Аллег Анри

Красная звезда и зеленый полумесяц

Издательство «Прогресс» выпускает в свет на иностранных языках книги серии «Свидетельства об СССР», которые адресованы зарубежному читателю. Авторы книг этой серии — посетившие СССР прогрессивные журналисты и политические деятели из разных стран — рассказывают, что они видели в нашей стране, о своих встречах с советскими людьми, о различных сторонах жизни общества развитого социализма.

Книги этой серии в переводе на русский язык в несколько сокращенном виде предлагаются вниманию советского читателя. Сокращения сделаны в основном за счет приводимых авторами общих сведений об СССР, фактических данных по истории, политике, экономике, культуре, которые, несомненно, интересны для зарубежного читателя, но хорошо знакомы каждому советскому человеку. Хотя в этих книгах, возможно, много общеизвестного, тем не менее наш читатель с интересом прочтет о личных, непосредственных впечатлениях иностранных авторов о Советском Союзе, о том, какой они видят и как воспринимают советскую действительность.

H. ALLEG

ETOILE ROUGE ET CROISSANT VERT

Paris, Messidor Temps actuels, 1983

Зарубежные авторы о Советском Союзе

© Издательство «Мессидор», 1983

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1985

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начну не с самого Анри Аллега и не с его новой книги. Надеюсь, что читатель поймет меня, а поняв, простит за краткое предисловие к предисловию.

В течение лет двадцати по роду работы — и журналистской, и научной — мне приходится читать газету «Монд». У нее репутация солидного, либерального, порой даже леволиберального издания. Она, естественно, тенденциозна, однако на ее трех десятках страниц нередко находишь ценную информацию и здравые рассуждения. С ее статьями, скажем, по Ближнему Востоку или по США можно соглашаться, можно и спорить.

Но у меня, русского, советского читателя этой парижской газеты пропадает охота дискутировать с ее издателями и авторами, когда речь заходит о материалах, посвященных Советскому Союзу. Потому что оскорбление в адрес моей страны, а значит, и в мой — не основа для академического спора. Потому что после регулярного чтения газеты остается ощущение — как бы это выразиться? — злонамеренного, целенаправленного, систематического оплевывания моей родины и моего народа.

— Ну уж, хватил через край!.. Эмоции, преувеличение, — может возразить мне французский либерал. — Ведь есть же во Франции органы печати цветом побелее или пожелтее, чем «Монд», которая иногда просто розовая.

Эмоции? Да. Преувеличение? Нет…

Эмоции появляются не только потому, что в пухлых номерах этой газеты находишь меньше сведений о Советском Союзе, чем информации о Франции в гораздо более скромных по объему советских газетах. Сам подбор информации, слов, фактов и фактиков, расстановка акцентов или ловко используемая ирония призваны выполнить «сверхзадачу» — вызвать у читателя осуждение, отвращение, даже ненависть к Советскому Союзу, дегуманизировать его образ в глазах французов. Отдельные «объективные» оценки, некоторые подлинные, но выдернутые из своего контекста цифры и факты, изредка — крупицами — правдивое слово об отдельном, изолированном событии или явлении (ведь надо же иногда оправдывать свою «розовость») служат гарниром для аппетитного на вид, но от этого не менее ядовитого блюда антисоветчины. Интеллектуальный гурман с гримасой отвращения отвернется от стряпни желтой прессы. Он же скажет, что французское телевидение предназначено для «промывания мозгов» обывателей. Вот тут-то ему, человеку насквозь свободомыслящему, и предложат блюда с кухни «Монд».

«Сверхзадача» всей могущественной буржуазной пропагандистской машины — не только в оплевывании Советского Союза. Она заключается в битве идей — в том, чтобы доказать, что «у нас», мол, все лучше: и демократия, и лавки, и внешняя политика, и туалеты, и полиция, а главное — общественный строй, а то, что пишет коммунистическая печать, — от лукавого. В хор голосов, ведущих эту главную тему, вливаются и крайне правые, и либералы, и леваки, и те, кто готов выдать себя за социалистов.

Можно ли за громким хором хулителей Советского Союза, России, услышать другое, правдивое, искреннее слово, слово друга? Да, можно, если это слово произнесено мощным голосом уверенного в своей правоте человека. Если само имя его — символ честности, мужества, преданности идее. Если он соединил в себе талант борца, публициста, исследователя. Короче говоря, если он — Анри Аллег.

Его первая книжка, «Допрос под пыткой», написанная в колониальной тюрьме в Алжире, была прочитана миллионами, она объединила их в одном порыве защиты человека и его дела. «Допрос под пыткой» — свидетельство очевидца, прошедшего через семь кругов ада, перенесшего то, что не приснится и в кошмарном сне. Я жил тогда в студенческом общежитии в одной комнате с немцем, румыном, вьетнамцем. Мы изучали арабские страны, спорили об их судьбе, следили по газетам за войной в Алжире. Мы проглотили книжку Анри Аллега поочередно за один вечер, долго молчали, потрясенные, а потом сошлись в одном — трагический и скорбный голос Анри Аллега говорит главное — французский колониализм в Алжире обречен.

Впереди у алжирцев были еще годы кровавой войны, а у Анри Аллега — три долгих года «предварительного заключения». Затем скорый и неправый судебный фарс, приговор — десять лет тюрьмы. Но распилены оконные решетки в тюремном лазарете, мечутся одураченные надзиратели по тюрьме, полицейские ищейки — по всей Франции, а «преступник», осужденный за «посягательство на безопасность государства» и намеренный возобновить деятельность запрещенной Алжирской компартии, дышит воздухом свободы в Чехословакии.

Выходит его новая книга «Бойцы в плену», посвященная узникам колониальных тюрем и концлагерей, рассказывающая о пытках, о глумлении над человеческим достоинством, о подлых убийствах борцов, но и об их стойкости и вере в святое дело независимости и свободы. Как и «Допрос под пыткой», книга оптимистична. «Что будет построено на месте тюрьмы?» — рассуждают пленники, и Анри Аллег предлагает: «Лучше всего парк. Пусть радостные голоса ребят свободного Алжира звенят на солнце там, где раздавались лишь крики узников в темницах; пусть звучит счастливый смех матерей там, где в ночи казней слышались ужасные вопли заключенных женщин. За каждого героя, погибшего под пулями или на гильотине, пусть вырастет большое зеленое дерево. За каждое унижение и за каждое страдание пусть вырастет по кусту прекрасных роз! У детей Касбы будет великолепный сад».

Анри Аллег с 1950 по 1955 год был директором газеты «Альже репюбликен» — рупора демократического Алжира, — запрещенной властями, в 1957 году арестован, в 1961 году бежал, в 1962 году вернулся в Алжир и возглавил возрожденную газету с тем же названием.

«Европейцы бежали из страны, — рассказывал Анри Аллег о тех днях в беседе с Виктором Васильевичем Маевским, журналистом-«правдистом», и мною. — Многие буквально обезумели. Они нагружали машины своими пожитками — телевизорами, холодильниками, мебелью — и сбрасывали все это в море — чтобы не досталось арабам. Бросали на произвол судьбы квартиры, дома. По улицам скитались брошенные хозяевами собаки и кошки. Неистовствовали остатки оасовских банд…»

Директор типографии бывшей французской газеты согласился печатать «Альже репюбликен», но потребовал разрешения алжирских властей. Анри Аллег отправился к префекту Алжира, только что вышедшему из тюрьмы.

— Мы намерены выпускать газету.

— Ну и в чем дело? — спросил префект.

— Директору типографии нужна бумага от властей.

— Вы приготовили что-нибудь?

— Да, только поставьте печать.

Префект открыл ящик стола, где лежала целая куча печатей, оставленных французскими властями.

— Какая подойдет?

Поискали, нашли печать, подходившую для данного случая, приложили к бумаге…

Для выпуска газеты имелась бумага, были работники — четыре человека, — но не было денег.

Тогда редакция обратилась с письмом к владельцам лавок, которые до войны распространяли «Альже репюбликен», — а таких по всей стране было около пятисот. В письме говорилось, что редакция приступает к работе. Несмотря на гибель некоторых товарищей, газета будет выходить, и поэтому редакция просит предоставить ей кредит на месяц из расчета стоимости 200 экземпляров газеты в день на каждого кредитора.

Через несколько дней было получено около четырех миллионов франков: таково было доверие к газете!

— «Альже репюбликен» снова здесь! Мы одержали победу, и «Альже репюбликен» снова выходит! — кричали мальчишки, разнося свежие экземпляры газеты»[1].

Но пути руководства независимого Алжира и Алжирской компартии не были одинаковыми. «Альже репюбликен» была объединена с редакцией органа Фронта национального освобождения «Пёпль», и вместо них появилась новая газета «Аль-Муджахид». В 1965 году Анри Аллег переезжает во Францию и начинает работать в «Юманите».

Круг интересов политического журналиста и партийного борца широк и разнообразен. Но пожалуй, можно выделить три взаимодополняющие темы, которые занимают его ум, — борьба народов развивающихся стран за независимость и свободу, разоблачение происков империализма, готового пойти на все ради сохранения своих прибылей, и защита доброго имени Советского Союза от клеветы его врагов.

Он пишет книгу о победоносной революции на Кубе, он передает репортажи из «горячих точек» планеты. Исподволь, долго, тщательно Анри Аллег готовит публицистическое исследование «Путь надежды в нацистском аду», посвященное героям Сопротивления. Его собственный опыт позволяет ему отображать факты и свидетельства, найти слова и образы, чтобы почти скульптурно вылепить портреты тех, кто сохранил человеческое достоинство в нацистских концлагерях перед лицом пыток, смерти, голода, унижений, кто, оказавшись в руках эсэсовцев, смог остаться Человеком, кто продолжал борьбу и за колючей проволокой.

Остается еще Алжир, любовь и боль Анри Аллега. Вместе со старыми товарищами, в сотрудничестве с руководством Фронта национального освобождения он затевает и осуществляет грандиозную работу — собирает факты, документы и свидетельства очевидцев времен алжирской войны за независимость. Выходит несколько блестяще документированных и иллюстрированных томов. К автору и составителю со словами благодарности обращается при личной встрече президент Алжира Шадли Бенджедид.

60—70-е годы вывели на политическую арену мира почти сотню новых независимых стран, почти два миллиарда людей. Они завоевали независимость. А дальше? Какой путь развития избрать, чтобы завтра избавиться от тяжкого сегодня? Сегодня для многих вчерашних колоний — это смерть от голода миллионов людей. Это море неграмотных, число которых выросло с 1970 по 1980 год с полутора до двух миллиардов человек. Это 800-миллиардная (в долларах) задолженность Западу. Отсутствие мало-мальски приличных жилищ, одежды. Да что говорить о другом — отсутствие чистой питьевой воды. Что же делать?

«Можно ли, впрочем, серьезно и недвусмысленно говорить о прогрессе, о защите прав человека и о свободе, если в первую голову не созданы условия, которые должны в действительности освободить сотни миллионов человеческих существ от рабства, голода, невежества и страха за завтрашний день? И можно ли сделать это, не поставив решительно под вопрос систему, которая может жить и выжить лишь в том случае, если ее железным законом остается обеспечение прибыли?» — задает вопрос Анри Аллег.

Подобные же вопросы задают политические деятели и мыслители в Алжире и Индии, Гане и Центральной Америке, но также в США, Англии, Франции. Оглядываясь кругом, перебирая реестр бывших отсталых стран, попавших в разряд развитых, любой непредубежденный исследователь обнаруживает, что единственный успешный пример такого рода дали бывшие колониальные окраины царской России, а ныне — суверенные республики в составе Советского Союза. Нужны цифры? Производство электроэнергии на душу населения в Средней Азии впятеро выше, чем в Турции, которая считается страной среднеразвитого капитализма, а о численности врачей или ученых на 10 тысяч жителей и говорить не приходится. Но стоит ли сыпать цифрами?

С 60-х годов в мире постоянно растет интерес к опыту развития республик советской Средней Азии. Увеличивается объем исследований западных советологов по национальному вопросу в СССР. В одних Соединенных Штатах полсотни центров занимаются изучением Средней Азии.

Анри Аллег вчитывается в труды этих «специалистов» и находит в них те же комплексные задачи или «сверхзадачи», что у всей буржуазной идеологии и пропаганды — оболгав, оклеветав советский опыт, «доказать» его неприменимость где бы то ни было еще, убедить общественное мнение в его «провале». Это — для потребления прежде всего в развивающихся странах. Внушить (с помощью радио и иной пропаганды) жителям среднеазиатских и других республик, что они «угнетены» русскими, а самим русским — будто их «обирают» другие народы и им чуть ли не грозит «желтая опасность». Это — для подрывной психологической войны против СССР. И наконец, уверить своего обывателя, что национальная проблема в Советском Союзе не решена и не может быть решена, что национальные и расовые антагонизмы вечны и неискоренимы. Это — для внутреннего потребления.

В 70—80-е годы разжигание расистских и националистических страстей становится все более опасным оружием в руках власть имущих отнюдь не только во Франции. Когда один из лидеров крайне правой юнионистской партии, Э. Пауэлл, призывает «наполнить кровью реки Англии» в войне против «цветных», от него на людях отворачиваются либеральные профессора и политики: мол, Великобритания и вообще Запад — не Южная Африка. Отворачиваться от пауэллов отворачиваются, но кое-кто им сочувствует, даже поддерживает.

Буржуазные ученые твердят о «вечности» и «неизбежности» национальных и расовых антагонизмов, спекулируя на сложности национальных и расовых отношений. В них переплетены этнические, исторические, культурные, религиозные, психологические, классовые факторы. На них воздействуют и традиции, и предрассудки, и инстинкты. Борьба классов? По мнению ученых вполне определенной политической окраски, она — «устаревшее понятие» и «не может быть определяющей» при характеристике общества, в котором «на первое место выдвигаются этнические конфликты».

В условиях экономических потрясений, инфляции, безработицы, а тем более военного психоза средствам массовой информации нетрудно вызвать у людей растерянность, тревогу, страх, отчаяние. Зачем? Для того, чтобы указать запуганному и сбитому с толку человеку на его «врага», «причину» его бед — в первую очередь на коммунистов, но также черных и вообще «цветных». У обывателей исподволь разжигаются низменные чувства, воспитывается «интуитивная» расовая и национальная неприязнь.

Волна национализма и расизма захлестнула не только США, но и Францию, другие страны Западной Европы. В погоне за дешевой рабочей силой крупный капитал западноевропейских стран привлек иммигрантов из стран Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока, Южной Европы. В государствах «Общего рынка» вместе с членами семей их сейчас 12–15 миллионов.

В 60-е годы, когда экономическое положение было сравнительно стабильным, иммигранты были нужны для выполнения самой тяжелой, грязной или непрестижной работы. Теперь их называют «угрозой», «социальной бомбой замедленного действия». Надписи типа «Смерть алжирцев (или суринамцев, пакистанцев, турок…) устранит нехватку жилья» появляются на стенах зданий Парижа и Западного Берлина, Амстердама и Манчестера.

Иммигрантов последними нанимают на работу и первыми увольняют. Безработица среди них в два-три раза больше, чем в целом по Западной Европе. На иммигрантов сваливают тяжкие грехи капитализма, натравливают на них политически невежественного обывателя.

Я помню на экране телевизора лицо марокканского юноши, приехавшего в Бельгию, и вопрос, заданный ему: «Почему вы боретесь против расизма? Разве он существует в Бельгии?» И его иронический ответ: «О, конечно, его нет для тех, кто не побывал в нашей шкуре. Но если меня не называют «грязным марокканцем», то я вижу расизм в презрительных взглядах людей, в дискриминации на работе, в грязном гетто около Южного вокзала в Брюсселе, где мы живем».

Какую же стену из лжи надо построить, чтобы этот юноша и ему подобные не узнали о том, как складываются межнациональные отношения в Советском Союзе? Чтобы они поверили словам «специалиста» по советской Средней Азии Александра Беннигсена, утверждающего, что «в основе отношений между народами никогда не было и никогда не будет ничего, кроме враждебности и вечного недоверия…» и что «какими бы мощными и глубокими ни были революции, они никогда не могли и никогда не смогут что-либо в этом изменить».

Поистине широкую брешь в этой стене пробивает книга Анри Аллега «Красная звезда и зеленый полумесяц». Он не приукрашивает нашей действительности, не обходит молчанием наших проблем и трудностей. Тем убедительнее и весомее его вывод: «Разумеется, советская Средняя Азия не предлагает себя в качестве всеобщей модели для подражания. В каждой стране существуют особые условия, которые заставляют искать свои собственные ответы, а мир уже не тот, каким он был в эпоху Октябрьской революции. Но как не видеть того, что опыт советской Средней Азии — какими бы трудностями, а порой и ошибками он ни был отмечен — может дать поучительный пример и вселить реальные надежды?» Кому необходим этот пример? Чьи надежды он может согреть? Автор дает на это недвусмысленный ответ: «Продвижение в ряд высокоразвитых в техническом и культурном отношениях современных промышленных наций бывших царских колоний доказывает, что обитатели «третьего мира» отнюдь не обречены в силу некоей исторической фатальности оставаться безграмотными «недочеловеками», способными лишь извлекать из недр или выращивать на полях для метрополий сырьевые материалы, в которых те нуждаются».

Во внешности, в поведении Анри Аллега нет ничего, что соответствовало бы расхожим представлениям о герое, борце, мыслителе. Роста ниже среднего, скорее маленького, в движениях живой, может быть, немного суетливый, с лицом подвижным, умным, симпатичным, но малопримечательным, если не считать присущей, кажется, только ему застенчивой и обаятельной улыбки, он на первый взгляд производит впечатление провинциального школьного учителя или скромного служащего. Лишь глаза, темные, близорукие, но все замечающие, немного печальные даже в минуты радости, да ясный, высокий лоб выдают натуру глубокую и незаурядную.

В первый раз я увидел его в Алжире, в редакции «Альже репюбликен», двадцать один год назад. Алжирский народ, еще опьяненный победой, свободой, миром, тишиной, уже искал начала, на которых он должен был строить независимую жизнь. Обстоятельства сложились так, что путь Алжира оказался не совсем таким, к какому призывали Анри Аллег и его товарищи. Но все это было потом, а тогда я, вчерашний выпускник института, как говорится, «во все глаза» смотрел на кумира моей юности, пытаясь разгадать, что за стальная пружина спрятана в душе этого маленького, скромного, подвижного человека.

Мы подружились, и его внимание к себе я считал и считаю честью.

Мы встречались в Алжире, Каире, Москве… Влажным июньским днем, когда в воздухе стоял аромат цветущих лип, мы бродили по подмосковному парку. Анри Аллег подшучивал над своими болезнями, говорил о своих детях, внуках, о книгах, о планах. Наш общий интерес лежал в том гигантском мире, который на Западе называют «третьим миром», а у нас — «развивающимися странами». Тогда он поделился со мной идеей когда-нибудь совершить поездку по Средней Азии и написать о ней книгу. «Она была бы так полезна и французам, и алжирцам, и многим другим».

Лет шесть спустя, приехав в служебную командировку в Париж, я снова встретился со старым другом. Мы сидели в кафе на бульваре Монпарнас, наблюдая, как зимний закат окрашивал в багровые тона стеклянный небоскреб напротив и как зажигались рекламы кинотеатров и магазинов на площади. «Ты помнишь наш разговор насчет Средней Азии?» — спросил он. «Да, конечно». — «Я для тебя кое-что приготовил». И он достал из чемоданчика книгу, с переводом которой наш читатель теперь может познакомиться. «Поздравляю! Какой тираж?» — «Уже за десять тысяч. Во Франции для политической книги это очень много. Книгу все еще покупают». — «А что дальше? Отдыхать ты не собираешься?» — «Отдохну недели две и уеду в США писать для «Юманите» об избирательной кампании, готовить книгу об американской «демократии».

Я хотел было произнести вслух слова поэта: «И вечный бой, покой нам только снится…», но удержался.

Мы распрощались, и снова, как и двадцать один год назад, я спросил себя, что за стальная пружина спрятана в душе этого маленького, внешне непримечательного человека.

Алексей Васильев

ОТ АВТОРА

Может ли принести советским читателям какую-либо пользу книга об их стране, написанная зарубежным автором? Что нового для себя они смогут в ней найти? Этот вопрос, как мне кажется, с полным правом могут задать люди, живущие как в Москве, так и в Ташкенте, Алма-Ате, Душанбе, Фрунзе или Ашхабаде. Когда какой-нибудь француз или американец, движимый доброй волей, пытается прорвать для своих соотечественников плотную завесу лжи, дезинформации и клеветнических измышлений, которую десятилетиями неустанно ткут специалисты по антисоветизму, увы, доминирующие в наиболее мощных средствах массовой информации, — это, несомненно, полезное дело. Но нужно ли переводить их произведения для советского читателя, у которого, очевидно, есть все возможности для познания своей страны, ее истории, вчерашних и сегодняшних битв за социализм? На это, конечно, многие ответят за меня, что друг, смотрящий на вас со стороны, всегда найдет, что сказать интересного, так как «со стороны виднее», и свежий взгляд вполне может подметить некоторые важные или второстепенные вещи, которые кажутся вам настолько привычными, что вы их уже не замечаете.

Я отнюдь не придерживаюсь того мнения, что иностранцу легче оценить обстановку, чем местному жителю. Сама мысль об этом кажется мне глупой и претенциозной, так как в Советском Союзе имеется много выдающихся ученых, прекрасно разбирающихся в истории и проблемах своей родины. Я хотел бы лишь сказать, что по мере того, как отдаляется от нас во времени величественная по своему значению Октябрьская революция, а социализм все глубже пускает свои мощные корни в советскую землю, некоторые люди, возможно, начинают думать, что все то, что было завоевано и достигнуто, является, в конечном счете, совершенно «естественным». Таким же естественным, как и расположение мебели в их квартирах, таким же естественным, как и воздух, которым они дышат. И я считаю, что именно в этом смысле свидетельства «человека со стороны», хранящего в памяти свежие образы другого мира, в котором эксплуатация человека человеком и мораль капиталистической прибыли являются нормой, имеют свою ценность.

Сторонний наблюдатель лучше, чем любой человек, родившийся и получивший образование в Советском Союзе, способен почувствовать, насколько «естественны» некоторые черты повседневной жизни в России, Узбекистане, Таджикистане или в любой другой республике СССР — такие, например, как возможность нормально питаться, достойно воспитывать своих детей, бесплатно лечиться, выезжать на отдых, продолжать свое образование, всегда быть обеспеченным работой и жильем, говорить на своем национальном языке и беспрепятственно продвигать вперед свою национальную культуру — короче говоря, возможность жить достойной и полной жизнью. Со стороны ему гораздо виднее, что все это не так уж и «естественно», тем более что сам он живет в мире, где сотни миллионов людей еще только борются за эти права.

Я пишу эти строки, только что вернувшись из длительной поездки по США. В этой стране, чьи руководители охотно провозглашают себя первейшими поборниками свободы и прав человека, я видел длинные очереди безработных, стоящих за бесплатным супом, бездомных стариков и людей помоложе, копающихся в помойке в поисках выброшенных вещей, чтобы, продав их, «сделать несколько долларов». Я видел также, как в результате дискриминации, принявшей еще больше, чем вчера, лицемерный облик, двери учебных заведений и предприятий оказывались закрытыми для американских граждан лишь только потому, что цвет их кожи был черным или коричневым. Я видел в этой стране, которая ежегодно тратит сотни миллиардов долларов на подготовку к ядерной войне и которая настолько богата, что, говорят, могла бы свободно прокормить все население Африканского континента, миллионы людей, вынужденных влачить нищенское существование в ужасающих гетто, не говоря уже о тех, кто живет за так называемой официальной чертой бедности. В этой стране люди, похоже, считают «естественным» нечто другое, а именно то, что доллар стоит в основе всего, возвышается над всем, что, если это выгодно миллиардерам, трудящиеся оказываются без работы, а в стране поднимается мутная волна расизма. Именно пребывание в США позволило мне с особой ясностью понять, что дал народам СССР социализм, вырвавший их из щупалец старого мира эксплуатации и империалистического гнета.

Пусть же эта книга явится свидетельством дружбы и благодарности великому советскому народу, многоликому и единому, который благодаря своему героизму и принесенным жертвам впервые в истории открыл путь в новый мир, о котором мы мечтаем и за который мы боремся, в мир без войн, в мир братства и подлинной свободы, который воцарится в ближайшем будущем на всей земле.

Анри АЛЛЕГ

ВВЕДЕНИЕ

Еще не так давно термин «колония» и его производные — «колонизатор», «колониализм» и т. д. — не звучали позорно, как они почти повсюду звучат сегодня. Еще недалеко от нас ушла эпоха, когда великие державы, захватившие огромные территории в Азии или Африке, могли спокойно прославлять величину и богатство своих владений. При этом они провозглашали незыблемость своей власти над миллионами подданных, о которых они якобы «заботились», желая принести им счастье и прогресс. Редко кто тогда осмеливался утверждать, что народы — все народы — имеют право жить свободно и независимо. Еще меньше было тех, кто, не боясь скандала и репрессий, обличал колонизацию, называя ее актом «грабежа и убийств», как это сделал в свое время Жюль Гед[2].

Даже в рядах рабочего движения Западной Европы, в частности во Франции, существовали глубокие разногласия между сторонниками колонизации — если даже они, как Жан Жорес[3], хотели, чтобы она была «гуманной» — и теми, кто, решительно принимая сторону африканцев и азиатов, поддерживал их право на образование суверенных государств, на организацию своей жизни в условиях полной независимости[4]. Потребовались долгие, тяжелые битвы, сначала в мире, потрясенном Октябрьской революцией, затем накануне второй мировой войны, после поражения в ней фашистских держав, и, наконец, во время медленного созревания общественного мнения под влиянием успехов национально-освободительной борьбы народов, чтобы руководящие круги Лондона, Парижа, Брюсселя, Амстердама, Лиссабона и Вашингтона убедились, что эпоха их безраздельного владычества над целыми континентами подходит к концу. После этого прошло еще с десяток, а то и больше лет, прежде чем апологеты «великих империй» превратились в конце концов в «страстных сторонников» права колониальных народов на самоопределение.

Но в начале 1920-х годов ничего этого еще не было. Ни даже десятилетие спустя! В 1931 году устроители Парижской колониальной выставки, полностью посвященной «нашим имперским завоеваниям и достижениям», могли проводить триумфальные празднества, не встречая, за редким исключением, каких-либо возражений. И именно в этом мире, где неравенство народов и подчинение самых слабых самым сильным рассматривались как закон и даже как логика истории, русская революция заявляет о своем твердом намерении установить между всеми нациями и народностями бывшей царской империи полное равенство. Это заявление не могло быть расценено владельцами колоний иначе, как вызов и смертельная угроза всякому «цивилизованному обществу». Именно так оно и было воспринято.

Действительно, что могло быть опаснее, чем пример порабощенных народов, вдруг получивших статус равных партнеров. Более того, новые русские руководители во главе с Лениным открыто заявляли о своей убежденности в том, что революция, которая преобразит жизнь народов бывших царских колоний, неизбежно вызовет также коренные перемены в управляемых Западом империях, населенных сотнями миллионов подданных, которые не станут вечно мириться со своим порабощением. Насколько сильно опасность распространения революционного пожара на их собственные владения беспокоила тогда великие державы, настолько мало волновала их будущая судьба среднеазиатских территорий и их обитателей. Кто, впрочем, мог серьезно верить в то время в проекты этих «мечтателей», которые провозглашали своей целью в кратчайшие сроки поднять громадные массы истощенных недоеданием и болезнями безграмотных азиатов, чья жизнь ничем не отличалась от средневековой, до современного уровня развития, чтобы они могли сами вершить свои дела? Однако в правительственных кругах и в правлениях фирм Запада считали, что эта пропаганда тем не менее подрывает основы «законного» владычества «белого человека». А значит, по их мнению, она не только лжива, но и преступна.

Таким образом, за исключением нескольких «специалистов» — действительно, весьма «специфических», если иметь в виду службы, к которым они чаще всего принадлежали, — западные авторы и журналисты в течение многих лет совсем не интересовались величайшими переменами, которые и в самом деле происходили на советском Востоке. Политические деятели и газетные обозреватели на свой лад комментировали «русские события», подразумевая под этим всю территорию и все народы — русский и другие — огромнейшей страны и не останавливаясь специально на проблемах, скажем, ее восточных регионов.

Внезапно, лет двадцать назад, все сразу переменилось. Словно вдруг прозрев, исследователи из различных институтов и специальных учреждений в Соединенных Штатах, Великобритании и Франции — действительно ученые, но легко впадающие в заблуждение в силу своего воспитания и предрассудков, — а также писатели и журналисты, держащие «нос по ветру» и более занятые прославлением модных тезисов, чем поисками истины, «открыли» республики Средней Азии и «красный ислам».

