обряд провести.

Ревность упала тяжелой пеленой, почти лишив рассудка. Эльдар там мерзнет, а эта тварь с кем-то беседы ведет? Почему она не исполнила приказ? Почему…

– Она любила отца. И мне помогала. Пока была жива.

– Ты ее убил?

– Мне пришлось, – этот голос звучал сухо и отстраненно, и кулаки Эльдара сжались, а потом разжались. Он никогда-то не был силен в драках. Он всею сутью своей стремился подобных драк избегать, здраво рассудив, что сила ничего не решает.

Но сейчас…

Он вытащил револьвер, тяжелый, неудобный, оставшийся от отца. Матушка некогда настояла, чтобы Эльдар научился стрелять.

Он не спорил.

И вот, пригодилось. Пригодится… и пули-то заговоренные, так что, если человек, то пуля упокоит, а если нет – заговор сгодится.

– Я постарался, чтобы она не мучилась.

– Это… милосердно, – теперь Эльдару в голосе дивы послышалась издевка.

– Это все, что я мог для нее сделать. Она стала опасна. Она поняла, что они с отцом сотворили. Она начала думать, как избавиться от меня, а я пытался привыкнуть к этой вот… недожизни.

Главное, прицелиться.

Не спешить.

Не выдать себя. И Эльдар вдруг осознал, что испытывает доселе неведомое ему чувство азарта. Он, никогда-то не жаловавший охоту, понял, сколь многое терял.

Исправится.

Исправит.

Все.

– Так получилось… знаешь, когда началась война, я обрадовался. Понадеялся, что теперь от меня будет польза. Или, если нет, меня хотя бы убьют. Но… не сложилось.

Не сложилось там? Сложится здесь.

Эльдар скинул туфли, пошевелил пальцами, привыкая к необычному ощущению свободы.

Ей было страшно.

Виктории и прежде бывало страшно, особенно сразу после войны, когда, казалось, все должно было бы наладиться и сразу, но оно не налаживалось.

И голод никуда не делся.

Холод.

Вспомнилось вдруг, как она с сестрой лежала на печи в старом бабкином доме, в выстывшем и холодном, потому как печь топили понемногу.

Спали одетыми.

Не спасало.

Она лежала и думала, что умрет. А потом думать стало невозможно, и Виктория заплакала, тихонько так. Но от ее плача завыли собаки, и даже, кажется, волки, хотя тут она, конечно, не уверена.

…умерла старуха.

И их отправили в колхозный дом, куда принимали всех сирот.

Не о том… там, на изнанке, она будто подсмотрела что-то важное.

…опять загуляла, тварь? – голос отца срывается на визг. – Она на меня не похожа!

Виктория прижимает к себе тяжелое влажное тельце сестры, которая мелко трясется со страху. Только большие глаза в темноте поблескивают.

– Да что ты такое говоришь! – матушка всегда отвечала, и голос ее был громче, злее. И сама-то она была крупнее отца, а потому нисколько его не боялась. – В твою родню пошла…

…прав был отец?

Ведь не бывает, чтобы от одного мужчины родились дети настолько разные? Разлучница…

…плакальщица.

Неправда.

Ошиблась нелюдь. Не может такого быть, чтобы она, Виктория, оказалась этою самой… плакальщицей. Это у нее от нервов. А Мирка… разлучница.

…аккурат про нее.

Из колхоза-то их выпроводили еще когда Мирка только-только в возраст пошла, на нее парни и стали заглядываться, особенно старшенький председателев. Вот, скотина старая, и испугался, что приведет в дом невесту, за которой не то, что приданого, рваной перины не дадут.

…справки сделал.

Паспорта. Списался с кем-то там… ничего, оно и к лучшему получилось, да. В городе-то Мирка будто пригасла, приспокоилась сама, учиться стала.

За ум…

…какой у разлучницы ум? Ишь, горит вся, переливается, манит. И злость такая берет, и понимание, что она не виновата, что…

…знакомить ее со своим женихом, если вдруг случится в годы Виктории жениха завести, она не станет. Ни к чему это.

Мысли какие…

…додумать не вышло. Мир вывернулся, стоило прикоснуться к двери, и Виктория обнаружила, что находится вновь с той, с другой стороны. И что опять сердце сжимают тиски неизбывного горя. И тянет рыдать, стенать. От злости на себя, неспособную справиться с этакою силой, – она не просила о ней, но справиться должна была бы – Виктория вцепилась зубами в руку.

Отпустило.

Немного.

И малости этой хватило, чтобы оглядеться.

Чердак.

Точно.

Их вот чердак, который по правилам должен был быть закрытым, но Калерия где-то ключ достала, положила в коридоре, в коробке, куда клала прочие общие вещи. Ключом пользовались редко, потому как ничего-то полезного на чердаке не было. Так, мебель старая, ломаная и переломанная, ту, что еще более-менее целою была, давно уж починили и растащили. А эта, стало быть, и на дрова не годилась.

Свое хранить? Не было своего. А что было, так проще старьевщику за копеечку отдать, чем в пыли закапывать. Пожалуй, использовали чердак с толком лишь в конце лета да сентябре, раскладывая на просушку, что лук, что чеснок, из которого после плели косы. Позже они сменялись картошкою да морковью, и те лежали недолго, после перебираясь в мешки, а мешки – в подвал, где было не так холодно. На чердаке еще сохранился запах и лука, и чеснока, и тот характерный землистый, который поселяется в подвалах.

От этого запаха зачесалось в носу, и Виктория чихнула.

Не хотела, но чихнула.

– Будь здорова, – жизнерадостно отозвался Толик, а Ниночка прошипела что-то нелестное.

А что?

Виктория ведь не хотела. Не виновата она. Человек не властен над своим чиханием. Да и вообще странно было бы надеяться, что их не заметят. Она хотела сказать все это, но стоило открыть рот, как из него вырвался протяжный печальный вой. Локоть сестры пребольно ударил в бок. И Виктория рот закрыла. Похоже, она не только над чиханием не властна. Боги милосердные… это теперь что, всегда так будет?

Что она о плакальщицах вообще знает?

Мало.

Читала как-то, когда попался в руки «Малый справочник существ мифических», еще пятнадцатом году изданный, а потому под цензуру не попавший. Только это и заинтересовало, но читался он с трудом – язык, пусть и родной, казался незнакомым, тяжелым, вычурным.

Картинки же были хороши.

– Проходите, присоединяйтесь, – Толик махнул рукой, и по стенам чердака поползли огоньки. Они загорались один за другим, сливаясь в полосы, а те – в полотнища, и казалось, что весь-то чердак укрылся за этим вот потусторонним сиянием. Свет был неровным, зеленоватым, отчего желание выть только выросло. И Виктория зажала рот ладонью.

Там, в книге, плакальщицы были нарисованы худющими уродливыми существами.

Она не такая!

– Болотные огоньки? – осведомилась дива, которая уже была тут, что Викторию нисколько не удивило. Пожалуй, удивило только спокойствие дивы.

Сидит себе на ковре, детишек обнимает, а те крутят головами, рты пораскрыв.

Умилительная картина. Только вой прорывается сквозь пальцы, и приходится закусывать губу, потому как боль отрезвляет, помогает справиться с даром.

– Они самые, – Толик поднимается.

Не Толик.

То есть, вроде тот человек, Виктория его сразу узнала, но и другой. Лицо… переменилось? Или его выражение. Эта вот серьезность, которой прежде не было, взгляд такой, холодный, оценивающий. Этот точно не стал бы выпрашивать полтинник до зарплаты.

Или красть из холодильника чужую колбасу.

Скорее сдох бы от голода, чем этак опозорился. И плач в груди закипает с новою силой.

– Их почти и не осталось. Они тишину любят, спокойствие, – он поднял руку, коснувшись низкой балки, и зеленоватый зыбкий свет потек по пальцам. – А людей сейчас много, лезут всюду, и куда надо, и куда нет… вот и приходится… помогать. Этих еще мой дед принес, а может, прадед. Для тех, кто некромантией балуется, самое оно. Органику разлагают быстро. Если б не защита, может, и дом сожрали бы. И сожрут…

…не только дом.

Сияние дрожало, тянулось к Виктории.

– Но вам бояться нечего. Проходите, садитесь… ковер теплый, да и вообще тут… хорошо. Я, когда маленький был, любил на чердаке прятаться. Порой сбегал от наставников и сюда, ложился, целыми днями лежал, мечтая, как стану взрослым и совершу подвиг.

Он стряхнул болотную зелень с пальцев.

– А на упыря, к слову, не рассчитывал, но… отец мой, мир праху его, как-то обмолвился, что упыри по силе мало двуипостасным уступают.

Сердце в груди мелко затряслось.

– И когда убивать станешь? – тихо поинтересовалась Калерия, которая здесь, в нынешнем мире, побледнела, посерела.

– Скоро. Только… остальных дождемся, – вполне серьезно ответила нелюдь.

Глава 31

Изнанка мира пахла болотом.

И оборотень вскинулся, поднялся было на дыбы, обнажив покрытое мелкою чешуей брюхо. Взметнулись короной иглы на загривке и плечах, длинный хвост хлестанул бока, а из глотки твари донесся низкий гулкий вой.

– Спокойнее, – сумеречник огляделся и, присев, коснулся пола, который…

…становился болотом.

Пробивалась сквозь доски знакомая зеленоватая травка, та, которая так любит трясину, затягивая ее яркими коврами. Вспухали то тут, то там кочки осоки. И запах стал сильнее, ярче.

– Возьми свой дар под контроль, а то не гарантирую, что не окажемся на каком-нибудь болоте, – жестко произнес сумеречник.

Здесь, на изнанке, он был почти человеком. Разве что чересчур худым, с непропорционально вытянутым телом, слишком длинными руками и шеей, что торчала из грязного воротника гимнастерки этакою палкой. А так… человек.

Лейтенантишка обыкновенный, из тех, который только-только из учебки, глаза огромные, наивные, и видится в них желание служить отчизне. Хорошее, в общем-то желание, правильное, только… сколько их, таких, сгинуло?

Но Святослав себя осаживает.

Щиты.

Спокойствие. И тихая благодарность тем, кто вымучивал когда-то, заставляя держать эти треклятые щиты, отгораживаться от мира. И себя отгораживать.

– Здесь все немного иное, тонкое, что ли, – лейтенант вытирает нос рукавом и шмыгает. – Объяснить сложно, просто усвойте, что изнанка довольно легко отзывается на силу, пусть даже не облеченную в заклятия. Порой хватает спонтанного выброса или даже неоформленного желания, особенно если маг сильный.

– А оформленного?

– Если маг очень сильный, то мир откликнется легко. И желание исполнит, хотя цену тоже свою назначит. Посильную. До какого-то момента посильную. Он с радостью сожрет любого, но притом осторожен. Так что… постарайся не воплотить свои страхи.

Святослав кивнул.

Постарается.

Да и отдал он их, пусть и частично.

Вдох.

Выдох. Окончательная стабилизация. И болото, готовое разверзнуться под ногами, тает, а кухня становится собою же, правда, несколько искаженной. Уродливый стол похож на поверженное чудовище, на мертвецов вовсе лучше не смотреть.

Да и не затем сюда вышли.

Святослав крутанулся на месте, пытаясь понять, слышит ли эхо… тишина. Нет, не абсолютная, как та, которая его едва не раздавила. Но все равно тишина. И в тишине этой звуки выделяются ярко.

Поскрипывает паркет, помнящий звук шагов.

Вздыхает дом.

И он готов преобразиться, вернуться в прошлое, где был счастлив.

Не то.

…следы из солнечного света. Двуипостасный принюхивается к ним, идет по ним, упирается в стену и воет, жалобно так.

Нет, не то.

…звуки песни, которая дрожит и нравится миру, поэтому он так бережно хранит ее осколки, играясь с ними, составляя новые песни.

Тоже не то. Песни давние, мир собирал их долго, трепетно и, пожалуй, та, что рождала звуки, единственная была им любима.

Или нет?

Дива.

Запах живицы, шелест листвы над головой, полог тяжелой листвы, влажность, духота…

…нить.

Красная пуговица и черная нитка.

Вспомнил!

Идиот!

Святослав широко улыбнулся. На самом деле все ведь просто, нужно лишь представить себе эту вот треклятую пуговицу, которую он рассмотрел хорошо. Крупную, поцарапанную, со сколотым краем, с четырьмя дырками.

Зацепиться.

И…

– Руку, – сумеречник вцепился в пальцы. – Покажешь?

А нить протянулась дорогой-дорожкой, пролегла тонкою тропой, которая казалась слишком уж ненадежною. Ступить-то можно, но как знать, выдержит ли эта тропа?

Никак.

Только ступить.

…а ведь он, Святослав, может уйти. Просто взять и уйти. Шкурой чувствует, задерживать не станут. В конце концов, что ему до посторонней дивы? До детей? Конечно, Казимир Витольдович осерчает, не без того. Потерять двух див и одного потенциально сильного менталиста? Но ведь не Святослава в том вина.

Он сделал, что было велено, а что прочие подвели…

– Идем, – он отряхнулся от мерзких мыслей, которые пытались развалить щиты. Не выйдет. Он давно привык сражаться, в том числе и с собой.

Нить разрослась.

Легла под ноги.

И исчезла, оставив их перед приоткрытой дверью.

– Тварь сильна, – счел нужным предупредить Святослав.

Двуипостасный тряхнул колючей гривой, а лейтенантик лишь плечами пожал, мол, бывает и такое. И подумалось, что, наверное, тот самый лейтенантик с наивным взглядом что-то да значил для безопасника, если тот так и не нашел в себе сил расстаться с ним. И, наверное, мысли его отразились на лице, если лейтенантик кривовато улыбнулся и ответил:

– Поверь, ты выглядишь не лучше.

Быть может и так.

В последнюю секунду Святослав оглянулся. Позади него расстилалось поле, темно-зеленое нарядное поле трясины, из которого выглядывали руки мертвецов. Руки шевелились и махали, тянулись к Святославу, желая ухватить его, утянуть.

Так будет справедливо.

Наверное.

Но он вернется к своему болоту в другой раз, а пока… Святослав распахнул дверь.

Антонина представляла себе зловещие ритуалы как-то… иначе, что ли? Более зловеще, а тут… будто старые приятели, добрые соседи, собрались вместе.

Присела Калерия, гладит, перебирает тонкими пальцами золотые пряди. И мир остался там, за дверью, а золото вот сохранилось. И запах лета, раскаленного поля, тоже привязался к ней намертво. Калерия выглядит задумчивой, мечтательной даже. И не похоже, что смерти боится.

Не воспринимает всерьез?

Владимира ноготки разглядывает.

Эвелинка положила голову на плечо своего упыря, который теперь кажется обыкновенным человеком. Если не сильно присматриваться. Тонечка и не присматривается.

Просто…

Странно все.

Сидят кружком, молчат, никто не спешит ни заговаривать, ни…

– Ты мне поможешь? – он первым нарушает тишину, и смотрит на Ниночку, которая разом поблекла, как это бывает с ведьмами, когда они в возраст входят. И лицо ее сделалось не то, что некрасивым, скорее уж утратило былую девичью свежесть.

– Смотря в чем.

– В ритуале, – он протянул сложенный пополам листок. – Я… не самый умный из моего рода, но времени подумать было изрядно. Без ведьмы я точно не справлюсь, а та, что была… сломалась.

– Ты ее сломал.

– Не без моей помощи, – согласилась нежить, – но сломалась она сама. Люди часто себя ломают, не знаю, почему. Девочка просто не удержала свою силу. И жадность. Жадность, на самом деле, страшный зверь.

Все звери страшны.

И нынешний, говоря по правде, пугал Антонину до сбоящего сердца. Мелькнула подлая мыслишка, что, пока он занят, пока увлечен беседою, то есть шанс уйти, если тихонечко, если не на тропу, а позволить себе провалиться глубже. Матушка сказывала, что тропы лежат слишком близко к поверхности, а вот дальше мир совсем иной.

И соваться туда не след.

Но сунулась.

– Прошу прощения, – взгляд темных глаз задержался на Антонине, и губы дрогнули. – К сожалению, мое присутствие оказывает на… людей престранный эффект.

И руками развел.

Извиняется.

Вежливая сволочь…

– Так что, дорогая…

– Я тебе не дорогая, – Ниночка дернула плечом. Брать бумажку она не спешила. – И с какой это радости я должна тебе помогать?

– С той, что в ином случае ты мне будешь не нужна, – он улыбнулся еще шире и радостней. – А значит, мне придется думать, как сделать так, чтобы ты мне не мешала. Вообще не мешалась.

Ниночка дрогнула.

– Я… не хочу, – жалобно сказала она.

– И я не хочу, – согласился нелюдь. – Я никогда не хотел никого убивать… вернее, убивать обычных людей.

– А необычных? – поинтересовалась дива и вытащила бумажку их пальцев, развернула, разгладила. Скользнула взглядом и приподняла бровь, будто написанное удивило ее до крайности.

– Во время войны… так вышло, что я тогда искал себе место, такое, чтобы наверняка… уйти. Так вот, мне случилось побывать и в лагере для военнопленных, и в блокаде…

Он замолчал.

– Мое нынешнее состояние имеет свои преимущества. Меня крайне сложно убить. И даже заметить… я хорошо поохотился на них, – и показалось, что в темных глазах мелькнула искра безумия. – Там, на войне, пожалуй, мне даже удавалось забывать, что я мертв. Я делал важное дело. Нужное. Но война закончилась, а я устал.

– Ты… и вправду хочешь именно этого? – спросила дива. Она положила бумажку на колено и разгладила ее.

– Говорю же, я устал. Мертвые, оказывается, тоже способны уставать. А еще я не вижу сны. Ко всему можно привыкнуть, но не к тому, что больше не видишь сны… и этот мир. Он слишком уж сильно меняется, чтобы подобным мне осталось в нем место.

Тварь повернулась, и ноздри ее дрогнули.

– А вот и последние гости…

Астра знала, что врагов жалеть нельзя.

Ее родителей вот не пожалели, и это было правильно, так говорили в детском доме. Враги опасны.

Враги коварны.

Враги должны быть уничтожены, а что по недомыслию детям их позволено остаться в живых, так лишь потому, что жизнью своей они должны искупить тот вред, который нанесли стране враги.

Ей казалось, что она избавилась от этих вот мыслей.

И воспоминаний.

Но…

…скрип половиц. Грузная женщина в темном платье ступает медленно, и половицы предупреждают о ее приближении. Этот скрип заставляет не просто замереть, дети и дышать-то стараются редко, судорожно, в надежде, что женщина поверит, будто они спят.

Закрыть глаза.

Лежать.

Хрупкие пальцы сжимают руку, и на Астру смотрят внимательные вишневые глаза Машеньки.

– Это… просто воспоминание, неприятное, – объясняет она, спешно заталкивая это треклятое, не вовремя выбравшееся воспоминание поглубже в память. Пусть бы оно вовсе сгинуло, Астра не расстроилась бы совершенно. Но вот врагов нельзя жалеть.

Никому.

Никогда.

Тогда почему ей, глупой, хочется плакать, глядя на человека, точнее давно уже нечеловека, который сделал единственно правильный выбор.

– Это она все. Серафима, – сказал он, взъерошив короткие волосы. – Она… сказала, что у меня снова появился выбор. И опять дерьмовый. Но уж какой есть. В конце концов, если получится, будет хорошо.

Всем.

Наверное.

И… и опять странно. Астра не может отделаться от ощущения неправильности происходящего. Он ведь кажется таким молодым, едва ли старше ее самой. Сколько ему было, когда он умер?

Двадцать?

Двадцать два?

Двадцать пять? Вряд ли больше. Он так и остался, двадцатипятилетним, растерянным и несчастным, винящим себя в том, чего не был способен изменить.

А бабушка…

Темное лицо. Морщины, которые кажутся глубокими, будто вырезаны старым ножом, который Астра как-то стянула с приютской кухни. Убивать никого она не собиралась, но… просто защититься. Глупая. Нож быстро выбили, а потом донесли… приютские дети точно знали, когда стоило остановиться.