Чем же объяснить, что после долгих лет пренебрежительного замалчивания страсть к советскому Востоку так вот сразу обуяла советологов? Публикуемые на эту тему работы начали в основном появляться в шестидесятые годы. Обратите внимание на отнюдь не случайное и не удивительное совпадение: именно в этот период большинство стран, еще находившихся под колониальным владычеством, добились независимости. Только в Африке менее чем за 10 лет — с 1956 по 1965 год — на бывших французских и английских колониальных территориях было образовано 32 новых государства. Несмотря на последние очаги сопротивления колонизаторов, весь континент, за исключением Южной Африки, очень быстро втягивался в непреодолимый процесс преобразований. Если после окончания второй мировой войны большинство населения планеты еще было связано колониальными узами, то тридцать лет спустя население оставшихся за морями клочков бывших империй составляло уже лишь один процент.

Когда прошло первое возбуждение от сознания завоеванной свободы, новые нации стали думать о своем будущем: какой путь избрать, чтобы как можно быстрее покончить с унаследованной от прошлого отсталостью? Можно было, конечно, прежде, всего посмотреть на пример тех стран, которые раньше других добились независимости. Но заслуживают ли в самом деле многие, скажем, латиноамериканские или карибские «республики», которые часто отсчитывают свою независимость с XIX века, того, чтобы на них равнялись, если там продолжают царить нищета, неграмотность, безработица, иностранная эксплуатация и если очень часто их «свобода» не идет дальше того, что желает допустить Вашингтон? Для народов, над которыми десятилетиями и веками владычествовал Запад, у капитализма и колониализма — одно лицо. Глядя из своей хижины на принадлежащий ему жалкий клочок земли, африканский крестьянин сравнивает его с расположенными по соседству роскошными плантациями транснациональной компании и, видимо, вряд ли готов восхищаться чудесами свободного предпринимательства. Шахтеры, докеры, безработные, отброшенные в трущобы больших городов, рядом с которыми быстро выросли шикарные кварталы для привилегированных слоев местного населения, не больше того крестьянина хотят мириться с участью, уготованной им в собственной стране, пусть теперь официально и независимой. Их волнует один и тот же вопрос: разве для того освободились они совсем недавно от гнета, чтобы обрести его вновь или увидеть возрожденным в другой форме, даже если сегодня над родной страной свободно реет национальный флаг? Разумеется, не все «деколонизованные» однозначно реагируют на сложившееся положение. Меньшинство уже надело башмаки своих бывших хозяев, и, между прочим, с помощью последних. Именно поэтому власть этих новых правителей столь хрупка, а сами они то и дело выказывают свое предпочтение капитализму — системе, губительность и бесчеловечность которой их народ в самой жестокой форме испытал на самом себе. «Нет ни одной африканской страны, — совершенно справедливо отмечает африканист Клод Уотье, — которая в той или иной форме не заявляла бы сегодня о своей приверженности социализму; это стало почти всеобщим правилом даже для тех — а они более многочисленны, — кто стоит ближе к лагерю западному, чем к лагерю коммунистическому»[5]. Этот выбор не плод долгих теоретических дискуссий, а результат наблюдения за конкретными фактами. Грандиозное развитие бывших царских колоний, ставших советскими республиками, пример победоносного наступления на бедность и невежество, который они подают, очевидно, не остались незамеченными, несмотря на замалчивание и дезинформацию. «Сомнительно, — пишет английский историк Джоффри Бэрэлоу, в котором никак не заподозришь революционера, — чтобы азиатские и африканские лидеры не заметили, что русские за двадцать пять лет сделали гораздо больше для народов, живущих за Полярным кругом и… еще в 1917 году не имевших своей письменности, чем англичане для Индии, которую они оккупировали на протяжении почти двухсот лет»[6].

Это замечание верно не только для «экс-английской» Индии. Со всей очевидностью оно применимо к бывшей французской, португальской или бельгийской Африке. Некоторых беспокоит именно возможность делать такие сравнения, из которых неизбежно следует вывод о соответствующей ценности капиталистической и социалистической систем. «Азиаты, африканцы и латиноамериканцы, — отмечает американский автор Уильям Мендел, — больше интересуются тем, что происходит в жизни советских народов Средней Азии, чем в других нерусских частях Советского Союза, и это потому, что Средняя Азия была «колониальной окраиной» царской империи. Американец или европеец легко пренебрегают тем фактом, что происходящее в этом регионе представляет собой нечто вдохновляющее для азиатов. Для последних же наиболее важным является то, что женщины советской Средней Азии больше не закрывают лицо, что все люди прилично одеты… что дети — все дети — обеспечены молоком, что есть больницы — хорошие больницы, и что хватает врачей (вышедших из того же народа), чтобы лечить этих людей. Гости из Америки отмечают, что уровень жизни в Средней Азии не тот, какой имеется в Соединенных Штатах. Азиаты же отмечают, что нигде не видно нищих и что у всех есть работа… Они констатируют, что здесь жизнь никого не заставляет спать на тротуарах, что нечистоты и канализационные воды не выбрасываются под открытое небо, что никому не приходится брать воду для питья или умывания в канавах… А в сфере образования узбеки превзошли все самое наилучшее, чем только может похвалиться Европа»[7].

Но еще более обитатель «третьего мира» чувствителен к некоторым мелким фактам, которые обычно не замечает путешественник, никогда не живший в колониальной стране. Так, один алжирец, посетивший Ташкент в начале 1963 года (то есть всего через несколько месяцев после провозглашения в его стране независимости) и продолжавший еще мыслить категориями колониального Алжира, объяснял, что самым удивительным зрелищем для него был зал ресторана, где он обедал. Узбеки и таджики, с тюбетейками на головах, сидели рядом с русскими сотрапезниками, в то время как официантки, среди которых было немало русских, принимали заказы и разносили блюда. То, что он наблюдал, было для него невероятно: представители национальных меньшинств сидели за одними столами с «европейцами» и их обслуживали «европейские» девушки! Такое стало возможным только после революции. Особое значение в глазах гостя из развивающейся страны имело то, что жители бывших колоний покончили не только с голодом, безграмотностью и отсталостью, но и с дискриминацией, порожденной колониальным угнетением. Другими словами, они обрели человеческое достоинство.

Сегодня уже мало кто из зарубежных авторов оспаривает тот факт, что республики советского Востока были вырваны из вековой нищеты за невероятно короткий промежуток времени. Но если даже наиболее приверженные антисоветизму советологи больше не решаются отрицать очевидное, то лишь для того, чтобы им было удобнее поставить вопрос: «А какой ценой было заплачено за эти головокружительные успехи?» И самим же ответить, что цена была непомерной: народам советского Востока пришлось, дескать, отказаться от своего национального достоинства и собственной индивидуальности. Они, мол, стали жертвами дьявольской «денационализации» и «деисламизации»: хитростью и принуждением узбеков, таджиков, туркменов, казахов, каракалпаков, татар и азербайджанцев, дескать, заставили влиться в котел «русификации», проводимой Москвой, которая якобы продолжает в отношении «инородцев» традиционную политику царей. К этой основной теме, принимая во внимание события и политические течения, которые будоражат мир, время от времени добавляются другие. Например, такой большой вопрос сегодняшнего дня, который принято называть «пробуждением ислама». Почему бы исламу, существующему, в общем, как застывшая, завершенная, монолитная и недифференцированная система, не «пробудиться» и на этом советском Востоке, где живут миллионы мужчин и женщин, близких исламской традиции? Почему бы им тоже не восстать, наконец, против «угнетения»? Тезис «неизбежности внутренних конфликтов» между советскими республиками стараются поддержать также статистическими выкладками: в то время как процент демографического прироста европейского населения СССР (в частности, в Российской Федерации, в Белоруссии, на Украине и в Прибалтийских республиках) низок и к тому же в последние годы имел тенденцию к снижению, прирост коренного населения республик Средней Азии, напротив, остается на высоком уровне. Не приведут ли в перспективе эти демографические процессы к «нарушению равновесия», благоприятствующему разделению и «развалу империи»? Именно это внушает автор одного произведения, название которого было сразу же подхвачено у нас средствами массовой информации и имело шумный успех[8]. Неважно, что оно больше отвечает интересам полемики и рекламного успеха, чем выводам, вытекающим из объективного исследования. Ведь давно известно, что для дезинформации все средства хороши. Важно другое: первое, что видишь сегодня, проехав по республикам Средней Азии и Казахстану, — это то, что между нациями и народностями, в прошлом часто враждовавшими друг с другом, отныне царит мир, взаимное уважение и дух сотрудничества. И это в то время, когда повсюду в мире обостряются противостояния национального характера и возникают другие противоречия. Эти явления можно наблюдать не только в Африке, Азии или Америке, но и в старой доброй Европе, где конфликты подобного рода, казалось бы, потеряли былую взрывчатую силу: в этом плане свои горячие точки имеют Ирландия, Бельгия, Испания и даже Франция.

Жизнеспособны ли решения, принятые Советским государством для ликвидации унаследованных от царизма отсталости и национального неравенства, или же это только видимость, за которой скрывается тлеющее возмущение «угнетенных мусульманских народов»? Дело в том, что для обозначения республик советского Востока большинство западных авторов пользуются выражением «мусульманские республики», как будто для характеристики этих современных наций главным и определяющим их настоящее и будущее является религия. Следует отметить, что, напротив, никогда не возникало вопроса о неких, скажем, «православных», «католических» или «буддистских» республиках или регионах в других областях СССР, где эти религии исповедовались и исповедуются поныне.

Выбор такого определения отнюдь не случаен. Тем самым хотят внушить, что сегодня существует всеобщая «мусульманская проблема» и что, следовательно, «мусульманские регионы» СССР вряд ли смогут избежать этого явления и тех взрывов, которые оно за собой влечет.

Несмотря на то, что эта и другие подобные темы — например, «русификация» и «насильственная деисламизация» — явно выдают цели и определенную (антисоветскую. — Ред.) политическую позицию разглагольствующих по этому поводу людей, их не стоит сбрасывать со счетов, хотя бы потому, что, распространенные вездесущими средствами массовой информации, они пропитали своим ядом мозги миллионов людей, живущих за пределами Советского Союза. Напротив, вопросы на эти же темы, предложенные таджику, узбеку, туркмену или казаху, — я сам задавал их, собирая материал для этой книги, — вызывают у собеседника глубокое изумление. «Какое странное представление бытует у вас о нашей жизни и нашей стране!» — воскликнул профессор Алма-Атинского университета. В Душанбе, столице Таджикистана, высказанное мной в студенческой аудитории предположение, что Таджикская республика сможет когда-нибудь отделиться от Советского Союза, вызвало взрыв смеха. В Туркмении старый колхозник, которому было уже за восемьдесят и который помнил последние бои с басмачами, даже рот раскрыл, услыхав одну из таких гипотез, а затем, пожав плечами, ответил, имея в виду авторов подобных утверждений, что «мучимая жаждой птица не может думать ни о чем, кроме воды».

Означает ли сказанное, что в этих краях все проблемы уже решены? Нет, они существуют, это очевидно, и не нужно быть секретным агентом, чтобы о них узнать. Просто это не те проблемы, о которых мечтают любители «развала» и «исламского бунта» и из которых они старательно плетут всевозможные узоры, создавая фантастические сюжеты с политической подоплекой. Образование наций и строительство нового общества десятками миллионов людей, которые в 20-х годах нашего столетия все еще жили в условиях средневековья, — задача настолько грандиозная и сложная, что ее, конечно, невозможно выполнить без просчетов, трудностей и ошибок, от которых не может гарантировать даже точное следование заранее продуманной и, казалось бы, безупречной схеме. Важно увидеть, какой путь был пройден и верно ли выбрано общее направление. Важно разобраться в сегодняшней действительности, а также попытаться заглянуть в завтрашний день.

Это единственный способ приблизиться к истине без шор и предрассудков, единственный способ открыть глубокое значение величайших перемен, происходящих сегодня под небом Самарканда.

ЧАСТЬ I. ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ И ТЫСЯЧА И ОДНО НЕСЧАСТЬЕ

Земля, вода и люди

Под ровный гул моторов самолет одолевает бесконечные километры. А внизу, куда только достигает взгляд — степи, потом пустыни, покрытые огромными белесыми пятнами соли, сверкающими на солнце.

Степи, плоские, сухие и голые в это жаркое время года, весной покрываются недолговечным ковром из трав и диких тюльпанов. Сейчас их трудно отличить от пустынь, изрезанных сухими бороздами — следами гигантских высохших рек, потерявшихся в песках еще в незапамятные времена. И в этот пейзаж цвета пригоревшего хлеба, который когда-то оживляли караваны, тратившие не один месяц, чтобы добраться до окраин Китая, врезаны зеркала Аральского моря и озера Балхаш — в царстве зноя и жажды они кажутся нереальными.

Когда самолет приближается к Ашхабаду, Ташкенту, Самарканду, Бухаре или другому городу, поверхность земли окрашивает ярчайшая зелень густой растительности и уходящих за горизонт хлопковых полей, которые радуют глаз и успокаивают, как появившийся после плавания через океан остров.

Намного дальше к югу взгляд путешественника обнаруживает великолепные горные массивы. На всем протяжении южной оконечности Советского Союза — от Каспия и границ Ирана до границ Афганистана и Китая, с запада на восток простираются горные цепи Копетдага, Памира и Тянь-Шаня с вершинами выше 7000 метров. С этих высот фантастическими потоками устремляются в долины питаемые снегами и ледниками реки. Амударья, рожденная из слияния Вахша и Пянджа, которые берут свое начало на Памире, продолжает свой бег на протяжении 1415 километров (от истока реки Пяндж — 2540 км), образуя в конце пути гигантскую дельту в месте впадения в Аральское море.

Сырдарья, другой великий водный поток Средней Азии, берущая начало на Тянь-Шане, оросив своими водами Ферганскую долину, тоже вливается в Аральское море, но севернее Амударьи.

Между двумя реками и окаймляющими их полосами зелени раскинулась пустыня Кызылкум («красные пески»), а за Амударьей, к западу, — огромная, как две трети Франции (350 тысяч кв. км), пустыня Каракум («черные пески»). Она названа так не из-за своего цвета, а потому, что для тех, кто ее когда-то пересекал, она была символом ужаса, страданий и горя.

С гор спускается и река Зеравшан, которая поит Самарканд и Бухару. Ее название означает «несущая золото», но уже давным-давно забыли, что когда-то ее воды действительно несли золотые песчинки.

Но и теперь она несет с собой изобилие, потому что на всем своем протяжении орошает виноградники, фруктовые сады, овощные плантации и особенно посевы хлопчатника, который на всех языках республик Средней Азии называют «белым золотом».

Есть и другие, менее значительные реки, родившиеся в снегах и ледниках горных вершин: Нарын, который вливается в русло Сырдарьи в Фергане, Атрек, который впадает в Каспийское море на ирано-туркменской границе, Теджен и Мургаб, которые заканчивают свой бег, теряясь в песках. На севере от Тянь-Шаня, где она берет свое начало, несет свои воды к озеру Балхаш река Или. Иртыш, рожденный на Алтае, течет, пересекая казахские степи, навстречу Оби.

Казахская Советская Социалистическая Республика не входит в состав Средней Азии, но она одна занимает площадь, в пять раз превышающую площадь Франции (2717,3 тысячи кв. км). На такой территории вполне бы разместились Великобритания, Франция, ФРГ, Испания, Финляндия и Швеция, вместе взятые. Целый континент! От берегов Волги и Каспия, которые являются западной границей Казахстана, до гор Алтая на китайской границе — около 3000 километров, а от сибирских равнин до северных границ республик советской Средней Азии — 1500 километров. В Среднюю Азию входят Узбекистан (447,4 тысячи кв. км), Туркмения (488,1 тысячи кв. км), Таджикистан (143,1 тысячи кв. км) и Киргизия (198,5 тысячи кв. км), в целом 1277 тысяч кв. км.

В этом ансамбле — разнообразном, но составляющем определенное природное единство, — географы различают — с севера на юг — четыре зоны: зону степей, занимающую северную часть Казахстана и область целинных земель, зону полупустынных равнин, раскинувшихся на остальной части казахской территории, зону пустынь, которая доходит до границ оазисов на юге, и, наконец, горный пояс, окаймляющий все четыре республики.

Путешественник видит бескрайние степи и пустыни, поднявшиеся до «небесного свода» горы, но прежде всего чудесную зелень и изобилие там, где есть вода, или, вернее, там, куда ее заставил прийти человек, чтобы покрыть землю бескрайними плантациями различных культур, фруктовыми садами и густыми деревьями и построить новые города и села в местах, которые, казалось, были навеки отданы во власть «красных» и «черных» песков.

Но земля и климат здесь требуют от человека напряженного труда. Восток — это не только благословенный край вечной весны, цветов и райских птиц, каким его воспевают поэты. Средней Азии известен суровый характер континентального климата. В Казахстане, например, разница между абсолютными зимними и летними температурами достигает 90 градусов. Аральское море сковано льдом несколько месяцев в году, так же как и низовья Сырдарьи. Зимой бывает морозно и в Узбекистане, где температура может опуститься до минус 20 и даже минус 25 градусов. А летом здесь задыхаешься от жары при температуре больше 40 градусов в тени.

За пределами зеленых оазисов вас донимают солнце или ветер, а иногда и то и другое вместе. «Гармсиль» на таджикском и «афганец» на русском — юго-западный ветер, который приходит из Афганистана, поднимает пыльные смерчи, на километры вздымающиеся в небо. Тогда на земле далее трех метров уже ничего не видно.

Для песка не существует препятствий — он засыпает плантации, деревья, дома, дороги и железнодорожные пути. На протяжении веков человек борется здесь против пустыни, ветра и песков. В Каракумах, в 70 километрах от города Чарджоу, Институт пустынь Академии наук Туркменской республики имеет «песчаный заповедник» в 35 тысяч гектаров с расположенной в его центре научной станцией Репетек. Там изучаются природные явления, связанные с жизнью пустыни, ее фауной и небогатой флорой. В частности, здесь специально изучают саксаул, удивительное и странное дерево, которое растет прямо из песчаных дюн и, лишенное в обычном смысле слова листвы, стволом и ветвями походит на скелет. Однако сухое и вычурное, как обожженная и скрученная железная арматура, «дерево пустыни» исключительно полезно. Там, где ему удается пустить корни, оно эффективно укрепляет зыбучие пески.

В степях Казахстана зимние ветры тоже поднимают целые облака пыли, так что ничего не разглядишь. И когда-то в окрестностях шахт и медеплавильных заводов близ Балхаша существовал обычай подавать в непогоду через каждые 10–15 минут свистки, чтобы помочь людям не сбиться с дороги.

На этой земле, и так требующей от человека постоянного труда, случаются и катастрофы: здесь часты землетрясения. Самые страшные из них уже в наше время разрушили в 1948 году Ашхабад и в 1966 году — Ташкент. Вода, «каждая капля которой стоит алмаза», как говорится в пословице, часто приводимой как в оазисах, так и в пустыне, — подруга капризная и порой опасная. Случалось, что Сырдарья, Амударья или протекающий вдоль афганской границы Пяндж вдруг резко меняли свое русло. Там, где вчера текла река, назавтра мог остаться лишь мокрый песок бывшего русла, а река уже пробила себе новый проход, иногда в сотнях метров и даже в нескольких километрах от прежнего ложа.

Есть в истории и примеры еще более удивительных перемен. На этот раз в истории довольно удаленной. Так, мертвая долина Узбой между дельтой Амударьи и Каспийским морем, которая стала чем-то вроде гигантской соляной жилы толщиной в четыре метра, представляет собой русло бывшей речной протоки, по которой в древности происходил частичный сток вод Амударьи в Каспийское море. Греческий географ Страбон (63 г. до н. э. — 24 г. н. э.) описывает среди прочего навигацию на реке Оксус (древнее латинское название Амударьи), по которой суда могли идти вплоть до Каспийского моря.

В Средней Азии вода не часто проливается с неба. Чтобы найти ее, сохранить и использовать, всегда было нужно, как нужно и сейчас, постоянно за нее бороться.

Место встреч персов, греков, арабов, тюрков и некоторых других

Самарканд, один из главных городов Узбекистана, отпраздновал в 1970 году свою 2500-летнюю годовщину. По этому случаю на всех колхозных рынках продавались аппетитные лепешки, на золотистой и пахнущей пряностями корочке которых была выдавлена соответствующая знаменательному событию надпись.

Самарканд не единственный город Средней Азии, дата основания которого теряется во тьме времен. Около двух тысяч лет насчитывают также Бухара, Ташкент, Мары, Хива.

С VI по IV век до нашей эры персидские цари из династии Ахеменидов распространили свое владычество над территорией, которая раскинулась от Эгейского моря до Инда и включала в себя Среднюю Азию, а также часть южных областей современного Казахстана. За ней была территория степных племен — большей частью кочевников, которых греки называли скифами. Принято считать, что именно завоевания Александра Великого (356–323 гг. до н. э.) открыли глубины Азии, от Каспийского моря до Индии, и благодаря этому завязались первые культурные и торговые связи средиземноморского мира с Востоком.

Созданная Александром великая империя распалась впоследствии на три больших государства, одно из которых — Греко-Бактрийское царство (250–140 гг. до н. э.) — занимало часть современной советской Средней Азии, Ирана, Афганистана и Индии. Это греческое присутствие открыло, конечно, для Востока и Запада гораздо более широкие, чем раньше, возможности для общения. Взаимное влияние при этом возросло, но было бы ошибочно думать, что эти отношения начали устанавливаться лишь после македонских завоеваний. Расположенная между средиземноморским миром и Римской империей на западе, Индией и Китаем на востоке, Волгой и Сибирью на севере, Персией и Аравией на юге, Средняя Азия всегда находилась на пересечении великих торговых путей, цивилизаций и культур.

С берегов Средиземноморья до Мары и оттуда через Самарканд и Коканд бесконечные караваны верблюдов шли через перевалы Памира или по северному склону Тянь-Шаня в Китай. Тот же путь проделывали в обратном направлении. Лошадьми для своей кавалерии императоры Китая запасались в Фергане. Одному из эмиссаров китайских императоров мы обязаны наиболее древним описанием Ферганы, которую он посетил во втором веке до нашей эры. В своем отчете он рассказывает, что видел процветающие города, великолепные сады, что на орошаемых землях выращивают пшеницу, рис, люцерну и виноград.

Очень немногие караваны одолевали сразу весь путь. По дороге были расположены караван-сараи. Торговцы останавливались в них, отдыхали, а затем приступали к торговым операциям. С востока на запад шли предметы роскоши, в основном шелк и пряности (отсюда наименование «шелковый путь» и «путь пряностей»), а в противоположную сторону — ткани, кораллы, золотые и серебряные монеты.

Из Сирии, Греции, Аравии, Персии, Индии и Китая в Среднюю Азию неиссякаемым потоком прибывали путешественники, торговцы, солдаты. Здесь сталкивались, сосуществовали, смешивались и сменяли друг друга разные культуры и религии: прочно обосновавшиеся здесь греческие боги, маздаизм персов, чей пророк Заратуштра (Зороастр), без сомнения, родился в Бактриане, буддизм, появившийся в северной Индии, иудаизм и несторианское христианство — все это существовало вплоть до возникновения бурной приливной волны ислама. К этому наследству наиболее авторитетных цивилизаций эпохи добавился оригинальный вклад кочевников степей. Ведь они были не только завоевателями и разрушителями, какими их часто описывают, но и экономическими партнерами городов.

В середине IV века кочевники-скотоводы из Приуралья, образовавшие обширные племенные союзы, передвигаются на запад, дав толчок так называемому Великому переселению народов и дойдя в 451 году (под предводительством Атиллы) до Галлии. Позднее, в V веке, родственные им племена из восточного Ирана и Афганистана вторгаются в Среднюю Азию. Их многочисленная, быстрая, обладавшая чрезвычайной ударной силой кавалерия сметает на своем пути любые армии, опустошает города и деревни, сокрушает целые империи. Одно только имя гуннов заставляло трепетать обитателей стран, на которые они нападали. Частично перейдя на оседлый образ жизни и смешавшись с завоеванным ими населением, эти народы оставят глубокий след в Средней Азии и на юге Казахстана. Видимо, этим и объясняется разнообразие антропологических типов, которые там можно встретить сегодня, — от индоевропейского до монголоидного.

В VIII веке в Согдиане[9] и Хорезме появляются под знаменем ислама арабы. В течение пятнадцати лет они завоевали Месопотамию, Палестину, Ливию, вырвав также у Византийской империи две ее самые богатые провинции — Сирию и Египет — и разгромив персидское царство Сасани-дов. Во время второго броска на Запад они достигают в 670 году Кайруана. Завоевав Магреб, захватывают затем Испанию и Португалию. Кордова и Лиссабон были взяты в 711 году. В 721 году — арабы уже перед Тулузой.

На востоке они дошли до Инда, который, подобно Атлантике на западе, отметит пределы их империи. Но исламская религия распространится на еще большую территорию. Завоевание Средней Азии потребует от вооруженных миссионеров пророка гораздо больше времени и усилий, чем захват тех стран, где их принимали как освободителей, что чаще всего имело место в Северной Африке и в Испании. В то время как Иран эпохи Сасанидов был завоеван за 15 лет (635–651 гг.), в Средней Азии сопротивление длилось более полувека — Бухара и Самарканд были взяты на 60 лет позднее.

В противоположность тому, что произошло в Северной Африке, где арабское проникновение хотя и натолкнулось на сопротивление берберских племен, но в конечном итоге оставило в народной памяти лишь чувство благотворного избавления, в Средней Азии надолго сохранились воспоминания об ожесточенных битвах против захватчиков и о страшных репрессиях, которым они подвергли местных жителей, чтобы сломить их непредвиденное сопротивление. Эти акты вандализма с большим возмущением описал аль-Бируни, знаменитый историк, астроном и математик, родившийся в Хорезме в конце X века. Он сообщает, что главнокомандующий арабскими армиями приказал предать смертной казни всех ученых, знавших историю своей страны, чтобы изучать доисламские времена стало невозможным. Это кровавое насилие контрастирует с обычным поведением арабских завоевателей. Нет сомнения, что в этом регионе они столкнулись с обществом, которое не пострадало от последствий распада Римской империи и которое сохранило очень высокое представление о своих собственных ценностях, а следовательно, ни в коей мере не было готово принять иностранное вторжение как благодеяние небес.

Арабский язык, который в то время становится общепринятым языком западных провинций (от Марокко до Ирака), не заменяет ни в Иране, ни в Средней Азии иранских и тюркских наречий, на которых там говорят. Язык пророка, естественно, станет языком религии и власти, художников и образованных людей, но никогда — языком народных масс, тем не менее довольно быстро обращенных в ислам. Контрастируя с жестокой суровостью периода завоеваний, мусульманский прозелитизм терпимо относится к существованию других культов: зороастризма, шаманизма, иудаизма и христианства. Так, в Самарканде, Мары и Герате (Афганистан) епископства сохраняются до 1405 года.

Арабская империя, которая включает в свои пределы наиболее передовые страны эпохи и обеспечивает в них мир и безопасность, позволяет активизировать деятельность на традиционных торговых путях, которые, проходя через Среднюю Азию, связывают Запад с Востоком.

Развиваются также, отношения с Россией и Скандинавией. Благодаря пути из «варяг в греки», ведущему из Новгорода в Византию, торговцы из Средней Азии получают возможность торговать с жителями Севера. В самой Средней Азии специалисты из всех районов арабской империи участвуют в разработке железных, свинцовых и медных руд, которые здесь открыты. В этот же период происходит исключительный расцвет искусства и науки. В Бухарской, Самаркандской и Хивинской провинциях — там, где теперь находятся земли Узбекистана, — рождаются самые крупные деятели того, что на Западе принято называть «арабской цивилизацией». Выражение это, однако, здесь непригодно. Действительно, если арабы много дали, то они и много получили от покоренных ими народов, обладавших очень высокой и очень древней культурой. К этому наблюдению можно добавить другое: если арабский язык долгое время был от Атлантики до Индии языком культуры — как им был латинский язык для образованных людей Запада, — то большое число философов, астрономов, математиков, географов, которых словари относят к пантеону «великих арабских ученых», на самом деле происходят из других народов, чьи потомки живут сегодня в советской Средней Азии, Иране и Афганистане.

Золотой век этого интеллектуального расцвета относится к эпохе государства Саманидов (875–999 гг.) со столицей в Бухаре, которое объединяло Среднюю Азию, часть Ирана и Афганистана. Именно во времена правления Саманидов такие крупнейшие деятели культуры, как поэт Рудаки и философ аль-Фараби, пишут на языке фарси, не будучи при этом, как о них еще и сейчас говорят, собственно «персидскими авторами». Арабский язык остается наряду с фарси языком ученых.