И о чем рассказать.

Не важно. Главное, что бабушка казалась невыносимо старой, но… сколько ей было на самом деле? Ведьмы ведь живут дольше обычных людей, впрочем, как и все, кому повезло родиться с даром. И почему-то в голову лезет странное: она, Серафима Казимировна, тоже устала жить. Но ей было проще.

Ей достаточно было состариться, чтобы умереть.

А вот Александр…

…на ее колене лежала мятая бумажка с неровным растрепанным краем. Чернильные пятна, аккуратные буквы с завитушками. Откуда она взялась? И где остальное, ведь наверняка ритуалов было больше. Старые рода трепетно хранили свои знания.

– Проходите, присаживайтесь, – сказал Александр. – И не стоит скалить зубы, я могу свернуть тебе шею, но это совсем не обрадует твою берегиню. А я слишком много времени потратил, чтобы собрать вас всех. Знаете, в том, в прошлом мире, нелюдей, быть может, и не считали равными нам, одаренным, но… берегинь хватало, не говоря уже о плакальщицах.

…может, поэтому?

Он мог бы обратиться к властям, раскрыть себя и…

Рядом опускается Святослав, касается руки легонько. И в глазах его видится беспокойство, которое странно приятно. Это беспокойство унимает разошедшуюся не к месту память, и теперь кажется, будто все пойдет именно так, как должно.

– Сейчас же все равны, но… почему-то никого не осталось. Почти.

Астра молча передала схему.

– Значит, ты их собрал?

– Мы собрали. Я и Серафима. Очередная случайность. Мой отец не до конца все рассчитал, и я оказался привязан, что к городу, что к ведьме… она умрет сегодня, вы знаете?

– Тетя? – всхлипнула Ниночка.

– Она связана со мной, и когда не станет меня, то и ее нить оборвется.

– Тетя! – Ниночка вскочила, но была остановлена рукой Алексея.

– Сядь, пожалуйста, – тихо сказал он. – Из того, что я понял, это самый лучший вариант для твоей тети.

И Астра мысленно с ним согласилась. Нет, ей было жаль ту, что открыла Астре дорогу в предвечный лес, но… лучше и вправду умереть, чем стать врагом народа.

Святослав хмурился.

Астра чувствовала и его недоверие, и раздражение от неспособности изменить что-либо.

– Что бабушка видела? – тихо спросила она.

– Мир меняется, – ответили ей. – Вас… осталось слишком мало. Вас всегда было мало, но драконы знали, что дивы нужны, что вы связываете мир с предвечным древом, и чем вас больше, тем больше он получает того, что называют силой…

Взгляды скрестились на Астре.

– Когда-то давно, как она сказала, дивы тоже почти исчезли. Люди воевали много и часто, и не слишком задумывались, к чему приводят войны. А дивы… они сильны, но не всесильны. И когда их осталось мало, драконы начали задыхаться. Тогда-то и принято было решение взять род людской, не только людской, но всех созданий, слабых и неразумных, под опеку.

Очередная сказка.

Давным-давно… так давно, что и матушка не рассказывала о том. Или просто не успела?

– Так появились и заповедные леса, и города, и порядок, который мне самому казался незыблемым и единственно верным. И продолжался он не одну сотню лет, пока однажды не рухнул, ибо малым созданиям хватало сил, что дивы отдавали миру, а вот драконы… с драконами сложнее.

Выродились.

Мысль эта была спокойна и логична, и Астра кивнула себе самой.

– Старые ушли, а в тех, что появлялись, с каждым поколением становилось все больше человеческого и меньше драконьего. Их стали интересовать вещи, которые обычным драконам…

…он так это произнес, будто видел этих самых обычных драконов или даже лично был с ними знаком.

– …казались скучными. Власть. Сила. Война… дивов берегли, это да… знание ведь хранилось, передавалось. И дивов становилось больше. Поколение за поколением, год за годом… и силы больше, настолько, что однажды ее стало слишком много для драконьих выродков.

Мир, оказывается, сложная штука.

Древние драконы задыхались от недостатка силы, а молодые грозили захлебнуться ее избытком.

– Но потом драконов не стало. Их уничтожили или всех, или почти всех. А следом и дивов, не понимая, что творят. Впрочем, даже если бы понимали, вряд ли бы это кого-то остановило. Так уж получилось, что люди боятся всех, кто на них не похож. Двуипостасных, поскольку те сильны и злы. Ведьм…

Взгляд Александра скользил, ненадолго задерживаясь на каждом.

– …дивов с необъяснимою, как им казалось, их добротой.

– Это не доброта, – сочла нужным уточнить Астра.

– Не важно. Вы лечите всех, даже тех, кого должны бы ненавидеть. А такое пугает куда больше ярости и силы. Но дело вовсе не в этом. Одаренных никогда не было много. Да, почти у каждого, если посмотреть, имелся или предок, или родич с крохами силы, но… что до того? Не знаю, нарочно ли это было сделано или случайно вышло… не удивлюсь, если нарочно… дивов уничтожили.

Астра прикрыла глаза и погладила ладошку дочери.

– Сперва обвинили тех, кто служил трону, а там… из вас сделали врагов народа, разом отобрав ту власть, которой вы обладали. Вам она была не нужна, но разве в это возможно было поверить?

Значит, все ради власти?

Мама… белое пианино в гостиной. Музыка, что наполняет комнату, и Астре не хочется шевелиться, до того эта музыка прекрасна. Она впитывает ее всем телом, растворяясь в ней, как едва не растворилась в шелесте листвы.

И отец тоже слушает.

А потом, когда звенит последняя нота, в гостиной долго никто не решается пошевелиться.

– Вас выбили, и мир дрогнул. Начался отлив, – теперь он уставился на Святослава, и тот выдержал взгляд. – Об этом не говорят, но у меня свои методы. Одаренных рождается меньше, а те, что раскрывают дар, слабы. В этом винят войну, мол, она выбила магов. И да, думаю, выбила, а потому одаренные в принципе появляются на свет. Среди людей появляются. С двуипостасными сложнее. Ты ушел из стаи, а поэтому не знаешь, насколько там… непросто с детьми. Их появляется так мало, а те, что появляются, порой не способны пережить оборот.

– Мне бы сказали…

– Это тоже списывают на войну, – Александр оскалился. – Война тем и удобна, что многое списать можно, но… ушли берегини, почти исчезли сумеречники, потому что изнанка более переменчива, чем явь. Изнанке нужна сила. И она брала ее прежде, и берет сейчас. До кого дотянется, от того и берет.

Лист вернулся Астре.

И она смяла его.

– Ведьмы слышат, что с миром неладно. Ведьмы даже чувствуют, что именно неладно, но… что они способны изменить?

– А ты? – не выдержал Святослав.

– И я ничего. Я бродил по этому миру. Смотрел. Слушал. Искал…

– Убивал?

– Не без того. Но в свое оправдание скажу, что я старался выбирать. Когда была возможность. И те люди, которых… не стало, они не сделали бы мир лучше. А вот хуже – вполне возможно.

– Значит, Петр – не случайная жертва?

– Ни он, ни его приятель. Встретились мы случайно, но тот, кто мертв, всегда почует того, кто возится с мертвечиной. Мир становится на опасный путь. Живой силы становится меньше, а мертвой некуда уходить. И она будет скапливаться, что гной, отравляя все и вся, до чего только дотянется.

– И ты их остановил?

– Боюсь, что только их.

– А… камень? Записи?

– Их больше нет. Ни камня… ни иных носителей. Мне пришлось наведаться к тому забавному человеку. Проверить. Но я его не тронул… в мире и домовиков почти-то не осталось, пусть и полукровок. Хотя союз забавный, троллэ и домовик… в былые времена подобный союз был бы не возможен. А теперь… в том доме хорошо. И в сотворенных им вещах есть своя сила… хорошая. Поэтому не убил. Хорошего мало

– Осляпкин ничего не знал, – сказала Калерия. – Он случайно оказался в том месте. И… вряд ли вообще догадывается, в чем дело.

– Я тоже так решил. Домовики никогда-то с темной стороной дела не имели. В отличие от людей, – Александр перевел взгляд на Матвея. – Ты знал, над чем они работали?

Он чуть склонил голову.

– Я был против.

– Но этого оказалось недостаточно?

– Не знаю. Пока… сложно сказать. Многим путь асверов кажется привлекательным. И речь не только о войне. Зачем отправлять в шахты людей, если можно создать кадавра? Неутомимого, почти неуязвимого, нечувствительного к холоду и жаре. Управляемого…

– Пьющего силу.

– Есть… энтузиасты, которые полагают, что можно использовать альтернативные источники энергии, к примеру, камни.

– Можно, но камней немного, и больше не станет, в отличие от кадавров, – Алексей вскинул руки. – Я не говорю, что не верю твоим людям. Я говорю, что это опасный путь. Он искушает легкостью, выгодой, ощущением того, что все препоны не так и сложны, но… мертвому не стать живым.

И Астра склонила голову, подтверждая.

Глава 32

Наверное, раньше, еще будучи бестолковым мальчишкой, который искренне верил в людей и себя, Святослав не усидел бы. Он бы всенепременно придумал выход.

И совершил бы подвиг.

Или погиб бы героически, подвиг совершая. Но эту вот страсть, стремление к героизму, из них выбивали с особым тщанием.

…мертвые не станут живыми? Пускай. Но хуже всего то, что мертвые бесполезны. И потому он давил в себе желание вскочить и вцепиться в горло одному весьма конкретному мертвецу, который смотрел этак, с насмешечкою, явно догадываясь о его, Святослава, мыслях. И ведь силен. Куда сильнее всех, с кем жизнь сводила. А эмоций не прочесть. И вообще ощущение такое, будто бы нет перед Святославом человека, но есть нечто до того чуждое, что от присутствия его по спине пот течет.

Потечет и успокоится.

…а он глядит.

– Я хочу, чтобы они, те, кто за вами, чтобы поняли: мертвый мир никому-то не будет нужен, – тихо произнес он и повернулся к ведьме. – Так ты мне поможешь?

– Я… – Ниночкин взгляд заметался. – Я не знаю… я… боюсь.

– Бояться не надо, – тихо произнесла Машка. – Он… не плохой, просто устал очень.

И девочка поднялась, протянула руку, осторожно вложила хрупкую свою ладошку в лапищу мертвеца. Закрыла глаза.

Прислушалась.

– Все правильно… они очень старались.

– И… что? – Ниночка хлопнула выцветшими ресницами. Да и вся-то она побелела, побледнела.

– Спешить надо, – столь же серьезно ответила Розочка. – За ним уже идут. А если он спрячется, придется начинать все сначала.

– Не успеет.

Они с Машкой смотрелись друг на друга, друг в друга, одинаковые, словно два отражения одного объекта, притом, что самого объекта Святослав не видел.

Он потряс головой, силясь избавиться от странного этого ощущения неправильности.

– И что… мне делать?!

Ниночка окончательно растерялась.

– Я ведь… я даже не ведьма! Я только учиться начала!

– Ведьму учить – только портить, – мертвец опустился на колени перед девочками. – Вы… расскажите ей, ладно? А то… я ведь и передумать могу.

Они кивнули.

Обе.

Одновременно.

И кажется, не только Святославу это показалось странным.

– Кровь, – сказала Машка.

Или Розочка.

– По капле.

– Смешать.

– Солнца… – Розочка коснулась ладони Калерии. – Песни… и тумана. Радости. Боли. Того, что рассыпано было…

Все-таки Машка. Уши у нее остались человеческие, но почему-то эта деталь норовила ускользнуть. И Святослав даже не сразу понял, почему. А поняв, восхитился. У него бессознательное внушение получаться стало годам этак к пятнадцати.

Талантливая.

Засранка.

Когда все закончится…

– Просто смешай, – Розочка – на сей раз и вправду Розочка – протянула Ниночке мятый листок. – А потом подумай, что хочешь, чтобы он ушел. Только сильно-сильно подумай, ладно?

Ниночка кивнула.

– А… в чем мешать?

Мертвец молча сложил руки лодочкой. Правильно, в чем еще удерживать заговоренную кровь.

– Ты тоже понадобишься, человек, – сказали ему, и от взгляда, в котором читалась плохо сдерживаемая ярость, стало не по себе. – Я… тебя ненавижу.

– За что?

– За то, что ты жив, а я нет… и их тоже. И… держаться с каждым годом все сложнее. Серафима была права, выбор всегда есть, но чаще всего поганый.

Он криво усмехнулся и велел:

– Поспешите.

– И вправду, – Калерия первой протянула руку. – Ингвар… у тебя когти острые.

Коготь осторожно коснулся золотистой кожи запястья. И кровь-то у берегини была не красною, что совсем даже не удивило. Золото – оно всегда золото, даже живое. Кровь эта скатывалась бусинами, которые, сталкиваясь друг с другом, слипались воедино.

У птицы – жемчуг, сизый, беловатый.

Упырь… темная, что деготь, и не слишком-то желает покидать жилы. Она медленно нитью сползает в протянутые руки. Сестры Красновские расстаются с кровью легко, у старшей она, что молочный туман, а у второй будто искрится. Но… это все сила играет.

Оптические иллюзии. Разум на них горазд. И надо бы смахнуть их, убедиться, что любая кровь – это всего-навсего жижа.

Алексей перехватывает руку Антонине, качает головой и тихо произносит:

– Моя чище, сильнее, если уж нужна. А ей и без того досталось.

И мертвец склоняет голову, признавая за ним право замены.

– Погоди, – Святослав останавливает Астру. – Давай я сначала…

Прикосновение когтя почти не ощущается, боль приходит мгновеньем позже, она тягучая, неприятная, да и вовсе ощущение такое, будто не пару капель крови дает, а собственную его, Святослава, силу от сердца тянут.

Твою ж…

Нехорошо ругаться, а не ругаться не выходит. Вот и стискивает зубы до того, что, кажется, трещат.

– Это неприятно, – мертвец смотрит с насмешечкою, и в темных глазах его мелькают искры безумия. Его и вправду надо… выпроводить. Убить такого невозможно, а вот выпроводить, чтобы никто-то, ни Казимир Витольдович, ни прочие, полагающие себя самыми умными, до него не добрались.

Безумие ведь разным бывает.

С него, твари старой, станется притвориться покорным до поры-то до времени…

– Вижу, понимаешь, – мертвец скалится и поворачивается к диве. – Ты… или она.

– Я, – дива смотрит прямо в глаза. – Почему… почему бабушка ничего не сказала? Почему не предупредила, не объяснила…

– Не знаю, – он качает головой. – Честно говоря, я и сам не всегда ее понимал. Ей открывалось и прошлое, и будущее… разное будущее. Много разных будущих. Она и выбирала. Считала… и если ничего не сказала, то, наверное, так было нужно.

– Она… меня любила?

На тонком запястье вспухает алая полоса. И капли катятся в подставленные руки. Быстрые и мелкие, не жемчуг – ртуть, только живая.

– Я могу солгать, но… не знаю.

– Любила, – дива произнесла это уверенно. – Я точно знаю…

…и знала.

Потому что… потому что невозможно иначе. Астра старалась отрешиться от неприятного ощущения уходящей силы.

Она видела нити, что протянулись от каждого из тех, кто сидел в круге, к мертвецу.

…добровольная жертва.

Еще одна страшная сказка ушедшего времени. И надо бы сказать, предупредить, но губы слипаются. И хочется повторять одно и то же:

– Любила.

Ведь иначе зачем?

Не во спасение же мира, в самом-то деле? Что она, одна дива, способна изменить? Ничего-то… а значит…

…было платье, то, невероятно красивое.

И туфельки.

На них же не обязательно было тратиться, а Серафима Казимировна потратилась. Кулек с карамельками, обнаруженный под подушкою. И еловые лапки, которые украшались дождиком.

– Вот увидишь, деточка, все-то будет хорошо, – теплые руки на плечах, теплое одеяло и желание закрыть глаза и никогда-то, ни за что на свете не вылезать из теплой своей норы.

Тихий смех.

Книга.

Сказка… она ведь тоже рассказывала сказки, но свои, про коварных магов и хитроумных ведьм, про мир, что добр ко всем, но не каждый сумеет понять его доброту.

Нити натянулись.

– Пора, – сказал мертвец Ниночке, которая плакала. Сидела и плакала, тихо, без всхлипов, только слезы катились по ее щекам. – Ты той же крови, как та, что привела меня в этот мир.

– Я… боюсь.

– Не надо. Страх… он сладкий. Руку, – это было сказано жестко, и ведьма подчинилась, протянула руку, которую прочертила полоса.

Ниночка всхлипнула и поспешно обняла себя, не обращая внимания, что марает кровью платье. Впрочем, то и без этой крови было грязным.

– А… дальше что?

– Дальше… – его улыбка стала еще шире. – Дальше представь, что ты меня отпускаешь.

…ритуал – это состояние души.

Бабушка ступает тихо. Она не носит тапочки, даже те, которые мягкие, растоптанные, сшитые из толстого войлока. Бабушка предпочитает носки.

Но сама не вяжет.

Не умеет.

Носки она купила на рынке, долго выбирала, копалась в куче совершенно, на взгляд Астры, одинаковых, сизо-рябых, с узором-косичкой, пока не нашла именно те, которые по душе. Чем они отличались от прочих, Астра так и не поняла.

Может, и ничем.

Главное, она надевала их и ступала бесшумно, не кралась, нет, скорее уж в силу привычки.

– Ритуал – это состояние души, – она говорит это не Астре, но кому-то за стеной, с кем беседует, и, наверное, если бы Астра пожелала, она могла бы увидеть, с кем именно.

Но ей не интересно.

Вот учебник анатомии – дело другое.

Она и слушает-то разговор краем уха лишь потому, что не способна отпустить бабушку далеко. Вдруг та уйдет, и Астра останется одна?

Совсем одна?

– Все эти чертежи и свечи, знаки и прочее – костыли, не более, – бабушкин голос с легкою хрипотцой, стало быть, скоро горло заболит. А ведь куталась в шарф, и шаль на плечи накидывала, и вовсе из дому старалась зимою не выходить, но все одно не убереглась.

Здоровье у бабушки слабое.

Это Астру беспокоит.

– Запомни. Суть в том, чтобы мир услышал. Тогда он отзовется. А раз отзовется, то и ритуал, можно сказать, состоялся…

…услышит ли мир Ниночку.

Она закрыла глаза. И побледнела.

Посинела.

Губы сделались и вовсе лиловыми. Дышит… тяжело дышит.

А где-то далеко внизу громко хлопает дверь, и звук этот бьет по нервам, заставляя Ниночку вздрагивать. Александр же кривится, лицо его искажает ярость.

– Ну же!

Голос у него громкий и мерзкий.

– Я не могу!

– Тогда я сверну тебе шею, – он хрипит, и хрип этот мешается с рыком оборотня, почти растворяясь в нем. Ниночка…

– Я тебе помогу, – Машка берет Ниночку за руку и заглядывает ей в глаза. – Ты только не бойся. Страх… он мешает. Я знаю.

– Знает, – соглашается Розочка и тянется тоже. – Мама?

Страх…

Мешает.

Не за себя. За них. Детям не место в странных ритуалах.

…но сапоги грохочут по лестнице. И Астра понимает, что времени почти не осталось, что… если они не отпустят тварь, та их убьет. От отчаяния.

…и собственного страха. Кто сказал, что мертвецы не боятся?

– Да, дорогая, – она касается легкого пушка волос и, закрыв глаза, тянется к лесу. К тому лесу, который был всегда и будет, даже если весь мир умрет.

Но Астре не хотелось бы.

Она слышит песню листвы, и печальные голоса ветвей, которые касаются друг друга осторожно, опасаясь прикосновением причинить вред.

Она ощущает тепло солнечного света.

И мягкость мха под ногами.

Дыхание… тех, кто тоже видит. Правильно, они же связаны теперь, что кровью, что нитями жизни. И… и пускай. Людям никогда не доводилось бывать в предвечном лесу? Но это не потому, что недостойны, просто… случая не выпадало.

И вот выпал.