Среди мыслителей Востока X и XI веков выделяется личность, которая стоит в ряду наиболее замечательных во всей мировой истории. Речь идет об Абу Али Хуссейне ибн Абдаллахе ибн Сине, известном на Западе под именем Авиценна и прозванном своими современниками «Аш-Шейх АрРаис» — «главой мудрых», а также «князем врачей». Этот философ, теоретик медицины, астроном, поэт и музыкант родился в 980 году в Афшане, близ Бухары. Авиценна смолоду изумлял окружающих врожденным умом и поразительной памятью. Его врачебные таланты открывают ему двери дворца саманидского правителя Бухары. Он лечит и излечивает князя и получает право пользоваться его библиотекой, славившейся на Востоке так же, как ширазская в Персии. Говорят, что, когда бухарская библиотека сгорела, люди успокаивали друг друга словами: «Святилище мудрости не погибло, оно перешло в голову Аш-Шейха Ар-Раиса…»

Авиценна, проживший пятьдесят семь лет (980—1037 гг.), писал и диктовал каждый день по пятьдесят страниц, порой в самых невероятных условиях. До нас дошло сто шестьдесят его произведений, но известно, что он написал четыреста пятьдесят шесть книг на арабском языке и двадцать три на языке фарси. Его главная книга — «Канон медицины» — энциклопедический синтез всех медицинских знаний той эпохи. Наследие греческих, персидских, арабских и индийских ученых занимает в ней самое достойное место. В этом произведении можно, кроме прочего, найти точные сведения об исследовании глаза, сердца, таких опасных болезней, как менингит, апоплексия, сыпной тиф, плеврит и т. д. Авиценна, обладавший гениальной интуицией, выдвинул гипотезу о существовании невидимых организмов, передающих некоторые заразные болезни. На другие языки «Канон» переводился восемьдесят восемь раз. Много веков он был основной книгой для изучения медицины в университетах Европы, Авиценна делал акцент на реалистические аспекты учения Аристотеля и оказал значительное влияние на развитие европейской мысли, боровшейся на пороге Возрождения против засилья схоластики.

Его современник Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни (973—1048 гг.) — другая выдающаяся фигура в истории Средней Азии. Он родился в пригороде Кята, бывшей столицы Хорезма, и очень быстро стал известен за пределами своей страны и всего Востока. Его произведения посвящены математике, астрономии, геометрии, фармакологии, истории. Он был одним из первых (до Коперника), кто описал Солнечную систему, исходя из гелиоцентрической концепции и вращения Земли. И тем не менее его имя теперь ничего не говорит широкой западной публике. А ведь аль-Бируни был в средние века синонимом самой высокой науки.

Имя узбекского математика и астронома IX века Мухаммеда бен Мусы аль-Хорезми, родом из Хивы, было тоже прославлено, а потом предано забвению. Однако его математические работы и открытия имели в ученом мире такой резонанс, что его латинизированное имя легло в основу термина «алгоритм». Написанный Хорезми трактат «Китаб аль-джебр валь мукабала» («Книга о восстановлении и противопоставлении») долгое время служил основным руководством по алгебре в странах Европы. От названия действия «аль-джебр» произошло современное слово «алгебра» — раздел математики, основы которого он заложил.

Из той же плеяды гениев был и Абу Наср Мухаммед ибн Тархан аль-Фараби (870–960 гг.), считавшийся до Авиценны одним из самых великих философов и оказавший на него большое влияние. Будучи переводчиком Аристотеля, он не только комментировал произведения последнего, но и создал свою собственную философскую систему, в основу которой было положено сочетание аристотелизма с неоплатоническим учением об эманации. Он сочинил множество социально-этических трактатов, а также «Большой трактат о музыке» — важнейший источник сведений о музыке Востока и древнегреческой музыкальной системе.

Эти несколько имен не исчерпывают длинный список мыслителей и ученых — выходцев из Средней Азии, которые внесли ценный вклад во всеобщую цивилизацию. Нет необходимости перечислять здесь их всех, напомним лишь, что они оставили своим народам огромное культурное наследие.

В X–XII веках отмечается появление новых тюркских династий. Это Газневиды, государство которых было основано в 962 году саманидским полководцем Алп-Тегином, объявившим себя самостоятельным правителем г. Газни (в юго-восточном Афганистане). Расцвета это государство достигло при Махмуде Газневи (998—1030 гг.) и Селъджукидах (их предводитель Сельджук жил в X — начале XI века). Последние, располагавшиеся первоначально в долине Сырдарьи, получили на вассальных условиях от государства Газневидов земли в Хорасане, а затем против них восстали. Одержав победу, династия Сельджукидов, ставшая полностью суверенной, достигает наибольшего могущества в конце XI века, распространив свое владычество не только на большую часть Средней Азии, но также на Иран, Азербайджан, Курдистан, Ирак, Сирию, Палестину, Малую Азию, Армению и Грузию. Со временем государство Сельджукидов слабеет. Раздробленное на султанаты, оно погибает под натиском каракитаев и других тюрко-монгольских племен. Примерно в это же время, после образования государства во главе с Чингисханом, начались монгольские завоевания. В 1207–1211 годах монголами были подчинены народы Сибири и Восточного Туркестана. В 1219 году монгольское войско во главе с Чингисханом вторглось в Среднюю Азию. Монгольские отряды взяли Отрар, Ходжент, Ургенч и другие города. Бухара и Самарканд сдались без боя. В 1221 году взятием Хорезма завоевание Средней Азии было завершено. Сорок лет спустя монгольская империя распространяет свою власть на огромные территории — от Кореи до Европы. Кроме Средней Азии, Ирана, Закавказья и Крыма, она включает в себя часть Китая, России, Ближнего Востока вплоть до Евфрата. Непобедимая конница монголов сокрушает и Арабский халифат. Они взяли его столицу Багдад (1258 г.), разграбили ее и казнили халифа, командора верующих.

После смерти Чингисхана, согласно распоряжениям великого завоевателя, его владения были поделены между четырьмя его потомками. Его внук Батый станет править государством Золотая Орда, под властью которой окажется южная и центральная части России. Один из его сыновей — Джагатай — станет первым монгольским ханом — правителем Средней Азии. Монголы оставят в опустошенных их войсками странах страшное воспоминание о разрушениях и бесконечных кровавых бойнях. Но, будучи немногочисленными, они вынуждены постоянно пополнять свои военные отряды местными жителями. Поэтому в армии Чингисхана очень скоро станет больше солдат тюркского происхождения, чем монголов.

Прекрасные наездники и яростные вояки, кочевники степей мало чему могли научить покоренные народы, обладавшие древней культурой. Именно этим объясняется то, что, несмотря на великие разрушения, массовые бойни и повсеместное опустошение, именно побежденные, восстав из руин, навязывают в конечном итоге победителям свои нравы, свою культуру и свою религию.

Империя, созданная Чингисханом и его наследниками, рушится в конце XIV века. Орудием этого падения явился тюрко-монгольский князь из тюркизированного монгольского племени барлас, среди предков которого, говорят, был и первый монгольский император. Его имя, Тимур-ленг («Тимур-хромец»), превратившееся во французском в «Тамерлан», как и имя Чингисхана, заставляло трепетать народы, против которых он бросал свою страшную кавалерию. За тридцать пять лет — с 1370 года, когда, избавившись от соперников, он провозглашает себя эмиром Заоксиании и начинает единолично править от имени потомков Чингисхана, до 1405 года, когда он умер, — Тимур восстанавливает, но уже под своей властью, бывшую монгольскую империю. В результате беспрестанных военных кампаний он распространяет свое владычество на территорию, раскинувшуюся от Индии до Волги и от Сирии до Китая. Смерть настигает его на семидесятом году жизни, когда, вернувшись из разрушительного похода в полностью разграбленные им Анкару, Дамаск и Багдад, он готовится возглавить уже начавшийся в 1404 году поход на Китай.

Говоря о правлении Тимур-ленга, историки прежде всего описывают ужасающие убийства и кровавые грабежи, с которыми ассоциируется его имя: стертые с лица земли города, сожженные деревни, угнанные и обращенные в рабство или обезглавленные победителями жители. Долго будут помнить о тысячах отрубленных голов, которые он заставлял укладывать в пирамиды перед воротами городов и на дорогах, чтобы повсюду, когда произносили его имя, во врага вселялся ужас. Следует, однако, сказать, что варварские нравы в те времена характеризовали не одних только воинов Тимура, и было бы несправедливым осветить лишь этот аспект его личности. В противоположность Чингисхану, военачальнику и политику, единственной страстью которого были битвы и победы, Тимур был также человеком образованным и любителем искусств, заботившимся о том, чтобы превратить свою столицу — Самарканд — в город величественный и красивый, достойный его империи.

Так, подчинив Дамаск и другие отмеченные высокой цивилизацией города, он заставляет переселиться из них в Самарканд тысячи художников, архитекторов и различных ремесленников, которые великолепно украсят столицу и другие города империи Тимура. Купола, покрытые майоликой и мозаикой цвета голубой лазури, сверкающие в небе Самарканда, Хивы, Бухары, узорчатые, как кружева, стены мечетей и медресе и поныне свидетельствуют о прошлом великолепии. В Самарканде до сих пор возвышаются гигантские руины мечети Биби-Ханым, носящей имя любимой жены Тимур-ленга. Это гигантское сооружение — не одна, а целый комплекс мечетей, связанных между собой галереями, которые поддерживали четыреста мраморных колонн. Мечеть, строительством которой Тимур-ленг решил ознаменовать свои победы в Индии, была воздвигнута слишком поспешно и сильно подверглась губительному воздействию времени, а точнее говоря, частым в этом районе землетрясениям. Но в 1404 году, когда заканчивалось ее сооружение, она считалась наиболее грандиозным зданием, когда-либо построенным во всей империи. «Ее купол, — писал один из поэтов, — был бы единственным в своем роде, если бы небо не повторяло его, а ее арка была бы единственной, если бы ее не повторял Млечный Путь!»

В том же духе наследники Тимура украшают Самарканд и Бухару другими, не менее чудесными памятниками. По решению властей в советском Узбекистане сейчас ведутся гигантские работы, чтобы обеспечить не только сохранность этих памятников, но и их реставрацию.

В династии Тимуридов выделяется как правитель, стоящий в стороне от других, Улугбек (1394–1449 гг.). Внук великого победителя, он не только строитель (Самарканд и Бухара обязаны ему многочисленными мечетями и медресе), но также поэт и разносторонний ученый — математик, историк и прежде всего гениальный астроном. Окруженный целой плеядой ученых, он до самой смерти работал в своей уникальной обсерватории, построенной по его приказу на вершине холма, примерно в восьми километрах от Самарканда.

После Улугбека Тимуриды правят еще около пятидесяти лет. При их дворе блещут другие деятели науки, писатели и поэты, самого знаменитого из которых, Алишера Навои (1441–1501 гг.), узбеки и другие народы тюркского происхождения считают основателем своей литературы. Поэмы Алишера Навои, и особенно одна из них — «Фархад и Ширин», о пламенной любви богатыря Фархада к армянской красавице Ширин, — входят в золотой фонд классической литературы Средней Азии. Чувственность, которой дышат эти стихи, музыкальность их ритма, которые очаровывали современников, и сегодня заставляют трепетать сердца узбеков. Ни у одного поэта, говорят они, не было лучшего псевдонима — «Навои» значит «гармоничный».

Но в стихах Навои слышна не только создающая величайшее очарование восточная музыка. В поэтических аллегориях по поводу одиночества влюбленных ощущаются акценты, которые отражают сочувствие к страданию ближнего, отвращение к насилию, к тирании и эксплуатации людей. Понятно, почему граждане советского Узбекистана пять столетий спустя так высоко ценят Навои и его наследие, чувствуют духовную общность с великим национальным поэтом.

Алишер Навои умирает через год после падения династии Тимуридов (1500 г.). Последний удар сильно ослабленному государству последнего наследника Тимур-ленга наносит предводитель узбекского племени Шейбани-хан. За сто лет владычества Шейбанидов (1500–1598 гг.) упадок еще больше усиливается. Вместо единого государства образуются почти независимые соперничающие княжества, ведущие между собой опустошительные войны с целью вырвать друг у друга территорию и уделы, как поступают герцоги, графы и маркизы в феодальной Европе. Политическая нестабильность сказывается на торговле и ремеслах, которые приходят в упадок, в то время как в деревнях усиливается нищета, а на путях, по которым перевозился шелк и пряности, становится все меньше караванов. За экономическим спадом следуют оскудение и упадок культуры и науки.

Когда в XIX веке царская Россия решает распространить свое влияние вплоть до границ Средней Азии с Персией, к которым тянется из Индии и британский империализм, она не находит перед собой никакой силы, способной оказать ей серьезное сопротивление.

Застой, а затем исторический упадок региона, так долго находившегося в авангарде человеческого прогресса, ставят несколько вопросов. Как это горнило наиболее блестящих цивилизаций, этот традиционный связующий пункт между Востоком и Западом, благодаря которому Европа познала столь важные изобретения, как шелк, бумага, порох, фарфор, мог дойти до глубокого упадка? Каким образом могущественные государства, которые производили сами и накапливали у себя захваченные у других сказочные богатства, могли настолько захиреть, что в XIX веке уже представляли собой не более чем конгломерат изолированных княжеств, погрязших в нищете и словно застывших в собственном прошлом. Но эти вопросы можно поставить не только в отношении Средней Азии. Они закономерны и для других стран «третьего мира» — с не менее интересными историей и культурой, — расчлененных на стыке XIX и XX веков агрессивной Европой, находившейся в зените капиталистической экспансии и жадно стремившейся обеспечить себе владычество над миром, используя свою материальную и техническую мощь.

Чтобы понять историческую эволюцию бывшего Мавераннахра и соседних с ним стран, рассмотрим некоторые присущие им характерные черты.

Прежде всего следует напомнить о том, с чем люди в Средней Азии столкнулись уже на заре первых цивилизаций — что здесь основы всей жизни, всякого богатства и любого развития зависят от воды. Именно ее наличие или отсутствие определяют процветание или упадок городов и царств. Экономическая история Средней Азии — это прежде всего история изменений, происходивших на ее орошаемых площадях. Последние либо увеличивались благодаря созданию новых водохранилищ и каналов, либо уменьшались. В долгие периоды мирного развития происходило расширение и улучшение ирригационных систем, увеличивались обрабатываемые площади, что способствовало процветанию страны. Но одной-единственной войны или нашествия кочевников оказывалось достаточно, чтобы за несколько лет уничтожить плоды прогресса, накопленные за долгие века, и отвоеванные у пустынь обрабатываемые площади снова покрывались песком. В Средней Азии, где дожди редки, воду нужно обязательно «одомашнить», то есть направить в нужные места, беречь и сохранять с помощью сложнейших сооружений, управление которыми требует четкой и налаженной организации. «На земле, населенной людьми, — писал в 1903 году в парижском «Ревю де сэнтез» географ Поль Видаль де Ла Блаш, — есть места, где окружающая природа в известном смысле лишь терпит человека, который либо пробавляется ненадежной добычей, которую приносит рыбная ловля и охота, либо его существование зависит от просачивания воды через толщу пустыни». Но вдоль рек и там, где труд и знания человека помогли задержать и использовать во благо воду, пустыня преображается в зеленый рай, который восхищает чужеземцев. Как писал один арабский географ, посетивший в X веке долину Зеравшана, «в этой стране Согда можно путешествовать восемь дней подряд, не выходя из чудеснейшего сада: деревни, поля, дающие богатый урожай, плодоносящие сады, пересекающие их в разных направлениях ручьи, сверкающие на солнце водохранилища и каналы являют собой картину изобилия и счастья». Это «изобилие» и «счастье» веками покоятся на владении не землей, а водой и на ее распределении. Когда государство сильно, как это было во времена персидской империи Ахеменидов — в частности, во время правления Дария I (522–486 гг. до н. э.) — или во время правления династии Саманидов и в раннее правление Тимуридов, оно обеспечивает как поддержание, так и расширение ирригационных систем и тем самым процветание региона. Но процветание, не одинаковое для всех: реальное для князей и богачей, которые владеют источниками и орошаемыми землями, и мифическое для тысяч рабов, которые гнут спину, чтобы поддерживать арыки и каналы, находящиеся под постоянной угрозой завала песком. Это процветание сомнительно и для бедных крестьян, задавленных всевозможными налогами. Понятно, что войны и внутренние неурядицы могут гораздо легче и на более длительный срок разрушить такого рода экономический фундамент, чем тот, который установился в других странах, где земля, «орошаемая небом», несмотря на все превратности судьбы, почти сразу же бывает готова для обработки. Здесь же, когда каналы и ирригационные сооружения уничтожены, нужны годы тяжелейшего труда, чтобы восстановить их и вернуть земле ее плодородие.

Имелись и другие, внешние факторы, которые все больше способствовали ускорению процесса упадка региона. Речь идет о последствиях Великих географических открытий. После плавания Васко да Гамы стало очевидно, что, следуя морем вдоль берегов Африки, можно достичь Индии и Китая гораздо легче и с меньшими затратами. Для международной торговли все чаще используются морские пути, а с открытием Америки все более возрастающая часть этой торговли ответвляется на Запад. В этих условиях дороги, которые веками объединяли Восток и Запад, теряют свое значение, а страны, через которые они проходили и основой богатства которых они являлись, служа поворотными кругами для обмена между цивилизациями, будут на века отброшены за рамки новых великих течений в мире. О сказочных караванных путях перестанут говорить, а сами они будут забыты и стерты, как стирает в пустыне ветер старые следы.

Шествие царей в Среднюю Азию

Когда в первой половине XIX века цари обращают свои взоры к Средней Азии, которую называли тогда Туркестаном, из сменявших друг друга великих империй там остаются лишь земли, разделенные на три феодальных государства, чьи границы меняются согласно ритму постоянных войн между их князьями — бухарским эмиром, хивинским и кокандским ханами.

Бухарский эмират (или Бухарское ханство), который контролировал Зеравшанскую долину, расположенную на территории современных Узбекистана и Таджикистана, был основан предводителем узбекского племени Мухаммедом Рахимом, принявшим титул эмира — первым из правителей династии Мангыт, которые в 1753 году сменили династию Аштарханидов. Время правления Мангытов отмечено успешной борьбой с феодальной раздробленностью, но и усилением феодального гнета, что приводит к ряду крупных народных восстаний. В правление эмира Хайдара (1800–1826 гг.) начались войны с Хивой, а затем с Кокандом, продолжавшиеся вплоть до присоединения Средней Азии к России. Мангыты будут у власти до 1920 года, когда была образована Бухарская Народная Советская Республика.

Хивинское ханство, расположенное в низине Амударьи, было сильно обедневшим наследником Хорезмского государства. Последняя из царствовавших там династий, основанная ханом Ильтузером, пробудет у власти тоже до самой революции.

Наконец, Кокандское ханство, занимавшее земли в Ферганской долине и частично в современной Киргизии, было основано ханами из узбекского племени минг. Наибольшей политической и территориальной мощи Кокандское ханство достигло при ханах Алиме (1800–1809 гг.), Омаре (1809–1822 гг.) и Мадали (1822–1842 гг.). В начале XIX века правители Коканда аннексировали важный город Ташкент, взятие которого впоследствии царскими армиями положило начало русской колонизации.

Между тремя этими ханствами не было никакой координации действий. Внутри каждого из этих государств не существовало никакого этнического, а уж тем более «национального» единства в современном смысле слова. Они представляли собой конгломерат различных племен и этнических групп, где соседствовали и общались друг с другом узбеки, туркмены, таджики, татары, казахи, киргизы, евреи. В начале XIX века население трех ханств насчитывает около четырех миллионов жителей, а спустя пятьдесят лет — пять миллионов. Наиболее населен Бухарский эмират — там было три миллиона жителей. За ним идут Кокандское (полтора миллиона жителей) и Хивинское (полмиллиона жителей) ханства. Наиболее населенными районами являются оазисы и орошаемые долины вблизи «дающих жизнь» рек — Сырдарьи, Амударьи и Зеравшана. А в пустынях, степях и горах лишь кочевые племена перегоняли свои стада по безводным пастбищам, которые терялись за горизонтом.

На подданных этих трех государств — степных пастухах, дехканах (бедных крестьянах), ремесленниках и мелких торговцах городских поселений — лежал одинаковый гнет — всякого рода налоги, выплачиваемые сельскохозяйственными продуктами, деньгами или подневольным трудом. Им дорого обходились почти непрерывные войны, которые вели их князья. Кроме части урожая, которую крестьянин был обязан отдать баю, и подневольного труда на землях крупных феодалов, он должен был бесплатно очищать и поддерживать арыки и оросительные каналы, получая взамен, но не бесплатно, а за немалые деньги скудную порцию воды. Крестьянин также был обязан участвовать в строительстве и починке дорог, мостов, общественных зданий и мечетей.

Когда чаша нужды и гнева переполнялась, разражались бунты. Они становятся особенно частыми после 1820 года. Так, с 1821 по 1825 год не прекращаются восстания против бухарского эмира узбекского племени китай-кипчаков. В 1826 году восстают ремесленники Самарканда. В 1827 году нападают на ханских солдат хивинские горожане и крестьяне. Массовые выступления населения имели место между 1856 и 1858 годами на юге Казахстана. В 1858 году казахские племена, доведенные до отчаяния алчностью сборщиков налогов кокандского хана, приступом берут город Туркестан.

Имеется документальная запись этого события, оставленная русским путешественником Н. А. Северцовым, который во время восстания был захвачен в плен солдатами кокандского хана. Причиной народных выступлений он считает невыносимый феодальный гнет. Другой свидетель — географ А. И. Небольсин, в записках, датированных 1850 годом, отмечает, что население трех ханств живет в условиях чрезвычайной бедности и угнетения и что богатые торговцы стараются всеми средствами скрыть свои богатства из страха стать жертвами алчности чиновников, находящихся на службе у хана.

Напомнить эти исторические факты совсем не лишне, потому что при всей своей очевидности они тем не менее принимаются далеко не всеми. Некоторые «специалисты»[10]пытаются и в наши дни представить относительным то безысходное состояние отсталости и угнетения, в котором находились народы Средней Азии. А это позволяет заранее и одним росчерком пера приуменьшить гигантский скачок вперед, совершенный после революции.

В то время как Туркестан продолжал пребывать в средневековом оцепенении, Россия во второй половине XIX века становится на путь интенсивного капиталистического развития. Старые структуры царской империи распадаются, но получают развитие новые отрасли производства и новые экономические отношения, вызванные к жизни развитием крупной индустрии.

Отмена в 1861 году крепостного права не принесла крестьянам подлинного освобождения. Земля осталась в помещичьем владении, что обрекло огромные массы сельских жителей на беспросветную нищету. Часть из них вливается в городскую армию наемного труда. Другие безземельные крестьяне тысячами переселяются на восток, в частности в Казахстан. Царские власти извлекают из этого двойную выгоду: с одной стороны, они избавляются от массы нищих и беспокойных, а следовательно, опасных крестьян, а с другой стороны, закрепляют оккупацию завоеванных на востоке территорий, создавая здесь постоянное русское присутствие.

Среди других побуждений, которые заставляют Россию все больше интересоваться Средней Азией, проглядывает необходимость найти рынок сбыта для изделий вновь созданной индустрии, поскольку свой рынок слишком ограничен, а Европа и Соединенные Штаты для русского экспорта, в частности для экспорта текстильных изделий, остаются закрытыми.

Еще до того, как начинаются собственно военные захваты, дипломатическая и другая деятельность по сближению России и Средней Азии приносит практические результаты: если в начале XIX столетия сумма всего экспорта России в Среднюю Азию не превышала одного миллиона рублей, то в 1850 году она достигает пятнадцати миллионов рублей. И наоборот, стоимость товаров, импортированных Россией, возрастает за то же самое время с двух до десяти миллионов рублей. Оренбург, старинный город-крепость, становится одним из привилегированных центров торгового обмена. Здесь покупаются и продаются ткани и металлы, кожи и бумажная масса, шелка и меха.

К середине XIX столетия появляются и различные промышленные, коммерческие или транспортные компании, ведущие дела между Россией и Средней Азией, которые специализируются на экспортных или импортных операциях.

Русский интерес к землям Туркестана позже еще более увеличится — по причине внешних обстоятельств. Парижский договор 1856 года, положивший конец Крымской войне (1853–1856 гг.), во время которой франко-английские союзники, выступившие на стороне Турции, столкнулись с русскими войсками, закрывает России всякий выход на Балканы и в Средиземноморье. Тяжелые условия мира, которые были навязаны России, косвенно способствуют перемещению ее претензий из Европы в Среднюю Азию.

К этой стратегической переоценке позиций России вскоре добавляется новая причина, заставляющая ее как можно скорее утвердиться в Туркестане: продолжающаяся в Соединенных Штатах Гражданская война (1861–1865 гг.) лишает Россию хлопка, необходимого для ее текстильных заводов. В 1862 году Средняя Азия поставляет России лишь около 40 процентов необходимого ей сырья. Овладев Туркестаном и усиленно эксплуатируя его население, русские промышленники могли бы стать независимыми от производителей американского и египетского хлопка.

Развивающийся русский капитализм сталкивается, следовательно, в XIX столетии с теми же проблемами, что и Западная Европа. В рамках мировой конкуренции, которая усиливается с ростом большой индустрии, он тоже должен искать возможности для сбыта своих товаров, а вместе с тем и новые источники сырья. Таким образом, русская экспансия в казахских степях и в Средней Азии аналогична тому, что происходило в Африке, в Южной и Юго-Восточной Азии, когда туда проникали великие державы Запада. Но при этом имеются определенные различия: когда французы водворялись в Индокитае или на Мадагаскаре, когда англичане захватывали Индию, а голландцы — Индонезию, они сражались за тысячи километров от своих границ, и им нужно было пересечь океан, чтобы достичь чужих краев. Русские же никогда не были совершенными чужаками для своих азиатских соседей и даже долго жили в одной и той же тюркомонгольской империи, под гнетом которой Россия изнемогала целых 250 лет. Однако не стоит, как это легко делают некоторые на Западе, преувеличивать «азиатское» влияние, сказывавшееся на русских в период долгого монголо-татарского ига. История и исконная культура России, напротив, показывают, что именно длившееся веками сопротивление чужеземному гнету позволило ей, несмотря на все несчастья, остаться верной себе. Надо иметь в виду и то, что Россия, как во времена, когда она находилась под властью азиатских ханов, так и освободившись от них, стояла на перекрестке двух миров, и это положение, конечно, оказывало на нее свое влияние.

В 1552 году татарская столица Казань была взята Иваном Грозным. С этого момента начинается продвижение войск России на юг и на восток; к концу XVII века они дойдут до Тихого океана. Эта экспансия — с ее фазами мира и войны, — естественно, сопровождается интенсификацией торговых, социальных, политических и культурных отношений с племенами и этническими группами присоединенных районов. Разумеется, это — отношения победителей с покоренными, угнетателей с угнетенными, но далеко не все русские колонисты, которые устраиваются на жительство, например, среди казахов, живут в роскоши. Часто это бывшие крепостные, и построенные ими поселки напоминают о нищете деревень, которые они покинули у себя на родине.

Освоение земель, которые располагались на территории современного Казахстана, побуждает царей установить более регулярные экономические и политические отношения с соседними государствами Средней Азии. Во второй половине XVI века в эти ханства направляются из России восемь официальных миссий. В XVII веке в Москве было принято двенадцать делегаций из Хивы и тринадцать из Бухары. Роль этих посольств выходит за рамки простых протокольных обменов между царствующими правителями, а также вопросов, касающихся урегулирования пограничных споров или заключения торговых договоров. Например, в XVII веке в результате переговоров между полномочными представителями царя и эмира был заключен договор, позволявший торговцам, ремесленникам и крестьянам — выходцам из Бухары и Ташкента — устраиваться на жительство в районах Оренбурга, Астрахани и в Башкирии, где они получали от русских властей концессии.

И только в XIX веке намерения царей в отношении собственно Средней Азии начинают проявляться в форме определенной военной активности. В ноябре 1839 года в Хиву направляется экспедиция, руководимая оренбургским губернатором генералом В. А. Перовским. По песчаным барханам передвигаются пять тысяч солдат, сопровождаемых двумя тысячами помощников-казахов, которые погоняют десять тысяч верблюдов, груженных снаряжением и провизией. Несмотря на столь значительные средства, кампания заканчивается для русских катастрофой. Живыми возвращаются в Россию меньше двух тысяч солдат. Другие погибают в пустыне под ударами войск хивинского хана или умирают от холода и болезней в условиях исключительно суровой зимы. Несмотря на провал, царское командование вскоре подготавливает вторую экспедицию. Но еще до того, как она выступила, хан запросил мира. Он обязался освободить из тюрем пленных и следить за тем, чтобы выходцев из России не захватывали больше в плен и не превращали в рабов. Хива в то время была самым крупным рынком рабов в Средней Азии.