Нити натягиваются. Нити сплетаются в руках ведьмы, которая теперь настоящая ведьма, и без неё Астра не сумела бы удержать все это. А так нити становятся прочнее. Нити врастают в тело того, кто, наконец, позволяет себе выдохнуть. И открыв глаза – Астре не нужно видеть его, теперь она странным образом знает, что происходит вокруг, чувствует, что каждый лист в древних кронах, что каждого человека или не-человека – он улыбается.

– Получилось… – этот шепот заглушается звоном листвы. – Получилось…

Мертвому не стать живым.

Но можно стать окончательно мертвым, чтобы, переродившись, вернуться в круг жизни. Все ведь на самом деле просто.

– Скажи там… – он ложится на мох и раскидывает руки. – Скажи, что мне жаль… я не хотел никого убивать… то есть хотел, голод – такая штука… неприятная… но я старался быть человеком. Не всегда получалось, да… и ведьм жаль. Ведьмы – это дети природы, с ними нельзя по-взрослому, если по-взрослому, то они старятся…

– Твоя книга, – Святослав оглядывается, ему неуютно в этом лесу, впрочем, не только ему. Место слишком огромно и пугающе, и Святослав, как никто другой, чувствует его чуждость.

– Ее больше нет. То, что было нужно, Фима переписала. А остальное – лишнее. Некоторым знаниям лучше умереть. Всему лучше умереть… в свое время.

Он замолчал.

И молчал долго.

Он погружался в мягкие перины мхов, позволяя тем укутывать себя слой за слоем. Со стороны это гляделось жутко, пожалуй, поскольку Астра слышала эхо чужого страха, острого, едва сдерживаемого.

– Когда-то… давным-давно, – ее собственный голос звучал песней ветра. – Когда древо мира только проросло из семени творения, тогда не было ничего. И никого. Кроме этого древа.

Она присела рядом и ладонью закрыла глаза того, кто скоро вернется домой.

– Древо росло и давало плоды, что силы, что материи. Так появились миры. Миры рождали детей. Дети умирали и питали миры, а миры, умирая, питали древо, которое росло и рождало новые…

Астра не знала, поймут ли они.

– А душа? – тихо произнес кто-то.

– Она тоже часть всего этого… только неделимая, – она поднялась, опершись на руку Святослава. И позволила себе оглядеться.

Лес…

Остался прежним. Он будет стоять тысячу лет. Или две тысячи. Или пять и даже сто. Он, предвечный, существует вне времени и пространства. Это сложно понять, но принять достаточно легко. И остальные чувствуют.

– Значит он…

– Мертвое стало мертво, а живое вернулось к жизни.

Она зажмурилась.

Солнца не было, точнее того привычного желтого кругляша, которому положено делиться светом и теплом. В общем, кругляша не было, а вот света и тепла – в избытке.

И Астра скинула туфли.

Огляделась.

Лес…

Лес, пронизанный солнцем, окрасился во все оттенки золота. Янтарь медовый или мед янтарный? Упоительно сладкий воздух, и тянет плясать, кружиться…

– Что ты… – маг пытался хмуриться, но Астра качнула головой и, нащупав тонкую булавку, вытащила ее.

– Идем, – она потянула его за руку. – Идем, пока есть еще время.

– А оно есть?

– Есть. Пока…

– Эй, вы куда… – Ниночка попыталась было встать, но споткнулась о корень и упала на четвереньки, попятилась, поползла и, наткнувшись задом на ствол, замерла.

– Танцуй, – сказала Астра, подпрыгивая на месте от нетерпения.

Неужели они не слышат?

Слышат.

Робко, осторожно, словно не до конца доверяя самой себе, закружилась берегиня. И с каждым поворотом все быстрее. Взметнулись руки золотыми крылами, пахнуло раскаленным солнцем и свежим хлебом, и тихое урчание двуипостасного заглушилось песней.

Астра и не знала, что можно так петь.

Так, что душа обмирает.

Застывает.

И разлетается на куски одновременно от счастья и горя, и слезы вскипают на глазах, а губы сами растягиваются в улыбке. И хочется смеяться до тех пор, пока силы есть. А песня наполняла лес, совершенно нечеловеческая, но такая созвучная.

Ветер и тот стих, не смея тревожить певицу.

Птица-гамаюн… в ней птичьего разве что руки, с которых спускались тяжелые покровы крыл. И волосы, что тоже не волосы, но перья. И… не стоит на нее смотреть. Кто смотрит на поющую птицу-гамаюн, тот утратит и память, и разум, и себя самого.

Только, кажется, генерала это нисколько не заботит.

Смотрит.

Улыбается счастливо, и от этой его улыбки зависть разбирает. А потому Астра отворачивается и тянет за собою мага. В конце концов, она его спасла, а значит…

– Дети… – он все еще оглядывается.

– Детям здесь хорошо. Лес позаботится, – ей странно, что он не понимает таких простых вещей. Но идет, что зачарованный.

Шаг за шагом.

Шаг…

И ветви вновь шумят, опускаются ниже, укрывая их двоих от целого мира.

– Наверное, я был бы не против остаться здесь навсегда, – теперь этот взгляд, весь этот человек, принадлежит Астре.

И в силах ее оставить его здесь.

И самой остаться.

Дети… детям в предвечном лесу будет хорошо и спокойно. Никогда-то и никто их не обидит, ни делом, ни словом, ни даже взглядом. Они будут счастливы.

Каждый день.

Каждое мгновенье.

И искушение столь велико, что Астра почти поддается. Но его губы пахнут дымом. И миром, настоящим, живым. Этот тоже жив, но…

…иначе.

– Нельзя, – она отвечает осторожно, и сама тянется к губам, касается и отступает. Игра? Или нечто большее? Астра не знает.

Она ничего-то не знает.

О любви.

О людях.

О мирах вот…

– Здесь все… слишком предвечно, – ей уютно в его руках, и можно положить голову на плечо. – Да, лес укроет и защитит, но я еще не готова стать деревом.

– А… он?

– Не знаю. Может, деревом. Может, мхом… может кем-то еще в совсем другом мире и времени. Главное, он получил возможность уйти. То есть вернуться.

И стоять тоже хорошо.

Спокойно.

– Значит, это все… дивы?

– И да, и нет. И точно не знаю. Было бы слишком просто, если бы взять и сказать наверняка.

Поймут ли ее?

Астра не знает. Но хотелось бы. Только об этом она подумает после. Теперь же Астра просто стоит, опираясь на человека, а тот и рад быть опорой.

– Знаешь… мне твоя бабушка кое-что оставила.

– Знаю.

– И…

– Я согласна, – кажется, она поспешила, потому что ее человек удивился. И смутился. И обрадовался тоже. Это хорошо, что обрадовался, иначе получилось бы до крайности неловко.

– Только это на всю жизнь, – сочла нужным предупредить Астра.

Так, на всякий случай.

А ее человек усмехнулся и, коснувшись губами волос, тихо ответил:

– Я знаю.

Потом добавил:

– Так даже лучше… надежней.

Глава 33

Эльдар так и не понял, как очутился в лесу.

Откуда вообще лес взялся на чердаке. Вот его не было. И вот он был. Стоят вековые сосны. Или это дубы? С ботаникой у него никогда особо не ладилось. Главное, что лес был.

Эльдар потрогал ближайший ствол, убеждаясь, что тот ему не примерещился. Шершавая кора царапнула ладонь, обожгла резкой болью, и Эльдар поспешно одернул руку.

Твою ж…

Дерево загудело. И в этом гудении послышалась угроза.

Это все она!

Она и другие твари! Эльдар их видел. И слышал… и все-все слышал. Он прикусил губу, заглушая крик, готовый вырваться из горла.

Мир меняется?

Пускай.

Магии становится меньше? И меньше одаренных? Исчезают нелюди? Разве это плохо? Нет, это… это ведь чудесно, просто-напросто замечательно! Что плохого в том, что, наконец, будет восстановлена историческая справедливость?

Ничего.

Он поэтому и стрелять не стал. То есть, сперва не стал, потому что стоял далеко. И не был уверен, что попадет, а еще, что, попав, уничтожит ту тварь, которая явно была главною, иначе прошлые не стали бы ее слушать. А они сидели.

И слушали.

И…

Очередное дерево преградило путь, а босая нога провалилась в моховую кочку.

– Проклятье! – прошипел Эльдар, но тихо, чтобы твари не услышали.

О да, теперь он знал… он понимал, как ошибался! Умные люди способны признать свою ошибку, а он умный человек. И тем больнее осознавать, что по незнанию, по недомыслию едва все не уничтожил.

Ему бы вернуться.

Эльдар огляделся, пытаясь понять, куда идти. Если есть вход, то должен быть и выход.

Так где же?

Вернуться и подать доклад. Не только тем людям, которые возложили на Эльдара надежды. У них, конечно, была власть, но кроме власти были и желания. И они вполне могли бы пойти навстречу собственным желаниям в ущерб интересам всего человечества.

Личное порой берет верх над общественным.

Но Эльдар не допустит…

Он выдернул ногу.

Думай.

Вход там же, где выход… только… он стоял в стороне, когда все вдруг переменилось, и теперь, похоже, несколько потерялся. И как быть? Кричать? Его найдут, но… удастся ли сделать вид, что он оказался здесь случайно? Ко всему дива… его дива освободилась от красной ленты, и значит, будет зла.

Эльдар был бы зол, если бы кто-то пытался подавить его волю.

И не поверит, что все делалось для ее же блага.

Определенно не поверит.

Вторая кочка оказалась глубже, ко всему под слоем мха прятались корни, меж которыми скользнула ступня. Эльдар попытался было выдернуть ногу, но корни вдруг сжались.

– Отпусти! – прошипел он дереву, хотя вряд ли то могло его слышать.

…он должен успокоиться.

Выбраться.

Найти вход или выход, или хоть кого-то из этих… нелюдей. Заговор налицо. Глобальный. Тварей против людей… новая война, в которой человечество может одержать оглушительную победу. И в очередной раз мир переменится.

И не только союз.

Он лег на живот, вывернулся, сунул руки в моховое одеяло, пытаясь нащупать те самые корни, между которыми угодила нога.

…если подумать, то, зная, в каком направлении меняется мир, можно многое сделать. Скажем, прекратить финансирование заведомо провальных проектов, перенаправив на те, что ныне признаны бесперспективными.

Эльдар тихонечко захихикал, представив, как удивятся те, кто полагают собственную власть незыблемой. Что они будут значить без силы?

Нет, конечно, остается открытым вопрос, как долго та задержится в мире, если, скажем, решить вопрос глобально? Дивов немного и одна-единственная операция по зачистке могла бы…

Пальцы нащупали корень, сбивая с мыслей.

…конечно, от многого придется отказаться. И переход будет болезненным, но кому, как не Эльдару, верить, что разум человеческий способен…

Корень вдруг дернулся и, распрямившись, обвил запястье.

Что за…

Он осторожно потянул, но…

…липкий ужас пополз по спине. Твари… они знали… они все знали… видели его… слышали… и решили избавиться… как?

Эльдар завыл.

А корень медленно потянул его вниз, заставляя растянуться на мху, войти в этот мох, который оказался вдруг мягким, как пух.

Нет!

Все не может закончиться вот так! Не имеет права… не…

Он закричал, но крик вдруг рассыпался искрами, которые закружили, заплясали под пологом кроны. Их танец завораживал. И Эльдар, завороженный, упустил момент, когда вторую руку обвил тонкий корешок… а потом стало поздно.

…мама была права, от нелюдей все беды…

Ниночка плакала. Она сидела на горбатом корне и плакала, как-то невыносимо безобразно, шмыгая носом и растирая без того растертые щеки. Слезы катились градом, будто кто-то внутри Ниночки вдруг взял и вытряхнул разом все ее беды и горести.

И не только ее.

Теперь она понимала маму, которая слишком боялась, чтобы решиться на перемены, и слишком любила, чтобы сомневаться в отце.

Ведьма…

…она так держалась его. Сколько смогла. И от силы отказалась. От себя. Ниночку родила, даже не столько родила – вымучила, ибо была совсем даже не молодой. Но понадеялась, что справится.

…отец.

Супруга.

Дети их, которые всегда-то смотрели на Ниночку, что на чужую.

…скажи спасибо, что не гонят.

– Но ведь и вправду не прогнали, – сказал ей кто-то и обнял. И с другой стороны тоже. Тонкие детские руки сомкнулись горячим кольцом.

– Не любили.

– Это бывает, – Розочка смотрела на нее взрослыми глазами. – Но это их беда, а не твоя. Ты-то будешь любить.

– Кого?

– Кого-нибудь… пока не знаю. Но кого-нибудь будешь. Правда, Машка?

Машка серьезно кивнула и нахмурилась.

– Нет, – Ниночка замотала головой. – Не надо наперед. А то вдруг… спугну.

Машка пожала плечами, а Розочка сказала:

– Тут родник есть. Пойдем, умоешься…

Родник свернулся серебряной змеею в чаше из корней. И Ниночка наклонилась, силясь разглядеть собственное в ней отражение, но не смогла. Вода была тусклою.

– Умойся, – Розочка опустилась на край родника и сунула в воду руку, а потом подняла, позволяя каплям стекать в стеклянную поверхность воды. – А то еще тетю Леру помыть надо. И дядю Ингвара.

– Большой, – вздохнула Машка.

– Так двуипостасный же… он добрый. И горячий еще, спать рядом хорошо. Безопасно, – это было сказано совершенно серьезно. И Машка, подумав, кивнула, соглашаясь, что если тепло и безопасно, тогда да, тогда можно быть большим.

И даже с клыками.

Ниночка осторожно коснулась воды. Холодная. Ледяная. До того ледяная, что даже жарко становится от этого прикосновения, но слезы убирает. А еще этот обжигающий холод заставляет кровь кипеть. И Ниночка…

…какая из нее ведьма?

Недоразумение одно. Настоящие ведьмы, они ведь другие… как тетушка?

Нет. Совсем другие.

Совсем-совсем.

Она наклонилась к серебряной воде и сделала первый глоток, понимая, что никогда-то не напьется досыта. А деревья над головой зашелестели, зашуршали, и когда Ниночка разогнулась, поднялась с колен, то увидела лист. Лист был дубовым.

И золотым.

Не по цвету, но по ощущению тяжести и металлической гладкости. Его хотелось трогать и гладить, гладить… и не отпускать. Никогда и ни за что в жизни. Ниночка и не отпустит.

Наверное.

Точно.

Она опустилась на мох, зачарованная этим листом, а потому не заметила, как переглянулись девочки.

– Ей надо, – сказала Машка, шмыгнув носом. А Розочка согласилась и ласково погладила Ниночку по руке. Но та не заметила.

Она разглядывала прожилки на листе, в которых…

…настоящие ведьмы слышат мир.

Видят мир.

И возможно, им тоже в тонких линиях на золотой поверхности листа мерещится всякое. Оно, конечно, не стоит воспринимать всерьез, но… пока здесь и сейчас, пока все равно заняться нечем, почему бы не прочесть мир.

Эвелина замолчала, совершенно обессиленная и столь же совершенно счастливая. Эвелина не знала, сорвала ли голос, пусть и так, не важно, главное, что она спела самую важную песню в своей жизни.

Правда, она так и поняла, почему эта песня была важна.

И…

Пальцы коснулись лица, полупрозрачных перьев, которые на ощупь казались мягкими, что пух. Но, наверное, пух на лице – это не совсем то, чего ждут от женщины.

– Ты прекрасна, – сказали ей.

– Сейчас?

– Всегда.

– А ты…

– Упырь?

– Да.

Матвей склонил голову, признавая за собой вину.

– Ты… знал?

– Знал… скажем так, вряд ли в упырином роду есть шанс родиться кем-то еще, – в глазах его появилось то самое тоскливое выражение, что было хорошо знакомо Эвелине. Правда, видела она его лишь в зеркале, но…

– Не стоит беспокоиться, – сказал Матвей. – Я… не буду мешать тебе. Если захочешь уехать отсюда, пускай. Помогу. Есть связи. И тебе рады не будут, но примут, что в Москве, что в Ленинграде… где захочешь. А там хватит одной песни, чтобы в тебя влюбились.

Он замолчал.

Упырь.

Что Эвелина вообще знает об упырях? Кроме тех историй, которые принято рассказывать ночью и непременно шепотом, для пущего страха.

– Ты меня бросаешь?

Ну уж нет.

Может, у нее и перья на лице, и крылья есть, но это же не повод, право-слово! И вообще…

– Ты мне обещал, – сказала она, хмурясь, и перья, кажется, зашевелились. – Жениться. Или… передумал?

– Никогда, но… ты видишь, кто я?

Видит.

И это странно, потому что он, пожалуй, единственный, кто не изменился. Почти. Разве что стал еще более некрасив, чем обычно.

– Упырь? – спросила она.

– Упырь. В детстве… матушка пыталась меня прятать, но это сложно. У обычных людей мы вызываем подспудный страх. И отвращение.

– Я не человек, – Эвелина подняла руку, и длинные перья скользнули, обнажая запястье. Интересно, а летать она сможет? Или крылья ей даны так, для красоты?

– Мне было пять, когда… матушке сделали предложение, от которого она отказываться не стала. К счастью. Она была разумной женщиной. Так я оказался в специнтернате. Выяснилось, что и мою силу можно использовать.

Он замолчал.

А Эвелина просто смотрела. Разглядывала, понимая, что не позволит этому мужчине совершить глупость. Хватит уже с нее ожиданий.

И надежд.

Сцена? Какой в ней смысл, если петь не для кого? Может, поэтому бабушка и оставила ту свою? Потому что поняла, насколько она… не нужна?

– Я стал вести допросы. Я не менталист, но иногда тонкая работа и не нужна. Достаточно надавить на человека его собственным страхом. Или выпить. Или… я делал много такого, чем не горжусь.

– Не ты один.

– Когда началась война, я… мою силу использовали. Страх передо мной порой оказывался сильнее страха смерти… моя сила тоже росла. Чем больше смертей вокруг, тем…

– Ты устал?

– Устал, – сознался он, опуская голову. – Я… сильно устал. Еще тогда, но оказалось, что после войны тоже хватает работы. Что… много есть тех, кто не рассчитывал на подобный исход. И тех, кто еще тогда, во время войны… не все воевали на стороне союза.

Он сжал руками голову, будто желая раздавить его.

– Оказалось, что я, пусть и не маг разума, не способен влезть в чужую голову, но вот кровь на руках вижу хорошо. Она разная, кровь. Одно дело, когда человек убивает в бою, и совсем другое… у крови сотня тысяч оттенков, у боли не меньше. Я разбирался. Я создал отдел, который искал предателей и палачей. Но я и сам был палачом.

– Не предателем?

– Нет… и все-таки однажды я понял, что больше не могу, что… сила моя требует контроля, а меня больше не хватало. Я не хотел…

– И тебе предложили уйти?

– Отдохнуть. Заслуженный отпуск.

– И ты…

– Решил, что стоит и вправду отвлечься. Но… я действительно не собираюсь мстить. Я… упырь, но…

– Порядочный.

– Порядочный упырь, – он сумел кривовато улыбнуться. – Звучит довольно… двусмысленно.

– Зато правда.

– Когда я услышал, как ты поешь, я… я впервые смог заснуть спокойно. А когда ты спела только для меня, я подумал, что, возможно, тоже имею право на счастье. Что… дед знал что-то, о чем никому не сказал. Что… если не ты, то…

– А невеста, она вообще была?

– Была. Ее нашли. Одобрили. Пообещали… многое, как я полагаю. Но оказалось, что и обещанного недостаточно, чтобы преодолеть отвращение ко мне.

– Знаешь, – Эвелина почти решилась. Может, обнимать кого-то крыльями и не слишком удобно, кто бы знал, до чего тяжелы перья. – По-моему она просто дура. А ты… только попробуй сбежать!

А вот пух на лице целоваться не мешает.

Совершенно.

Антонина хотела бы уйти.

В этом лесу она чувствовала себя… неправильной. Бывает такое вот, просыпаешься утром, понимая, что весь-то нынешний день пойдет не так, не по плану. И чаще всего так оно и случается.

Она бы сбежала.

Но разум подсказывал, что бегать по этаким местам – не самая разумная идея.

Пахло… лесом.

Землею, листвой и чем-то еще, донельзя раздражающим. Антонина лесов не любила. Пугали они своим равнодушием, этакою отстраненностью. Да и тропы лесные – не чета городским, в них провалиться легче легкого.

Вот и…

Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от мыслей.

– Присядешь? – Лешка глядел снисходительно, будто догадывался и о мыслях Антонины, и о страхах ее. А она вовсе даже не боялась.

Так, опасалась немного.

Опасения – это же не страх.

– Не знаешь, надолго ли мы тут? – она решила, что притворяться, будто не слышит и не видит этого… типа бессмысленно. А стало быть, глупо. Глупою же выглядеть не хотелось.

– Без понятия, но… хотя бы спокойно.

Это точно.

Лес шелестел, убаюкивая, и расползалось внутри вот такое позабытое изрядно ощущение покоя. Антонина опустилась на корень, вытянула ноги, потрогала отцовский перстень, который сидел на пальце свободно. Здесь, пожалуй, и снять получится.

Может…

– Кто ты? – спросила она человека, что устроился прямо на моховой подстилке. Сел, ноги вытянул, уставился на нее круглыми, что плошки, глазами.

– Сумеречник. Как и ты.

– Я… не совсем, чтобы… мама была, а отец – человек. Маг.

И зачем она это рассказывает? Будто оправдывается.

– Это не так и важно. Кровь ведь проснулась.

Антонина пожала плечами. Если ступила на тропу, стало быть, кровь и вправду проснулась.

– Ты просто очень молоденькая еще. И необученная, – сказал он мягко. И захотелось то ли пинка отвесить, злость вымещая, то ли расплакаться, от этой же злости. – Твоя матушка давно ушла?

– Давно.

– И ты жила одна?

– Одна.

Вот что ему, легче станет, если Антонина о своей жизни рассказывать примется? Да и нормальная у нее жизнь, не хуже, чем у прочих. Может, конечно, она и не геройствовала, и жила-то не сказать, чтобы честно, но убивать не убивала.

– Одной плохо.

– Я привыкла.

– И это плохо, что привыкла. На ту сторону вообще соваться в одиночку не след, а то и заблудиться можно.

– Чего тебе от меня надо?

– Выходи за меня.

– За тебя?! – не то чтобы Антонина удивилась. В конце концов, Тонечка была девочкою симпатичной, в нее и влюбиться можно. Но вот что-то слабо верилось.

– Нас мало осталось, – сказал Алексей серьезно. Он сидел и глядел на нее, без нежности, без любви во взгляде, но так серьезно, что от этого взгляда стало вдруг неловко. – И мне не хотелось бы, чтобы сумеречники вовсе исчезли, да и ты… ты умная. И с характером. Такую женщину сложно найти.

Это он что, хвалит?

Нет, Антонину и прежде хвалили-то, когда случалось выполнить заказ быстро.

– За дела свои не бойся, подчищу. Что до конторы, то… сотрудничать время от времени придется, это само собой, но лишний раз беспокоить не станут.

– То есть, ты из конторы?

Он склонил голову.

– И…

– Искал не тебя, но тех уродов, которые девочек на камни переводят. Нашел… получат вышку, тут думать нечего. С этой стороны вопрос закрыт… – он глянул туда, где мхи поднимались бугром, этакою кочкой до отвращения характерного вида. – Ты значилась в разработке, но возникли определенного рода вопросы…

Спина похолодела.

И руки задрожали.

Не то чтобы Антонина полагала себя всесильною, нет, она знала, что рано или поздно ею заинтересуются, но всегда полагала, что случится это еще не скоро. А если и случится, то она сумеет…

– Если я откажусь?

– Я буду огорчен. И не только я, но бояться не надо. Говорю же, нас немного осталось. Внушение сделают и отпустят. В конце концов, крови на твоих руках нет, а остальное… приглядывать станут. Вероятно, предложат работу или учебу. Или сменить место жительства, все-таки связи у тебя опасные, а потерять такую фигуру по глупости никому-то неохота.

Фигурой себя ощущать не хотелось.

– Послушай, – он тихонько вздохнул. – Я не хочу тебе врать. И не буду. Я не влюблен. Не так, чтобы до безумия. Для безумия я слишком старый и видал… от любви с ума сходить, может, и приятнее, но я не умею. И не могу обещать, что эта вот любовь случится. Ты мне симпатична. Ты красивая. И умная. Что до твоего прошлого, то вариантов у тебя было немного.

Он и про это знает?

Что он вообще знает… и неприятно, страшновато, потому как получается, что она, Антонина, оказалась слишком самоуверенной. Не почувствовала опасность, не…

– Ты выжила. И сумела не замараться в крови. Это о многом говорит. Со своей стороны я могу обещать, что буду относиться к тебе с уважением.

Наверное, это много.

Куда больше, чем получают многие женщины.

– Брак будет законен. Если хочешь, уедем.

– Куда?

– Не знаю… в Ленинград, в Москву. К морю или на север.

– Вот так просто?

– Вот так просто, – подтвердил Алексей. – На самом деле нет причин усложнять. Мне работа найдется везде. Да и… сейчас полегче стало, по сравнению с тем, как оно было после войны. Так что отпустят.

К морю.

А и вправду, почему бы не поехать к морю? Свой дом, чтобы выбеленные стены и крыша красная. Почему-то хотелось именно с красною.

Берег. Круглая галька, которую можно собирать в карманы… откуда вылезло это воспоминание? Но она, Антонина, точно знает: был и берег, и галька, и кипящий прилив, что оставлял на гальке клочья пены. Мама… мужчина рядом, лица которого не разглядеть.

– Совсем большая стала, – он подхватывает Антонину и садит себе на шею. – Видишь, корабль? Там вон, далеко… паруса…

…и они смотрели, сначала на эти паруса, потом на чаек, еще на море, которое менялось. И день этот чудесный длился и длился. А потом закончился и спрятался в памяти, чтобы выбраться в самый неподходящий момент.

Антонина сглотнула.

– К морю, – решилась она. – Сначала к морю… чем я буду заниматься?

– А чем ты хочешь?

– Не знаю, – стоило принять решение, и даже дышать легче стало. – Меня как-то никогда особо не спрашивали.

– Тогда подумай. У моря хорошо думается, – он подал руку. И Антонина коснулась зыбких холодных пальцев. – У меня есть дом в Крыму. Маленький и стоит в стороне от города. Иногда… нужно просто отдохнуть от людей и вообще… там вполне можно жить.

Жить можно везде.

Но по-разному.

– Зимой там довольно неприятно, но весна в Крыму наступает рано.

Наверное, Антонина все-таки была черствой женщиной, если ее воображение не воспользовалось ситуацией, чтобы нарисовать умилительную картину с домиком, морем и мужчиной, который… пока просто был рядом.

Пожалуй, это уже много.

Больше, чем предлагали ей те, кто был до него.

– Там хорошо отдыхать. И думать. И учиться тоже.

– Чему?

– Изнанка не только для троп годится. Это тонкий мир со своими законами. И, как в любом мире, незнание их не освобождает от ответственности.

– Ты… давно?

– Лет с семи. Но меня родители выводили. И учили… они будут рады с тобой познакомиться.

– Они живы?

Почему-то стало страшно, но его пальцы осторожно сжали руку.

– Живы, что им станется? Чем дольше существует сумеречник, тем больше у него силы. И возможностей.

– Но…

…мама ушла. Она не была сильной? Или…

– Я знаю про твою мать. Ее некому было учить.

Да.

Наверное.

И получается…

– И тебя тоже, – сказал Алексей, а руки не выпускает, держит. – Дело не в том, что ты полукровка, если разобраться, то их вовсе не бывает. Чья-то кровь оказывается сильнее и все. Дело в том, что ты что-то умеешь, и это тоже хорошо, но…

– Мало?

– Мало.

– Она… заблудилась. Там, – Антонина сказала это, отвернувшись, чтобы не видеть его жалость. Нечего жалеть. У нее-то, если подумать, все хорошо и почти даже замечательно. – Ее… можно будет вернуть?

– Не знаю, – он сжал пальцы. – Нужно поговорить с отцом. И с мамой. Мужчинам легче прокладывать тропы, а женщины более чувствительны. С одной стороны, времени прошло много. С другой… если она провалилась на глубину, то время там – понятие очень условное. Можно попробовать сделать поиск по крови, но… когда ты сама сумеешь. Не потому, что я или они не хотят помочь. Нет. Но я с нею не связан, я не услышу ответ. А ты – вполне.

– И ты… не станешь отговаривать?

– Нет.

– И…

– Могу принести клятву на крови. Без нее все равно не поверишь.

Антонина пожала плечами: так и есть. Не поверит. И с клятвой тоже не поверит, потому что видела, как клятвы нарушались, в том числе и на крови. Да и вообще… жизнь у нее такая, которая весьма способствует развитию недоверчивости к окружающим людям.

– Ясно… но с другой стороны, ты не сбегаешь, и уже хорошо.

Наверное.

Для него.

А вот для Антонины… она ведь привыкла мыслить здраво. И теперь надо просто сесть и подумать. Да, согласие она дала, но забрать его просто. И уйти. И… он отправится следом? Она бросила косой взгляд на сидящего мужчину, который притворялся спокойным, но Антонина ощущала эхо его эмоций. И спокойствия в них не было.

Неужели переживает?

Похоже.

Искать бросится… и что дальше? Найдет. А потом снова и снова… и он прав в том, что знаний Антонине не хватает. И это плохо. С другой стороны, прятаться придется не только от него. Она крутанула кольцо, которое взяло и слетело, упало в мох, чтобы под него же провалиться.

Вот ведь…

…кольцо можно было считать сгинувшим навек. И что это значило? Ровным счетом то, что передела собственности не избежать. И как знать, не избавятся ли от нее, просто на всякий случай? Или же решат оставить, сочтут полезной и…

…матушка ведь не по своей воле на изнанку выглядывала. Заставляли. И Антонину заставят.

Выбор невелик.

– Хорошо, – сказала она. – Но договор мы все-таки заключим.

– Кто бы сомневался, – это Алексей произнес в сторону.

– Звать-то тебя как. Если на самом деле…

– Лехой. Можно Лешкой. По полному не люблю, но если нравится…

Антонина пока не знала, что именно ей нравится, однако собиралась выяснить. Как-нибудь потом, в ближайшем будущем.

Глава 34

Виктория всегда боялась нелюдей.

…баю-бай, – бабка пела, шепелявя, не попадая в ноты, но голос ее успокаивал. – Закрывай глазки, егоза, а не то придет волчок и ухватит за бочок… двуипостасные знаешь какие? Им только волю дай, так мигом дитятко скрадут.

– Мама, что ты такое говоришь!

– Что есть, то и говорю, а ты опять куда собралась, ишь, бисово семя, – бабка ругалась не зло, устало, скорее по привычке. И морщинистая ладонь ее прошлась по волосам. – Чтоб спалось легко, чтоб сонники не примучили… выйдешь за порог, гляди, повесь на место.

Над порогом висела красная тряпичная коса, которую бабка плела сама.

А под лавкою прятался полынный веник. На подоконнике лежала соль, и бабка каждый вечер ровняла дорожку, следя, чтоб не было пробелов.

– Спи ужо, глазастая, – сказала она, погрозив морщинистым пальцем. – Неслухов нелюди любят. А жила в одной деревеньке девка, от прям, как ты… хороша была, глазаста и рухава, только норовиста больно. Мамку не слухала, батьку не слухала, никого-то не слухала…

– Напугаете ребенка!

– А и пущай боится, – бабка садилась рядышком, а Виктория прижимала к себе придремавшую сестрицу. – Одного дня велено было ей…

…в ее сказках непослушных детей всегда забирали нелюди. Иногда в темный лес уносили, иногда под воду утягивали, а то и проглатывали на месте. От историй этих становилось и страшно, и хорошо, ведь Виктория знала, что в их-то дом никто не проберется.

Что…

А выходит теперь она и сама…

Выходит.

– Странно, да, – Владимира искрилась. Она с каждою минутой становилась краше, будто наливаясь самою жизнью. – Я думала, что только я такая…

– Ты?

Она… знала?

Сестрица вздохнула тяжко-тяжко.

– Помнишь матушку?

– Помню.

– Гулять она любила… за папеньку замуж вышла. Из семьи увела.

Этого Виктория уже не помнила. А ведь должна бы.

– Только… он ушел, а она не изменилась. И мы с тобой не от него. Бабка говорила. Папенька ее любил, а потому и тебя на себя записал. Пошел, упросил участкового. И не только его… думал, что заживут в любви и согласии.

– Не вышло?

Понять бы, какова она, Виктория. Она трогала пальцами лицо, пытаясь прочесть его черты, но ничего-то не получалось.

– Не вышло… он мне писал. Иногда. На почту. До востребования… ты на него злилась.

– Было чего.

Неприятно. Значит, сестрица и с батюшкою общалась? Письмами обменивалась за спиною Виктории. И… чем еще?

– Было, – согласилась Владимира. – Но… он не виноват.

Не виноват?

Выкинул их из дому, в сироты записал, и не виноват? А потом…

– Погоди, – Владимира обняла, погладила по плечам. – Ты просто не знаешь. Матушка… она такой, как я была… то есть, это я пошла в нее. А ты в кого – не знаю, но твое счастье.

– Счастье?

– Счастье, – серьезно сказала Владимира. – И потому уехать тебе надо от меня подальше. Матушка отца любила, пока он чужим был. А из семьи ушел, женился, то и разом стал не интересен. Она… она ж гуляла не потому, что потаскуха… то есть… не знаю, как сказать. Натура у нее такая! Бабка быстро поняла… поэтому и не любила нелюдь… ее-то когда-то… саму… не устояла. Дочь народилась… знаешь, мне тоже порой, когда…

Владимира всхлипнула.

– Думаешь, я не хочу влюбиться, чтобы на один раз и до конца жизни? Чтобы не маяться… с нелюбимым, не вспыхивать от жадности, когда чужого мужа видишь? Думаешь, это радостно, когда прямо корежит от желания получить его… вон, Эвелинкиного генерала. Или вот мага этого… или твоего… я, как вас видела, просто… это сильнее меня. И потому тебе надо уехать.

– В Ленинград?

– Куда угодно. Или мне… я-то везде устроюсь. Матушка, как влюблялась, то и вспыхивала. Мужики к ней летели, будто мотыльки на огонь, разум напрочь утрачивали. Она и рада была отвечать. Бабка говорила, что, если б нашла достойного, то влюбилась бы по-настоящему. Да только где его найти? И как понять, что вот он – достойный?

Владимира опустилась на мох.

– Теперь, боюсь, силы и вовсе станет… может, мне в актерки пойти?

– Сунешься, Эвелинка тебя точно прибьет.

– Это да… – Владка смахнула слезу. – Почему мы с тобою такие… никчемушные?

– Не знаю, – Виктория опустилась рядом и сама уже обняла сестру. Красивая? Так и хорошо. Светится вся? Пускай… она вовсе не завистлива, да и тепло подле этого света, спокойно, как никогда-то прежде. Что до мужиков…

…то кому из них, руку на сердце положа, она, Виктория, понадобится? Чтоб не по службе, но сама собою? То-то и оно, а за сестрицею приглядывать надобно.

Иначе выйдет, как у матушки.

Да…

– Вместе поедем, – решилась Виктория.

– Куда?

– Не знаю. Для начала на курсы, а там оно видно будет…

– Глупая ты.

– Сама такая.

– И добрая… – Владимира положила голову на плечо, как делала когда-то в детстве. – Вик, а Вик…

– Чего?

– Я вот подумала… если оно так, то… найду кого при чинах, замуж выйду… на кой мне этот слесарь? Ну и сама устроюсь. Потом и тебя пристрою… только ты меня со своим мужем не знакомь, добре?

Виктория фыркнула.

Сперва мужа этого найти надобно, а там уже… но чем бы дитя не тешилась.

– Не буду, – пообещала она.

Калерия смотрела в глаза чудовища и улыбалась.

Страшный какой.

Тогда, давно уже, когда он вышел из чащи, она даже испугалась, ненадолго, конечно, как-то сразу поняла, что этот зверь не причинит вреда.

Никто не причинит.

И теперь, коснувшись теплой шкуры, прижалась к ней щекой, обвила могучую шею. Пальцы привычно скользнули по тонким иглам, которые с легкостью разрывали плоть.

– Знаешь, мама говорила, что бабушка моя особенною была, а я в нее, но как-то вот не верилось, – она слушала дыхание и учащенный стук сердца, что перекачивал кровь и силу. – Ее рано не стало, еще до войны… мама сказала, что она себя земле отдала, чтобы… у нас никогда-то не было такого, чтобы земля не родила.

Наверное, можно было бы вспомнить и другое.

Вот она, Калерия, сидит на краю поля, сплетая колосья, а бабушкины руки скользят по волосам. От них тепло, от колосьев тоже, и ее, Калерию, переполняет какое-то неизъяснимое счастье. Тянет вскочить, закружиться, засмеяться…

А она плетет колосья.

– Правильно, вот так, один к одному… слышишь, как звенят? Это золото. Люди не видят, люди слабы, но ты-то слышишь, верно?

Калерия кивает.

Слышит.

И звон металла, и песню жаворонка там, в вышине, и тяжелые переборы солнечных струн, которые отзываются где-то внутри.

Ингвар вздохнул и растянулся на мху. А Калерия присела рядом.

Берегиня?

Не удивило. Не испугало. Она будто знала… или действительно знала? Это ведь не сложно, оглянуться, заглянуть в себя и понять, кто ты есть на самом-то деле.

…лес вздыхает, тихо-тихо, он слышит Калерию, а та слышит его. И откликается на зов, встает, дергает Ингвара:

– Идем.

Идти недалеко. Хотя… она чувствует, что эта близость обманчива, что на самом деле лес вовсе не так и прост, и пожелай он, шага довольно будет, чтобы заблудиться. Но сейчас лес не играл. Он вывел к роднику, что свернулся в чаше из бугристых корней, наполнил ее до краев прозрачною студеною водой.

Зачерпнув ее, Калерия поднесла к морде мужа.

– Пей.

Она слышала и звон воды, и обещание, в которое хотелось верить и столь же страшно было поверить, ибо разочарования она не перенесет.

– Не знаю, как тебе, а мне бабушка рассказывала сказки о живой воде, о той, которая мертвого, может, и не оживит…

Вспоминать о мертвом не хотелось. Вода лежала в ладонях клубком живого серебра.

– А исцелить исцелит. Сил придаст. Дар пробудит.

Стоило коснуться этого серебра губами, и стало холодно.

А после жарко.

Снова холодно. И, кажется, Калерия засмеялась, закружилась по поляне, подняла руки, пытаясь ухватить солнечный свет, наполняясь им и миром.

Это было…

Было.

Наверное, когда-нибудь заканчивается все. Дурное ли, хорошее ли.

Боль.

И страх.

Счастье, которое будто краденое, а потому страшно даже подумать, что однажды и оно иссякнет. Когда-нибудь потом, в будущем, в том мире, который остался где-то по-за порогом Предвечного леса. И шепчут дерева, что если Святослав останется, то будет счастлив вечно.

Каждую минуту.

Каждую секунду. До самого конца времен.

Только это ложь. Люди так не умеют, а если и выйдет, то счастье тогда не настоящее. Дерева смеются, и сам этот лес, и смех его причиняет боль, но Святослав терпит.

– Он к тебе приглядывается, – его дива смотрит серьезно. А потом подносит к губам ладони, в которых серебрится вода. Она тоже неправильная, как само это место, но Святослав пьет.

От первого глотка перехватывает дыхание.

Второй останавливает сердце.

И кажется, умирать не страшно, страшно не напиться странной этой горькой воды. Будто слезы… и он глотает, глотает, а вода не заканчивается.

Долго.

Почти вечность?

– Так лучше? – дива сама убирает руки.

Астра.