Начиная с 1860 года, при Александре II, на юге Казахстана строится ряд крепостей, предназначенных как для того, чтобы держать под контролем уже подчиненные земли, так и для того, чтобы создать базу для новых территориальных захватов. Самый восточный из этих форпостов получает имя Верный. Вокруг казармы и окружающих ее строений вырастет поселок, который десятилетия спустя станет под именем Алма-Ата столицей Казахской Советской Социалистической Республики. В начале 1860-х годов начинается наступление царских войск на территорию Узбекистана. Первоначально военные действия развернулись против Кокандского ханства и завоеванных им ранее земель. Осенью 1862 года русские войска вступили в Пишпек (ныне г. Фрунзе), летом 1863 года захватили крепость Сузак, весной 1864 года — г. Аулие-Ата и г. Туркестан. В сентябре 1864 года был штурмом взят Чимкент, а в мае 1865 года — Ташкент. Затем были разбиты бухарские войска, двигавшиеся к Ташкенту. Бухарский эмир провозглашает тогда «газават» (священную войну) и призывает к участию в ней жителей Кокандского ханства, а также Хиву, Турцию, Афганистан и Индию. Генерал Кауфман, который командует русскими армиями, очень быстро захватывает бухарские города Ура-Тюбе и Джизак, крепость Янчикурган и принуждает эмира к переговорам. Последний уступает России (по мирному договору 1868 года) долины в среднем течении Зеравшана с городами Ходжент, Ура-Тюбе, Джизак, Каттакурган, Самарканд и выплачивает своим противникам репарации в размере пятисот тысяч серебряных рублей. Он также обязуется не взимать с товаров, поступающих из России или идущих в нее, налоги, превышающие пять процентов их стоимости. По сути дела, победа генерала Кауфмана превратила эмират в протекторат, что и было зафиксировано позднее в официальном договоре.

Менее чем через пять лет настала очередь Хивинского ханства, которое рушится под ударами русских армий. Хан отказывается от борьбы, приказав открыть ворота своей столицы, и, согласно мирному договору, навязанному ему в августе 1873 года, признает себя «покорным слугой императора всея Руси». Кроме того, он уступает ему свои владения на правом берегу Амударьи, предоставляет ему полную свободу навигации по этой реке и обязуется выплатить дань в размере двух миллионов рублей. Хан заявляет о своем решении отменить рабство и дает победителям право построить склады, фабрики и портовые сооружения на левом берегу Амударьи. Русские караваны и торговцы смогут отныне свободно передвигаться по территории ханства, которое гарантирует им безопасность и освобождение от таможенных сборов.

Пройдет еще три года, и в 1876 году генерал Кауфман, воспользовавшись тем, что страну потрясали восстания, вызванные тиранией ханской администрации, аннексирует все, что еще оставалось от территории Кокандского ханства. Отныне вся бывшая территория Коканда станет частью образованного в 1867 году Туркестанского генерал-губернаторства.

Теперь настала очередь туркменских земель. Военный министр Александра II граф Д. А. Милютин заявит в 1880 году, что без взятия Туркмении Кавказ и Туркестан навсегда останутся расчлененными. Начало тому было положено еще в 1869 году, когда русские войска высадились на восточном берегу Каспийского моря и основали город Красноводск. В январе 1881 года встретившие упорное сопротивление войска генерала М. Д. Скобелева захватили крепость Геок-Тепе, а несколькими днями позже царскими войсками был занят аул Асхабад (современный Ашхабад). Многие районы Туркмении присоединились к России добровольно, среди них Мерв (Мары), старинный город — в прошлом один из этапов шелкового пути. В 1882 году на территории Туркмении была образована Закаспийская область с центром в Асхабаде, которая позднее вошла в состав Туркестанского края.

Царская империя имеет теперь общую границу с Персией и Афганистаном, и это не нравится другой великой державе — Англии, властительнице Индии. Нельзя сказать, что соперничество двух империалистических держав обнаруживается лишь с приближением царских войск к британской зоне влияния. На самом деле, как по экономическим, так и по стратегическим причинам, Россия и Великобритания противостояли друг другу в Средней Азии еще до того, как русские армии распространили свои завоевания до границ с Персией. Уже с 1838 года английские агенты, действуя из Герата в Афганистане, проникают в окружение ханов и бухарского эмира, разъезжают по стране, собирая разведывательные данные об оборонных возможностях военных крепостей и местных армий. Англия испытывает великое искушение завладеть всем регионом. Лондонские газеты уже подготавливают к этому общественное мнение, напоминая о святой необходимости «защитить Индию, жемчужину короны», и сдержать русских, угрожающих ее безопасности. Чтобы обеспечить себе здесь союзников и нанести поражение русскому торговому проникновению, англичане практикуют политику самого настоящего «демпинга». Так, в Бухаре они продают английские ткани дешевле их себестоимости, чтобы преградить дорогу русским товарам. Однако непредвиденные обстоятельства помешают англичанам осуществить их более агрессивные планы. Это прежде всего яростное сопротивление в 1838–1842 годах афганцев, помешавших английским войскам продвинуться к берегам Амударьи. Во время Крымской войны Лондон вновь предусматривает посылку значительного экспедиционного корпуса через Грузию в Среднюю Азию, но сталкивается здесь с непреодолимым препятствием: Франция отказывается сотрудничать в осуществлении этого проекта, и Англия вынуждена отказаться от своих замыслов. Позднее восстание сипаев, которое потрясает Индию (1857 г.), связывает ей руки и заставляет направить большую часть сил на усмирение индусов.

Ловко избегая прямых столкновений со своим колониальным соседом и конкурентом, иногда находясь с ним на грани войны, русские государи в конце концов достигают афганской границы. В те дни лорд Виттон, губернатор и британский вице-король Индии, потребовал, чтобы британское правительство обратилось к России с суровым предупреждением. «Великобритания, — предлагает он написать царю, — приложит все усилия и использует все средства, чтобы поднять против России ханства Средней Азии и навсегда уничтожить русское влияние в этом регионе, если хотя бы один русский — будь то военный или гражданский — посмеет пересечь Амударью и проникнуть в Афганистан»[11].

Между двумя империалистическими державами устанавливается опасное состояние вооруженного мира. Оно будет длиться десятилетия, характеризуясь главным образом исключительно активной секретной деятельностью британских агентов, засылаемых в ханства, на Памир и в окраинные области Китая. Соглашение, относящееся к Ирану, Афганистану и Тибету, будет подписано двумя правительствами только в 1907 году и разрешит конфликт, вызванный притязаниями соперничающих сторон. Великобритания и Россия договариваются прежде всего уважать независимость Ирана (в то же время поделив страну на «сферы влияния»). Кроме того, Россия соглашается поддерживать политические отношения с Афганистаном только через посредничество Англии, при этом внутри его границ обе стороны будут придерживаться принципов торгового равноправия. Наконец, Россия и Англия признают суверенные права Китая на Тибет. Это соглашение открывает эру сравнительно доброго согласия между двумя державами. В то же время оно отражает одинаковое с обеих сторон «имперское пренебрежение» судьбами заинтересованных народов — персов ли, афганцев или тибетцев, которыми распорядились, даже не спросив их собственного мнения. Но таков уж был общий стиль торжествующего колониализма, и договор 1907 года не составлял из этого исключения.

Должен был грянуть Октябрь 1917 года, чтобы был услышан другой голос — голос революционных рабочих Петрограда, солидарных с угнетенными и порабощенными народами.

Императоры, эмиры, колонисты и «туземцы»

На каком бы языке они ни говорили, защитники идеи колониализма ведут, по сути дела, одни и те же речи. Захваченные земли принадлежат им «по праву», и никто другой не может законно выражать на них свою волю. Так было в Алжире со времен Бюжо[12] и много позже, вплоть до последнего из его преемников, который еще за несколько месяцев до завоевания этой страной независимости утверждал, что «Франция находится там у себя дома». Подобные решительные утверждения можно было услышать также из уст какого-нибудь администратора бывшей английской Нигерии или какого-либо губернатора бывшего бельгийского Конго. Ничего иного нельзя было услышать и от генералов, которые представляли в Туркестане царское самодержавие. Один из министров Николая I — Уваров, еще до того, как Российская империя поглотила Среднюю Азию, откровенно определил царскую политику в отношении «инородцев». По его словам, русская нация была единственной суверенной и господствующей нацией, и лишь она одна могла иметь голос в государстве. В действительности же «русская нация», подавленная безжалостной тиранической системой, и сама была далеко не суверенной. Но разве не «от имени суверенного народа», с мнением которого мало кто считался, проводилась во вчерашних «французских» Африке и Азии политика угнетения и эксплуатации?

На всех территориях, завоеванных Россией, официальной государственной религией стало православное христианство. Все другие верования лишь терпелись. Царское самодержавие оставалось верным политике ассимиляции и насильственного обращения в господствующую веру, введенных в практику в XVIII веке в отношении волжских татар. «Мусульманский прозелитизм, — пишет профессор Сорбоннского университета Роже Порталь, — был запрещен под страхом смерти; что же касается новообращенных в православие, то они освобождались от военной службы, на три года от налогов, а оттуда, где находилась группа новообращенных, мусульмане высылались на восток к Уралу, чтобы «не потревожить» христианскую веру неофитов»[13].

Между 1738 и 1755 годами казанский архиепископ распорядился просто-напросто снести большую часть мечетей Казанского губернаторства. Это положение будет ощутимо смягчено Екатериной II (правила в 1762–1796 гг.). Действительно, в XIX столетии дело обстоит совсем по-другому — прежде всего потому, что попытка охристианивания закончилась провалом — но, если смотреть глубже, нетерпимость и презрительное отношение к другим религиям, особенно к исламу, остаются тогда точно такими же.

Та же дискриминация проводилась и в отношении языков империи: русский являлся единственным официальным языком. И здесь поражает сходство в политике разных колониальных держав. В Алжире победители тоже попытались — без особого успеха — силой и убеждением обратить мусульманское население в христианство, а арабский язык вплоть до последних лет французского присутствия считался языком иностранным. В Средней Азии, как это было в Африке или в других местах, военные или колониальные чиновники кроили и кромсали страны и провинции, не обращая внимания на исторические и географические особенности, ни тем более на интересы местного населения.

Регионы, связанные определенной экономической, этнической и языковой общностью, становились частью различных административных округов. Это расчленение приводило к неразрешимым осложнениям во всех делах, в том числе и таком жизненно важном, как распределение воды. Поэтому, например, совершенно абсурдным образом управлялась оросительная система Зеравшанской долины: в своей верхней части она зависела от находившихся в Ташкенте властей Туркестанского губернаторства, а в нижней — от Бухарского эмирата.

Тем не менее логика этого «раздела» очевидна: при большом скоплении племен, этнических групп и различных народов это становится постоянным методом действия колониального правления и наилучшим образом поддерживает расовые предрассудки, племенные распри и вековую ненависть одних наций к другим.

Итак, накануне Октябрьской революции политическая карта современных Казахстана и Средней Азии выглядит, следовательно, таким образом.

На севере расположено Степное генерал-губернаторство с административным центром в городе Омске, которое включает в себя две большие области: Акмолинскую и Семипалатинскую.

На юге, собственно в Средней Азии, — Туркестанское генерал-губернаторство (с 1885 года официальное название — Туркестанский край), к которому в 1897 году были присоединены южные районы Казахстана, так называемое Семиречье (здесь протекают семь рек, впадающих в озеро Балхаш), с центром в городе Верный. Население Туркестана, согласно не слишком достоверным статистическим данным 1916 года, составляло 7500 тысяч человек.

Кроме того, имелись Хивинское (640 тысяч жителей) и Бухарское (2240 тысяч жителей) ханства, зажатые со всех сторон русскими владениями, формально независимые, но на самом деле поставленные в положение протекторатов.

Важная деталь: управление делами Туркестана в Санкт-Петербурге возложено не на министерство внутренних дел, а на военное министерство. Вся гражданская и военная власть на этих территориях сосредоточена в руках назначаемого царем генерал-губернатора. Территории поделены на области и районы («уезды»), во главе которых стоят царские офицеры — главным образом из знати. На более низких уровнях — группы деревень («волость») и одной деревни («аул» или «кишлак») — жители вольны сами избирать себе руководителей: «старшин» и «аксакалов» (на местных языках «аксакал» означает буквально «белая борода» — символ мудрости и жизненного опыта). Но в действительности «выборы» больше походят на фарс, чем на событие, достойное этого слова, потому что единственными кандидатами в них обычно выступают «баи» — богатые собственники и главы больших феодальных семей, которым не в состоянии серьезно противостоять ни один бедный крестьянин. В качестве дополнительной предосторожности царские власти оставили за собой право вето. Военный губернатор может аннулировать результаты выборов, если они его не устраивают. В этом случае он без всяких консультаций с жителями назначает такого деревенского главу, который покажется ему наиболее подходящим. Между эксплуататорами из местного населения и царскими администраторами царит согласие в главном: и те и другие стремятся посильнее придавить налогами крестьян, пастухов-кочевников и других подданных царя.

Высшие офицеры — и в этом они схожи со своими французскими коллегами, завоевавшими Алжир, — часто находили во время пребывания в Средней Азии возможность быстро позолотить свою «новую амуницию». Кстати, среди них было немало лиц, направленных сюда за какую-либо провинность. Другими словами, многие из офицеров отнюдь не отличались чистоплотностью, и их первой заботой было по возможности потуже набить себе карманы. С этой целью они множили дополнительные налоги на местное население, что давало им возможность не только покрывать свои повседневные расходы, но и жить в роскоши.

В «независимых» Хивинском и Бухарском государствах сохранялись с царского благословения и при его покровительстве восточные формы самой жестокой феодальной тирании. Хан или эмир имел право распоряжаться жизнью и смертью любого из своих подданных. Муллы — союзники феодалов, поддерживавшие деспотические порядки, — отдавали всю силу своей духовной власти на службу правящим князьям.

После проведения аннексии, организации территории и обеспечения ее безопасности любая колониальная держава сразу же переходит к осуществлению в полном объеме проектов, которые были первопричинами ее завоеваний — превратить подчиненные территории в рынок сбыта продукции своих заводов и в поставщика сырья для своей промышленности. Интересам самих колоний при этом уделяется очень мало внимания.

Важнейшим для России среднеазиатским сырьем был хлопок. Благодаря специально предпринятым мерам, как экономическим, так и административным, его производство здесь значительно возросло. Накануне Октябрьской революции Туркестан на 50 процентов обеспечивает русскую текстильную промышленность сырьем. Одновременно русские капиталисты создали различные сооружения для первичной обработки хлопка, фабрики по его очистке и отделению семян, не позволив при этом развиться в Средней Азии текстильной промышленности и оставив эту «высшую сферу» деятельности за самой Россией. В 1913 году более 80 процентов всего промышленного производства Туркестана приходится на хлопкоочистительные фабрики. Весьма красноречивый факт, отражающий низкий уровень и ограниченность развития промышленности. Помимо фабрик по переработке сырого хлопчатника и его семян, было построено несколько пивных заводов, мыловарни, кирпичные заводы и цеха по очистке шерсти: всего 818 промышленных и полукустарных предприятий на все русские колонии и два ханства. Из 425 предприятий, расположенных тогда на территории сегодняшней Узбекской республики и составлявших весь ее промышленный потенциал, 209 предприятий занимались очисткой хлопка-сырца. Разносторонняя индустриализация этого региона и не планировалась. Ведь участь колонии — оставаться зависимой от поставок из «метрополий»:

В силу экономических, а также военных и стратегических соображений русское правительство предпринимает исключительные усилия для развития железных дорог. С 1899 года Туркестан с запада на восток пересекла транскаспийская магистраль, начавшаяся в Красноводске, на Каспийском море, и закончившаяся в Андижане, неподалеку от границ Китая, пройдя через Ашхабад, Мары (Мерв), Чарджоу, Самарканд и Ходжент. С 1904 года начинает действовать другая, трансаральская линия, которая связала Оренбург с Ташкентом, имея выход на транскаспийскую линию в Джизаке, к востоку от Самарканда.

Будучи наисовременнейшим орудием прогресса, железная дорога отныне связала Азию с Европой, Самарканд с Парижем. Она будет способствовать, как отмечал Ленин, открытию этого заснувшего континента для капитализма, но в то же время поможет проникновению сюда идей социализма. На всем протяжении железнодорожных путей возникают вокзалы, склады, цеха. Здесь много рабочих, большинство которых составляют русские, и среди них — немало «буйных голов», то есть людей, отличающихся революционным духом. Сосланные за свою подрывную деятельность в эти далекие края, они и здесь продолжают бороться, просвещать и организовывать своих новых товарищей по труду — туркестанских железнодорожников, которые сыграют исключительно важную роль в будущих битвах против царского режима. Работая и участвуя в борьбе бок о бок с русскими рабочими, уже находившимися под сильным влиянием Российской социал-демократической рабочей партии и марксизма, эти «туземные пролетарии» проникаются сознанием своего положения колонизованных, подверженных двойному гнету как со стороны чужеземного империализма, так и со стороны местных эксплуататоров. В то же время они одними из первых поймут, что имеют дело не с одной, а с двумя Россиями — с Россией царской, с ее губернаторами и наместниками, союзниками «баев» и «беков», и с Россией народной, страной бедных крестьян и рабочих, эксплуатируемых и угнетаемых, так же как и они сами. Эти рабочие, несмотря на политику разделения и расовой ненависти, несмотря на непонимание и предрассудки, разницу нравов и мышления, являются по своей глубочайшей сути союзниками «туземцев».

Вокруг этого островка наемных рабочих влачит жалкое существование масса бедных крестьян и скотоводов-кочевников, чья судьба на протяжении веков почти не менялась. Они остаются подверженными постоянным репрессиям со стороны царской администрации и ханов, преследованиям сборщиков налогов и ростовщиков, мракобесов, поддерживаемых муллами. Туркестанское генерал-губернаторство требует от них внесения налогов, по размерам в три раза выше тех, что собираются в России. В ханствах ситуация еще хуже, потому что место налоговых уложений здесь занимает «добрая воля» правителей, изменяющаяся в зависимости от их финансового положения, а также потому, что из года в год количество налогов лишь увеличивается. Так, например, накануне революции подданные хивинского хана были обложены двадцатью пятью различными налогами, а подданные бухарского эмира — пятьюдесятью пятью. С помощью всевозможных хитростей сборщики налогов вырывали у крестьян половину, а иногда две трети урожая, поскольку эмир, не отменяя старых налогов, требовал, чтобы в каждой провинции постоянно вводились новые.

Даже если дехканин ухитрялся заплатить все, что требовал от него эмир, покоя ему все равно не было. Он еще был обязан бесплатно трудиться на всяких тяжелых работах. На орошаемых землях он вместе со своей семьей отвечал за поддержание в порядке каналов. Распределяющий воду — его называли «мираб» — следил за тем, чтобы каждый получал столько «водных дней», сколько ему положено, и проводил очистку и восстановительные работы на отведенном ему участке канала. Работу местных мирабов контролировал старший мираб. И наконец, главный мираб, настоящий «министр вод», а следовательно, одна из самых важных персон при княжеском дворе, возвышался над всей этой иерархией раздатчиков воды, каждый из которых требовал свою долю бакшиша — в деньгах или натурой.

Что касается крестьян, никогда не вылезавших из долгов, — это были главным образом издольщики, работавшие на землях богачей, которым они должны были отдавать две трети и даже больше полученного урожая. В районах Туркестана, непосредственно подчиненных русским властям, 65 процентов крестьян были батраками, то есть крестьянами, полностью лишенными земли. В Хивинском ханстве верховный правитель и крупные феодальные собственники владели примерно 65 процентами орошаемых земель. Еще 15 процентов находилось в руках церкви и государства. На долю крестьян, работавших на собственных полях, оставалось лишь 20 процентов этих земель. Такое же положение существовало и в Бухарском эмирате.

На верху этой лестницы эмир, ханы и их приближенные жили, как сатрапы, в праздности и роскоши, что, однако, не могло замаскировать неотвратимого упадка государства. Интриги, кражи, коррупция, разного рода злоупотребления стали правилом как при дворе, так и на различных ступенях администрации. Купить можно было все — как вещи, так и людей. Покупались даже судьи, которые за определенную мзду соглашались переложить вину с богатого преступника на беззащитную невинную жертву из другого социального круга.

В Бухаре казни совершали перед крепостью Арк, либо перед медресе Мири-Араб. Там до сих пор возвышается минарет Калян, с вершины которого бросали вниз на камни мостовой женщин, обвиненных в измене мужьям. Когда речь шла о банальных проступках, например о крестьянах, не заплативших налог, палачи эмира довольствовались выдачей осужденному пятидесяти или семидесяти пяти палочных ударов, после чего тот, бывало, так и не вставал.

Эти нравы ничуть не омрачают превосходные отношения, которые эмир поддерживает с представителями Его Величества царя Всея Руси. Царскому двору остается лишь восхищаться поведением Алим-хана, который, дабы доказать свою верность трону, заставляет своих подданных оплатить постройку броненосца, подаренного от его имени императорскому морскому флоту и, вполне естественно, окрещенного «Эмиром Бухары». Впрочем, разве не в царской столице обучался военным наукам этот азиатский князь, в одной компании с наследниками самых видных семей русской знати?

На территориях, находившихся под российским управлением, участь бедных крестьян, скотоводов-кочевников и мелких «туземных» ремесленников, была не завиднее той, что выпала на долю их соотечественников из Бухарского эмирата или Хивинского ханства. Конечно, колонизация положила конец нескончаемым межплеменным, феодальным войнам и отменила рабство, но она принесла и новые несчастья самым бедным слоям деревенского населения, лишив их (в пользу колонистов) части земель.

В казахских степях, по сути дела, захваты и экспроприации земель начались задолго до того, как царская армия проникла на юге в Туркестан. Вокруг укреплений, возведенных во время царствования Петра Великого (1682–1725 гг.), казаки в виде платы за свои услуги короне получали владения, которые они по собственной инициативе постепенно увеличивали. В ту эпоху русских было еще относительно мало в этом регионе, который использовался в основном как место ссылки для осужденных — как уголовников, так и политических. Но с 1870 года тысячи бедных крестьян из Центральной России начинают своего рода «исход на восток» в поисках степных земель, где они устраиваются часто без всякого официального разрешения. Власти закрывают на это глаза и легализуют занятие этих «пустующих площадей», на самом деле составляющих общую собственность казахских племен и используемых ими под пастбища. Каждая новая русская ферма, считают в генерал-губернаторстве, будет еще одним своеобразным «опорным пунктом» колонизации, противостоящим местному населению.

Русская эмиграция в Казахстан достигает своей кульминации между 1906 и 1914 годами. Казаки, вознагражденные официальными концессиями, получили львиную долю земель и обустроили обширные владения (часть которых они, впрочем, сдают в аренду безземельным эмигрантам). Однако большую часть вновь прибывших составляли нищие крестьяне, кого голод выгнал на далекие от Центральной России и Украины дороги и весь скарб которых, за исключением неизменного самовара, умещался в котомке. Жалкие клочки земли, которые они получили, мало что могли изменить по сравнению с тем, что они имели на родине, и — будущее покажет это — вопреки надеждам колониальных властей отнюдь не на них сможет опереться царизм в борьбе против местного населения, когда придет время восстания. Как бы то ни было, к началу первой мировой войны русские и украинцы составляют около половины населения степных территорий. Другая же половина — это не только казахи. Кроме них, например, следует назвать кочевые племена уйгуров и дунган, которые, спасаясь от преследований в китайском Синьцзяне, перешли границу и устроились на жительство в Казахстане между 1870 и 1880 годами. На южной оконечности этого края устроились лишенные права на родные земли узбеки; они занялись тут земледелием, осваивая целинную степь.

Русский колониализм и навязанные им капиталистические отношения постепенно размягчают и разрушают старые структуры племенного общества. Спаявшие орду воедино патриархальные и феодальные связи заменяются другими, в которых определяющую роль играют деньги. Казахи становятся продавцами и покупателями, заимодавцами, а иногда и торговыми компаньонами русских, узбеков и таджиков. Ослабление древней племенной солидарности углубляет неравенство между богатыми и бедными и способствует все более четкому проявлению классовых различий. Наиболее эксплуатируемые начинают все более четко осознавать свое положение. Земельная собственность приобретает новую сущность. Прежде земля часто была общим владением племени или сообщества племен и использовалась под пастбища и места поселений согласно нормам, определяемым традицией или соглашением между различными семьями племенной группы. Устройство постоянного зимнего жилища, окруженного обрабатываемым полем и стогами сена для животных — вещи совершенно новые, — теперь приводит к тому, что их хозяева начинают считать себя законными владельцами лежащей вокруг земли. В других случаях могущественные вожди кланов — «баи» — провозглашают себя единственными хозяевами земли, которая в действительности является коллективной собственностью. Таким образом, при пособничестве колониальных властей члены племени оказываются на своих собственных землях в положении издольщиков у богатого господина.

Сходным образом развивается ситуация и на землях Средней Азии. К феодалам и богатеям колонизация добавила еще одного эксплуататора — капиталиста, который заинтересован в развитии производства хлопка. Между этим финансистом современного типа и производителями имеются посредники, которые скупают урожай хлопка по самым низким ценам и дают взаймы деньги под очень высокие проценты. Получая банковские кредиты из 8 или 9 процентов, они предлагают полученные фонды, на этот раз исходя из 40 и даже 60 процентов, мелким земледельцам, которые таким путем влезают в огромные долги. Не будучи в состоянии выплатить долги, они вынуждены продавать свои поля богатым баям, стремящимся увеличить свои землевладения.

Баи теперь уже не только помещики, но и ростовщики, и крупные торговцы. Некоторые из них становятся даже промышленниками и владельцами разных предприятий.

«В начале XX века, — отмечает коллектив советских авторов, — в Туркестане наряду со слабеющим классом феодалов существовала не только торгово-ростовщическая, но и национальная промышленная буржуазия. Другое дело, что она была еще сравнительно малочисленна и экономически всецело зависела от русского монополистического капитализма. Но она уже умела по-капиталистически эксплуатировать и при этом широко опиралась на феодальные традиции»[14]. Это наблюдение имеет не только теоретическую ценность. Факт существования классовых различий, а следовательно, противоположных интересов, позволяет лучше понять политическое поведение различных элементов местного населения в час, когда пришла революция. Глашатаи ополчившихся против нее правящих кругов будут отрицать или затушевывать это обстоятельство. Они заявят, что в «коренном» обществе Туркестана и Казахстана не существовало социальных классов. Присвоив себе право говорить от имени всей «исламской национальной общины», они представят последнюю как единый блок — без трещин и противоречий. Большинство советологов и поныне разрабатывают эту тему. «Поскольку, — говорят они, — в Средней Азии не существовало социальных классов, а классовая борьба «чужда странам ислама», социализм смог утвердиться здесь лишь искусственным образом, под «русской опекой». Исходя из этого, они заключают, что те, кто в Туркестане и Казахстане выступал против революции, выражали тем самым глубокое и исключительно «национальное» чувство своих народов. У этих распрекрасных выводов имеется лишь один дефект: они построены на посылках, не имеющих ничего общего с правдой. Мы еще вернемся к этому.

«Дьявольская повозка» Бухаре не нужна

На заре нового, XX века массовое заполнение рынка фабричными товарами быстро привело в упадок местные кустарные промыслы и разорило ремесленников. В Бухаре, Самарканде и Ташкенте изготовленные большими промышленными партиями ткани успешно конкурируют с местной продукцией и в конце концов вытесняют ее. Оружейные мастерские Ферганской долины, славившиеся высоким качеством изготовляемых ружей, исчезают в начале XX века. Свертываются традиционные ремесла: художественная работа по металлу — чеканка, изготовление ламп, кувшинов, котлов, чем на протяжении веков занимались искусные хивинские, самаркандские и бухарские мастера. Вместо старинных чеканных блюд и чайников в лавках вскоре не остается ничего, кроме однообразных скобяных товаров, продающихся по всей стране — от Украины до Тихого океана. Единственным жизнеспособным промыслом остается изготовление ковров, которые ткут женщины.

Город, который арабы всего Востока прежде называли «Бухара Эш-Шериф» (Бухара Знатная), королева городов, очаг искусства и культуры, превратился в свою собственную тень. Эмир, однако, пытается — плачевными средствами и методами — поддержать уходящие формы прежней жизни. Он не разрешает строить в Бухаре вокзал. Железной дороге — проклятому символу современности — придется обойти город. По крайней мере при его правлении тысячелетний город, который пересекло столько груженных сокровищами караванов, не осквернят плевки черного дыма и урчание «арба шайтан» — «дьявольской повозки», — как прозвали паровозы муллы. И действительно, внешний вид города, если не считать превратившихся в руины ветхих зданий, изменился мало. Как и во времена Авиценны, по узким извилистым улочкам ишаки тряско везут своих худых или пузатых хозяев, одетых, согласно их возрасту и общественному положению, в традиционные халаты — из простой или шелковой ткани летом и подбитые ватой, козьими шкурами или овчиной зимой. Самые богатые передвигаются на лошадях, а их отороченные мехами роскошные одежды, как и встарь, выделяются в толпе во время молебнов в мечетях. Рынки и караван-сараи Бухары и Самарканда, где погонщики верблюдов и мулов разгружают тюки с зеленым чаем, глиняные кувшины с маслом, сахарные головы, пряности, огромные мешки с рисом и, по сезону, огромные, вкуснейшие, знаменитые на весь Восток ферганские дыни, кажется, сохраняют еще некоторый колорит прошлого. Та же толпа, те же носильщики, согнувшиеся под своим грузом и кричащие на бегу, чтобы им освободили дорогу, продавцы сладостей, халвы, медовых пирожных, шашлыка и жареной рыбы, старьевщики, торговцы коврами и овчинами, студенты и муллы, предлагающие за небольшую плату вознести молитву к богу. И та же толчея в пропитанных зловонием проулках. Как и раньше, стремятся что-либо продать или купить узбеки, таджики, каракалпаки, татары, индийцы и евреи, смешавшиеся в пестром водовороте. Как и раньше, выйдя с базара, они разделяются, чтобы попасть в свои особые кварталы, не задумываясь о существующей сегрегации, настолько древней, что она кажется им естественной, и, как это было всегда, полчаса спустя после захода солнца, в момент, когда муэдзин будет выкрикивать призыв к вечерней молитве, двенадцать городских ворот закроются и двенадцать ключей от них будут переданы на ночь начальнику стражи эмира.