Это звезда, если по-латыни. Латынь Святослав прогуливал нещадно, не понимая, кому и зачем нужен мертвый этот язык. А теперь вот понял: нужен. Хотя бы затем, чтобы знать, что Астра – это звезда.

Его звезда.

Собственная.

И лес опять смеется над ними, глупыми, которые считают себя взрослыми и серьезными, а не понимают, что на самом деле все просто. И Святослав, не желая слышать этого смеха, обнимает свою женщину.

Ее волосы пахнут этим лесом.

И еще водой.

Ее глаза зеленеют, как мох под ногами. И сама она – то чудо, которого он не заслужил. Но и пускай. Теперь не отдаст. Никому и никогда…

– Может, – чудо слегка нахмурилось. – Домой? А то ведь заморочит же…

Пускай морочит, Святослав согласен.

Но и на дом тоже.

Только вот возвращаться оказалось больно.

Глава 35

– Вот, стало быть, как… – Казимир Витольдович сцепил руки за спиной. В черном костюме он походил на старого взъерошенного ворона, которого по недомыслию представили человеком. И длинный нос его лишь усугублял сходство. Нос этот поблескивал и шевелился, отчего казалось, что жил он какой-то собственной жизнью, чудом удерживаясь на плоском этом лице. – Что ж…

В палате было свежо.

От окна сквозило, пусть его и старательно заклеили, для надежности запихавши меж рамами пухлую белую вату. А вату посыпали битым стеклом от новогодних игрушек. И та серебрилась, переливалась, радовала. Напоминала, что скоро Новый год.

Святослав с трудом сдержал улыбку.

– Отпускает понемногу, – признался он, и все-таки не сдержал. – Астра говорит, что это пройдет… со временем…

И его неестественное желание улыбаться всем и всему, и эта вот странная, будто хмельная радость, потому как, если разобраться, радоваться совершенно нечему.

Операцию они провалили.

Ценную нежить упустили.

Получили пару трупов и слухи, что стремительно расползались по городу, обрастая вовсе уж невероятными подробностями. А ему, вместо того, чтобы думать, как разгрести последствия, хочется сидеть на кровати и мотать ногами.

Какао пить вот.

И глядеть на искрящееся стекло.

– Это хорошо, это замечательно, – Казимир Витольдович издал тяжкий вздох и галстук поправил, а значит, беседа пойдет неприятная. – Тут… отчет я составил, только подпишешь.

Святослав кивнул с немалою радостью, на сей раз, правда, она имела свою причину: отчетов писать он не любил, да и никогда-то не получалось написать их с первого раза правильно. Вот у Казимира Витольдовича опыт имеется.

– Для всех… имел место неизвестный ритуал…

Неизвестный.

Листик-то потерялся. Святослав сам позаботился о том, чтобы треклятый листик потерялся.

– …который привел к… – Казимир Витольдович махнул рукой. – К состоянию массовой галлюцинации или измененного сознания… возможно, под влиянием нежити. Нежить ведь способна влиять на разум.

Еще как.

И Святослав кивнул, удерживая возражения. И смех. Снова смех. Из-за этого вот смеха его и заперли в госпитале, что правильно, поскольку безумный менталист куда опаснее просто безумного мага. Как ни странно, Святослав прекрасно понимал, что происходит, но… понимание одно, а с эмоциями справиться не выходило.

Он старался.

Честно.

– И то… что вы… в подобном состоянии… лишь подтверждает правоту и логичность выводов.

Это он про Святослава и Алексея, которого определили сюда же, в соседнюю палату. Ингвару досталась на первом этаже, а Калерия осталась с ним.

– Женщины более… привычны к перепадам эмоционального фона, – продолжил Казимир Витольдович, расхаживая по палате. Нет, определенно на ворона похож.

А еще сны сниться перестали, те, что с болотом.

И другие тоже.

Хорошо.

Святослав спросил у Алексея, и тот согласился, что сны и вправду перестали сниться, и что это хорошо, потому как у всех свои кошмары.

– …именно поэтому восстановление произошло куда быстрее. Что же до тебя… с одной стороны, твое состояние не является угрожающим. С другой… рекомендовано отправить тебя в отпуск.

Святослав не против.

Наверное, он даже рад. Отпуск… когда он был в отпуске? А никогда. Вот ведь… он совершенно не представляет, чем в этом самом отпуске заниматься. Нет, знает, что отдыхать.

Но…

– …до полной стабилизации психики. Так вот…

– А когда…

Казимир Витольдович развел руками.

Понятно. Психика – дело такое…

– Твоего приятеля из безопасности это тоже касается.

– Ингвар?

– Давно отошел. Правда, наши бы его подержали еще, но… он в другом месте нужен. Крамов его к себе забирает, еще до этой истории предложение сделал… да… – Казимир Витольдович опустился на стул у окна и поежился, пожаловался. – Дует.

– Дует, – с легкостью согласился Святослав и опять хихикнул, будто в сквозняках этих было что-то смешное.

– А ты балбес! – рявкнул Казимир Витольдович. – И я туда же… старый дурак, да…

Он вытащил серый камень, ровный и округлый со всех сторон, погладил его нежно, и в палате что-то переменилось.

– Не дергайся. Разговор серьезный. Пара минут есть… с твоей подругой я побеседовал. И с остальными. Люди взрослые. Понимают, что… все не так и просто.

Щекотно.

Сила обволакивает Святослава.

– То, что ты рассказал вполне согласуется с общими данными, да… так вот, с одной стороны, вроде бы понятно, что нужно делать. С другой… как действовать?

– То есть? – если сосредоточиться, эта безумная хмельная веселость уходит. – По-моему, ясно, что дивов трогать нельзя, наоборот, надо…

– Надо, – перебил Казимир Витольдович. – Извини. Времени немного. Найдутся те, кто решат, что исчезновение иных – не такая уж беда. В конце концов, стоит признать, что, несмотря на всю свою полезность, нелюди остаются нелюдьми.

– А маги?

– В том и дело… война прошлась по стране, и до сих пор мы толком не оправились. Промышленность да, восстановили. Города опять же. Хозяйство сельское… многое восстановили. Но оказалось, что с промышленностью и городами куда проще, чем с магами. Их почти всех повыбило, а те, кто жив… не все в своем уме. Да что я тебе говорю.

Святослав кивнул.

– Вот. Кто-то сходит с ума, кто-то уже… если безумие тихое, то на него закрывают глаза, лишь бы работать не мешало. Но сразу после войны были запущены некоторые проекты, направленные именно на замещение. И результат неплохой. Да, полностью от силы мы отказаться не способны. Не сейчас. Но если в перспективе… магов у нас мало, а техников хватает. А вот в тех же штатах как раз наоборот. Если посмотреть на мир, то Европа пострадала не меньше нашего. Китай… многолюден, но исторически слабосилен. А вот Штаты… воевать они воевали, но издалека, предпочитая помогать техникой и вооружением. Не бесплатно, притом. К тому же на их территориях не проводились чистки. Поэтому и магов там больше, чем где бы то ни было…

…и стало быть, есть все шансы, что эти самые Штаты своим преимуществом воспользуются.

По спине поползла струйка пота.

– Там, – Казимир Витольдович указал на потолок. – Разные люди. И умные, и не особо. Трусливые. Храбрые… всякие. Должность никого не сделала лучше. Чаще наоборот бывает, да… а сейчас и вовсе… переделы власти, как оно случается после сильного хозяина. И как знать, кто станет во главе. Нынешняя стратегия партии направлена на установление всеобщего равенства. И благополучия. И дивы под защитой. Они полезны. Нужны. И никто не станет рисковать здоровьем, а потому…

…не стоит искушать высокие чины.

– Я вижу, ты понял…

– Их ведь допрашивали.

– Допрашивали, но… мои люди, – Казимир Витольдович потер руки. – Я в Москву собираюсь… думал тебя на свое место поставить, но пока не одобрят…

…и потом не одобрят, ибо в деле останется запись об эмоциональной нестабильности. А кому на посту нужен эмоционально нестабильный маг?

Совсем не отстранят. Менталистов мало. Но приглядывать будут.

– Вижу понимаешь… дело наше. Вел я. Закрывал я. В архивы… пойдет не все.

И это тоже очевидно.

– Пока отделение возьмет под себя Латышев, толковый мужик и по близкому профилю работал. Потом… видно будет. Надо будет еще с ведьмами закрыть вопрос, а то совсем распоясались. Официальное заключение выдали… и про Варварочку, и про Савожицкую, и про эту… простите Боги, Аннушку… она дневник вела. Наглядное, считай, пособие по тому, как человек с ума сходит. А заодно и список жертв… частенько выбиралась к родичам погостить, да…

– Князь этот Петра выбрал.

– Есть такое. И его заместителю не просто так проклятие подкинули. В итоге тему закрыли. Ввиду потенциальной опасности, – Казимир Витольдович потер красный мизинец. – Кто-то там решил, что, если одного этакою дрянью заразили, то и другого заразят. А там… эпидемия ли или еще чего, мертвое ведьмовство ведь чинов и званиев не различает.

И хорошо.

Нужно было что-то сказать.

– Группа захвата…

– Усыпил, скотина этакая, – признался Казимир Витольдович. – Как стояли, так и легли… три дня проспали. И да, это тоже хорошо, потому как лучше сонные, чем мертвые.

Святослав согласился: что-то подсказывало, что немертвому князю группа не особо помешала бы.

– …но зато ни у кого нет сомнений в его способности воздействовать на живых, – Казимир Витольдович постучал пальцем по лбу. – Конечно, кое-кто остался недоволен, но… говорю же, власть меняется… быстро меняется… и тема асверского наследия, как я думаю, в ближайшие годы будет… не слишком популярна. Скажем так. А там, глядишь, мир и очнется… надеюсь, что очнется.

Он встряхнулся всем телом.

– У меня все-таки внуки подрастают. Нечего им с мертвечиною якшаться.

Камень на его ладони почти побелел, а стало быть покров вот-вот спадет.

– Я женюсь, – не в тему сказал Святослав.

– Знаю… на свадьбу не напрашиваюсь. Понимаю, что с нашею конторой у твоей невесты отношения сложные. Но ходатайство на расширение жилплощади подай. Выделим. У вас же дети.

…дети.

Дети приходили.

Дети обосновались в этом надоевшем госпитале, выносить который с каждым днем становилось все сложнее, несмотря на нынешнее состояние бестолковой радости.

Дети смеялись.

Говорили.

Приносили с собой карамельки и рассказы, пусть путаные, детские, но позволяющие хоть как-то прикоснуться к миру за дверями. Забирались на кровать с ногами.

– Машку я хочу удочерить. И Розочку тоже. Если Астра согласится.

– А спрашивал?

– Пока нет.

Уточнять, почему именно, Казимир Витольдович не стал. То ли понял, что вопрос глупый, то ли улыбка Святослава вновь сказала ему больше, чем следовало бы, то ли эмоции его. Вон, смутился, покраснел даже.

Крякнул этак…

– Спроси.

– Спрошу.

– Документы выправим, тут думать нечего… а что до Машки твоей…

…его.

И Розочка тоже его, Святослава. И Астра. И…

– …то было предложение в интернат отправить. Сильная она. Посильнее тебя будет. И меня тоже. Потому и… не справятся. Василина приезжала, если помнишь. Она как раз проект начала, выявляет одаренных деток. Хочет всесоюзный мониторинг внедрить, чтоб в каждом саду, стало быть, или хотя бы в школе… тестируют систему, да… полезное дело.

Камень стал белым, пустым, да и ощущение давящего купола исчезло.

– Она и предложила, но девочка ни в какую… а как Василина настаивать попробовала, так… едва откачали.

– Кого?

– Василину… ты не думай, девочку никто не винит. Со страху она… вот и… постановление. Будешь опекуном значиться и наставником. Ну а если усыновить… в рекомендациях оно имеется. Бабка ее тоже одаренная, хорошей крови, но… работать уже поздно. Подправят, конечно, только на многое рассчитывать не приходится.

Он вздохнул и поднялся.

– Мне пора. Сегодня тебя выпустят. Приятель твой еще вчера откланяться изволил. Тоже умный товарищ, лишнего не скажет, понимает… ему с людьми жить. И лучше бы так, чтобы люди об иных вариантах и не задумывались. Папенька его немалый чин имеет. Думаю… позаботятся. Все мы позаботимся, чтобы оно не впустую.

Святослав поверил.

Иногда ведь можно?

Астра сидела на подоконнике. Благо, подоконники в госпитале были широкими и низкими, самое оно, чтобы сидеть и рисовать на подмерзшем стекле. Пальцу было холодно, да и от окна тянуло холодом, но она упрямо не вставала.

Ждала.

– Простудишься, – с легким укором произнес Святослав. – И заболеешь.

– Дивы не болеют.

За эти пару недель, которые вдруг показались невероятно длинными, Астра успела передумать… всякого. Она и не догадывалась, что настолько подвержена этим вот мыслям.

Разным.

Путаным.

О свадьбе, которую делать надо. Или не надо? А если надо, то на когда, потому что там, в лесу, все это было неважно, но лес остался вовне, а знакомые стены наводили на весьма приземленные размышления.

…о заявлении, что нужно будет подать и, желательно, до зимних праздников.

…о том, как на нее посмотрят. Наверняка, с неодобрением, потому что мужчин мало, особенно магов, и не диве лишать какую-нибудь хорошую женщину личного счастья.

…о том, что все эти взгляды должны бы быть Астре безразличны, но она все равно заранее их боится. И злится на себя за этот страх.

…о платье, которое то ли нужно, то ли нет. И еще о другом, напрочь испорченном и изъятом, как улика. Впрочем, справедливости ради изъяли не только у нее. Ниночка жаловалась, что почти весь шкаф выгребли, пока они в госпитале сидели.

И украшения.

Туфельки.

Антонина не жаловалась. Она переменилась, сделавшись молчаливою, задумчивой. И чудилось за этой вот молчаливостью вкупе с задумчивостью неладное. Будто она тоже что-то для себя решила, но теперь сомневалась, правильное ли решение.

В госпитале, если подумать, то вовсе даже неплохо было. Ниночка, правда, жаловалась, что кормят отвратительно и пахнет здесь больницей, но и понятно, чем еще больнице пахнуть-то? А кормили вполне даже прилично.

Их в госпиталь отправили сразу и всех.

Святослава, который, вернувшись, вдруг споткнулся, упал и выгнулся в эпилептическом припадке. А она взяла и растерялась, словно никогда-то с эпилепсией дела не имела. Потом, конечно, поняла, но…

Алексей просто осел.

И Антонина успела подхватить потяжелевшее вдруг тело, не позволила ему упасть, но опустила на ковер осторожно. А сама села рядом, взялась за руку с видом прерастерянным и тихо прошептала:

– Он ведь там не остался?

Никто не остался.

Легче всех возвращение перенес Ингвар, разве что перекинулся, но скорее, чтобы видом своим не нервировать людей, заполнивших чердак. Людей этих было так много, что Астре подумалось: пол может и не выдержать. Дом-то старый. И там, внизу, наверняка побелка с потолка сыплется, того и гляди осыплется вся. А еще подумалось, что людям этим веры нет.

Ходят.

Смотрят.

И при оружии. И она взяла за руку Розочку, а та – Машку. Так они и выходили, вчетвером. То есть, Святослава несли, Астра же держалась рядом.

До госпиталя.

– Идем? – Святослав набросил ей на плечи свое пальто, еще холодное, только-только с гардероба принесенное. – Там Матвей машину прислал, довезут с комфортом.

– Идем, – Астра потрогала тяжелую ткань.

И пальто у него пахнет… им пахнет.

Надо бы спросить…

…вдруг он не помнит, что произошло там, в лесу? В первый-то день и Астру не узнал, когда она тихонько пробралась в его палату. Отдельную выделили, охрану поставили, но… людям нужен сон, а она умеет ходить тихо.

И пришла, чтобы убедиться, что живой.

Помочь, может, раз уж стала почти нормальною дивой. А он открыл глаза и уставился на нее, и во взгляде его не было узнавания.

Потом же улыбнулся и спросил:

– Ты кто?

– Астра.

– Звезда, – Святослав кивнул и глаза закрыл. – Это хорошо… ночью без звезд никуда.

И за руку ее взял.

Осторожно так.

Но не узнал. Определенно, не узнал.

Потом еще Анатолий Львович сказал, что это остаточная эйфория от переизбытка силы, что изменения сознания лишь внешний эффект.

– Дифференциация энергетических потоков, – он говорил это, явно сомневаясь в том, что правильно поставил диагноз. – Дополнительная. Никогда подобного не видел и, честно говоря, не знаю, чего ждать…

Он хотя бы говорил.

Те, другие, приехавшие вместе с Казимиром Витольдовичем, больше молчали, а если и открывали рот, то чтобы задать очередной вопрос. Не Астре. Ее они будто бы опасались, а вот остальных осматривали весьма тщательно.

– Задолбали! – не выдержала однажды Ниночка. – Откуда я знаю, почему энергетические линии изменили рисунок? Они у меня это спрашивают?! Это пусть они мне скажут!

Когда она злилась, то силу не удерживала, и та выплескивалась вовне к радости древнего больничного фикуса, принесенного в палату Анатолием Львовичем, чтоб поживее было.

Он так сказал.

Астра же тогда еще подумала, что Ниночке дарили гвоздики и хризантемы, и еще даже гладиолусы из старого сада, принадлежавшего бабке ее бывшего то ли жениха, то ли ухажера. Но никак не старые фикусы, прокуренные, пропитанные дымом и больничными запахами.

Ниночке фикус понравился.

Она ему тоже.

И к концу недели тот зазеленел, вытянулся, выплюнул пару тяжелых глянцевых листьев. Да и вовсе преобразился, сделавшись будто больше, солиднее.

– Устала… почему Эвелинку отпустили, а нас держат?

– Ее не отпустили. Ее перевезли, – ответила Калерия, которая к происходящему относилась с удивительным спокойствием.

– Ага… в Москву.

– Скорее в Ленинград, – Виктория сделалась молчалива и задумчива, хотя она и прежде не отличалась болтливостью.

– Почему?

– Там лучшие целители. Да и… этот ее…

– Упырь? – фыркнула Ниночка, но без обычного раздражения. – Что? Можно подумать, большая тайна. Упырь, он упырь и есть. Не будешь же теперь делать вид, будто ничего не знаешь. Может, ее вообще сейчас не отпустят, закроют в каком-нибудь институте…

Голос стал жалобным.

– Не закроют, – Астра расчесывала волосы Розочке. – И нас выпустят. Просто… хотят убедиться, что мы не пострадали.

– Не пострадали? Да я… у меня тетя умерла, между прочим! – голос Ниночки сорвался на визг, впрочем, успокоилась она довольно быстро. – А меня даже на похороны не выпустили… и как теперь быть?

Виктория подошла и обняла ее.

А Ниночка отталкивать не стала, но сама вцепилась в рукав старенького халата. Так и стояли…

Глава 36

…машина и вправду ждала.

И Матвей Илларионович при ней был, стоял, облокотившись на крышу, разглядывал госпиталь с немалою задумчивостью, но увидевши Астру очнулся, отряхнулся.

– Доброго дня, – сказал он.

– Доброго, – Астра улыбнулась человеку, который вновь заслонился от мира ворохом амулетов и так, что она едва-едва могла разглядеть его суть. – А Эвелина где?

– Дома. Сказала, что надобно поглядеть, какой там порядок навели. Я-то распорядился, но сами понимаете…

…прочих отпустили три дня тому. Наверное, Астра тоже могла бы уйти, никто не стал бы держать, но она осталась. И вновь же никто не стал говорить, что ей можно идти, что палата нужна иным, настоящим больным.

– Вещи собрать опять же…

– Уезжаете?

– Скорее переезжаем, – он вновь был в форме. – Квартиру выделили. Потом, может, поближе к полигону переберемся, но… ей ведь сцена нужна, а то затоскует.

Сказано это было с нежностью.

– Свадьба через две недели, – он открыл дверь, приглашая садиться. – Будем рады, если найдете время…

– Обязательно.