Религиозная жизнь на первый взгляд протекала по-прежнему. Так же много правоверных на пятничных молитвах, в квартальных мечетях — ежедневная пятикратная молитва (намаз). Однако должность «раиса» — чиновника, назначавшегося для наблюдения за религиозным рвением подданных эмира и имевшего право наложить штраф и даже подвергнуть телесным наказаниям тех, кто нарушал религиозные правила, — была упразднена. Тем не менее судьи («казн») продолжали выносить решения согласно древнему закону шариата, а улемы (исламские ученые) по-прежнему разрешали споры, давая свое толкование права. Муллы — этот титул присваивался священнослужителям, умевшим читать, — управляли мечетями и обеспечивали контроль над святилищами и местами паломничества. Без них не обходилась ни одна из церемоний общественной жизни — будь то обрезание, свадьба или похороны. Но чего стоила эта «культура», хранителями которой они пытались себя представить? Что уцелело в ней от времен, когда в эпоху Тимура и Улугбека Самарканд и Бухара были великими центрами знаний? Вплоть до середины XIX века Бухара, несмотря на упадок, сохраняла репутацию интеллектуального центра. К 1860 году в ней еще насчитывалось около двухсот медресе (исламских школ). Другие учебные заведения функционировали в Хиве и Самарканде, но часто в этих медресе насчитывалось не более нескольких десятков учащихся. На протяжении десятилетий мусульмане из северных степей, с Кавказа, с Волги и из других регионов с благоговением обращали взоры к этим центрам исламских знаний, куда они отправлялись учиться и откуда получали учителей для своих собственных учебных заведений. Но в начале XX века под влиянием модернистских идей, появившихся в новых социальных слоях, связанных с развитием промышленности и участвующих в торговле с Россией, богатые мусульманские семьи перестали отправлять своих детей в Бухару за знаниями, которые представлялись им теперь мертвыми и бесполезными.

В самом деле, теология и законы Корана были основными предметами обучения. Студенты заучивали наизусть, штудируя их до бесконечности, стихи и суры из священных книг, написанных на классическом арабском языке, смысл которых с каждым новым поколением понимался как учителями, так и студентами все меньше и меньше. Такие «занятия», длившиеся годами, могли завершиться лишь выпуском мулл, еще более невежественных, чем их предшественники. Чему же они могли научить других? В деревнях обычно только один или два человека могли читать и писать. В удаленных же населенных пунктах грамотных и вовсе не было. В городах даже среди состоятельных людей многие не могли написать свое имя и поэтому носили перстни-печатки. Умевшие читать женщины были настолько редки, что ими восхищались, как невероятным чудом.

Ничуть не лучше было положение на территориях, прямо подчинявшихся русским властям. В 1915 году в колониях на здравоохранение и образование выделялось 2,3 процента государственного бюджета, а на нужды служб безопасности и администрации — 86,7 процента. Неудивительно, что после падения царизма число людей, умеющих читать и писать, составляло 2 процента среди узбеков, 0,7 процента у туркменов, 0,5 процента у таджиков, 0,2 — у киргизов и каракалпаков. Среди кочевников же царила практически полная безграмотность.

Создавшееся положение не могло не вызывать протеста у передовых людей того времени. Туркестанские и казахские просветители — писатели, философы, ученые — разоблачали поддерживаемый муллами русский колониализм и мракобесие. Более чувствительные к идеям прогресса, свободы и социализма, приносимым образованными русскими революционерами, чем к идеям панисламизма и пантюркизма, ставшим знаменем националистической буржуазии и некоторых «джадидов»[15], они призывали народ углублять собственную культуру, одновременно открывая для себя с помощью русского языка доступ к наукам и современным идеям. Среди просветителей были казахский этнограф, историк, публицист и путешественник Чокан Валиханов (1835–1865 гг.), живший в Бухаре таджикский писатель и философ Ахмад Дониш (1827–1897 гг.), преданный исламу и в то же время выступавший за реформы, а также за обучение русскому языку и литературе узбекский поэт, мыслитель, публицист Закирджан Фуркат (1858–1909 гг.), высмеивавший в своих сатирических стихах представителей знати, и, конечно, казахский поэт и философ Абай Кунанбаев (1845–1904 гг.), прославленный певец свободы и прогресса.

Но, столь близко от неминуемой бури, кто во дворцах обращал внимание на эти голоса, если не с целью заставить их замолчать? Кого заботило, что страна разрушается изнутри — от собственной нищеты, голода и невежества?

Созерцая красоту куполов, покрытых голубой и золотой майоликой, которые возвышаются над медресе и мечетями в сверкающем небе Бухары и Самарканда, русские аристократы, эмир, ханы и баи нимало не сомневались, что той жизни, которой они наслаждаются, счастливым образом обеспечена вечность.

Тем более жестоким будет пробуждение.

ЧАСТЬ II. БУРЯ НАД ТУРКЕСТАНОМ

Восстания в «тюрьме народов»

На восточных окраинах империи, как и в ее европейском центре, небо уже давно рассекали молнии, пока в 1917 году не грянула буря.

И действительно, в русских колониях, а также в Хивинском ханстве и Бухарском эмирате на протяжении десятилетий, предшествовавших революции, царило лишь относительное спокойствие. Междоусобные распри между феодалами, бросаемые эмиром или ханом призывы к газавату[16], выступления, потопляемые в крови царскими войсками, как, например, в Андижане в 1898 году, демонстрации, проходящие под антиколониальными и социальными лозунгами, например «холерные бунты» в Ташкенте в 1892 году, драматически сменяют друг друга. И хотя не происходит каких-либо широких и способных изменить существующий порядок крестьянских или городских восстаний, в Средней Азии совсем не так спокойно, как уверяют в Санкт-Петербурге. Как и в колониальном Алжире, где десятки тысяч крестьян были согнаны со своих земель, проникновение царского капитализма довело до нищеты множество дехкан. Некоторые из них, спасаясь от голода и безысходности, уходили в горы, чтобы вести там полную опасностей жизнь «благородных разбойников». Они нападали на богачей, на чиновников царя или эмира, на фермы богатых казаков-колонистов. В трех областях — Ферганской, Самаркандской и Сырдарьинской, — где колониальная эксплуатация была наиболее тяжелой, подобные налеты беспрерывно продолжались все последние годы XIX столетия.

В городах местный пролетариат был еще немногочислен и не отличался высоким уровнем политического сознания. Однако революция 1905–1907 годов стала для него прекрасной политической школой. Впервые многие из рабочих местного происхождения принимали участие наряду с русскими трудящимися, занятыми на частных предприятиях и в железнодорожных цехах, в демонстрациях и шествиях, организованных в Ташкенте, в Верном (Алма-Ата) и других городах. Впервые местные жители участвовали в забастовках на стороне русских, украинских, белорусских и польских иммигрантов.

Несмотря на свою ограниченность, эти совместные битвы имели важное политическое значение. Они предвосхитили — вопреки жившим еще долгое время национальным предрассудкам и «великорусский» дух, который коммунисты будут разоблачать и против которого будут непрестанно бороться, — исторический союз русских и местных революционеров в борьбе против царского угнетения и местных феодалов-эксплуататоров. Принимая участие в совместных действиях, выдвигая экономические и политические требования, русские и нерусские постепенно проникаются сознанием, что у них — какими бы ни были их национальность, религия и язык — общие интересы и надежды. Этот важный фактор политического созревания чаще всего игнорируется советологами либо, когда они все же к нему обращаются, преподносится ими как «пропагандистский аргумент». Ведь их главная забота — показать, что между русскими и нерусскими была, остается и всегда будет существовать непреодолимая враждебность.

В то время как революция 1905 года потрясает Россию, власти в Петербурге настроены оптимистически. При дворе полагают, что русские, устроившиеся в периферийных районах, восставать не станут, так как вспомнят, что они — прежде всего русские. Перед лицом «туземной угрозы» патриотизм должен побудить их остаться верными «своему» правительству и «своей» нации.

Считать так — значило недооценивать политическое сознание рабочих, на которых революционная пропаганда уже оказала свое глубокое влияние. Пятьсот сорок тысяч русских на окраинах империи (по данным 1917 года) отнюдь не представляли собой какого-либо недифференцированного блока, состоящего исключительно из колониальных эксплуататоров. Да, среди них были и казаки, управлявшие на манер царьков своими огромными владениями, и богатые промышленники и торговцы, но большинство иммигрировавших сюда рабочих и крестьян занимались таким же тяжелым трудом, как и у себя на родине. Например, в старых деревнях на давно колонизованных территориях Семиречья из 12 тысяч семей крестьян-иммигрантов, составлявших примерно 80 тысяч человек, пятая часть совсем не имела земли. У половины из этих семей не было и одного арпана, то есть они владели менее чем пятью гектарами. Наконец, две трети из них должны были, чтобы прокормиться, дополнять отходным промыслом те скудные доходы, которые обеспечивало им занятие земледелием. Действительность искажается особенно сильно тогда, когда, нуждаясь в «аргументации», некоторые западные авторы представляют дело так, будто все жившие в Средней Азии русские извлекали из колонизации выгоду и поэтому были ее естественными защитниками. Но если все они были привилегированными, как же тогда объяснить ожесточенность их забастовочной борьбы, а позже непримиримость их революционных битв? Ведь царские войска подавляют не только выступления дехкан и кочевников: узбеков, туркменов, киргизов, таджиков или казахов, — они вынуждены иногда противостоять восставшим русским крестьянам.

Таким образом, хотя по своей сути колониальные угнетение и эксплуатация повсюду преследуют те же цели, они в то же время не имеют абсолютно идентичных черт под любыми флагами и на всех широтах. Во времена Британской империи в Индии находятся 90 тысяч англичан. Все подданные Ее Величества, будь то дельцы, чиновники или офицеры, живут на обширные доходы и окружены получающими нищенскую плату «боями». Это сплошь джентльмены, которые играют в поло и ходят охотиться на тигров, среди них нет ни одного крестьянина, ни одного рабочего, ни тем более чернорабочего… Такого рода занятия, считают они, которые хороши для «туземца», недостойны белого человека, рожденного для более благородного времяпрепровождения!

Весьма отлично от этого положение русских в Средней Азии. Его можно сравнить с положением европейцев, переехавших в колониальную эпоху на жительство в Алжир. Хотя они и жили лучше, чем «туземцы», но далеко не все были богатеями, заставляющими «потеть бурнусы». В Алжире ошибка и драма этих людей будет состоять именно в том, что они забудут об этой основной черте их жизни и поверят в час выбора, что их интересы совпадают с интересами колониальных сеньоров.

Российская социал-демократическая рабочая партия (переименованная в 1918 году по инициативе Ленина в Российскую Коммунистическую партию большевиков), в которой начиная со II съезда тон задают большевики, представлена в Средней Азии с начала века. Именно с этого момента здесь начинается интенсивное развитие марксистской пропаганды.

Партийные активисты — главным образом русские — поначалу еще немногочисленны (их около тысячи пятисот на всей территории, занимаемой ныне Казахстаном), но очень активны и целеустремленны. Только такими и можно быть, если сознательно подвергать себя риску постоянных и жестоких репрессий со стороны властей.

Кроме этого, им постоянно приходилось преодолевать недоверие, проявляемое как соотечественниками, так и местными жителями. Виной тому, с одной стороны, порожденный колониальной системой комплекс «великорусского» превосходства, а с другой — вековое недоверие угнетенных. Чтобы растопить этот лед, партия вела кропотливую разъяснительную работу, защищая требования эксплуатируемых и разоблачая царскую политику разделения и национального угнетения. В программе она провозгласила своей целью достижение полного равенства всех граждан, независимо от расы, веры и пола, и предоставление всем народам империи права на самоопределение, на использование в образовании и в других сферах общественной жизни своего собственного языка.

Национальный вопрос, следовательно, отнюдь не «игнорировался» действовавшими в то время в Средней Азии русскими революционерами, как это пытаются представить некоторые авторы сейчас на Западе. Он ставился и обсуждался в газетах и бюллетенях, издававшихся большевиками как в России, так и в Туркестане еще в 1905–1907 годах.

Разоблачая репрессивную и русификаторскую политику царизма, большевики в то же время полемизируют с представителями высших слоев «туземного» общества, критикуя их националистическую и реформистскую политику. Выдвигая тезис мусульманского «бесклассового» общества, разъясняли большевики, местные богачи затушевывают соучастие местных эксплуататоров в делах царских властей и замалчивают естественную солидарность, которая должна объединять всех эксплуатируемых, к какой бы национальности они ни принадлежали.

Таким образом, со времен первой русской революции все основополагающие вопросы были уже поставлены. Царизму противостояло два течения — с одной стороны, Ленин и его партия, которые считают, что не может быть никакой независимости и действительного прогресса без социальной революции, совершенной трудящимися независимо от их этнической принадлежности, и с другой — те, кто отказывался идти дорогой радикального социального переворота, отрицал существование взаимоисключающих интересов внутри «туземного» общества и группировался под лозунгом буржуазного национализма, панисламизма и пантюркизма. Однако выбор того или иного лагеря был нелегок даже для тех, кто осознал необходимость борьбы. Патриархальность общества, во многом сохранявшего феодальные черты, являлась сдерживающим фактором для движения масс, как в русских колониях, так и на формально независимых территориях, находившихся под прямой властью баев, а также под духовным влиянием мулл, яростно сопротивлявшихся любой новой идее. Даже у местных рабочих, испытавших на себе современную капиталистическую эксплуатацию, сознание общности интересов всех трудящихся, русских и нерусских, проявлялось отнюдь не сразу. Основной характеристикой человека в местной среде была его принадлежность, будь он беден или богат, к одной и той же общине, в которой на основе общих традиций, нравов, религии было выковано единство, отвергавшее «чужих», которых рассматривали прежде всего как выходцев из нации угнетателей.

Не менее сложным было и положение русских трудящихся. Хотя они и не пользовались никакими экономическими привилегиями в сравнении с теми, кто жил в России (в Туркестане железнодорожник получал такую же заработную плату, как и в Москве), и положение их нельзя было сравнивать даже с положением низших царских чиновников, они жили в колониальном обществе, которое зиждется на презрении к «туземцам» и на постулате превосходства европейцев. «Туземцы» и русские были разделены не только различиями в области культуры, языка и нравов, но также чисто территориально. Русские, жившие в той части населенного пункта, которая звалась «новым городом», почти не имели контактов с представителями местного населения, ютившегося в жалких кварталах старого города. Не составляла исключения и сельская местность: «туземцы» и русские жили в разных деревнях. Это положение могло лишь способствовать, с одной стороны, великодержавному мышлению, а с другой — выпячиванию местных особенностей. Именно против этих двух течений, уходящих корнями в капиталистическое и колониальное общество, большевики повели полную трудностей, а иногда и трагических ошибок борьбу, которая будет еще долго продолжаться и после революции.

С июня 1907 года, вслед за подавленной революцией, начался период жестокой реакции, который помог колонизованным ответить на простой и в то же время главнейший вопрос: кто их друзья, а кто враги? По всей империи на революционеров и демократов обрушиваются репрессии. С 1907 по 1909 год, даже по официальным цифрам, без сомнения заниженным, 26 тысяч человек было осуждено по политическим мотивам, а свыше 5 тысяч приговорено к смерти.

В Туркестане и в Степном генерал-губернаторстве царские чиновники вместе с правящими кругами Хивинского ханства и Бухарского эмирата объединили усилия, чтобы при поддержке баев сбить революционную волну. Они сообща участвуют в репрессиях. Самые жестокие из них направлены против большевиков. В Ташкенте, Пишпеке, Ашхабаде, Петропавловске, Семипалатинске и других городах революционные кружки были распущены, а газеты закрыты. Любая марксистская или прогрессивная литература запрещена. Из пятисот активистов Российской социал-демократической рабочей партии, работавших в Туркестане, только ста удалось спастись, укрывшись в подполье. Те немногочисленные хилые «свободы», которые царь предоставил своим «туземным» подданным под натиском революции, жестоко подавлены. Новая система, установленная Думой, не давала местным жителям никаких избирательных прав. Власти арестовывают, заключают в тюрьму и отправляют в ссылку революционных рабочих и зачинщиков среди крестьян. Карательные экспедиции обрушились на бунтовавшие деревни. Наряду с этим ужесточается политика насильственной русификации.

Первая мировая война, которую Ленин разоблачает как войну империалистическую и грабительскую и которую он призывает превратить в войну гражданскую, направленную против самодержавия и царского угнетения, даст новый импульс революционному движению. Эксплуатация и грабеж, организованные колониальной администрацией, после вступления России в войну только усиливаются. Бедные и безземельные крестьяне, пастухи-кочевники, ремесленники и рабочие облагаются новыми налогами. Привозимого из России хлеба становится все меньше, а цена на него все возрастает. Положение усугубляется неурожаем и, следовательно, голодом.

Одно из решений царя стало как бы запалом к пороховой бочке. 25 июня 1916 года вышел указ о мобилизации всех подданных империи мужского пола на обязательную военную службу. Туркестан должен был поставить 250 тысяч рекрутов, которых предполагалось использовать в тыловых частях европейских фронтов. Возмущение народа достигло предела из-за дискриминации, царившей при наборе в войска. Бедные не имели никакой возможности избежать насильственного рекрутирования, а богатые — сыновья баев или крупных торговцев — ухитрялись избежать службы в армии, подмазав царских чиновников или найдя себе за деньги замену. Первые искры восстания вспыхнули в Ходженте и Ташкенте. Оттуда пожар распространился в другие населенные пункты и в сельскую местность. Толпы нищих крестьян, к которым присоединились бедные ремесленники, носильщики, поденщики, безработные, а также промышленные рабочие, вооруженные иногда просто палками, бросались на штурм официальных зданий. Они захватывали списки призывников, рвали их и сжигали. А иногда в отчаянии доходили до убийства русских или «туземных» чиновников, которые пытались им сопротивляться.

Восстание, которое потрясло Фергану, а также Сырдарьинскую и Самаркандскую области, вскоре распространилось на огромной территории. Оно вовлекло в себя степных кочевников и даже этнические группы, жившие на юге Сибири. В целом в нем участвовало более 10 миллионов человек различных национальностей. Огромный размах восстание получило в Казахстане. Его вождями там стали национальные герои казахского народа А. Иманов и А. Джангильдин.

Восстание 1916 года отличалось прежде всего своей антиколониальной направленностью. Но, будучи стихийным и несмотря на отсутствие единого руководства и единой программы, оно тем не менее носило ярко выраженный социальный характер. В большинстве случаев восставшие проводили различие между своими врагами — царскими чиновниками и русскими трудящимися, к которым они не питали ненависти. В то же время восставшие не щадили тех своих соотечественников, кто извлекал пользу из колониальной эксплуатации.

Разумеется, эти факты нельзя считать безусловным свидетельством широкого проявления интернационалистского сознания. Однако они опровергают заключение некоторых (западных. — Ред.) историков, считающих, что межрасовые ненависть и, предрассудки как бы вписаны в «человеческую натуру», согласно некоему неписаному закону. Опыт революции выявит всю ложность этих пессимистических тезисов.

Среди русских поселенцев события развивались тоже бурно. Русские рабочие и бедные крестьяне не только не осуждают поднявшихся против самодержавия «инородцев», а иногда и действуют с ними заодно. Солдаты и офицеры — из большевиков или сочувствующих им — отказываются участвовать в репрессиях. В Коканде под воздействием активиста партии В. Н. Филькенштейна целый батальон отказывается выступить против восставших.

После поражения восстания царские власти смогли наконец ввести в действие декрет о принудительном призыве в армию. Тем самым десятки тысяч узбеков, таджиков, казахов, киргизов и туркменов окажутся вовлеченными в революционную бурю, первые признаки которой появляются в воюющей России.

По приказу царских властей в прифронтовые районы насильно сгоняют десятки тысяч крестьян и степных пастухов Туркестана, где они работают в промышленных центрах либо на укладке железнодорожных путей и таким образом проходят политическую школу бок о бок с русскими революционерами. В контакте с трудящимися других национальностей, с солдатами, которые с каждым днем все больше ненавидят войну и царизм, они начинают понимать истинные причины нищеты и угнетенности своего народа. В них растет также понимание того, каким образом они смогут бороться за свое освобождение.

Казахский романист Абдижамил Нурпеисов в одной из своих книг с большим талантом и страстью описывает путь одного из этих «защитников поневоле» русской империи. Его герой Еламан влачит жалкое существование бедного кочевника, безропотно покоряющегося своей судьбе. Но вот в 1916 году он вырван из своей степи и отправлен на фронт вместе с трудовым батальоном. Впервые в жизни он сталкивается с русскими рабочими, испытывает на себе расизм наиболее отсталых из них, но также открывает благодаря революционному солдату, что такое братство простых людей. Этот опыт убеждает его в том, что, только идя в ногу с русским народом, казахи смогут выйти из той ночи, в которую они были погружены на протяжении целых веков.

Возвратившись домой, Еламан, как и десятки тысяч его соотечественников, также использовавшихся на принудительных работах, донесет революционные лозунги вплоть до самых отдаленных степных деревень и стоянок.

Победоносная красная звезда в Туркестане

12 марта (27 февраля по старому стилю) в Петрограде побеждает революция. Два дня спустя новость доходит до Туркестана, но генерал-губернатор Куропаткин задерживает ее распространение в надежде, что ситуация изменится в пользу царя. Тщетно — на территории всей страны бушует ураган…

16 марта все газеты Туркестана напечатали телеграммы из столицы. Железнодорожники проводят в депо стихийные митинги. На лозунгах — требование создать советы трудящихся во всех городах и селах. Советы быстро организуются революционными рабочими в Ташкенте, Ашхабаде, Чарджоу и в других местах. Важно отметить, что русские не были самой заинтересованной стороной в происходящих событиях. Самые бедные, самые эксплуатируемые — это, конечно, «инородцы», и они с огромным вниманием следили за надвигающимися переменами. Ораторы-большевики открывают перед ними перспективы новой и свободной жизни. Они предлагают крестьянам захватить земли, отнятые у них богатыми русскими колонистами и баями. Наконец-то обретает форму та смутная надежда, в которую никто не осмеливался верить.

18 марта Самарканд гигантской и радостной демонстрацией отметил падение царизма. Русские, узбеки, таджики, евреи, представители всех национальностей, живущих в городе, проходят бок о бок с солдатами гарнизона, разучивая новую для большинства песню — «Интернационал». То же самое происходило в Пишпеке и Оше. В Ходженте прибывшие из разных мест рабочие и крестьяне собираются около гарнизонной казармы и братаются с солдатами, готовыми идти с ними на митинг в «туземный» город. Повсюду встречают аплодисментами ораторов, провозглашающих лозунги большевиков.

Бухарский эмират также не смог избежать горячки, которая охватила все составные части бывшей царской империи. Здесь активные действия развернули железнодорожники. 21 марта в «новой» Бухаре состоялся митинг, собравший шесть тысяч человек. Несколько дней спустя революционеры разоружают полицейских эмира, берут приступом тюрьму и освобождают из нее политических заключенных. Среди освобожденных заметен человек, который с трудом держится на ногах. Он все еще страдает от последствий семидесяти пяти палочных ударов, нанесенных ему палачами эмира Алим-хана в наказание за его дурные мысли. Его зовут Садриддин Айни, впоследствии он станет известен как основатель советской таджикской литературы. Выход из застенков эмира и встреча с революцией вдохновят его на строфы поэмы «Марш свободы», которую затем переложат на музыку по мотивам «Марсельезы», бравурные акценты которой уже раньше были слышны во время забастовок, демонстраций и кровавых стычек с казаками. Позднее «Марсельеза» не раз будет звучать, уже со словами Айни, в Бухаре, поднявшейся, чтобы прогнать с трона эмира.

Февральская революция 1917 года, несмотря на громадные надежды, которые она вызвала, ничего не решила: война продолжалась, крестьяне все так же ждали заветной земли, а угнетенные народы — свободы. Тем не менее с падением царского режима появилось больше политических свобод. Большевики могли теперь обращаться к народным массам, организовывать их для будущих революционных битв. Одновременно в регионах бывшей «периферии» царской империи — от Украины до Кавказа и Средней Азии — местная буржуазия получает право создавать собственные национальные партии.

В апреле 1917 года Временное правительство опубликовало декрет об образовании в Ташкенте Туркестанского комитета, к которому перешла вся власть в Туркестане. Его главой становится Н. Щепкин, член партии кадетов. В мае, после образования в Петрограде коалиционного кабинета, в составе этого комитета происходят некоторые изменения: в него входят меньшевики и эсеры, что, однако, никак не меняет проводимой им политики. В Петрограде, Ташкенте, да и во всех других городах империи, где сотни тысяч рабочих, крестьян и солдат, захваченных революционной волной, приняли участие в свержении царизма, от правительства ждали конкретных действий, а не пустых трескучих фраз, которые расточали оказавшиеся у власти буржуазные политики.

В Туркестане это разочарование народных масс, пожалуй, еще более ощутимо, чем в других местах, потому что здесь не были проведены в жизнь некоторые меры, улучшающие положение рабочих. В то время как в России рабочие уже добились восьмичасового рабочего дня, в Туркестане в 1917 году им приходится работать по двенадцать часов в день. Колониальная система не сломана, несмотря на обещания и заявления о «равенстве всех народов империи», Временное правительство придерживалось, в сущности, прежней политики угнетения, дискриминации и эксплуатации. В «Декларации прав», адресованной «туземным народам», оно не пошло дальше признания «права личности» и «равенства всех подданных бывшей империи». Чисто формальная декларация, мало к чему обязывающая, поскольку она не говорит о равенстве и правах народов. Отметим между делом, что сорок лет спустя французское правительство словами Ги Молле[17] представит алжирцам, поднявшимся на борьбу за право на существование в качестве самостоятельной нации, аргументы такого же рода. Оно предложит им «равенство в правах с французами», но откажется признать законность их стремлений к независимости.

Февральская революция 1917 года ускоряет объединение представителей местной буржуазии. Владельцы земельных угодий, разбогатевшие торговцы, предприниматели и промышленники являются одновременно противниками и союзниками русского капитализма: противниками потому, что им оскорбительно присутствие колонизаторов, мешающее им быть у себя по-настоящему хозяевами и являющееся препятствием для их политических и экономических амбиций как в Средней Азии, так и в других областях империи. А союзниками потому, что им необходимо выступать единым фронтом против народного движения, которое направлено не только против царского гнета, но и против той социальной системы, которой они обязаны своим положением. В дальнейшем они, не колеблясь, станут на сторону царских офицеров и чиновников, землевладельцев-казаков и других извлекающих выгоду из колонизации слоев. Ведь выбора нет: перед лицом социалистической революции национальная буржуазия рассматривает штыки русской армии как свою наилучшую защиту.

В Средней Азии, как и в других районах бывшей империи, различные нации обретались в запутанном конгломерате племен и национальных общин, которые в зависимости от обстоятельств объединялись, разваливались или противостояли друг другу. Принадлежность к исламу и к тюркской семье народов представлялись единственно важными элементами объединения, и именно на них опирались идеология и лозунги национальной буржуазии: панисламизм или пантюркизм, а может, и оба вместе. Как часто случается в истории, бунт против иностранного гнета и стремление сохранить свое национальное лицо обряжались в религиозные покровы. Прославляя ислам, местные буржуа стараются собрать вокруг себя независимо от принадлежности к разным социальным слоям всех узбеков, туркменов, казахов, татар, представителей других «мусульманских» народов.

В мае 1917 года в Москве открылся Мусульманский съезд, собравший несколько сот участников, приехавших из «мусульманских областей» империи — с берегов Волги, из Крыма, с Кавказа, из Степного и Туркестанского генерал-губернаторств и других мест. Принятые на нем решения отражают заблуждения и противоречия различных представленных течений. Так, одна из принятых резолюций требует предоставления «национальной территориальной автономии» в «демократической республике, организованной на федеративной основе». Однако спустя несколько месяцев на II Мусульманском съезде вопрос стоит лишь о «национальной культурной автономии». Этот лозунг (аналогичный выдвигавшемуся еврейским Бундом) представлял собой значительный шаг назад по сравнению с выдвинутым ранее требованием территориальной автономии.

Самыми влиятельными буржуазными националистическими организациями в Средней Азии были «Шура-и-Ислам» («Совет исламистов») и «Шура-и-Улема» («Совет улемов» — исламских теологов). Первая имела целью образование автономного Туркестана в составе новой России — буржуазной и либеральной, способной гарантировать частную собственность на землю и средства производства. Находясь под влиянием движения «джадидов», «Шура-и-Ислам» предлагала также провести реформы мусульманского общества, в частности системы образования. Организация «Шура-и-Улема» объединяла в своих рядах ультраконсерваторов и решительно выступала против любых нововведений. Ответы на все вопросы, утверждали ее сторонники, как в отношении отдельной личности, так и всего общества — идет ли речь о собственности, о морали или о теологии — уже даны в священных текстах Корана и «шариата» (традиционные юридические тексты и толкования). От имени ислама улемы противостояли любому плану какой-либо аграрной реформы и требовали распустить крестьянские комитеты, которые возникли почти повсеместно и в которых раздавались требования о необходимости перераспределения земель и воды. Но «Шура-и-Ислам» и «Шура-и-Улема» всегда выступали единым фронтом, если требовалось осудить концепцию разделения общества на классы, эту «дьявольскую доктрину». «Священная религия ислама, — говорилось, например, в одной из резолюций андижанской группы организации «Шура-и-Ислам», — не делит нас на касты и классы, поэтому для классовой борьбы среди нас нет места».

В Казахстане другая группа, «Алаш-орда» (Алаш — мифический предок казахов), созданная в июле 1917 года, стояла на сходных позициях, делая акцент на автономию и объединение всех киргизов. То есть на самом-то деле казахов, потому что вплоть до Октябрьской революции русские власти ошибочно называют «киргизами» обитателей Казахстана. На учредительном съезде «Алаш-орда» ясно выразила стремление традиционных вождей и рождающейся буржуазии преградить дорогу революционному подъему: участники съезда были против любых перемен в старой аграрной системе, которая обеспечивала богатым владение лучшими обрабатываемыми землями и пастбищами. Они выступали также за сохранение в его старых формах религиозного и юридического аппарата, контролируемого муллами.

В дальнейшем большинство руководителей партий «Шура-и-Ислам», «Шуры-и-Улема» и «Алаш-орды» станут в ряды тех, кто — будь то русские или нерусские — во имя защиты своих привилегий будут противостоять революции. Они станут сначала союзниками Временного правительства, а затем белогвардейцев и всех сил иностранной контрреволюционной интервенции: англичан, немцев, французов, японцев, американцев и других… И стремление представить эти группы — как это делают различные антисоветские авторы, в том числе Александр Беннигсен и Шанталь Лемерсье-Кель-кеже, — как единственные «истинно национальные движения», противостоящие большевикам, желающим навязать народам Средней Азии противную их устремлениям волю, является грубейшей фальсификацией.

Сразу после Февральской революции дехкане, батраки, рабочие и чернорабочие стали интересоваться, что все это означает для них? Что выиграли они? Узбекский автор Айбек в автобиографической книге живо передает состояние их духа. «Баи, владельцы земли, купцы неистовствуют больше прежнего, — пишет он. — Роскошные пиршества, разгул принимают невиданный размах. Улемы получают огромные доходы от вакуфов. А народ по-прежнему разут, раздет. Бедняки, неимущие нуждаются в куске хлеба»[18]. Как считал Еламан, казахский герой писателя Абдижамила Нурнеисова, революция действительно состоялась, но не пошла до конца. По его словам, так же яростно, но беспорядочно волнуется море перед тем, как поднимается настоящий шторм…

Тот «настоящий шторм», которого он ожидает, придет в Октябре.

Седьмого ноября 1917 года (25 октября по старому стилю) в 10 часов утра Военно-революционный комитет Петроградского Совета, штаб вооруженного восстания, публикует воззвание «К гражданам России!», написанное Лениным, который нелегально приехал в столицу. В воззвании говорится о роспуске Временного правительства.

Вечером того же дня открывается Второй Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Из 649 делегатов съезда 390 являются членами большевистской партии.

На съезде присутствуют делегаты Ташкентского, Самаркандского, Закаспийского, Петропавловского, Уральского Советов, а также Советов других восточных областей. В атмосфере чрезвычайного энтузиазма съезд провозглашает, что власть полностью переходит в руки Советов. Той же ночью (в 2 часа ночи с 7 на 8 ноября) Зимний дворец был взят штурмом, а Временное правительство арестовано. Его главе, Александру Керенскому, удается бежать.

Знамя Ташкентской группы РСДРП, 1905 г.

Провозглашение Туркестанской Советской Автономной Республики, вошедшей в состав РСФСР, г. Ташкент, апрель 1918 г.

Манифестация после свержения эмира в Бухаре

Туркмения. Пахота «омачем» (деревянной сохой). 1920-е годы.

Печь для обжига кирпича — одно из первых «промышленных предприятий» в Душанбе. Начало 1920-х годов

Суд над басмачами в Бухаре. Середина 1920-х годов

Плакат, посвященный вхождению Узбекской ССР и Туркменской ССР в состав СССР

Делегаты из Средней Азии на I съезде Советов СССР в 1922 году

Председатель ВЦИК М. И. Калинин выступает на митинге перед жителями Бухары

Узбекистан. Середина 1920-х годов. Земельная реформа в Ферганской области. Передача крестьянину-бедняку акта о наделении его землей и скотом

Первый трактор в таджикском кишлаке, 1930 г.

Первый поезд на Турксибе, 1930 г.

Узбекистан. «Лампочка Ильича» в домах узбеков, 1929 г.

В одной из школ по ликвидации безграмотности, Таджикистан, 1926 г.

Открытие завода сельскохозяйственных машин в Ташкенте, 1930 г.

Строительство Большого Ферганского канала, 1939 г.

На одной из улиц Алма-Аты, 1930 г.

Уличная сценка в Ташкенте, 1933 г.

Урок грамоты в женском клубе Ташкента, 1935 г.

Алма-Ата — столица Казахской ССР

Байконур. Космический корабль направляется к месту старта

Экибастузский топливно-энергетический комплекс (ЭТЭК) в Казахстане. Добыча угля в крупнейшем в СССР угольном разрезе «Богатырь»

Алма-Ата. Новый Дворец пионеров и школьников. В его 220 комнатах и залах работают 500 кружков и спортивных секций, где занимаются 8 тысяч детей

ЭТЭК в Казахстане. Эта гигантская тепловая электростанция работает на дешевом местном угле

Высокогорный каток Медео в Алма-Ате называют «фабрикой рекордов»

В алма-атинском аэропорту

Один из многочисленных в Казахстане народных самодеятельных ансамблей выступает на отгонном пастбище — «джайляу»

Известная казахская эстрадная певица, победительница советских и международных конкурсов Роза Рымбаева

1954 г. Так начиналось освоение целинных земель

Один из целинных совхозов сегодня

Овцеводство остается одной из ведущих отраслей сельского хозяйства Казахстана

Целиноград. Монумент в честь покорителей целины

Из искусственного Чардаринского водохранилища на юге Казахстана берет начало одна из крупнейших инженерных оросительных систем

Город Шевченко, расположенный на берегу Каспийского моря (на полуострове Мангышлак), живет почти исключительно за счет воды, получаемой на ядерном опреснителе

Ташкент с высоты птичьего полета

Реставрационные работы в соборной мечети Биби-Ханым в Самарканде

Хива. Общий вид древнего города Ичан-Кала

Ташкент. Памятник великому ученому-энциклопедисту Востока аль-Хорезми

Навои — город, выросший посреди пустыни

Известный узбекский керамист Махким Албакулов и его внук Мухамадали

В парке имени Ленинского комсомола в Ташкенте

У Эргаша Хасанова и его жены Насирыхон 16 детей, 81 внук и 3 правнука. На семейные торжества одних только родственников собирается более ста человек

В сборочном цехе Ташкентского авиационного завода

Хлопок — одно из главных богатств Узбекистана

У монумента «Мужество» в Ташкенте, установленного на месте эпицентра землетрясения 1966 года. В центре — автор книги

В горах Киргизии

Столица Туркменской ССР Ашхабад. Государственная республиканская библиотека имени К. Маркса

Писатель Чингиз Айтматов

Монумент в честь героя киргизского народного эпоса Манаса в городе Фрунзе

Учащиеся Фрунзенского профессионально-технического училища № 17

Киргизская национальная борьба верхом на лошади

Каракумский канал имени В. И. Ленина

Пустыня Каракумы занимает более чем три четверти территории Туркмении

В Туркмении активно ведется работа по использованию солнечной энергии. На снимке изображена панель компактной солнечной электростанции

Строительство Сары-Язынского водохранилища на реке Мургаб

Столица Азербайджанской ССР Баку. На этой площади проходят праздничные демонстрации трудящихся

Баку. Одна из улиц исторического центра

Душанбе. Весна — пора свадеб

Сафаргул Хадьерова работает швеей на предприятии художественных промыслов в Душанбе — столице Таджикистана

В вычислительном центре Министерства сельского хозяйства Таджикской ССР

Ходжа-Оби-Гарм (Горячие источники) — один из крупнейших лечебно-оздоровительных курортов Таджикистана

Нурекская ГЭС на реке Вахш

Гиссарская обсерватория в Таджикистане

Таджикский композитор Толиб Шахиди

По предложению Ленина съезд немедленно принимает два декрета, которые для народов России и для всего мира станут символом открывающейся новой эры. Первый из них — это Декрет о мире. Он призывает все воюющие страны немедленно вступить в переговоры для заключения мира на удовлетворяющих всех условиях, «без аннексий и контрибуций». Декрет о земле лишает собственности землевладельцев — аристократов и буржуазию. Их земли, а также земли церкви, сельскохозяйственный инвентарь и постройки безвозмездно передаются в пользование крестьян, а вся земля переходит в собственность государства и объявляется всенародным достоянием. По Декрету о земле крестьяне России получили 150 миллионов десятин земли. Они были, кроме того, освобождены от уплаты 700 миллионов рублей золотом ежегодно за аренду земли. Был ликвидирован их долг за землю, достигший к этому времени 3 миллиардов рублей.

Неделю спустя, 15 ноября, Совет Народных Комиссаров опубликовал «Декларацию прав народов России». Ее текст провозглашает: первое — равенство и суверенность всех народов бывшей царской империи; второе — их право на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельных государств; третье — ликвидацию всех привилегий и всех ограничений религиозного или национального характера; четвертое — признание права на свободное развитие для всех национальных меньшинств и этнических групп.

Третьего декабря Ленин, председатель Совета Народных Комиссаров, и Сталин, народный комиссар по делам национальностей, подписывают обращение «Ко всем трудящимся-мусульманам России и Востока». Объявляя этим притесненным народам, что политике национального, культурного и религиозного угнетения, от которой они страдали, пришел конец, обращение призывает их устанавливать повсюду и защищать новую революционную власть: «Мусульмане России, татары Поволжья и Крыма, киргизы и сарты Сибири и Туркестана, турки и татары Закавказья, чеченцы и горцы Кавказа, все те, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России! Отныне ваши верования и обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это. Знайте, что ваши права, как и права всех народов России, охраняются всей мощью революции и ее органов, Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов… Товарищи! Братья! Твердо и решительно идем мы к честному и демократическому миру. На наших знаменах несем мы освобождение угнетенным народам мира».

Некоторые специалисты (на Западе. — Ред.) не желают сегодня видеть в этом воззвании, чьи пламенные слова напоминают якобинские обращения, ничего, кроме пропагандистского, тактического маневра Ленина и большевиков, совершенного для того, чтобы привязать к революции народы Востока: новая власть якобы поманила их независимостью, а в действительности хотела удержать их в новых формах старой зависимости. Все это представляет собой вульгарно «политизированные» объяснения важнейших исторических фактов, совершенно не выдерживающие объективного анализа.

В заявлениях и действиях руководителей большевистской партии и в помине не было такого рода «тактики». Напротив, они блестяще соответствуют всем теоретическим позициям большевиков по «национальному вопросу».

В начале 1916 года Ленин в своих тезисах «Социалистическая революция и право наций на самоопределение» недвусмысленно определяет основы, на которых зиждется политика большевиков в этой области:

«Пролетариат угнетающих наций не может ограничиться общими, шаблонными, повторяемыми любым пацифистским буржуа фразами против аннексий и за равноправие наций вообще. Пролетариат не может обходить молчанием особенно «неприятного» для империалистической буржуазии вопроса о границах государства, покоящегося на национальном гнете. Пролетариат не может не бороться против насильственного удержания угнетенных наций в границах данного государства, а это и значит бороться за право самоопределения. Пролетариат должен требовать свободы и политического отделения колоний и наций, угнетаемых «его» нацией. В противном случае интернационализм пролетариата останется пустым и словесным; ни доверие, ни классовая солидарность между рабочими угнетенной и угнетающей наций невозможны…»[19]

Ленин подчеркивает необходимость для революционеров подтвердить без какого-либо ограничения право угнетенных народов на самоопределение вплоть до свободного отделения, но также предупреждает их о «всяческих проделках, изменах и мошенничествах буржуазии. Ибо буржуазия угнетенных наций постоянно превращает лозунги национального освобождения в обман рабочих: во внутренней политике она использует эти лозунги для реакционных соглашений с буржуазией господствующих наций…; во внешней политике она старается заключать сделки с одной из соперничающих империалистических держав ради осуществления своих грабительских целей…»[20]

Признание права всех народов на самоопределение и на свободное отделение, однако, не означает, что это должно стать принципиальной обязанностью: для марксистов главным вопросом, отмечает Ленин, являются интересы трудящихся, их борьбы за социализм, и именно исходя из этих факторов должна рассматриваться проблема нужности или ненужности отделения. «Разумеется, — пишет Ленин в другой своей работе, — право на самоопределение — одно дело, а целесообразность самоопределения, отделения той или иной нации в том или ином случае — другое дело»[21]. Вот почему, бичуя «империалистическое» мышление, которое влияет даже на сознание трудящихся «угнетающей нации», Ленин призывает революционеров угнетенных стран «бороться против мелконациональной узости, замкнутости, обособленности, за учет целого и всеобщего, за подчинение интересов частного интересам общего». «Люди, не вдумавшиеся в вопрос, — добавляет он, — находят «противоречивым», чтобы социал-демократы угнетающих наций настаивали на «свободе отделения», а социал-демократы угнетенных наций на «свободе соединения». Но небольшое размышление показывает, что иного пути к интернационализму и слиянию наций, иного пути к этой цели от данного положения нет и быть не может»[22].

Эти тезисы находятся в полном противоречии с теми, которые защищают руководители II Интернационала. Последние в отличие от большевиков считают, что «национальный вопрос» ограничивается рамками «цивилизованных» народов Европы. Они не осуждают категорически и колонизацию, а лишь довольствуются осуждением ее «эксцессов», считая даже, что она открывает завоеванным народам «путь к прогрессу и цивилизации».

Это серьезное расхождение по принципиальным вопросам станет одной из основных линий размежевания между социалистами и коммунистами, когда будут созданы новые партии, связанные с III Интернационалом. Одним из условий их приема в эту организацию станет согласие с пунктом, который вызовет особенно много дискуссий, а именно с восьмым, сформулированным В. И. Лениным таким образом: «Каждая партия, желающая принадлежать к III Интернационалу, обязана беспощадно разоблачать проделки «своих» империалистов в колониях, поддерживать не на словах, а на деле всякое освободительное движение в колониях»[23]. Но одно дело провозгласить новую идею на съездах, а другое — сделать ее обычной для понимания поведения партийных активистов, в частности тех, кто принадлежит к «доминирующей нации» и проживает в колониях. Выкорчевать старые предрассудки, отпечатки которых оставило в сознании многих колониально-эксплуататорское общество, — задача очень трудная, и для ее решения потребуется много лет.

Некоторые авторы (западные. — Ред.) находят удовольствие, порывшись в архивах и вырвав из контекста избранные для цитирования места, выделить заявления какого-либо политического деятеля, отмечающие наличие в рядах русских рабочих той эпохи стойкого «колониального духа», а у колонизованных — «антирусских и пропитанных ксенофобией позиций». Удивляться этому могут лишь те, кто хочет удивиться, поскольку вполне очевидно, что по другому и быть не могло. Члены революционной партии и симпатизирующие ей — тем более марксистской партии, которая хочет дать своим соратникам теоретическую подготовку, — приходят к ней отнюдь не «отмытыми» от старых предрассудков и раз и навсегда избавленными от заложенных в той социальной среде, откуда они вышли, идей. Им нужно еще очень долго бороться — чаще всего против самих себя, — чтобы избавиться от недоверия, а также от расовых и националистических предвзятостей, унаследованных от продолжавшихся веками эксплуатации, столкновений и ненависти.

Залпы Октября отдаются эхом в Самарканде

Утром 10 ноября 1917 года раздался мощный рев сирены центрального депо Ташкентской железной дороги. Этого сигнала ожидали железнодорожники и рабочие города, чтобы броситься на штурм зданий, занятых представителями Временного правительства. Рядом с русскими в рядах восставших были и вооруженные узбекские добровольцы, которые работали с русскими на железной дороге и различных предприятиях. После четырех дней ожесточенных боев военная цитадель, последний укрепленный пункт приверженцев Керенского, была взята, и его ставленники в Туркестане арестованы.

Победа большевиков в Ташкенте, наиболее важном промышленном, политическом и культурном центре Средней Азии, придала революции сил, помогла ей разлиться по всему Туркестану и Казахстану. Воодушевленные примером ташкентцев, революционные трудящиеся низлагают местных представителей старого правительства и захватывают власть в главных городах в течение ноября и декабря 1917 года. В Закаспии (сегодня Туркмения), где большевики были представлены широко и пользовались поддержкой большинства солдат, в железнодорожных и нефтяных центрах переворот произошел быстро.

В деревнях и степях дехкане и кочевники не остаются в стороне от движения. Первым делом они отказываются платить поземельные и другие налоги, которые взимались с них сначала царскими властями, а затем Временным правительством.

К февралю 1918 года Советская власть установилась в большинстве городских центров Средней Азии. В начале марта благодаря поддержке второго семиреченского казацкого полка, который переходит на их сторону, большевики Верного (Алма-Ата) овладевают городом. Вскоре они получают поддержку Конфедерации мусульманских трудящихся, образованной казахами и уйгурами. В марте 1918 года весь этот район переходит под власть Советов.

Только что родившуюся новую власть атакуют со всех сторон: извне — иностранные державы, которые хотят задушить революцию в зародыше, а изнутри — все силы русской реакции. С ноября 1917 года атаман Дутов во главе своих казаков, перешедших на сторону белых, захватывает Оренбург, перерезая коммуникации между европейской частью России и Средней Азией. По совету и при поддержке агентов Англии Дутов провозглашает автономию этой территории и образование местного правительства. В декабре того же 1917 года в Казахстане проходит съезд «Алаш-орды», собравший главным образом баев и мулл. Он также образовывает автономное правительство во главе с членом партии кадетов Букехановым. Впоследствии в письме, адресованном Букехановым адмиралу Колчаку, верховному главнокомандующему контрреволюционными армиями, он без обиняков объяснит, что образование правительства «Алаш-орды» имеет прежде всего целью помешать «продвижению большевизма» в степные районы. Вскоре Букеханов получает поддержку белых войск, сгруппировавшихся в районе Семиречья, а также английских и американских сил.

Положение революционных сил постоянно ухудшалось: в январе 1918 года румыны, союзники интервенционистских держав, захватили Бессарабию. В марте английский экспедиционный корпус овладел Мурманском и посадил там Северное правительство России. В апреле японцы высадились во Владивостоке. Вскоре к ним присоединились американские, английские, французские и итальянские части. В мае чехословацкий армейский корпус, покинувший район фронта, пересекает Сибирь. Встав на сторону контрреволюции, чехи совместно с белогвардейскими частями захватывают Самару, Златоуст, Челябинск, Омск. Успехи контрреволюции приводят к возникновению других автономных правительств и подготавливают почву для диктатуры адмирала Колчака, который в ноябре 1918 года провозгласил себя «верховным правителем России».

Немцы, которые уже контролируют Польшу, Финляндию, Прибалтику и Белоруссию, оккупируют Украину.

В Азербайджане находятся англичане. У них особые причины интересоваться этой страной: большая часть капиталов, вложенных в бакинские нефтяные промыслы, принадлежит им. В августе 1918 года они устанавливают в Баку диктатуру Центрокаспия (в этом «независимом» правительстве уживаются правые эсеры, меньшевики и белогвардейцы). Вместе с английскими интервентами новые власти расстреляли 26 бакинских комиссаров во главе с председателем Бакинского Совета народных комиссаров С. Г. Шаумяном. 15 сентября Баку захватывают турецкие войска, посадившие у власти своих ставленников — «мусаватистов», антисоветски настроенных буржуазных националистов. С юга вырисовывается новая угроза: готовятся к наступлению казаки, сформированные в Иране и вооруженные Англией. Летом 1918 года три четверти бывшей империи практически находится под властью белогвардейцев и иностранных интервентов.

Над революцией нависла смертельная угроза, ее вооруженная защита стала первостепенной задачей, но большевистские руководители и в это время стремились разъяснять цели политики, выработанной партией для решения «национального вопроса».

В январе 1918 года на IV съезде Советов Туркестана в Ташкенте вопрос о «действительном содержании автономии» стоит в повестке дня, и позиция большевиков была изложена делегатом Тоболиным: истинным хозяином страны, чья автономия обсуждается на съезде, является народ этой страны. Нельзя ограничиться лишь разговорами о самоопределении, надо дать продолжение этой идее в ежедневной практике. Большевики борются с оружием в руках против контрреволюции, откуда бы она ни исходила — от русской или местной буржуазии. В то же время они не только признают за народом этой территории право на автономию, они признают и его право на полное отделение, если таково его желание… Большевики говорят, что территория Туркестана была захвачена силой и, если бы воля этого народа, выраженная в референдуме, была — отделиться от России, мы выступили бы в защиту его суверенного права на отделение. Тоболин отмечал, однако, что введение такого права в практику пока еще невозможно и не будет возможным до тех пор, пока стране будет угрожать контрреволюция. При этом он добавил, что нужно немедленно приступить к подготовке почвы для осуществления этого права.

Речь Тоболина резко контрастирует с выступлением Павлюшенко — также депутата Совета и члена группы «меньшевиков-интернационалистов», которые протестовали против определения «хозяева страны», данного «туземцам» большевистским делегатом. Павлюшенко дал понять, что они считают себя просвещенным авангардом революции и долг их — вести мусульманские трудящиеся массы, не обладающие политической зрелостью, по правильному пути. Ничего другого, кроме своего руководства на этом «правильном пути», «меньшевики-интернационалисты» не предлагали.

Две разные речи, предвосхищающие полемику, которая во время периода «деколонизации» разделит в Англии, во Франции, в Бельгии и в других местах приверженцев «просвещенного», патерналистского колониализма и сторонников неограниченной независимости колониальных народов.

Под влиянием националистической пропаганды и под грузом устоявшихся предрассудков в крестьянских массах, едва пробудившихся к политической жизни, не угасали старое недоверие ко всему «иностранному» и страстная привязанность к самым бескомпромиссным институтам ислама и к тем, кто старался выставить себя его защитниками. Однако развитие революции будет способствовать тому, что в конце концов огромное большинство этих людей перейдет в лагерь, к которому они принадлежат по самой своей сути. Действительно, несмотря на их низкий политический уровень, было трудно убедить народы казахских степей и Туркестана, что союз руководителей «Алаш-орды» с казацким атаманом Дутовым и адмиралом Колчаком или совместные действия партии «Шура-и-Ислам» с другими белыми генералами открывают путь к свободе и прогрессу.

По мере того как борьба расширялась, охватив всю Среднюю Азию и Казахстан, поведение правых националистических лидеров привело к тому, что на сторону большевиков перешли наибеднейшие массы коренных жителей, а также многие из представителей немногочисленной прогрессивной национальной интеллигенции, в свое время соблазнившихся лозунгами «Алаш-орды» и подобных ей организаций.

В конце 1918 года гражданская война по-прежнему свирепствует в Туркестане, окруженном со всех сторон и отрезанном от России. Здесь и на казахских землях феодалы и богатые русские колонисты организуют контрреволюционные выступления, вскоре поддержанные движением «басмачей» (от тюркского «басмак» — нападать, налетать), поднятым баями и муллами, которые призывают крестьян к «священной войне» против большевиков.

Басмачи нападают на деревни, уничтожают урожай, сжигают склады и мастерские, убивают тех, кто встал на сторону революционеров или симпатизирует новым идеям, сеют ужас в деревнях. Около двух лет (с 1918 по 1920 год) они действуют очень активно в Ферганской долине. Во главе их отрядов стоят такие люди, как Иргаш, бывший командующий войсками недолговечного «Кокандского автономного правительства», как Мадамин-бек, бывший глава военной милиции города Маргилана. Крупные собственники-колонисты, а также богатые крестьяне — кулаки — организуют свою «крестьянскую армию», которой командует некий К. Монстров. После взятия города Ош он соединяется с силами басмачей Мадамин-бека. Последний объединяет вскоре под своим командованием все разношерстные антибольшевистские силы: тех, кто откликнулся на призыв к «священной войне», и тех, кто борется за удержание своих феодальных привилегий; тех, кто якобы стремится сбросить иго России, и тех, кто защищает «законность» царского владычества. Мадамин-бек провозглашает образование Ферганского временного правительства, в которое вперемешку вошли царские офицеры, кулаки, баи и муллы.

Движение басмачей, описываемое антисоветскими «экспертами» как глубоко народное движение протеста, в действительности никогда не имело в массах широкой и активной поддержки. Узбекские, туркменские или таджикские крестьяне очень быстро различают те цели, которые преследуют Мадамин-бек и его союзники. Для этого не надо обладать особой проницательностью. На захваченных территориях, где они временно царствуют, главари басмачей просто-напросто восстанавливают старые порядки — то есть владычество феодалов и крупных собственников. Последние же, чтобы повернуть все на прежний лад и продемонстрировать свою власть, устраивают кровавые репрессии против бедных крестьян и тех деревенских жителей, кто заподозрен в симпатиях к красной звезде.

Несмотря на длительный разрыв со Средней Азией (железнодорожное сообщение через Оренбург было восстановлено лишь весной 1920 года), Совет Народных Комиссаров и руководство большевистской партии с исключительным вниманием следят за происходящей там политической и идеологической битвой. Москва настоятельно рекомендует непримиримо бороться за ликвидацию всех старых структур, обращать исключительное внимание на национальные особенности, постоянно заботиться о приобщении населения к революционному делу, каленым железом выжигать любые проявления великодержавного духа.

В марте 1918 года Центральный Комитет большевистской партии и Совет Народных Комиссаров направляют в Среднюю Азию своего полномочного представителя П. А. Кобозева. Его задача — помочь местным коммунистам продолжить вооруженную борьбу против контрреволюции и посоветовать им заложить основы Туркестанской Автономной Советской Социалистической Республики, объединенной на федеративных началах с Советской Россией. Новая республика родится на V съезде Советов рабочих, крестьян, солдат и дехкан Туркестана. Слово «дехканин» (бедный крестьянин) появляется в названии съезда не случайно и не из демагогических соображений. В этом выражена четкая политическая ориентация: социалистическая революция является революцией наибеднейших масс, прежде наиболее угнетаемых. Дехкане были во множестве представлены на съезде. Кроме того, четверым выходцам из местных национальностей предстояло заседать в Совете народных комиссаров республики.

Первый съезд коммунистических организаций Туркестана состоялся два месяца спустя. В принятой на нем резолюции подчеркивалась необходимость самого широкого участия трудящихся различных национальностей в управлении жизнью республики на всех уровнях, усиления активности коммунистов среди разных национальностей, публикации газет на национальных языках, наконец, создания комиссариатов по национальным делам в областях и уездах.

В июле 1918 года все разговорные языки Средней Азии были объявлены наряду с русским официальными.

Но «старые демоны» «великорусского» духа отнюдь не умерли, и несмотря на то, что поддерживать связь с Туркестаном трудно, большевистское руководство во главе с Лениным остро это сознает. В телеграмме, адресованной ташкентскому правительству в июле 1919 года, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет подчеркивает необходимость безотлагательно привлечь туркестанское население к управлению на широкой пропорциональной базе и прекратить реквизицию имущества мусульман без согласия региональных мусульманских организаций. В октябре 1919 года создается Комиссия ВЦИК и СНК РСФСР по делам Туркестана, которая сыграла большую роль в укреплении Советской власти в Узбекистане. В резолюции, принятой по этому поводу, в частности, говорилось, что самоопределение народа Туркестана и отмена любого национального неравенства и всех привилегий одной национальной группы за счет другой составляют основу всей политики Российского Советского правительства и служат руководящими принципами всей работы его органов. Только в результате такой работы недоверие местных трудящихся масс Туркестана в отношении рабочих и крестьян России, питаемое годами царского владычества, могло быть окончательно преодолено.