В доме пахло…

Дымом.

И пирогами. Тушеною капустой, грибным духом, немного луком, который плавал в кастрюльке, маринуясь. Селедкою.

– Повезло взять свежую, – селедкой занималась Антонина. – По знакомству оставили…

Рыба была большою и жирной, и Антонина ловко потрошила ее, разделывала на аккуратные белесые кусочки, которые раскладывала, покрывая узорами маринованного лука.

Все было…

Будто и не было ничего.

Астра огляделась.

– Окна заменили, правда, все равно дует. Теперь и не заклеишь нормально, так и станет сквозить, – проворчала Виктория, которая чистила свеклу. Пальцы ее покраснели, а сама она гляделась недовольною. – И обои переклеили. Заботливые.

Она тряхнула головой и тихо добавила:

– Жить я здесь все равно не смогу. Пахнет… они не хотели умирать.

– Мало кто хочет, – согласилась Антонина. – Но тебе… даже не знаю, куда податься. Всюду люди и…

– Люди – это ничего, люди… когда просто уходят, грустно становится и только. В больнице вот умирали, а я не плакала, – это Виктория произнесла едва ли не с гордостью. – Но вот когда такое место, где… смерть до срока, да еще и…

Она передернула плечами и невпопад сказала:

– Мне работу предложили. По… профилю, так он выразился.

Виктория посмотрела на Астру, будто ожидая. Чего? Одобрения? Возмущения?

– И что за работа?

Астра подвинула к себе миску с вареными яйцами и вздохнула. Может, сейчас у нее выйдет лучше?

– Ездить. Смотреть. Слушать… он сказал… этот, который старший, такой… забавный мужчина. С шарфиком, – Виктория облизала палец. – Сказал, что после войны есть много мест… беспокойных. Говорит, что с них потом лезет всякое, и что с моей помощью получится оценить. А я не знаю…

– Чего не знаешь?

– Не знаю! – нож раздраженно располовинил вареную свеклу и застучал по доске. – Или думаешь, мне в радость рыдать? Это… это будто… не знаю, я их слышу и…

– И отпускаешь, – Астра выбрала крупное яйцо в желтоватой скорлупе и осторожно тюкнула его о край стола.

– То есть? – движение ножа замедлилось.

– Их боль держит. Обида. Злость. Ты плачешь, и все уходит, и скоро ты и здесь ничего-то чувствовать не будешь.

– Ага…

Скорлупа приклеилась к белку, и яйца вновь чистились туго.

– А я ей говорила, что нужно было те, которые посвежее, на пироги, а варить старые, тогда и чиститься будут…

– Все равно, больно… Владке тоже работу предложили. Согласилась… уезжает завтра… в Москву, – это прозвучало обиженно. – Вот почему так? Почему мне плакать за мертвецов, а ей… шубу показывала. И платье… красавицею стала, глаз не отвести.

– Разлучницы редко бывают счастливы, – Антонина закончила с селедкой и вытерла пальцы старым полотенцем. – У каждого дара своя цена.

– А у твоего? Тоже уезжаешь?

– Да. Скоро. Алексей вернется. Сказал, что обустроит… чтоб отдельно от родителей, и поедем.

Она вздохнула. И Виктория участливо поинтересовалась:

– Боишься?

– Боюсь.

– Чего?

– Сама не знаю… я… всю жизнь одна жила. Даже когда при маме, все равно одна… и тут… с кем-то… и свадьба эта… вот на кой ляд мне свадьба? А он сказал, что его матушка хочет, чтобы по-настоящему, с платьем белым и фатою! – это уже прозвучало жалобно.

Астра же подумала, что ей белое платье примерять точно не с руки. Какое белое платье при детях. К слову о детях, те, как вошли в квартиру, так и пропали, решивши обследовать ее, убранную, чистую, но пропитанную эманациями чужой силы, а потому все же немного незнакомую.

И фата.

Вот почему она начала мысленно примерять фату? Что это за глупые девичьи фантазии? Хотя нет, в девичестве она была куда более серьезной. И вообще… может, не будет никакого замужества. Может, там, в лесу, это тоже были внешние проявления внутреннего энергетического коллапса и перестройки? Или что там в карте написано?

Она тоже вздохнула.

И взялась за другое яйцо.

– Девочки, справляетесь? – на кухню заглянула Калерия. – Мне стол нужен будет, тесто уже дошло, сейчас обомну слегка и начну…

– Ага, – ответили и Виктория, и Владимира.

– А наша белоручка где? – Ниночка впорхнула на кухню в белом халатике, под которым виднелось ярко-лиловое, с люрексовой золотой нитью, платьице. – Опять отлынивает?

– Можно подумать, ты тут перетрудилась, – Эвелина в строгом костюме, с волосами, зачесанными гладко, смотрелась непривычно строгою. – Что делать?

– Вымажешься, – Калерия покачала головой.

– Я халатик дам, – Ниночка поспешно стянула свой. – У меня еще есть, запасной, а то и вправду жалко… девочки, я согласилась!

– На что?

– На все! То есть, на практику при госпитале. Я что подумала? Тетушка, конечно, обещала, но теперь ее нету… и вообще, можно считать, мне повезло, что они вот так… смерть по естественным причинам. А если бы под суд, было бы…

Она встряхнула мокрыми руками.

– Аккуратнее! – поморщилась Виктория.

– Квартира её мужу отойдет. Он заявление уже подал. Попросили. По собственному желанию. Дачу вернуть придется, я-то помогу вещички вывезти, но… в ковен мне соваться не с руки. Там слухи ходят… до того, что чуть ли не она виновата, что эта дура с ума сошла. А тетушка не виновата! Она… ошиблась.

Ниночка плюхнула кастрюлю с вареными овощами.

– Оливье?

– Оливье и мимозу. Эвелина печень трески принесла.

– Может, еще «Огонек» сделаем? Морковки наварили, хватит? – Ниночка заглянула в кастрюлю. – Так вот, новую главу пришлют из Москвы, а та со мною точно нянчиться не станет… да и жалобы пойти могут, за аморалку.

Она поморщилась.

– Будто кто-то высокоморальную ведьму видел… главное, не понятно, как оно будет. А вот при госпитале… – Ниночка зажмурилась, явно предвкушая, то ли готовку, то ли что-то иное. – Им вроде бы ставка положена на штатную ведьму. Пока у меня документов нет, но обещали, что проблем не будет, что курсы закончу и выдадут все, как положено. Поэтому пока помощницей и не на полный рабочий. А дальше видно будет. Правда, я никогда не думала, что буду людей лечить.

– Вот уж точно… не приведите Боги к тебе попасть, – Виктория не удержалась.

– Все получится, – улыбнулась Калерия. – Обязательно.

Астра же вздохнула.

Ниночка тоже уедет.

И…

Квартира опустеет. Странно, что еще недавно Астра мечтала о пустоте, о том, чтобы все эти раздражающие ее люди взяли и исчезли. И вот желание сбылось, но она чувствует себя несчастною.

– Иди, – на плечи легла теплая рука, и показалось, само солнце коснулось Астры. – Иди к нему, девочка. Не стоит себя мучить.

Она не мучит.

Она делом занята, между прочим. Яйца вот чистит. И… и как она будет жить в этой квартире? Одна? Ей обещали, но… но она теперь боится! И одиночества, и других людей, которых могут подселить, и не понятно, уживется ли с ними Астра.

А говорить…

Она встала.

Вытерла руки. Хватит прятаться. Им и вправду есть, о чем поговорить.

Браслеты нашлись.

Святослав больше всего боялся, что эти вот браслеты куда-нибудь да пропадут. Мало ли, сочтут важною уликой или потребуют сдать для изучения, или не потребуют, но просто воспользуются его отсутствием и… а они нашлись.

Лежали, где он их и оставил, в столе, завернутые в ту же тряпицу. И казалось, что эту тряпицу даже не разворачивали.

Казалось.

Комнату наверняка обыскали со всем тщанием, как и квартиру, и сам этот дом. Чужое присутствие ощущалось кожей, вызывая зуд и раздражение. И пусть Святослав понимал, для чего проводился обыск, что нужен он был, вот такой, незаметный и тщательный, но понимание не успокаивало.

Он вытащил сверток. Положил на кровать.

Развернул.

– Жениться будете? – деловито поинтересовалась Розочка, выглядывая из-под кровати. Она шмыгнула носом и чихнула.

– Будем. Ты не против?

– Нет. И Машка тоже.

Святослав нисколько не удивился, обнаружив под кроватью и Машку. Та молча кивнула, показывая, что совсем даже не против.

Вот ведь… и сколько они там сидели? А главное, как вошли? Хотя… почему-то подумалось, что для этих двух запертых дверей вовсе не существует. Что до кровати, то под нею слегка пыльно, а еще тихо и можно играть в пещеру. Святославу в детстве, давно, когда он еще думал, что обычный человек, очень даже нравились подобные игры. А потом стало не до них.

– Что у вас там? – он поднял покрывало и хмыкнул, обнаружив, что под кроватью, кроме пыли, нашлось место куклам, одеялу, миске с сушками и куском батона, куклам и многим иным, крайне важным вещам. – Вам там удобно?

– Неа, – Розочка забралась на кровать. – Низковата. А если ее на кирпичи поставить?

Она наморщила лоб, обдумывая чудесную эту идею.

– Неа, – в тон ей ответил Святослав. – А если играть на кровати?

– На кровати не то.

И Машка вновь кивнула: определенно, не то.

Кто бы сказал, почему дети так любят забиваться в какие-нибудь совершенно неподходящие для игр и детей норы?

– Ты тут подумай, ладно? – Розочка сползла с кровати и заглянула под нее, явно раздумывая, что из сокровищ стоит прихватить с собой, а что может погодить немного.

Все равно ведь вернутся.

– Идем, что ли? А то не договорятся еще.

– Договорятся, – Машка задумалась на мгновенье. – Точно договорятся.

Эти слова придали уверенности. Уж если она знает…

…только уверенность испарилась.

Астра…

– Можно? – она стояла на пороге, разглядывая комнату, но не решаясь войти. – Я…

– Нужно, – и Святослав решился. Вдруг понял, что если промедлит именно сейчас, то все разрушится. И то, что было, и то, чего еще не было. За второе почему-то было обиднее.

– Я… не знаю, собственно, зачем… – Астра вошла осторожно, бочком, глядя так, будто видела его в первый раз и потому еще не поняла, как именно к нему относиться. – И есть ли смысл.

– Есть, – Святослав втянул ее в комнату и дверь запер. Не на ключ, но подумалось, что с ключом было бы всяко надежнее. А вдруг сбежать решит?

Не решила.

Стояла, позволяя себя обнимать. И сердце ее стучало быстро-быстро.

– Ты… не передумала? – страшно было отпустить ее.

И все-таки…

…если она передумала. Если поняла, что не нужен диве сомнительного свойства маг, который ко всему прочему остался без службы, да и сама эта служба…

…придется отпустить.

…позволить уйти.

В конце концов, он не имеет права удерживать свою звезду силой. Звезды гаснут в неволе. А ему хотелось, чтобы его Астра горела ярко-ярко. Даже если без него.

– А… ты?

И в глазах ее видится страх.

И…

– Никогда.

Слабая улыбка.

– Я… дива.

– А я менталист. Думаешь, выгодная партия? Представь себе мужа, который всегда знает, о чем ты думаешь… или какое у тебя настроение.

– Разве это плохо?

– А разве хорошо? У меня… были раньше… встречи. И амулеты не всегда спасают, точнее они перестают спасать, когда долго живешь вместе. Не знаю, почему, но… мало приятного понимать, что ты раздражаешь свою женщину. Что с тобой она по привычке больше или из страха остаться одной. Или…

Не совсем то нужно говорить.

Раньше Святослав говорил другое. Не ей. Тем, что были до нее. Говорил, что амулеты совершенно надежны, что пробить их защиту не выйдет, что он нашел самые лучшие и никогда, ни при каких обстоятельствах не полезет в голову, что…

Ему верили.

Поначалу. Искренне даже. Он ведь чувствовал, а потом, постепенно, и вера сходила на нет. А вместо нее появлялась болезненная подозрительность.

– Значит, ты будешь знать, когда меня лучше не трогать. Или трогать. И… – она чуть склонила голову на бок и впервые поглядела без страха. – Я ведь все-таки дива. И, наверное, это хорошо.

– Замечательно.

– Но… я дива!

– Знаю.

– И… и меня все равно не любят.

– Кто не любит?

– Люди.

– А надо, чтобы любили? Вот все-все?

Астра задумалась.

– Я тебя люблю.

– Ты?

– Я. Не веришь?

– Верю, – она ответила тихо-тихо.

– Я люблю. Дети тоже любят. Калерия, Ингвар, остальные… может, это не та любовь, которая на века, но такая вообще редко встречается. Твой Анатолий Львович тоже тебя любит. И в госпитале. Думаешь, не слышу, как о тебе говорят? Или вот пациенты… им ты нужна.

– Необходимость – это еще не любовь.

– Возможно, только любовь сама по себе сложная штука. И опасная. Ею легко пораниться. Поэтому… я пойму, если ты захочешь уйти. Жить одна…

– Нет, – она ответила резко и нахмурилась. – В конце концов, у меня дети. Я не могу жить одна!

Аргумент был весомым.

– Тогда, – Святослав протянул пару браслетов, что так и лежали на столе. – Если дети… детям ведь семья нужна.

– Определенно.

– И… я постараюсь быть хорошим мужем.

– Боюсь, только хорошей жены из меня не выйдет. Но… я тоже постараюсь.

Она приняла клубок этих серебряных нитей, с виду хрупких до того, что и прикасаться-то страшно.

– У мамы были похожие.

– Если хочешь…

– Не знаю, – она снова поняла его раньше, чем Святослав закончил фразу. – Я… не знаю. Ты… посмотри, ладно? Вдруг они живы… то есть, если бы были живы, мне бы сказали. Но… вдруг? Если нет, то ничего не говори.

– Не скажу.

– Ты бы им не понравился.

– Не сомневаюсь, – Святослав надел браслет на узкое запястье. Он скользнул легко, а потом повис. – Я ведь человек.

– И маг.

– Сплошные недостатки.

– Это точно… погоди, теперь я. Они слышат.

– Кто?

– Родители. Предвечный лес… все…

– И что нужно делать?

– Ничего.

Нити оказались холодными, просто-напросто ледяными, и Святослав поморщился, когда, ожив, они впились в кожу. На такое он, признаться, не рассчитывал.

Астра прижала свою руку к его.

– Кровь – носитель информации. И энергии. Они настроятся и… уже не получится снять, – это она произнесла с преогромным удовлетворением.

– Хорошо, – боль ушла, сменившись легким зудом. – Но в ЗАГС мы заявление все равно подадим. Завтра.

Спорить Астра не стала.

Ни к чему.

Да и бабушка говорила, что мужчинам нужно думать, будто это они главные.

Глава 37

Лес.

Темная черта, придавленная снегом, который падал третий день кряду, будто вознамерившись засыпать старый ельник до самых до вершин. Снег выровнял косогоры, и поля укрыл, и реку спрятал. Ныне она угадывалась по редким темным пятнам-проталинам.

И на слепящей этой белизне как-то особенно резко, неправильно выделялись темные длинные строения. Два барака сомкнулись углами, будто пытаясь защититься, то ли от ветра, то ли от близкого леса, что казался таким по-зимнему недобрым. За бараками скорее угадывалась, чем виделась сетка ограды.

Калерия шагнула было, но провалилась в снег едва ли не по пояс.

– Осторожней, – проворчал Ингвар, вытащив ее. – Погода такая… не чистили еще. Я говорил, что будет снежить, но кто ж… там вон, поглянь, дома…

Только теперь она увидела их, укрытых за завесой зарождающейся метели, засыпанных тем же снегом, прибранных и все одно усталых.

– Срубы поставили с месяц тому. Я глядел. Венцы крепкие. Печки переложены… должны быть.

Забранные ставнями окна.

Свежая черепица на горбатых крышах. И все одно ощущение брошености. Если над бараками поднимался дымок, то дома стояли пустыми.

– Топить бы надо, но пока людей маловато. Решил вот… прогреть, – он не стал ничего добавлять, но подхватил Калерию на руки, запахнул полы тяжелой медвежьей шубы, которая за годы ничуть не потеряла виду и толщины. – А то обещали первых на следующей недели привезти.

– На Новый год?

– Так… еще до того года, – смутился Ингвар. Кажется, опять он не подумал, точнее подумал, чтобы бараки привести в порядок.

Ограду выправить.

Дома.

А новый год… разве ж это проблема?

– Эй… есть тут кто? – он крикнул это громко, но голос смешался с воем ветра, который спешно стер слова. – Тут пока только трое. Матвей обещал, что роту подгонит, но им тоже надо где-то жить. И бараки на лето перестроим, чтобы нормальные, каменные. А то и вовсе… он пока еще не решил, то ли с них начинать, то ли со школы.

Дверь все-таки отворили. Разбухшее отсыревшее дерево подалось со скрипом. За дверью обнаружился полог, шитый из волчьих шкур. Он лег на место, надежно запирая тепло.

А тепло было.

Показалось даже – жарко.

– Строили-то до Матвея еще… план был, сперва поручили одному тут. Он не больно-то обрадовался, а потому все и вкривь-вкось. Матвей, когда увидел, крепко осерчал.

Ингвар тряхнул головой, пытаясь избавиться от налипшего снега.

– Ну и выправлял, что мог. Потому дома-то и не успели толком довести. Он-то сказал, что проект долговременный, а потому все сделает, чтоб жить можно было.

Жарко.

И до того жарко, что Калерия сперва дуреет от этого жара. И от шубы своей избавляется с радостью, она бы и кофту сняла, но Ингвар качает головой.

– Погоди, это ты с холода пришла. Сквозит тут. Щели проконопатили, а оно все одно… доски-то хлипкие.

Он произнес это с неодобрением.

– Ковры надо повесить. Или шкуры, – Калерия погладила стену, прислушиваясь к дереву. И вправду сырое брали, свежее, такое потом ссыхается и щели дает. Да и ставили явно наспех.

Как здесь детям жить?

– Ага… я тоже подумал.

Военный в серой форме без знаков отличия кивает Ингвару, чтобы тихо исчезнуть в глубине барака. Тот невелик, десятка три шагов, узкий коридор по обе стороны которого поднимаются двухъярусные кровати. На них уже и матрасы есть, и белье натянули, только зря, как бы не отсырело до срока.

Тумбочки.

И печки, которых три.

– Когда люди будут, то оно теплее, – Ингвар оправдывался.

– И… сколько?

– Для начала десятка два, а потом – как оно пойдет. Война… это кажется, что давно была, но некоторые проблемы… – он развел руками, потому как никогда-то не умел говорить. Впрочем, Калерии это и не было нужно. Она и так понимала. – Ты… подумай. Может, пока тебе сюда и не надо?

– Надо.

Она прошлась по сумрачному коридору.

Закрыла глаза.

Надо.

Теперь она слышала это место, некогда живое, но после заброшенное. Что здесь было? Хутор? Деревенька? Если и так, то давно. Но земля помнит, что прикосновение плуга, что тяжелый дар зерна, который она возвращала сторицей.

А после брала.

Силой.

Потом.

Кровью… кровь Калерия тоже слышала, но старую, неопасную. Что ж, место хорошее. Здесь и дышится-то не в пример легче, чем в городе. И стоит подумать о возвращении, как приходит понимание: возвращаться она не хочет.

– А готовить где будут?

– К весне кухню сделаем, а пока будут из города возить.

– Поостывает все.

А детям горячее питание нужно.

– Не все сразу, Лера, – он обнял, прижал к себе, уткнулся носом, признаваясь. – Отец написал.

– Опять хочет…

– Нет. Просит прощения. Понятия не имею, откуда узнал, но пишет, что будет рад, если ты заглянешь, что… просит, чтобы заглянула. И любую цену готов заплатить.

Ингвар громко вздохнул в шею.

– Он… думает, что ты можешь помочь.

Да.

Или нет.