Комиссия привезла с собой и письмо Ленина, адресованное «Товарищам коммунистам Туркестана». В нескольких строках, удивительных по глубине мыслей, он напоминает о гигантской ставке в ведущейся битве и о средствах, с помощью которых она может быть выиграна: «установление правильных отношений с народами Туркестана имеет теперь для Российской Социалистической Федеративной Советской Республики значение, без преувеличения можно сказать, гигантское, всемирно-историческое. Для всей Азии и для всех колоний мира, для тысяч и миллионов людей будет иметь практическое значение отношение Советской рабоче-крестьянской республики к слабым, доныне угнетавшимся народам. Я очень прошу вас обратить на этот вопрос сугубое внимание, — приложить все усилия к тому, чтобы на примере, делом, установить товарищеские отношения к народам Туркестана, — доказать им делами искренность нашего желания искоренить все следы империализма великорусского для борьбы беззаветной с империализмом всемирным…»[24]

Провал контрреволюции и иностранной интервенции в бывшем Туркестанском генерал-губернаторстве, падение под ударами Красной гвардии «правительств» Коканда и Ашхабада, поражение белогвардейцев в Закаспийской области привели к тому, что базы антисоветской борьбы в Средней Азии были перенесены в независимые хивинское и бухарское государства.

Бухарский эмират и Хивинское ханство начиная с весны 1917 года тоже потрясали народные восстания, но их правители продолжали сопротивляться революционной волне.

Этому способствовала прежде всего политическая и военная поддержка окопавшихся там белогвардейцев, а также преданность населения внутренним консервативным силам, в частности муллам-традиционалистам, чье влияние в народе оставалось очень сильным. Хивинский правитель Джунаид-хан и бухарский эмир Алим-хан получали материальную помощь от иностранных держав, в частности Великобритании. Белогвардейцы, устроившиеся в Хиве, поддерживали постоянную связь с подпольной антисоветской организацией Ташкента, в свою очередь тесно связанной с американскими, английскими и французскими разведывательными службами, имевшими на местах своих агентов.

Несмотря на неоднократные предложения мира с советской стороны, Джунаид-хан продолжает свою агрессивную политику. В июне 1919 года он совершает из Хивы один за другим смертоносные рейды в Амударьинскую область и устанавливает постоянные контакты с адмиралом Колчаком, верховным главой контрреволюции.

Такую же политику проводит в Бухаре Алим-хан. В марте 1918 года попытка партии младобухарцев свергнуть феодальную власть с помощью туркестанских красногвардейцев заканчивается провалом. Руководители младобухарцев рассчитывали, что их выступление повлечет за собой всеобщее восстание в эмирате.

Но они переоценили свои силы и влияние: находившиеся еще под контролем баев и мулл трудящиеся за ними не пошли. Разжигаемые в деревнях бунты бедных крестьян, а в различных населенных пунктах — ремесленников и рабочих терпят такой же провал, как и восстание, организованное в «старом городе» Бухарской коммунистической партией. Эмир не раздумывая обрушивает на участников этих выступлений кровавые репрессии.

В апреле и мае 1919 года из Афганистана в Бухару приходят несколько сот тяжело груженных верблюдов. Они привезли оружие, поставленное Великобританией, чтобы помочь эмиру Алим-хану вооружить 50 тысяч мобилизованных им людей. Лондон отправляет ему также, помимо 28 тысяч винтовок, английских военных инструкторов. В конце лета 1919 года в Бухаре насчитывается около 600 таких инструкторов. Среди советников эмира, как и хивинского хана, имеются русские «беженцы» — офицеры, высшие царские чиновники и меньшевики. В их числе Осипов — бывший военный нарком Туркестана (царский прапорщик, проникший в ряды большевистской партии), который в ночь на 19 января 1919 года (при соучастии представителей иностранных миссий в Ташкенте) во время неудавшегося государственного переворота приказывает арестовать, а затем казнить членов правительства Туркестанской республики, туркестанских комиссаров, и других партийных и советских работников.

Но несмотря на все это, дни Бухарского эмирата и Хивинского ханства сочтены. Поражение Колчака и Деникина, подавление последних контрреволюционных частей в Средней Азии соединениями Красной Армии, которой на этом фронте командует Михаил Фрунзе, целиком изолируют оба феодальных государства, где неудержимо нарастает революционное движение. В деревнях разгорается вооруженная борьба, а в Хиве и других городах ханства под руководством местных активистов организуется Хорезмская коммунистическая партия. Позже к ней примкнет наиболее радикальная часть партии младохивинцев, обязанная своим происхождением, как и партия младобухарцев, джадидам. Саид Абдулла (новый хан, заменивший Джунаида) был свергнут в феврале 1920 года. В апреле первый «курултай» (съезд народных представителей) провозглашает Хорезмскую Советскую Народную Республику. Объявлено о принятии демократических мер — конфискации имущества хана, его приближенных и крупных землевладельцев, установлении равенства в правах для всех национальностей, но при этом ничего не говорится о социализме. Правительство, образованное после падения хана, состоит из коммунистов, а также умеренных джадидов, враждебно относящихся как к слишком революционному продвижению вперед, так и к тесному сотрудничеству с советским Туркестаном.

В Бухаре события развивались таким же образом. Коммунистическая партия была организована здесь в сентябре 1918 года. Активно участвуя в битвах против эмира и разъясняя собственную революционную программу, бухарские коммунисты значительно расширили свое влияние в ущерб течению джадидов. Летом 1920 года в группах и ячейках партии состоит уже 5000 коммунистов, среди которых есть дехкане, ремесленники, рабочие и солдаты эмира. Кроме того, компартию поддерживают тысяч двадцать сочувствующих. В одном лишь старом квартале Бухары 21 партийная ячейка объединяла 1500 активистов. Помимо того, в Самарканде (вне пределов эмирата) активисты с помощью товарищей из советского Туркестана организовали военные части, в которые вошло большинство революционеров, дезертировавших из армии эмира.

Дискуссии и полемика между коммунистами и младобу-харцами не затихают, несмотря на суждения, выносимые «Туркестанской комиссией». Партии младобухарцев не терпится свергнуть тиранию, и она призывает Фрунзе больше не ждать, а покончить с ней силой оружия. Но советские руководители не желают поступать неосмотрительно и ставить себя в положение агрессоров. Красная Армия вмешается лишь в том случае, если действительно представительное, массовое, народное революционное движение попросит ее об этом. Критикуя младобухарских руководителей за поспешность, большевистские газеты упрекают тех, кого они называют «азиатскими декабристами», в непонимании того, что при преждевременном вмешательстве извне «эксплуатируемые массы» по недопониманию могут спутать своих освободителей с иностранными завоевателями.

Несмотря на полемику и сохраняющиеся разногласия, большевики и младобухарцы в нужный момент объединят усилия, чтобы свергнуть режим эмира. Вооруженное восстание, руководимое бухарскими коммунистами, начинается взятием города Чарджоу. Красные части под командованием Фрунзе поддержали восставших, и в сентябре 1920 года столица эмирата пала. Эмир бежит со своими приспешниками в Афганистан. В октябре съезд представителей бухарского народа (1-й Курултай) провозглашает Бухарскую советскую народную республику. Как и в Хиве, о республике социалистической речь пока не идет.

Отныне революция торжествует практически во всей Средней Азии. На XII съезде Российской Коммунистической партии (большевиков) в апреле 1923 года Сталин в докладе по национальному вопросу скажет, почему в целом океане опасностей революция смогла восторжествовать. Эта речь может показаться удивительной, поскольку она произнесена человеком, чьи «соглашательские тенденции» в отношении «великорусского» духа жестко критиковались самим Лениным. Но она становится менее удивительной, если, не дав запереть себя в манихейскую схему, что у нас так часто происходит сегодня с некоторыми, попытаться судить о личности исторических размеров во всей ее сложности и динамике ее развития. Мы не будем говорить здесь о так называемом периоде культа личности. Речь сейчас идет о другом. В эпоху революции и образования СССР Сталин был одним из тех, кто наиболее компетентно определял национальную политику большевиков. В своей речи Сталин отдает должное народам советского Востока. «Не забудьте, — говорит он, обращаясь к делегатам съезда, — что, если бы мы в тылу у Колчака, Деникина, Врангеля и Юденича не имели так называемых «инородцев», не имели ранее угнетенных народов, которые подрывали тыл этих генералов своим молчаливым сочувствием русским пролетариям… мы бы не сковырнули ни одного из этих генералов. В то время когда мы шли на них, в тылу у них начался развал. Почему? Потому что эти генералы опирались на колонизаторский элемент из казаков, они рисовали перед угнетенными народами перспективу их дальнейшего угнетения, и угнетенные народы вынуждены были идти к нам в объятия, между тем как мы развертывали знамя освобождения этих угнетенных народов. Вот что решило судьбу этих генералов, вот сумма факторов, которые заслонены успехами наших войск, но которые в последнем счете решили все»[25].

После поражения белогвардейцев мир, однако, устанавливается не сразу. В 1921 году Энвер-паша, один из руководителей партии «младотурков», бывший военный министр султана (и его зять), авантюрист, который мечтает о «туран-ской империи» (объединении всех народов тюрко-монгольского происхождения) и подписывает свои призывы как «главнокомандующий всеми мусульманскими армиями, зять халифа и представитель пророка», подпольно организует и пытается объединить под своим руководством распыленные банды басмачей. Через несколько месяцев, в августе 1922 года, Энвер-паша погиб в бою с частями Красной Армии. В свою очередь бывший эмир Саид Алим-хан продолжал с помощью скрывавшихся в Турции, Иране и Афганистане феодалов и бывших русских колонистов оказывать поддержку сильно сократившимся отрядам басмачей, которые блуждали по горам и пустыням, но время от времени совершали террористические налеты на города и деревни, убивая жителей и, в частности, нападая на женщин, которые, проявляя свою волю к эмансипации и равенству, отказывались носить паранджу. Но прошли те времена, когда муллы, угрожая гневом божьим, заставляли трепетать дехкан, осмеливавшихся нарушать законы эмира. Организованные в отряды народной милиции, узбекские, таджикские, туркменские добровольцы преследовали контрреволюционные группы, еще уцелевшие в некоторых местах. Последний басмаческий рейд, поддержанный из Афганистана английскими спецслужбами, был предпринят в 1931 году. Банда под командованием Ибрагим-бека, одного из феодалов, бежавших вместе с Алим-ханом, проникла в Таджикистан. Но здесь ее ждала гибель, а Ибрагим-бека захватили в плен крестьяне, которых он якобы пытался освободить. Незадолго до своей последней вылазки, оказавшейся для него роковой, Ибрагим-бек выпустил от имени «Его Величества эмира Алим-хана» некий «манифест к народам, живущим на территории Туркестана, Татарстана, Казахстана, Киргизии, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана». В нем, среди прочего, говорилось, что в то время, когда царствовали российский император и эмир Алим-хан, все нации якобы жили счастливо и спокойно на своих территориях, свободно исповедуя свою религию, что с тех пор, как они были свергнуты, людей заставляют работать с машинами, заставляют возделывать хлопок, традиционная система ирригации изменена, мечети превращают в клубы и больницы, а женщин, которые стоили по тысяче рублей, правительство записывает в комсомол и заставляет мужей отказываться от них.

В этом документе звучат мотивы уже давно ушедшей эпохи. Одно лишь перечисление «претензий» к Советской власти позволяет увидеть, какой гигантский путь был уже к этому времени пройден освобожденными народами. Документ невольно освещает и глубокое содержание торжествующей на советском Востоке революции: она не была победой «русских» над «инородцами», а победой крестьян, рабочих, бедноты всех национальностей над своим общим прошлым, отмеченным отсталостью, нищетой и гнетов.

Рождение новых республик

Как в Казахстане, так и в четырех республиках Средней Азии — Туркмении, Узбекистане, Киргизии, Таджикистане, — любое место работы, будь то завод, стройка, колхоз или университет, представляет собой многоликий мир, где сегодня работают и сотрудничают мужчины и женщины десятков национальностей. И повсюду — на приеме у директора предприятия или ректора университета — посетитель обязательно услышит произнесенные с явной гордостью слова: «Здесь работают представители двадцати, сорока или пятидесяти различных национальностей».

Но самое замечательное не в этом. Примеры многонациональных групп есть и в других местах, в частности в больших городах и на заводах капиталистических стран. Отличие же состоит в особом качестве установившихся человеческих отношений, в образцовом содружестве и сотрудничестве мужчин и женщин, чьи предки, начиная с глубины веков и до недавних времен, сталкивались в смертоносных конфликтах: европейцы выступали против азиатов, туркмены против узбеков, таджики против киргизов, кочевники против оседлых жителей, мусульмане против евреев или христиан, один народ против всех других и все народы против одного. Не ослепленного антисоветской ненавистью наблюдателя, который совершает поездку по республикам Средней Азии, не может не поразить спокойная и дружеская атмосфера сотрудничества, характерная для отношений между гражданами этих многонациональных республик.

Искушенные советологи, которых «на мякине не проведешь» и которые исходят из того, что не может быть соседства и межобщинных отношений без конфликтов, пытаются доказать, что, напротив, в советском обществе враждебность и ненависть между народами и этническими группами существуют в скрытом виде и что, следовательно, на этой почве неизбежны столкновения. Но у них нет в руках ни единого конкретного факта, чтобы подкрепить свои предсказания. Нигде в Средней Азии или любом другом регионе СССР они не смогли найти, и не без основания, какого-нибудь «гетто», где были бы собраны национальные меньшинства (будь то эмигранты или другие группы), как это имеет место в большинстве метрополий Западной Европы или в Северной Америке. Нигде также не смогли корреспонденты западных информационных агентств, жадные до раздувания антисоветских предрассудков, обнаружить для своих комментариев малейший инцидент, который бы возник между группами населения различного происхождения, или какие-либо беспорядки, хотя бы в малейшей степени походившие, скажем, на кровавые стычки между белыми полицейскими и цветными безработными в Соединенных Штатах, а с некоторых пор и в Великобритании. Нигде не смогли они найти для своих статей примеров расистских нападений или других преступлений на этой почве, о которых, напротив, всегда можно прочитать на внутренних страницах наших газет. Эти случаи стали у нас настолько частыми, что превратились в каждодневную хронику, настолько привычную, что она не привлекает внимания читателя. Нет в Советском Союзе и национальных или региональных конфликтов такого размаха и накала, каких они достигают в других местах: нет Ольстера, нет Пуэрто-Рико, а тем более нет Соуэто, Гарлема или Алабамы, нет даже таких проблем, как на Корсике.

А ведь в мире нет другой страны, которая в пределах своих границ объединяла бы так много различных национальностей. Те, кто раньше принадлежал к угнетающей или угнетенной, передовой или отсталой нации, теперь пользуются одинаковыми правами, имеют в сущности одинаковый уровень жизни и равные возможности приобщаться к культуре. Здесь нет людей неугодных лишь потому, что они черные, желтые, метисы, индийцы или арабы.

В период, когда «разрядка стояла в повестке дня» и некоторым журналистам «большой прессы» еще было позволено частично писать правду об СССР, специальный корреспондент газеты «Монд» восхищался в мае 1969 года поразительными переменами, происшедшими в Средней Азии как в духовной, так и материальной сфере. «Мудрые узбеки, которые помещали рай земной на своей территории, сегодня удовлетворенно потирают руки: «А ведь мы были правы». Черные пески, каменистые плато и солонцовые глинистые почвы, служившие прибежищем для змей и иссушаемые постоянными ветрами, постепенно превращаются в хлопковые поля, в окаймленные деревьями колхозные огороды, а по соседству вырастают богатые села. Из отдельных островков оазисы, все разрастаясь, постепенно преображаются в единый зеленый ансамбль, где словно оживают древние легенды, — писал Жан Марабини. — Никогда еще за всю современную историю, даже в Калифорнии, мы не были свидетелями таких преобразований…»[26] Это земное чудо являет собой не только тысячи гектаров хлопковых полей и садов, возникших в пустыне, но также рукотворные озера, каналы, плотины, индустриальные комплексы, школы, университеты, лаборатории и исследовательские центры. Все это — результаты сотрудничества миллионов людей, которые, преодолев национальные распри и предрассудки, объединились, чтобы построить свой общий дом.

В момент торжества Октябрьской революции у народов Казахстана, Туркестана, Бухарского эмирата и Хивинского ханства общими были лишь религия, исламские традиции, впрочем, в зависимости от региона весьма различные, а также одинаковое наследство, оставленное нищетой и угнетением, и, наконец, одно и то же, хотя и не всегда осознанное, стремление к освобождению от двойного — иноземного и феодального — гнета. Помимо этого, их мало что сближало. И языковой барьер, несмотря на преобладание наречий тюркского происхождения, не способствовал сближению. На огромном пространстве жили узбеки, каракалпаки, казахи, киргизы, туркмены, татары, уйгуры (вблизи русско-китайской границы), дунгане, евреи, калмыки, курды, таджики (которые, как и народы Памира, говорят на персидском наречии), белуджи, чалы (исламизированные евреи Бухары) и некоторые другие национальности.

Десятилетиями кланы, племена, княжества, религиозные секты беспрестанно сталкивались между собой в кровавых конфликтах — кипели пограничные споры, шла борьба за перераспределение поливной воды, не утихали притязания князей и унаследованная от предков ненависть, причин которой никто уже доподлинно не знал. В период между войнами в отношениях между общинами сохранялись враждебность и недоверие. Некоторые общины, кроме того, становились жертвами особых, четко определенных дискриминационных мер. Например, бухарским евреям, пришедшим из Персии и обитавшим в эмирате уже несколько веков, разрешалось жить только в определенном квартале и запрещалось появляться в городе после захода солнца. Дома их не могли быть выше домов мусульман, и для отличия от домов других жителей над ними полагалось вывешивать тряпичный лоскут. Когда же евреи сидели в своих лавках, клиентам из-за прилавков должна была быть видна только их голова.

Были времена, когда им запрещалось носить что-либо другое, кроме черных сюртуков, а вместо тюрбана, который часто украшал головы бухарцев, они имели право носить лишь черную квадратную шапочку — тюбетейку. Закон запрещал евреям пользоваться лошадью или мулом. На суде, если противной стороной был мусульманин, свидетельство еврея не принималось во внимание. У евреев было единственное преимущество — их не похищали работорговцы, потому что никто из мусульман не купил бы раба-еврея.

Образ жизни и разница в уровнях развития тоже разделяли людей. Пастухи, кочевавшие со своими стадами по степям и полупустынным районам (преимущественно казахи и киргизы), находились еще на племенной стадии общественного развития. В оазисах Хорезма и Бухары дехкане не вышли еще из феодальной эпохи. В других местах, в частности в регионах, колонизованных царизмом, где общество вступило уже в эру капитализма, имелась своя буржуазия и, следовательно, эксплуатируемые ею пролетарии. Как быстро продвинуть вперед эти различные народы, вышедшие из мрака колониальной ночи? Как помочь им перескочить через века, чтобы воссоединиться с современным миром и построить социалистическое общество? Ленин, отвечая тем, кто считал, что народы, находящиеся в «застое», должны, чтобы догнать других, обязательно пройти через этап капиталистического развития, утверждал, что скачок от трайбализма или от феодализма к социализму возможен, что с помощью передового пролетариата отсталые страны могут прийти к советскому строю и, пройдя через определенные этапы, к коммунизму, избежав капиталистической стадии развития.

Прежде всего предстояло убедить миллионы бывших колониальных и феодальных подданных, что с прошлым покончено, что теперь они смогут сами распоряжаться своей судьбой и каждый должен строить свой «национальный дом», не противоборствуя, а сотрудничая со всеми другими народами бывшей империи. Борясь с мнением некоторых руководителей большевистской партии, опасавшихся, что гигантская территория окажется раздробленной на множество малых и больших государств, неспособных выдержать объединенные удары местных и иностранных контрреволюционеров, если будет признано право наций на самоопределение и отделение, Ленин упорно защищал этот принцип. Он видел в нем одно из главных средств нанести поражение местной буржуазии и феодалам, на деле доказав прежде порабощенным народам искренность новой власти, обещавшей положить конец всем формам «великорусского» угнетения. Кроме того, только таким способом могли народы Востока в дальнейшем добровольно присоединиться к многонациональному Советскому государству и объединиться внутри нового образования. Но каким будет этот союз? Часть большевистских руководителей, в том числе Сталин, высказывались за федерацию автономных республик внутри Российской федеративной республики. Ленин выступал против этого, настаивая на строжайшем соблюдении принципа равенства наций и права каждой из них распоряжаться своей судьбой. Он подчеркивал, что очень важно делать различие между отношениями на основе автономии, установленными внутри Российской Федерации, и отношениями, которые вытекают из договоров, заключенных между Россией и другими суверенными республиками, которые свободно могут покинуть Союз. Речь идет, пояснял он, о том, чтобы оправдать ожидания народов, ответив на их стремление к независимости, и в то же время построить федерацию равноправных республик. Истинное сближение между народами предполагает устранение в отношении национальностей всех форм политического неравенства и принуждения, признание не только на словах, но и на деле их равенства и суверенности. Именно практическому применению этих принципов посвятят себя руководители нового, Советского государства. Им необходимо прежде всего заново приступить к определению границ, внутри которых вновь рождающиеся республики группируют большинство своего населения одинакового происхождения и говорящего на одном и том же языке, которое колониальные русские завоевания и феодальные войны разбросали по территориям искусственно созданных административных регионов. Задача эта исключительно сложна, поскольку не существует какой-либо территории, населенной представителями только одной этнической группы. Узбеки, например, распределены следующим образом: 66,5 процента живут в Туркестанском генерал-губернаторстве, 22,2 процента — в Бухарском эмирате и 11,3 процента — в Хивинском ханстве. Такое же расселение отмечается и среди туркменов: 43,2 процента живут в Туркестане, 27 процентов — в Бухаре, 28,8 процента — в Хорезме. У таджиков 47,7 процента живут в Туркестане и 52,3 процента — в эмирате… Там, где имеется наибольшая концентрация узбеков, живут также значительные группы таджиков, туркменов, казахов и т. д. А там, где преобладают таджики, туркмены или казахи, представлено и большинство других национальных общин. Как сделать, чтобы каждый чувствовал себя «как дома», чтобы какое-либо меньшинство не почувствовало себя принесенным в жертву? Как провести этот «раздел», который должен учесть национальные этнические и языковые особенности и в то же время интересы и стремления всех?

Это здание будет строиться поэтапно и с большой осмотрительностью, хотя и не без осложнений и полемики. В то время когда еще свирепствует гражданская война, V съезд Советов Туркестана в апреле 1918 года дает этой территории, в ее старых колониальных границах, статус автономной республики в составе Российской Федерации. В декабре 1922 года после длившихся неделями дискуссий на национальных съездах Советов Украинской, Белорусской, Азербайджанской, Армянской и Грузинской республик 2215 делегатов 1 съезда Советов СССР, собравшихся в зале Большого театра, определяют базу, на которой объединятся на территории бывшей империи уже рожденные или ждущие своего рождения советские республики. Речь идет, как говорится в Декларации, принятой делегатами съезда, о том, чтобы в корне уничтожить национальное угнетение, создать атмосферу взаимного доверия и заложить основы братского сотрудничества народов. Только единое федеральное государство способно обеспечить в одно и то же время свободный расцвет наций, защиту завоеваний революции, экономическое развитие каждого из новых государств и всей федерации в целом. До этого момента народные советские республики (не носящие пока названия социалистических) в Бухаре и Хорезме, связанные договорами с Туркестаном, еще не были членами Союза. Между 1920 и 1924 годами там будут зреть условия для перехода к социалистической республике. Решение о таком преобразовании принимается в сентябре 1924 года V съездом Советов Бухарской республики. Отныне ситуация благоприятствует новому национально-государственному размежеванию. Конец гражданской войны, разгром в основном басмаческих банд, политическое поражение правых националистических течений, растущее участие народных масс в экономической и политической жизни — все это означает, что сложились необходимые условия для возникновения новой национальной сущности. Большевистские руководители будут, однако, избегать поспешных решений. Ленин настаивает на необходимости отказаться от любого действия, навязанного бюрократически «сверху» и без консультаций со всеми заинтересованными. Он также не устает предупреждать некоторых слишком нетерпеливых руководителей от импровизаций в столь деликатной области.

Национально-государственное размежевание республик должно, следовательно, позволить всем этническим группам, большим и малым, развиваться без принуждения в «своем собственном доме». Ибо рядом с «великорусским» шовинизмом, остающимся главной опасностью, существуют, подчеркивают большевики, «второстепенные» проявления национализма, которые могут составить препятствия свободному расцвету малых народов, до этого задавленных царизмом. Некоторые, например, считают недопустимыми требования об автономии меньшинств, которые противостоят гегемонистским амбициям, иногда маскируемым «революционными» аргументами представителей преобладающей национальности. Это как раз то, чем отличался Султан Галиев, один из партийных и государственных лидеров, скатившийся впоследствии на мелкобуржуазные националистические позиции и вставший на путь антипартийной и антисоветской борьбы, который от имени волжских татар отказывал башкирам в праве на образование собственной нации и собственной республики, объясняя это тем, что они находятся на пути ассимиляции татарами и что, следовательно, башкирское государство не имеет никакого права на существование. Другие мечтают вместе с ним о создании автономной «мусульманской коммунистической партии», которая, по их словам, гораздо лучше подойдет для «прямого» обращения к народам Востока и найдет больший отклик, чем немусульманская большевистская партия — интернационалистская по своей сущности и многонациональная по составу. Большинство большевиков осудило содержащуюся в этих речах, где, как водяные знаки, проявляются не выраженные со всей определенностью пантюркистские тенденции, ориентацию, опасную как для собственно национального развития освобожденных революцией «мусульманских» народов, так и для необходимой сплоченности советских республик, да и для будущего всего мирового революционного движения. Были и другие, которые выступали адвокатами «Великого Узбекистана», «Великого Хорезма», «Великой Киргизии». Общим у них является то, что они рассматривают как второстепенные требования о национальном существовании тех меньшинств, которые могли бы быть включены в их «территорию». С другой стороны, были и русские, которые проявляли все еще не умирающий «великорусский» дух: они требовали, например, чтобы Уральская и Кустанайская области были отделены от Казахстана и присоединены к Российской Федерации. В момент основания СССР раздавались также голоса анархистского толка, которые под предлогом, что надо «превзойти национальную идею», превозносили мысль об образовании некоего утопического «объединения коммун» без какого-либо национально-государственного разграничения.

Руководители революции ясно понимали, что они не смогут решить столь сложные проблемы, не приняв во внимание наследие прошлого, а также интересы и стремления всех народов и этнических общин. Действовать по-другому, волевым путем, означало бы превратить Среднюю Азию и Казахстан в пороховую бочку.

Система, которая стремится гарантировать внутри союза каждому национальному и этническому образованию, каким бы малым оно ни было, возможность самостоятельно развивать свою национальную сущность, нашла, пройдя через последовательные этапы, свое выражение в советских Конституциях 1918, 1924. 1936 и, наконец, 1977 года. Напоминая о чрезвычайной сложности стоявшей задачи — строительстве многонационального государства совершенно нового типа, — Ю. В. Андропов подчеркивал в своем выступлении по случаю шестидесятой годовщины образования СССР, что ответы на национальный вопрос не могли быть найдены без трудностей и осторожных шагов. «То, что кажется очевидным сегодня, — говорил он, — далеко не было очевидным в то бурное переходное время. Поиск конкретных государственных форм, политических институтов, в которые нужно было облечь общие идеи и предпосылки национальной программы, проходил в острых спорах. Сталкивались самые различные мнения — от программы рыхлого, аморфного объединения республик в рамках конфедерации до требования просто включить их в состав РСФСР (то есть в состав России. — Авт.) на началах автономии. Понадобились гений и авторитет В. И. Ленина, чтобы найти и отстоять единственно верный путь — путь социалистического федерализма»[27].

Создать после революции по частям новое государство было исключительно трудной задачей. Причиной тому — экономическая отсталость, еще недостаточно высокое общественное сознание, почти полное отсутствие национальных кадров, множество препятствий к «советизации», то есть к образованию в отсталых районах, где еще царит закон баев, Советов, состоящих из крестьян и рабочих. К этому следует добавить риск слишком быстрого продвижения вперед, без учета существующих реальностей. Иногда приходится отступать, поскольку главное состоит в том, чтобы ни на миг не оторваться от населения, чтобы дать крестьянам возможность обрести сознание того, что дела деревни должны отныне решаться при их участии и посредством выбранных ими представителей. А это совершенно новое понятие для дехкан из оазисов и тем более для кочевников степей. Поэтому приходится проходить через промежуточные этапы: в деревнях Туркмении, Киргизии и Казахстана, а также среди кочевников полупустынных регионов Советы образуются иногда на базе племени. Во главе их избираются аксакалы, которые сохранили свой авторитет «мудрецов», и «перевоспитавшиеся» бывшие феодальные вожди, которые соглашаются сотрудничать с новой властью. В соответствии с обычаями избирательные собрания организуются отдельно для мужчин и для женщин, которые также голосуют в различных избирательных участках. На выборах 1925 года участвуют 50,6 процента избирателей в Казахстане, от 40 до 46,1 процента — в Средней Азии. Четыре года спустя, в 1929 году, их число вырастает до 60 процентов в Казахстане, 61 процента в Узбекистане, где отмечается участие в выборах 47 процентов женщин.