Она сама толком не разобралась, что может. Утешить спящую землю, пообещав, что больше та не останется в одиночестве. Или вот слышать сны старых яблонь, которые многое помнят, но кто еще сумеет прикоснуться к их памяти.

Разбудить родники.

Отвести их.

Наполнить колодец, который тоже имеется, но чуть в стороне. Завален, что деревом с камнями, что снегом. Калерия слышит это место, и, наверное, даже сумеет сделать его лучше. Если захочет. Но только ли его?

– Я ответил, что спрошу.

– Ты спросил.

Наверное, если бы Калерия отказалась, он бы понял, ее муж. И его отец тоже бы понял. Вот он бы не согласился. Двуипостасные горды. И, наверное, все на самом деле хуже, чем кажется, если он решил переступить через свою гордость.

– Весной, – решилась она. – Мы приедем весной. В апреле. Земля тогда полна силы.

Должна быть.

– Спасибо.

– Не за что, – в кольце его рук спокойно. – Скажи… пусть зерна хорошего купят. Сеять рано, но… я поговорю. А потом снова приедем. Надо будет несколько раз. Сколько не знаю. Я вообще ничего, наверное, не знаю, и даже не уверена, что получится.

– Получится, – он осторожно коснулся губами виска. – Назад?

– Нет. Темно уже. И метель.

Та и вправду разгулялась, завыла на сотню голосов, убеждая, что, конечно, город совсем даже рядом, но не настолько, чтобы рисковать. В метели легко заблудиться.

– Тут ведь тепло. И шуба есть. А дом надо будет выбрать побольше… – кажется, она сказала это вслух. – А то ведь…

Живая вода вернула жизнь и ее телу. И, наверное, в этом возрасте уже поздно, людям определенно поздно рожать, но Калерия не человек.

Да и…

…что за берегиня, когда свое уберечь не способна?

Ветер загудел, но она лишь плотнее прижалась к мужу. Горячий… и вот как понять, какая кровь верх возьмет? С другой стороны, какая бы ни взяла, все хорошо, все ладно…

– Медведя искать? – поинтересовался Ингвар, вытягиваясь на узкой кровати. И лежал-то осторожно, опасаясь движением неловким ее потревожить.

– Зачем?

– Шкура теплая. Большая. Самое оно на пол будет.

Калерия подумала и согласилась. Что на пол, что в колыбель…

– Искать, – она улыбнулась темноте, и глаза Ингвара блеснули алым. Понял? Что ж… хорошо, что двуипостасные понятливы.

Во сне она видела яблони. И золотое поле, протянувшееся от края до края, наполненное жизнью и солнцем. И она, Калерия, сидела, перебирая тяжелые колосья.

– Вот так заплетай, один к другому… – говорила она кому-то.

Стало быть, дочка.

…сказать? Во сне она знала ответ. А проснулась и забыла. Но пшеницы нужно будет и сюда купить, той, что получше…

…мальчишек завезли на двух машинах. Военные грузовики темно-зеленого цвета казались грязными, неуютными.

– Тебе вовсе не обязательно, – Матвей хмурился.

Вечно он хмурится.

И командовать пытается. Потом, правда, спохватывается, наткнувшись на насмешливый взгляд и начинает смущаться, извиняться. А Эвелина охотно его извиняет.

Наверное, ей и вправду не обязательно присутствовать.

И даже лишнее это. Чересчур уж чуждо смотрится она в своей собольей шубе среди военных. А те снуют, заглядываются, и взгляды эти заставляют Матвея нервничать. Вот глупый. Можно подумать, Эвелине кто-то кроме него нужен.

Она оперлась на руку.

– Рассказывай, – велела Эвелина, понимая, что, если Матвея не отвлечь, то людям будет плохо. Вон, денщик уж на что привычный, а отодвинулся на два шага.

– Так… рассказывал уже.

– Еще расскажи.

– Мальчишки. Беспризорники. И приютские. Все проблемные…

Они выбирались из машин без спешки, оглядываясь настороженно, будто заранее ничего хорошего не ожидая, ни от места, ни от людей.

А ведь совсем не выглядят детьми.

То есть, у Эвелины, если подумать, из знакомых детей только Розочка с Машкой, но те совсем маленькие. Эти старше.

Много старше.

И не в годах дело. Вот один сплюнул под ноги, вытащил из рукава сигаретку и закурил демонстративно.

– Кто-то на улице жил. Кто-то… лучше бы на улице. Далеко не все приюты и вправду помогают детям. Вон того видишь?

Длинный мальчишка с тонкой шеей и лысой круглой головой.

– Убил отчима. Перекинулся и горло перервал. Правда, стали разбираться – за дело. Тот и мать избивал, и младших, и его вот…

Двуипостасный, стало быть.

– Мать – слабенькая ведьма, во время войны в госпитале служила, там и сошлась с одним… потом война раскидала, потерялась, ну и… одиночка с ребенком на руках.

– Она не знала, что ее… гм, партнер…

– Знала. Но не думала, что сыну передастся.

А оно передалось.

– Стая от него отказалась. Слишком взрослый. И нестабильный. А вон тот, чернявый… сумеречник. Кто родители – не известно, жил в таборе, подворовывал. Потом, как дар открылся, стали использовать иначе. Активно использовать… в общем, попался. В колонию его? Не удержит. Дар блокировать? Так это нерационально. Вот и…

…и возникла у кого-то гениальная идея собрать таких вот неприкаянных, но потенциально полезных, в одно место.

– Маг. Два года банду свою держал. Не уверен, что из него что-то выйдет, но уговорили взять пока.

Мальчишка не выглядел внушительным, он стоял в стороне и, пожалуй, единственный осматривался вокруг без страха, с холодным интересом.

– Будут проблемы, – вздохнул Матвей.

– Будут, – согласилась Эвелина, просто-таки шкурой ощущая недетский взгляд. – Только мальчики?

– С девочками проще. Двуипостасные от женщин не отказываются. Мало их. Ведьмы своих примечают, да и… вообще. Они отходят легче, приспосабливаются проще. Эти же… зверята.

Кто-то кого-то толкнул.

Раздался крик.

Мат.

…проблемы определенно будут, но…

Эвелина запахнула полы шубы, посмотрела на небо и запела. Ее песня была легкой, как нынешний морозный день. Первыми замерли конвоиры. Застыли солдаты, некоторые прикрыли глаза, позволяя себе погрузиться в воспоминания.

Голос летел, раскалывая морозное небо, наполняя весь мир смыслом, но для каждого он был своим. И первым не выдержал мальчишка, тот, что стоял, сгорбившись, сунувши руки в карманы. Из закрытых глаз его потекли слезы, но никому-то не было дела до чужой слабости.

А когда Эвелина все-таки замолчала, то услышала, как совсем рядом кто-то судорожно вздохнул…

…снова хотелось плакать.

Чужая боль висела над полем, и Виктории пришлось сделать усилие, чтобы сдержать протяжный крик. Почему никто не видит?

Никто не ощущает?

По щекам поползли слезы, и одно это заставило Пантелеймона Тимофеевича пятиться. Вот он поднял руку, и сопровождение отступило.

Правильно.

Только не понятно. Ладно, вот это вот туманное марево, повисшее над полем, люди не видят, но неужели они не чувствуют? Или все-таки… место, где стояла до войны деревенька, гляделось мирным. Снег присыпал поля, укрыл лес, раскрасивши его во все оттенки белого, заодно уж припрятал под толстым покрывалом и остатки самой деревеньки.

Но это-то… это не спрячешь.

Первый крик расколол небеса. И кто-то сзади, кто-то любопытный или недоверчивый, а может, все и сразу, отшатнулся, закрывая уши.

Пускай.

Виктория поплотнее запахнула полы шубы и шагнула на снежную белизну.

– Осторожнее, – подскочил Пантелеймон Тимофеевич, приставленный к ней, пусть по бумагам значилось и обратное, будто бы она, Виктория, приставлена к нему. Не суть важно. Он подхватил под локти, не позволяя упасть. – Что ж вы так-то…

Больно.

Марево сгущалось, становилось плотнее, и вот уже люди позади Виктории ежились не от холода, но от предчувствия беды.

Послечувствия.

Беда давно случилась. Виктория не знает, ни когда именно, ни что тут произошло толком, но душу ее рвут слезы.

– Уходите, – попросила она.

– Нет, – Пантелеймон Тимофеевич вытащил из кармана шерстяные беруши. Будто они ему помогут. – Тут дороги нет, еще провалитесь.

И проворчал так, незло.

Не провалится.

Она… дальше не пойдет, ни к чему это. Людское горе само стекалось к Виктории, наполняя ее, переполняя. И когда показалось ей, что вот-вот треснет слабое человеческое тело, это горе вырвалось протяжным птичьим криком.

Она закрыла глаза.

И заплакала.

Кажется… кажется, люди вновь не устояли. Стало быть, кто-то из тех, приданных в сопровождение, запросит о переводе. Запросит, несмотря на двойной оклад и премии, на спецталоны и доступ к распределителю, на возможность получить квартиру по льготной очереди.

На… многое.

Она чувствовала, как тает тяжесть. Значит, недолго осталось. И быть может, кого-то сумеют убедить, скажут, что ко всему привыкнуть можно, что рано или поздно служба закончится, что места, подобные этому, не так уж и часто встречаются. Куда чаще проверки заканчиваются обыкновенным подписанием бумаг о том, что место признано безопасным…

Кого-то убедят.

Но все одно уйдут многие. Их было тоже жаль.

Она покачнулась, но упасть не позволили. Крепкие руки удержали, обняли, запахивая шубу, которая вновь раскрылась. Виктории сунули флягу с теплым сладким чаем и носовой платок.

– Спасибо, – сорванное горло болело, и к вечеру она вновь потеряет голос.

Пускай.

Пантелеймон Тимофеевич кивнул и, как ему показалось, незаметно смахнул струйку крови, выползшую из уха. Вот ведь упрямец. Этак и оглохнуть недолго.

– Что тут было? – Виктория не стала упрекать человека, которому была глубоко благодарна. Все-таки он не обязан был находиться рядом.

Наоборот даже.

А он взял и остался.

– Деревня. Асверы сожгли. Всех. И… – Пантелеймон Тимофеевич поежился. – Местные жаловались, что неспокойно тут. А место хорошее. Земли плодородные, луга… ну и вот. Послали.

Послали.

И сюда. И в другое место.

– На сегодня все, – она вернула флягу. – Если куда еще, то завтра уже.

– Целителя?

– Не стоит. Само пройдет.

Виктория оперлась на руку. А Пантелеймон Тимофеевич покачал головой. И сомнения его были странно ясны, понятны даже: дело они делали нужное, правильное, чего и он, упертый, отрицать не мог. Но правильность эта не помогала принять факт, что делала это дело женщина.

Слабая.

Хрупкая.

Такой бы в библиотеке работать…

…это он как-то сказал помощнику своему, и Виктория едва не рассмеялась: вот ведь, угадал. Только… в библиотеку ей, может, и позволят вернуться. В любую, какую она выберет, но потом, когда будут отпеты-очищены, отпущены слезами связанные души.

Когда это случится?

Она не знала. Да и страшно было признаться самой себе, но Виктории нравилась эта странная жизнь. Что вагон их, больше напоминавший обыкновенную квартиру, что города и городки, столь похожие и разные одновременно. И нынешний, в который вернулся конвой, встречал тишиной, блеклым светом фонарей да снегом.

– Завтра надо будет еще две точки проверить. Или одну, как выйдет, – Пантелеймон Тимофеевич сам принес ужин, зная, что после крика у Виктории сил на столовую не остается.

И вкусы ее изучил.

И…

Порой казалось ей, что во взгляде этого мужчины, мрачноватого, будто бы злого по первому впечатлению, мелькает что-то такое… особенное. И от этого сердце начинало биться чаще.

Пустые надежды.

Или…

…кто захочет связать жизнь с плакальщицей, от голоса которой окна бьются? Это не Эвелина, способная пением заморочить, это… боль.

– Спасибо, – Виктория приняла поднос.

Остановились не в гостинице, но на квартире, холодной, пустой, явно оставленной для особых гостей. И от холода этого Виктория куталась в шубу.

– Выезжаем утром? – надо было что-то сказать, но она не знала, что именно.

– Утром.

– Как… остальные?

– У Паньшина кровь носом идет. Целитель говорит, что эмоционально нестабилен, так что…

Она кивнула: значит, выбывает один, как минимум.

– А прочие ничего, вроде. Пообвыклись. Вы кушайте, а то ведь остынет.

Уха?

Откуда…

– Ребятки съездили.

Пока она спала?

А ведь уснула в грузовике, от усталости, истощения, и не помнит даже, как очутилась в этой квартире. Впрочем, Виктория и к этому привыкла, более не испытывая ни смущения, ни стыда. Принесли. В кровать уложили? Сапоги сняли?

Спасибо.

– А буженинка местная. И колбаски домашние. Там у многих родичи были, вот люди и благодарны.

Им. Не Виктории. Ее, странное дело, боятся. Хотя странно бояться обыкновенной женщины, у которой и оружия-то нет. Но поди ж ты… к солдатам подходят, и к Пантелеймону Тимофеевичу тоже, а ее сторонятся. Может, и к лучшему оно?

– Спасибо.

– Пожалуйста, – он не уходил. И это хорошо. Виктория не желала сегодня оставаться одна, а потому, набравшись смелости, спросила: – Может, вы тоже… или чаю?

– Поесть я поел, а вот от чаю не откажусь. Вы сидите, сидите, я сам. Сейчас, только пошлю кого за булочками. Хозяйка тут испечь обещалась…

Он ушел, и на кухоньке зазвенела посуда, разномастная, порой с трещинами и сколами. Но и пускай. Главное, что будет чай и разговор, может, до самого-то утра. И плевать, что велено ему приглядывать за Викторией, сейчас это не имеет значения.

Главное…

– Вам сестра звонила, – голос донесся с кухни. – Просила передать, что у нее все замечательно. И замуж она выходит.

– За кого?

Виктория ничуть не удивилась.

Два месяца прошло? И замуж? Пускай, главное, чтобы счастлива была, только… получится ли?

– Не знаю. Но сказала, что на свадьбу ждет, – он поставил чайник.

И посуду помыл.

А уж фартук смотрелся вовсе даже не глупо.

– Вам покрепче?

– И две ложки сахара, – попросила Виктория.

– Знаю, – Пантелеймон Тимофеевич улыбнулся. – А еще вы варенье любите, смородиновое.

Любит.

А свадьба… Владимира зовет, но не обидится, если Виктория не приедет. Она поймет и… настаивать не будет. А если и будет, то… с Пантелеймоном Тимофеевичем Виктория сестру знакомить не станет.

– Еще просила передать, что возможно, у нее получится. Только что именно – не знаю. Сказала, вы поймете.

Пускай получится.

Виктория больше не завидует сестре. И если она станет счастлива, то и мир изменится к лучшему. Немного. Но ведь и это хорошо?

Чай с двумя ложками сахара согрел.

И близость человека, что устроился в старом кресле, и глядел на Викторию… не так, как смотрят на лицо опекаемое и поднадзорное. Совсем не так.

Может быть…

…потом…

Когда она решится. Или он. Или мир опять изменится, и у нее появится шанс. А он обязательно появится. Да.

Мир с той стороны был зыбким, чужим. Он приглядывался к Антонине, приценивался, явно не способный решить, какую именно взять с нее цену.

– Не бойся, – теплая ладонь сжала ее руку. – Просто ступай, четко представляя себе, куда идешь.

Если бы она знала.

И сердце забилось, застучало.

– Главное – цель. Ты же умеешь прокладывать тропы.

Умеет, но не на такой же глубине! Там, выше, мир, конечно, иной, но все одно знакомый. А здесь какие-то завихрения, тяжесть силы, ощущение, что вот-вот Антонину раздавят.

– Чем больше ты нервничаешь, чем более не уверена в собственных силах, тем нестабильней потоки. Ты сама вызываешь их возмущение.

Разумом Антонина это понимает, но разум одно, а эмоции – другое. С ними, оказывается, не так просто совладать.

Хотя она пытается.

Честно.

– Ты сможешь.

Он верит. И… ей ничего не остается, кроме как смочь. И потоки успокаиваются, сплетаются в тропу, которая ложится под ноги.

Шаг…

– Теперь и глаза можешь открыть.

Она и открывает. И нисколько не удивляется, увидев свое отражение в зеркале.

– Пока лучше передвигаться по якорям, – Алексей тоже оглядывается, кивает сам себе. – Но потом достаточно будет четкого представления о каком-либо месте. Нижние слои, конечно, нестабильны, однако с другой стороны перемещение по ним менее энергозатратно.

Это Антонина и сама ощущала.

Сил у нее не убавилось, скорее наоборот, прибыло.

– Так и должно быть, – Алексей открыл дверь. – Иди, поздоровайся…

– Машка же говорила, что Тонечка придет! – громкий Розочкин голос на корню убил саму идею о сюрпризе.

Пускай.

Антонина улыбнулась своему отражению, впервые, именно отражению, а не маске, и подумала, что она все-таки дома.

Пока ее дом здесь.

Пока.

Но… даже если у нее не получится с Алексеем, хотя он очень старается, чтобы получилось, и она тоже старается, но если вдруг… ей будет куда вернуться.

Отражение улыбнулось в ответ.

Оно всегда было очень понимающим, это отражение.

Ниночка бросила взгляд в зеркало и поморщилась. Нет, тетушка – мир душе ее – предупреждала, конечно, но одно дело слышать, и совсем другое видеть, как уходит… красота?

В том и дело, что внешность-то изменилась мало, но вот… глаза будто поблекли. И волосы тоже. И сама Ниночка вдруг стала если не обыкновенною, то почти. Теперь зеркало, любимое зеркало, с каким-то непонятным Ниночке удовольствием будто бы подчеркивало те малые недостатки, что прежде и заметны-то не были. А ныне…

Щеки пухловаты.

Губы узковаты.

И нос этот… не нос, а клюв будто бы. Только бородавки и не хватает для пущего сходства со сказочною ведьмой. И Ниночка нисколько не удивится, если вдруг эта самая бородавка завтра возникнет.

Что поделаешь.

Она вздохнула и зеркало положила, стеклом вниз. А чего оно дразнится? Будто Ниночке и без него проблем мало…

Нет, Анатолий Львович от слов своих отказываться не стал. И в госпитале ее приняли, пусть и настороженно, но без враждебности. А там и вовсе удалось найти общий язык с Анной, которая всем-то тут заведовала, пусть всего-то старшею медсестрой значилась.

Дива, опять же…

Вот кто почти не изменился, так это дива. Ходит, как прежде, задумчивая, будто не от мира сего. Улыбается. Не людям, нет. Мыслям собственным. А люди все так же ее сторонятся.

Идиоты.

Ниночка пощипала щеки, в слабой надежде вернуть им прежний румянец. Вот… и почему тетушка раньше не предупредила? Могла бы… многое могла бы… что ей стоило поговорить с Ниночкой откровенно? Сказать, что времени на глупости у Ниночки не осталось? И устроить…

…нет, с работой проблем не будет. Госпиталь уже заявку направил, и ковен ее подпишет, сколько бы ни морщилась новая верховная, которую, как Ниночка и предположила, из Москвы то ли направили, то ли сослали. Судя по тому, как поглядывала многоуважаемая гражданка Кудрявцева на окружающих, скорее всего именно сослали.

Заявила, что тетушка относилась к обязанностям своим халатно.

Собраний не проводила.

За моральным обликом подопечных не следила… смешно. Какой у ведьм моральный облик? Но нет… тут же распоряжение за распоряжением, собрание за собранием, будто Кудрявцева вознамерилась провести все за предыдущую пятилетку, да и за следующую тоже.

Ну и ладно…

…Ниночкино разрешение на практику подписала и хватит. А что в ковен принять отказалась, сославшись, что кандидатура Ниночкина вызывает сомнения своей недостаточной зрелостью и политической сознательности в Ниночке мало, то и плевать.

Квартирку ей выделили.