Чтобы каждая этническая группа чувствовала себя ни в чем не ущемленной, все разговорные языки пользуются равными правами, ни один из них не имеет привилегированного статуса — ни в административной области, ни в повседневной жизни.

Другой срочной задачей, которую атакует новая власть, является быстрое продвижение на руководящие посты в партии и в государстве национальных кадров. Для того чтобы принятые решения проводились в жизнь, чтобы бывшие колонизованные почувствовали себя хозяевами своей судьбы, необходимо создать действительно «революционный и национальный» государственный аппарат. Ибо, писал Ленин в 1922 году, «мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь еще чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет при отсутствии помощи от других стран и при преобладании «занятий» военных и борьбы с голодом не было никакой возможности»[28]. Из России и других мест прибывают сюда опытные активисты, в задачу которых не входит руководить местными кадрами, но помочь им решать политические задачи и организационные вопросы.

Подготовка, а затем и проведение национально-государственного размежевания сыграет роль ускорителя — как образования нового государственного аппарата, так и его все большей национальной окраски. В 1923 и 1924 годах представительство национальных кадров в административных органах Узбекской республики вырастает, таким образом, с 17 до 23 процентов в центральных управленческих органах и с 25 до 43 процентов в администрации областного масштаба. Оно достигает 90 процентов в районных органах управления.

Новые власти с осторожностью приступают к организации современного судебного аппарата. В большинстве деревень люди еще не готовы к его замене судьями, применяющими новый гражданский кодекс. Даже в рядах самих коммунистов насчитывается множество верующих (44 процента в Бухарской коммунистической партии в 1921 году), и нет уверенности в том, что они по доброй воле примут такую фундаментальную перемену. Поэтому исламские суды будут продолжать функционировать параллельно с советскими судами. «Люди будут сравнивать и решать», — звучит ответ тем, кто выражает удивление и нетерпение. И действительно, люди очень быстро делают свой выбор. Какая система лучше? В судах, действующих под сенью «красной звезды», не нужно давать никакого «бакшиша», не нужно бояться никакого фаворитизма — по причине принадлежности к тому или иному клану или племени — и практически не нужно платить судебных издержек. Спустя несколько лет система гражданского судопроизводства расширяется еще больше, и суды шариата приходят в полный упадок и постепенно исчезают, а некоторые кади получают «новую квалификацию» в советских судах.

Сходная проблема появилась, когда открылись первые учреждения народного образования. Они конкурируют с «мектебами», жалкими небольшими кораническими школами, где столетиями исламские учителя заставляли своих учеников без конца повторять священные стихи, которые чаще всего оставались непонятными как ученикам, так и самим учителям. Мектебы просуществуют, однако, в течение нескольких лет, конкурируя с современными школами. Однако советские «первые учителя»[29] демонстрируют преимущества своих методов образования. Они представляют людям учеников, которые научились читать и писать за один год, в то время как при «старом методе» на то же самое требовалось по меньшей мере семь лет.

Эти перемены происходили не без ошибок и не без столкновений. «Великорусский» дух — открыто пренебрежительный или чаще всего скрыто патерналистский — все еще был жив. Иногда активисты, не знакомые с местными обычаями и приверженностями, думали, что хорошо делают, нападая на религию и на исламские традиции, но на самом деле они оскорбляли чувства верующих и подрывали дело, которое, как им казалось, они тем самым защищали. «До того, как партия направила меня в Таджикистан, — рассказывал мне Иосиф Брагинский, ветеран КПСС, известный специалист по таджикской литературе и профессор Московского института востоковедения, — я работал в Баку, в Азербайджане. Я был тогда молодым и пылким активистом и думал, что делаю правильно, выступая с наскоками на религию. Но однажды меня вызвали к партийному руководству: «Если ты хочешь сохранить свой партийный билет, — сказал мне один из руководителей, — прекрати свои нападки на религию. Здесь, в Азербайджане, стране ислама, этому совершенно не должно быть места». Должен признаться, что в то время я не очень хорошо понял это замечание. Однако перед лицом реакционных мулл, которые пытались восстановить против нас массы, было необходимо образовать «Советы красных мулл», которые, напротив, стали на позиции защиты революции и советской власти. Я знал одного из них — таджика Шарифа Махдума, известного ученого-теолога того времени, который опубликовал «фетвы» (выводы из исламского права) с цитатой из Корана в их поддержку, объясняя, что решения, принятые по поводу аграрной реформы, были справедливыми и не противоречили установкам ислама. Сын Махдума — Шукуром — был моим учеником. Сегодня это известный ученый, коммунист. Я говорю все это для того, чтобы подчеркнуть, что если вопрос отношения к религии очень важен, то еще более важен вопрос нашего отношения к верующим…»[30]

Партия вскоре отметит, что ее национальный состав быстро пополняется за счет активистов — выходцев из Средней Азии и Казахстана; как потому, что в этом отношении были предприняты исключительные усилия, так и потому, что задача облегчилась увеличением числа местных рабочих (на 135 процентов в Узбекистане между 1926 и 1932 годами). К 1932 году в Коммунистической партии Узбекистана насчитывается уже 56,9 процента коммунистов из числа национальных кадров. Число это равно 47,4 процента в Коммунистической партии Таджикистана, 41,4 процента в Коммунистической партии Туркмении, 46,2 процента в компартии Киргизии и 56,6 процента в компартии Казахстана. В 1924 году — до территориального разграничения на новые республики — туркестанская партия насчитывает из примерно 15 тысяч членов 42 процентов узбеков, 40 процентов русских, 5,9 процента таджиков, 4,5 процента казахов, 2,8 процента татар и 4,8 процента выходцев из других национальностей. Тогда партия была еще очень «деревенской», как это отражает анализ ее национального состава: 67 процентов крестьян против всего лишь 20 процентов рабочих. Полвека спустя в 1981 году Коммунистическая партия Узбекистана насчитывала 568 240 членов, из них 210 957 рабочих (37,1 процента), 147 628 крестьян (26 процентов) и 209 658 представителей интеллигенции (36,9 процента).

От принципов к их воплощению в действительность

Заявлять о равенстве народов и отдельных личностей — весьма похвально, но даже самые благородные принципы остаются абстракцией, если не принимаются практические меры для их воплощения в жизнь. На протяжении долгих лет существования французской империи алжирцы, мальгаши, конголезцы и вьетнамцы могли читать на фронтонах общественных зданий — если, конечно, они умели читать — гордый девиз республики: «Свобода — Равенство — Братство». Без того, однако, чтобы эта великолепная формула что-либо изменила на протяжении поколений в их положении «подданных из второстепенной зоны», иностранцев в своей собственной стране, обреченных на то, чтобы вечно оставаться «недоразвитыми». Равенство «де-юре» между народами, провозглашенное в большевистском декрете, опубликованном сразу же после Октябрьской революции, само по себе еще ничего не могло изменить в их фактическом неравенстве. И в самом деле, о каком действительном равенстве могла идти речь, если, например, Россия и Украина уже вошли в индустриальную эпоху, а Средняя Азия и Казахстан жили еще главным образом в веке деревянной сохи и кочевничества?

В своей программе (в частности, на X съезде партии в 1921 году и на XII съезде в 1923 году) большевики определяют своей задачей как можно быстрее покончить с экономическим и культурным наследием колониального режима, постепенно и пропорционально поднять уровень развития республик, чтобы достичь действительного равенства во всех областях. Это предполагает, что наиболее передовые нации Союза должны принести определенные жертвы во благо наименее развитых. Это означает, например, для России, что она годами будет делиться своими ресурсами, замедляя при этом свой собственный прогресс и повышение жизненного уровня своего населения, чтобы оказать наименее развитым республикам помощь, которая им необходима для преодоления исторического отставания.

Эта линия находит свое воплощение уже в первом пятилетием плане, выполненном досрочно (1929–1932 гг.). Этот план, — говорится в директивах XV съезда большевистской партии, — «должен уделить особое внимание вопросам подъема экономики и культуры отсталых национальных окраин и отсталых районов, исходя из необходимости постепенной ликвидации их экономической и культурной отсталости, соответственно предусматривая более быстрый темп развития их экономики и культуры, исходя из увязки нужд и потребностей этих районов с нуждами и потребностями Союза»1. На протяжении более чем полувека, несмотря на разрушительную войну, принесшую ужасающие человеческие потери (более 20 миллионов погибших) и беспрецедентные разрушения (1710 городов, 70 тысяч деревень, 31 850 промышленных предприятий, 40 тысяч больниц и других медицинских учреждений), Советский Союз с чрезвычайной строгостью поддерживал этот курс, который еще и сегодня, в совершенно новой ситуации имеет отражение в последнем, одиннадцатом пятилетием плане (1981–1985 гг.). Так, во время первой пятилетки капиталовложения в промышленность увеличились в 2,7 раза в масштабе всего СССР; фонды же, выделенные на развитие узбекской промышленности, в пропорциональном отношении заметно выше, потому что за тот же период они умножились в 3,8 раза. В старых промышленных районах СССР объем промышленной продукции удваивается, в то время как за тот же период он утраивается и даже учетверяется в Средней Азии. К концу второй пятилетки (1933–1937 гг.) по отношению к уровню 1913 года производство тяжелой промышленности выросло в 8,5 раза по всему Союзу, но в 14,6 раза в Казахстане, в 114 раз в Киргизии и в 177 раз в Таджикистане. Эти головокружительные цифры дают представление о том беспрецедентном усилии, которое было совершено для того, чтобы бывшие царские колонии вырвались из болота недоразвитости. В 1924–1925 годах в бюджете Узбекистана доля собственных поступлений не превышала 38 процентов. В Туркмении эта цифра еще меньше — 10 процентов. Остальное выделялось из федерального бюджета Союза. Без этой помощи названные республики никогда не смогли бы противостоять гигантским расходам, необходимым для финансирования крупных промышленных предприятий.

«Еще и сегодня, — говорил мне Анатолий Иванович Лукьянов, — начальник Секретариата Президиума Верховного Совета СССР, — когда все республики стали развитыми, не существует формального равенства в отношении той части, которую они вносят в федеральный бюджет из сумм, получаемых ими в результате доходов от различных предприятий и налогообложения. Необходимо учитывать интересы, положение каждой республики, а также проекты, интересующие весь Союз. Так, например, последний бюджет, который Верховный Совет и его заинтересованные комиссии обсуждали в течение двух последних месяцев, предусматривает, что Российская федеративная республика оставит за собой 37 процентов от суммы своих доходов, Украина — 55 процентов, а Узбекистан — 92,3 процента. Что касается Туркмении и Казахстана, то они ничего не внесут в федеральную казну, оставив все для реализации собственных проектов развития»[31].

В первые годы революции, чтобы запустить в ход механизм индустриализации, организуется перевод целых промышленных предприятий из центра России в Среднюю Азию и Казахстан. В 1922 году в Ташкент переведено несколько бумажных, спичечных и швейных фабрик. В Самарканде принимают и устанавливают станки, с помощью которых изготавливают карандаши, шьют одежду. Бухара получает текстильные, бумажные, мыловаренные, кожевенные фабрики. Москва, Нижний Новгород, Коломна демонтируют полотняные, сахарные и другие заводы, чтобы отправить их оборудование в Казахстан. Однако, как показал опыт, эта система таила в себе серьезные неудобства… К техническим трудностям транспортировки и введения в строй этого оборудования добавилось отсутствие на местах квалифицированной рабочей силы и электрической энергии. Поэтому одновременно практиковались обратные операции, когда в распоряжение азиатских республик в самой России передавалось некоторое количество фабрик. Здесь они производили товары, отвечающие нуждам и вкусам их соотечественников, формировали квалифицированные национальные рабочие кадры.

Но такое положение могло быть лишь временным. Серьезное развитие промышленности требует быстрого создания местных предприятий. На первом этапе, в противовес тому, что происходит в наиболее передовых районах Российской Федерации, осью развития избирается легкая промышленность. Учитывая местные условия, наличие рабочей силы и имеющееся сырье, прежде всего будут развиваться текстильное производство и пищевая промышленность. Такой выбор и впрямь оказался возможным, поскольку при этом можно было опереться на те союзные республики, которые — как, например, Россия и Украина — уже обладали мощными средствами производства. Лишь на втором этапе республики Востока примутся за создание тяжелой промышленности. С тех пор фонды, которые пойдут в этот сектор, будут постоянно расти. Например, в Узбекистане предприятия группы «А» (производство средств производства) получили 34,7 процента всех инвестиций в промышленность республики на протяжении первого пятилетнего плана, но 71,9 процента во время трех с половиной лет третьей пятилетки (1938–1942 гг.), прерванной гитлеровской агрессией.

К концу тридцатых годов, то есть меньше, чем за двадцать лет, лицо Средней Азии изменилось. В Узбекистане вошли в действие или готовились к вводу внушительные гидро- и тепловые электростанции, заводы строительных материалов, десятки новых предприятий пищевой промышленности, завод сельскохозяйственных машин в Ташкенте, электрохимический комбинат в Чирчике и множество других промышленных предприятий. Параллельно с этим ускоренными темпами развивается текстильная промышленность на базе главного богатства республики — хлопка.

Столь же стремительное развитие произошло и в Казахстане. Там, где когда-то была степь, возникли эксплуатируемый открытым способом гигантский Карагандинский угольный бассейн, Зыряновский, Усть-Каменогорский и Лениногорский горно-металлургические комбинаты. Были созданы медеплавильные комплексы в Балхаше, свинцовый завод в Чимкенте, химическое производство в Актюбинске, консервные заводы в Семипалатинске, новые тепловые электростанции и десятки других предприятий. По сравнению с 1913 годом производство угля в 1939 году увеличилось в 7 раз, производство химической продукции — в 49,2 раза. Традиционный край экстенсивного сельского хозяйства и скотоводства, Казахстан накануне второй мировой войны стал районом с сильно развитой промышленностью.

Железнодорожная магистраль «Турксиб» соединила кратчайшим путем Туркестан и Сибирь. Построенный в рекордно короткие сроки в годы первого пятилетнего плана, Турксиб стал жизненно важной артерией региона.

Все эти успехи, потрясшие структуры старого общества, были достигнуты за очень короткий промежуток времени. И очень быстро сотни тысяч дехкан и кочевников стали заводскими рабочими. В то время как в России число рабочих в 1936 году выросло по сравнению с 1913 годом в три раза, в Казахстане оно увеличилось в пять раз, в шесть раз в Узбекистане, и дочти в девять раз в Туркмении. В Киргизии число рабочих за тот же период увеличивается в 16 раз. В том же 1936 году уже половину из 2 миллионов 200 тысяч промышленных рабочих в Средней Азии и Казахстана составили жители местных национальностей.

Еще более уникальная задача, чем создание на пустом месте современной индустрии, встала перед Советской властью в деревнях. Надо было убедить миллионы крестьян, в большинстве своем неграмотных, привыкших думать только о своем личном благе, принять участие в совершенно новом деле — революционном преобразовании сельского хозяйства на основе его перехода к социалистической коллективизации. А деревни были обескровлены и разорены десятилетиями эксплуатации и испытали на себе все последствия гражданской войны. В 1921 году сельское хозяйство Средней Азии давало лишь треть довоенной продукции: обрабатываемые площади уменьшились почти наполовину, а пятьдесят процентов ирригационных сооружений было разрушено. Поголовье скота упало втрое. В Средней Азии, как и во всем мире, крестьяне — люди практичные и на них мало действуют речи и обещания, не подкрепленные делами. Улучшение же судьбы дехкан требовало прежде всего радикальной аграрной реформы. Политическая и общественная отсталость масс, сохранившееся влияние традиционных вождей и мулл, активность басмаческих банд обязывали действовать в этом вопросе осторожно и проявлять гибкость. Вот почему реформа проводилась последовательными этапами и в течение относительно долгого времени. В 1918 г. были конфискованы и распределены между бедными крестьянами земли царской фамилии, крупных русских колонистов и капиталистов, чиновников колониальной администрации и баев, замешанных в контрреволюционных действиях. В Бухарской и Хорезмской народных советских республиках дело не пошло дальше конфискации в пользу бедных крестьян земель эмира, хана и нескольких крупных феодалов. Только в конце гражданской войны, когда положение несколько стабилизировалось, несмотря на то, что басмачи активно продолжали совершать налеты на деревни, на основе решений IX Всетуркестанского съезда Советов (сентябрь 1920 г.) и декретов Центрального исполнительного комитета Казахской республики (февраль и апрель 1921 г.) стала проводиться в жизнь земельно-водная реформа 1921–1922 гг. Главной целью новой реформы было уравнять в правах на землю и воду местное и русское крестьянство. Коренному населению передавались земли, захваченные русскими кулаками-переселенцами, у них же изымались излишки скота, семян, сельскохозяйственного инвентаря. В ходе реформы в Туркестане у кулаков было изъято свыше 232 тысяч гектаров земли, которую передали почти 13-ти тысячам батрацко-бедняцких хозяйств. В Казахстане коренному населению было передано свыше 470 тысяч гектаров земли. Следующим этапом аграрных преобразований была земельно-водная реформа 1925–1929 годов. Согласно декретам исполнительных органов Узбекской, Туркменской и Казахской республик, все земли и воды перешли в государственную собственность. Тем самым запрещались покупка, продажа и сдача в аренду земли и водных ресурсов; была экспроприирована собственность крупных землевладельцев, коммерсантов и заимодавцев, которые владели землями, но не обрабатывали их сами. Аграрная реформа определила максимальные размеры участков, находящихся в единоличном пользовании. Все, что превышало норму, реквизировалось и становилось общим владением. Наконец, некоторые земли «вакфа»[32] были тоже переданы в фонды, созданные аграрной реформой. Эти меры позволили высвободить в Средней Азии свыше 280 тысяч гектаров поливных земель, которые вскоре распределили между 123 тысячами семей крестьян, безземельных или малоземельных дехканских хозяйств. Распределение воды было передано органам Советской власти. Государство оставило определенную часть земель за собой, чтобы организовать на них коллективные хозяйства, которые стали бы образцовыми фермами.

Несмотря на вызванные ими глубочайшие перемены, земельно-водные реформы не разрешили земельного вопроса до конца. Нехватка «высвобожденных» земель не позволила удовлетворить всех нуждавшихся: некоторые дехкане не получили ничего или очень мало. Половина из выделенных участков были очень малы. В этих условиях богатые крестьяне, бывшие баи, могли, как и прежде, эксплуатировать самых бедных крестьян и навязывать им свою волю. И в самом деле, недостаточно обнародовать декрет, чтобы он приобрел силу закона. За проведение его в жизнь нужно было бороться. Власти должны были осуществлять живую связь с населением деревень. Этому способствовали комитеты бедноты, которые, не переставая вести борьбу с басмачами, активно помогали проводить в жизнь аграрную реформу и осуществлять постепенный переход к коллективизации. Последняя начиналась с создания объединений простейшего типа: кооперативов по продаже и покупке сельскохозяйственных продуктов и материалов, главным образом хлопка, по кредитованию, по распределению воды и поддержанию арыков, по использованию сельскохозяйственных орудий и машин, предоставляемых государством.

Крестьяне охотно вступали в кооперативы, потому что государство предоставляло им преимущества, например, в выделении кредитов. Начиная с 1930 года появляются первые колхозы, где крестьяне, теперь целиком на коллективных началах, объединяют свои земли, орудия труда, рабочий скот. Отныне лозунгом дня становится широкая коллективизация. Только сельское хозяйство современного типа, высоко механизированное и располагающее сотнями, а лучше всего тысячами гектаров, могло положить конец раздробленности земель, поднять по-настоящему производство и вывести дехкан из средневековой нищеты. Уже в начале этого нового этапа советская промышленность могла поставлять сельскому хозяйству необходимые машины. В марте 1930 года в Узбекистане было 6 машинно-тракторных станций, а в 1932 году их уже 79.

В начале 1930 года по призыву КПСС из промышленных районов СССР в Казахстан и Среднюю Азию приехали тысячи добровольцев — рабочих и техников, — которые, распределившись по деревням как европейской, так и восточной части СССР, стали помогать крестьянам организовывать их коллективные хозяйства и учить водить, эксплуатировать и ремонтировать незнакомые им машины.

Массовая коллективизация шла полным ходом. Желание идти по этому пути было так велико, что процесс коллективизации пошел слишком быстро. Если самые бедные крестьяне, которым было нечего терять, легко приходили к убеждению, что им необходимо объединиться, то крестьяне-середняки держались за свои участки, предпочитая жить по пословице: «Поживем — увидим». Наиболее враждебно относились к коллективизации, естественно, те, кому предстояло потерять больше всех. Они охотно прислушивались к призывам бывших баев и всех тех, кто пострадал от революции. Используя волнения, вызванные ускоренной коллективизацией, главари басмачей, изгнанные из страны и нашедшие убежище в Афганистане, стали снова тайно переходить границу и возобновили свои террористические налеты на деревни Ферганы. Массовая коллективизация, в том числе и там, где крестьяне еще не были готовы к ней, порой приводила к грубым нарушениям принципа добровольности. Эти серьезные посягательства на порядок вступления в колхозы питали недовольство части крестьянства и компрометировали гигантские усилия, предпринятые для улучшения его судьбы.

Перерывы в процессе коллективизации, а иногда и шаги назад стали неизбежными. Приходилось иногда распускать некоторые колхозы, созданные искусственным путем. Это было серьезным отступлением, но оно должно было позволить осуществить новый скачок вперед, на этот раз более обдуманный и лучше подготовленный. Быстро растущая и окрепшая материальная база страны позволила гораздо лучше снабжать коллективные хозяйства оборудованием, тракторами, семенным фондом, необходимыми для быстрого увеличения производства.

Полученные результаты способствовали быстрому и значительному подъему жизненного уровня крестьян, присоединившихся к этому движению. Они в то же время стали ярким доказательством превосходства колхозной системы над единоличным ведением хозяйства на жалком клочке земли.

Поддержка Российской Федерации была решающим фактором: ее новые тракторные заводы обеспечивали своей продукцией прежде всего колхозы и совхозы Казахстана и республик Средней Азии. Вот почему в 1940 году в хозяйствах этих республик имелось сравнительно больше тракторов, чем в России или на Украине (в расчете на душу сельского населения). В 1939 году узбекское сельское хозяйство было механизировано на 50 процентов (а в Италии в том же году только на 16 процентов). На хлопковые поля Узбекистана новые химические заводы поставляли тысячи тонн удобрений.

Изменились и сами дехкане: они больше не погоняли быков или тощих верблюдов, тащивших деревянную соху, а стали трактористами, водителями автомашин, агрономами. В результате за десять лет урожайность хлопчатника в Средней Азии увеличилась почти вдвое. Но чтобы добиться такого чуда, нужно было также доставить на поля достаточное количество воды. Старых восстановленных арыков было для этого недостаточно. По призыву партии десятки тысяч крестьян, вооружившись лопатами и кирками, с небывалым энтузиазмом шли на штурм пустыни. Приведем лишь один пример. В 1939 году всего за 45 дней была прорыта основная очередь Большого Ферганского канала (завершен в 1940 году, общая длина 345 километров), который позволил насадить на тысячах гектаров новые плантации. Другие времена — другие побудительные мотивы. Сегодняшние колхозники говорят о ферганском подвиге лишь для того, чтобы проиллюстрировать героическую страницу не такой уж давней истории. Ныне огромные озера-водохранилища поблескивают зеркальной гладью в горах и степях, полноводные, как реки, искусственные водные потоки без передышки орошают и оплодотворяют пустыню, дав жизнь тысячам гектаров новых плантаций и сотням возникших среди песков поселков. И все это создано уже не грубоватыми и героическими энтузиастами прошлых лет, работавшими, насколько хватало сил, лопатой и киркой, а гигантскими механическими монстрами — бульдозерами, экскаваторами и тракторами, которые построили и которыми управляли их дети и внуки.

Дети Улугбека овладевают знаниями

В 1906 году в публиковавшемся в России «Вестнике воспитания» один из специалистов подсчитал, что для ликвидации неграмотности в Средней Азии потребуется 4600 лет. Конечно, в своих подсчетах он исходил из существовавшего тогда в области образования положения вещей. В самом деле, царский колониальный режим никогда не хотел всерьез заниматься этой проблемой. Уж слишком хорошо невежество и мракобесие, которые царили среди коренных жителей, служили его интересам. Царские власти ограничились тем, что наряду с кораническими мектебами было открыто несколько «русско-туземных» школ. Их целью стало готовить младших чиновников из лиц местного происхождения. Русская администрация и колонисты нуждались в них, чтобы лучше держать в повиновении страну и создать промежуточное звено между собой и колонизованными. Политика эта была схожа с той, какую проповедовал в 1927 году французский министр колоний Альбер Capo. «… Обучение, — писал он в своей книге «Как извлечь пользу из французских колоний», — должно выделить и воспитать элиту сотрудников, которые в качестве технических агентов, мастеров, надсмотрщиков, клерков и посыльных при управленческом аппарате дополнят недостаточное количество европейцев и ответят на растущие требования предприятий…» Однако Capo осторожно добавлял, что «усилия по обучению должны быть весьма нюансированы и мудро взвешены». Решения царской администрации Средней Азии были и «нюансированы, и взвешены», вероятно, в еще большей степени, чем решения колониальной администрации французской империи.

Накануне революции во всем Туркестане насчитывалось лишь 476 школ русско-туземского типа, в которых обучалось менее 30 тысяч учеников. На всей территории сегодняшнего Узбекистана имелось лишь одно среднее специальное учебное заведение с 86 учениками и ни одного высшего. В результате такой политики в этом регионе число умеющих читать не превышало тогда двух процентов. Среди узбеков было 1,6 процента грамотных, а среди каракалпаков — 0,3 процента.

После победы революции стало совершенно ясно, что подлинное экономическое и социальное преобразование края не может совершиться без культурной революции. Высокие темпы индустриализации и коллективизации требовали все большего количества квалифицированных местных кадров. Но только покончив с неграмотностью, они смогли бы начать овладевать техникой, изучать науки и участвовать в политическом и административном руководстве на всех уровнях и во всех областях жизни своего государства.

Превратить за несколько лет неграмотных крестьян в граждан и гражданок, умеющих читать и писать, и открыть одновременно тысячи школ для их детей — такого в истории еще не бывало. Это гигантское начинание было доведено до конца и пережито как эпопея миллионами мужчин и женщин, которые, пробудившись от средневекового сна, пошли в бой против собственного невежества. Революция должна была вернуть угнетенным народам свободу и достоинство, возродить их язык и культуру. Но прежде всего, какой язык изучать? Разговорный язык крестьян и городских жителей? Сегодня утвердительный ответ кажется очевидным. Но тогда было совсем не так. Для представителей «туземной» интеллигенции — правда, немногочисленных, но влиятельных — изучать что-либо, кроме литературных языков, казалось святотатством. Муллы, воспитанные на суеверном почитании традиций, естественно, выступали против любых нововведений в образовании, как, впрочем, и в любой другой области. Разве правоверным недостаточно знать наизусть свои молитвы, даже если они не понимают их смысла? В степях и горах жило много старых пастухов, которые думали так же. Чингиз Айтматов в своем романе «Первый учитель» показывает, как крестьяне насмехаются над Дюйшеном, демобилизованным из Красной Армии киргизом, который открывает в разрушенной конюшне первую в деревне школу. В своих теплых одеяниях, верхом на лошадях, наиболее скептически настроенные из них разражаются смехом при виде Дюйшена, который по колено в ледяной воде упорно переносит на другой берег реки, где находится школа, одного за другим своих учеников, слишком маленьких, чтобы перейти реку самим.

Насрулла Ахунди, который в свои семьдесят лет продолжает работать в Ташкентском издательстве на иностранных языках, вспоминает, что, когда комсомол направил его в отдаленный аул Самаркандской области, чтобы открыть там школу, ему пришлось отвечать на каверзные вопросы мысливших по старинке или враждебно настроенных деревенских жителей: дело было в 1929 году и этот район все еще навещали басмачи. «Мы приехали туда вдвоем, — рассказывает Ахунди, — и нас предупредили, чтобы мы были осторожны. Нас встретила группа крестьян вместе с представителем местного Совета, который обратился ко мне с вопросом:

— Как ты будешь обучать детей, по-старому или по-новому?

В то время еще существовали коранические школы и в ходу была арабская письменность. Я ответил осторожно:

— Я буду учить так, как этого хочет народ…

— А если народ захочет, чтобы