Вот просто так взяли и выделили. Вроде как в расширение. Или в компенсацию? Или еще по какой причине. Разве важно? Ниночка вот повзрослела, поумнела, а потому лишних вопросов не задавала. Только порадовалась этакому своему везению.

Квартирка есть?

Пусть однокомнатная, но своя, с собственною кухней и туалетом, который не по расписанию. И с ванной. И вообще… счастье.

Она улыбнулась.

А где квартирка…

…Гришка опять приходил, воспрявши духом. Мол, матушка его, услышав про Ниночкино везение, решила, что можно и передумать, дать свое высочайшее благословение. Только… к чему оно?

Ниночка так и сказала.

А Гришка, помявшись, тоже сказал, что, конечно, теперь-то Ниночка изрядно подурнела, но так оно и лучше, потому как замужней бабе вовсе даже не надо раскрасавицею быть. Главное, чтоб хозяйственною. А тут Ниночка научится.

Матушка поможет.

И главное, так и не понял, с чего это Ниночка озлилась. А она мало удержалась, чтоб не наградить дурака этакого проклятьем. Только и утешилась, что его уже боги наградили матушкою, с которой никакое проклятье не сравнится.

Пускай себе.

– Нина Васильевна, – в дверь постучали.

– Да.

До сих пор не привычно, когда к ней вот так, с уважением. А дверь приоткрылась:

– Вас Анатолий Львович спрашивают, – молоденькая медсестричка смотрела на Ниночку без восторга, скорее с некоторою опаской. А ведь Ниночка никому-то дурного не делала.

Пока.

– Что-то случилось?

– Пациентка одна… сложная, – девушка поморщилась. – Требует проклятье снять.

Проклятье?

Уже интересно.

…а Кудрявцева, подписывая разрешения, намекнула, что в ковене Ниночке вовсе даже не рады будут. И что вовсе ей бы уехать куда подальше, освободивши место при госпитале для тех, кому оно нужнее.

Обойдутся.

Место это, между прочим, с полгода пустовало, аккурат после смерти Цицинской. Могли бы и подсуетиться, когда б на самом деле нужно было.

А нет?

То и пускай теперь локти кусают.

– Иду, – Ниночка пригладила волосы, которые теперь зачесывала гладко, потому как сделались те жестковатыми, неподатливыми.

Зеркало осталось лежать на столе.

Подумалось, что стоит бы и очки приобрести, какие-нибудь пострашнее, чтоб внушать особо скандальным пациенткам, вроде этой дамочки в мехах, страх и уважение. Впрочем… Ниночка и без очков справилась.

…появилось в ней после того… случая, о котором настоятельно не рекомендовано было вспоминать, ибо нечего вспоминать о кратком разума помрачении… появилось нечто такое, непонятное.

Вот и дамочка, взглядом за Ниночку зацепившись, умолкла.

– И что у вас случилось? – Ниночкин голос зазвучал низко.

И сама-то она не заметила, как поежилась, отступила от Ниночки молоденькая медсестричка, а другая, только-только в госпиталь назначенная, сотворила обережный круг. А вот Анатолий Львович вздохнул с облегчением, подумавши, что идея-то привлечь в госпиталь ведьму оказалась на диво удачною.

…а ведь еще когда заявку оставлял.

– Понимаете, – женщина, привыкшая, что к ней везде-то относятся по-особому, вдруг оробела, чего с ней много лет уж как не случалось. – Вот такое вот чувство, что из меня силы тянут…

Анатолий Львович махнул медсестричкам. Необходимости в их присутствии и прежде-то не было, но велено было принять особую пациентку со всем почтением.

Принял.

Как же они надоели…

Но Ниночка справится. Ниночка умница, что бы там за спиной не говорили. А говорили много и всякого. Некоторые разговоры несказанно злили, хотя прежде Анатолий Львович считал себя человеком в высшей степени сдержанным.

Ниночка появилась на крыльце спустя час.

– Столько курить – вредно для здоровья, – сказала она и тотчас потребовала. – И меня угостите.

– Крепкие, – счел нужным предупредить Анатолий Львович, который к женскому курению относился до крайности отрицательно, но кто ж ведьме-то перечит.

Ниночка самокрутку взяла, размяла в пальчиках, а вот прикуривать не стала.

Балуется.

– И что там?

– Ничего. Здорова, как… не знаю кто. А проклятьице было и не одно. Неоформленное. Характер у нее дурной, вечно с людьми лается, вот и желают ей всякого.

Анатолий Львович кивнул.

Бывает и такое. Ничего. Главное, что по их профилю дамочка идти не собирается.

– Я ее в ковен отправила, – Ниночка очаровательно улыбнулась. – Весьма новую ведьму посоветовала. Сильная. Из самой Москвы прислали. Я сказала, что осмотр нужен регулярный. И процедуры…

…Кудрявцева обрадуется.

Или нет?

В конце концов, она же ведьма, должна воспользоваться ситуацией. А не сумеет? Так не Ниночка в том виновата. Определенно, не Ниночка…

Анатолий Львович откашлялся и неожиданно сам для себя предложил:

– А вы не хотели бы в кино сходить? Тут у меня билеты есть… на премьеру.

– Тогда хотела бы, – Ниночка выбросила сигаретку, которая так и осталась неприкуренной. – Но если вы сегодня к Астре заглянете, а то она сказывала, что бегать от нее вздумали.

– Я здоров.

– Конечно, – она сама подхватила Анатолия Львовича под локоток, подумавши, что теперь-то слухи робкие окрепнут и обрастут всякими подробностями, узнавать которые и самой-то Ниночке интересно будет. – А потому нет никаких причин откладывать визит.

– Она занята… у нее запись…

– Обождут, – сказала Ниночка решительно, смахнувши с белого халата соринку, а с ней и малое проклятьице. Дамочка была мало того, что скандалисткою, так еще и ведьмой незарегистрированной.

То-то Кудрявцева обрадуется.

А ведь обязана будет доложить. Дамочка же точно не захочет на учет становиться, не говоря уже о супруге ее. И вот Ниночка посмотрит, что там победит: здравый смысл или социальная сознательность вкупе с долгом перед родиной.

Улыбка ее сделалась шире. Радостней.

Быть ведьмой Ниночке определенно нравилось.

Эпилог

Эпилог

– А я тебе говорю, что так обои никто не клеит! – Ниночка уперла руки в бока. – Я тебе говорю, что мазать надо стену, а то бумага разлезется!

– Девочки, не ссорьтесь, – Калерия задумчиво разглядывала и стену, и обои, разостланные на полу, явно примеряясь, как бы все сделать быстро и ловко. – Можно и так, и этак.

– Только если стену, то удобнее! – Ниночка притопнула ножкой и добавила. – Этак мы до утра провозимся.

– Ведьма, – проворчала Антонина, раскатывая тяжелый рулон.

– А то, у меня и справка имеется.

Ведьмину свою суть Ниночка нисколько не отрицала.

– Глаза от такого количества позолоты не вылезут? – поинтересовалась Эвелина, которая в этой квартирке гляделась чуждо. Вот кто, скажите на милость, приходит клеить обои в габардиновом костюме? И в блузке с пышным бантом, который на ком другом гляделся бы глупо.

– Не нравится, не смотри, – огрызнулась Ниночка.

Она-то обои для новой своей квартиры выбирала со всем тщанием. И думать страшно, скольких усилий стоили ей эти вот золотые розы.

Но красиво же!

И фон желтоватый, неровный, с золотою крошкой. И розы тоже.

На кухню вот плиточка, тоже с золотым ободочком, хотя сперва Ниночке попытались втюхать обыкновенную, как у всех, коричневую для кухни и синенькую для ванной. Но она постаралась, пообещала кое-что, поделилась сбережениями и добилась своего.

Теперь кухня радовала глаз богатством.

А что некоторым не по вкусу, так они много на себя берут…

– Добрый вечер, – сказала Астра, скидывая тяжелое пальто, которое маг ее подхватил, ишь, вежливый какой, и попытался пристроить на вешалку. Правда, вешалка была маленькою, а шубы пышными, но у него как-то да получилось.

– Добрый, – отозвалась Антонина и, не удержавшись, пальчиком позолоту поскребла. Этак и дыру оставить недолго!

Ниночка нахмурилась: обоев-то было впритык, да и с тем расчетом, что за шкафом клеить не придется. И за софою тоже можно сэкономить, а в уголочке, возле двери, так и вовсе из нескольких полос если встык и аккуратненько…

– Стену мазать или обои?! – спросила Антонина, махнувши кисточкою.

Нашла у кого интересоваться. Что дива в ремонте понимать может? Но Астра подошла, разулась, в отличие от некоторых генеральских жен, что в туфлях уличных по квартирам ходят, и потрогала бумагу.

– Мягкая, – сказала она. – Если ее, то расползется.

– И я о том! – Ниночка погладила обои.

…а на новоселье Эвелинка сервиз обещала подарить, тот самый, который с картинками красивыми и блюдцами, что с полосочкою по краю.

Золотой, конечно.

Есть еще и в серебре, но серебро не под кухню будет.

…Анатолию Львовичу, который давно уже стал просто Анатолием, достались талоны в «Альбатрос», куда он записался на сервант. Вот как раз в комнате и станет, а в нем уже и сервиз можно, и хрусталь.

– Так, – маг вошел в комнату, огляделся, оценивая фронт работ, и сказал. – Давайте-ка разделимся… Ниночка, солнышко, ты будешь показывать, что и куда клеить. Ингвар, за тобой стены, мажь погуще, а то ведь не лягут. Леха, ты скребком разглаживаешь…

И Алексей, на которого Ниночка поглядывала с опаской, кивнул.

– А мы?

– А вы возвращаетесь к нам и готовите стол. А то здесь для всех тесновато будет, – маг встряхнул руками. – Заодно и за детьми присмотрите…

И Ниночка согласилась, что план хорош.

Да и прочие возражать не стали.

Астра не знала, счастлива ли она. Она просыпалась еще до рассвета, просто и легко, открывала глаза и лежала, лежала в тишине, слушая спокойное размеренное дыхание человека, который стал ее мужем.

Взял вот и стал.

И заявление подал. И мрачно так глянул на женщину, которая почему-то решила, что не хочет это заявление принимать, не станет, что недостаточно у нее полномочий и вообще неправильно на дивах жениться. А после его взгляда она передумала.

Приняла заявление.

Дату назначила.

А потом перенесла. И снова, сославшись на какую-то ерудну. И Астра почти решила отказаться от затеи: она уже замужем, зачем еще раз выходить? Но Святослав не позволил.

Он упертый.

И хмурится часто, особенно, когда что-то не выходит, причем не важно, отчет ли, которых пришлось писать множество, или поделка для детского сада. Почему-то оказалось, что поделки эти приходилось делать часто, Астра и не знала.

Она вообще о многом не знала.

О том, что рядом с другим человеком может быть настолько спокойно. И хорошо. И радостно просто от того, что этот человек есть.

О том, что можно говорить.

И гулять.

Держаться за руку. Или не держаться, но все равно знать, что, если будет нужно, руку эту протянут. Можно смеяться и не бояться, что смеешься слишком громко. Или вот плакать, как в тот раз, когда не вышло спасти… многих не выходило, и это горе, обычно неподъемное, необъятное, вымучившее Астру до дна, вовсе не исчезло. Но рядом с ним выносить это горе было легче.

Были дни.

И ночи.

Темные и длинные. Наполненные чем-то таким, чему Астра еще не нашла названия. Вспоминать о них днем было стыдно, но не вспоминать не получалось.

И не краснеть тоже.

И… выходит, она все-таки счастлива? Пусть и в опустевшей, точнее почти опустевшей – Ниночка еще не забрала свои вещи, да и Калерия кое-что оставила до весны, когда Ингвар окончательно с жильем разберется – квартире, но все равно счастлива?

В гулкой этой пустоте.

В тишине предрассветной, нарушаемой дыханием человека, о котором Серафима Казимировна знала? Наверняка, иначе не затевала бы эту вот игру. Или… дело не только в Астре.

Сложно все.

Думать о прошлом сложно. А жить… жить совсем даже наоборот.

И теперь жизнь больше не пугала. Даже перспективой поклейки обоев.

– И о чем задумалась? – Эвелина не стала разуваться, только снег с сапог сбила. – Извини, я о туфлях не подумала как-то… картошка есть?

Генеральская жена не утратила умений и с картошкой управлялась по-прежнему быстро. Нож мелькал в ее руках.

– Слышали, Владка в актрисы пошла, – Калерия окинула кухню придирчивым взглядом и вздохнула. Что поделаешь, хозяйка из Астры была так себе, и она честно мыла, что кухню, что плиту, но как-то недостаточно хорошо, что ли. – Писала недавно, что на роль утвердили…

– Еще бы, – фыркнула Эвелина. – С ее-то силой… но в актрисы, пожалуй, ей самое место.

– Почему?

Антонина вытащила из холодильника палку колбасы. И батон достала, и масло.

– Энергетика подходящая. Ей нужно, чтобы ее любили. Вот и будут любить. Правда, добром это, скорее всего, не кончится.

– А ты не каркай, – Калерия наполнила кастрюлю водой. – Викушка замуж собралась.

– Скажи ей, чтобы сестрицу не приглашала.

– Она и сама понимает.

– А Владка?

– Тоже понимает.

Этот разговор был до того привычен, что хотелось одновременно плакать и смеяться.

– Но у нее тоже свадьба…

– Поедешь? – тонкая лента кожуры опустилась в ведро. Астра же достала из холодильника миску с вареными яйцами. Не такая она и глупая, чтобы не догадаться, чем закончится вечер.

Да и Машка сказала, что готовить надо.

Машке Астра верила.

– Не знаю. Вряд ли позовет, – Калерия прикрыла кастрюлю. – Но открытку пошлю.

– И подарок, – согласилась Эвелина.

– И подарок…

– Ты-то как?

Калерия провела ладонями по животу и улыбнулась, тепло так, будто солнце выглянуло.

– Хорошо… Ингвар только нервничает очень.

– А… подопечные.

– Тоже нервничают. Дети ведь, – она произнесла это снисходительно, и Астра согласилась: дети. Злые. Нервные. Обиженные. Многие больны, и не только телом. С телом-то она легко справлялась, но вот другое излечить было куда как сложнее. И потому, от понимания своего бессилия, Астра и не любила бывать на Полигоне. А вот Святославу приходилось часто. Может, и нестабильный он, но лучше такой маг разума, чем вовсе никакого.

– И кто? – Эвелина старалась не смотреть на старую подругу.

– Дочь. Мою силу возьмет. Из… стаи писали, что будут рады принять нас.

– Еще бы, – Антонина резала колбасу полупрозрачными ломтиками. – Теперь-то всем рады…

– А ты как?

– Не знаю… он хороший. До того хороший, что порой так и тянет гадость сделать, чтоб не был таким… понимающим. Будто я больная на всю голову… терпеть не могу!

– Скажи.

– А если обидится?

– Тогда дурак, – Эвелина стряхнула с ножа тонкую полоску картофельной кожуры. – Но дураком не выглядит.

– А твой…

Эвелина улыбнулась ласково так, что стало очевидно: вот у нее-то все хорошо. Замечательно даже. И сама Астра не удержалась от улыбки. Почему бы и нет?

Ведь на самом-то деле все хорошо.

Замечательно даже.

И вечером, даже ночью, той самою кромешной, когда все давно уже спят, она заберется под одеяло, вытянется рядом со своим человеком и, тронув пальцем его, скажет:

– Кажется, я тебя люблю.

– Кажется? – в темноте не видно выражения его лица.

– Точно.

– Точно-точно?

– Абсолютно точно.

Святослав засмеется. И ответит:

– Тогда и я тебя.

– Точно?

– Точно.

– Точно-точно?

– Точнее некуда.

Это будет на редкость глупый разговор, зато потом, привычно проснувшись на рассвете, Астра сможет ответить себе со всею определенностью: да, она действительно счастлива.

И разве это плохо?

Розочка откинула пуховое одеяло и, вытянув ноги, стянула полосатые носки. Носки были хорошими, теплыми и мягонькими, а потому брать их с собой туда Розочка не хотела.

Еще испортятся.

– Ты идешь? – спросила она шепотом и прислушалась, но в квартире было тихо. – Или как?

Она и одеяло приподняла. Вечно Машка под него с головой залезает, прячется, словно в нору. Сколько уже времени прошло, а она все никак не привыкнет.

– Иду, – Машка тоже носки стянула, сложила, скатала в комок и под подушку спрятала. Потом еще рубашку ночную наглаживать принялась, будто бы там было кому дело до того мятая она или нет.

Нога коснулась пола.

Холодный какой. Но холод исчез, стоило откликнуться на голос леса. И комната дрогнула, поплыла, стираясь вместе с гранью, что вот только что была, а тут ее и нет. Розочка подавила зевок, подумав, что вернуться надо бы пораньше, а то потом опять будет целый день сонною.

Здесь, за гранью, тоже была ночь, но теплая.

Ветер окутал, укутал привычными ароматами. Зашумели деревья, приветствуя гостей, и Розочка закружилась, не способная справиться с переполнявшим ее счастьем. Машка вот как-то справлялась. Села себе на горбатый корень, ручки сложила и на Розочку смотрела этак, снисходительно.

Пускай себе.

Когда Розочка устала кружиться и упала на мхи, Машка опустилась рядом и тоже легла, уставилась на небо, на звезды, которые здесь тоже были, но совсем-совсем другие, чем там.

– Красиво, да?

– Да, – Машка слышала, что силу этого места, что голоса его. И улыбалась. И больше не боялась. И вовсе она не трусиха дальше.

Так и лежали.

Долго.

А потом пили ледяную воду, которая, наверное, совсем даже не вода, а энергетическая аномалия, вроде тех, про которых в учебнике дяди Слава написано.

…надо будет попросить, чтобы объяснил.

И про локальные провалы тоже. Почему-то это казалось важным. И Машка сказала, что знать надо. А если так, то и вправду надо. От воды ломило зубы. И снова хотелось кружиться и петь, и даже казалось, что получается не хуже, чем у тети Эвелины, хотя, конечно, Розочка была девочкою разумной и понимала, что птицу-гамаюн перепеть ей не дано.

Но помечтать-то можно?

Она и мечтала. Благо здесь мечталось легко. И когда наступило время уходить, лес загудел, прощаясь.

– Завтра, – пообещала Розочка. – Завтра мы вернемся.

– Не только мы, – уточнила Машка, прислушиваясь к чему-то еще.

– А кто? – Розочка удивилась.

– Так… есть другие дивы, которые тоже начинают слышать. Они придут.

Вот меньше всего Розочке хотелось, чтобы в ее лес приходили какие-то там другие дивы. Она нахмурилась, раздумывая, можно ли узнать что-то еще об этих самых дивах и, главное, о том, как сделать так, чтобы с ними не встречаться.

Лес зашелестел, и показалось, что он смеется над Розочкиными мыслями и самою Розочкой.

– Нет, – Машка подняла голову. – Так надо. Но ругаться с ними тебе никто не запретит.

Не хватало еще.

– Тебе понравится, – Машка умела улыбаться. – Потом… когда-нибудь… наверное.

В этом Розочка очень даже сомневалась, но к чему с Машкою спорить? Уж лучше с этими… как их… другими дивами.

Она им еще покажет, кто в предвечном лесу главный.

С этой мыслью Розочка и забралась в кровать, подавила зевок и, натянув одеяло по самый нос, тихо проворчала:

– Обойдутся…

Хихикнула Машка.

С чего бы?

Впрочем, какая разница? Луна заглянула в окошко, плеснула живого серебра на подоконник, добралась до кровати и ласково пощекотала нос. А потом дунула, сыпанула звездной пыли, открывая врата еще одного мира. И там, среди снов, опять шумел древний лес, говорил с Розочкою на одном лишь им понятном языке.

И не было в том лесу никаких других дивов.

Определенно, не было.

Данный текст был приобретен на портале Литнет (№25171628 31.08.2021). Литнет – новая эра литературы

Content

Лесина Екатерина Близкие люди

Карина Демина Коммуналка 2: Близкие люди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог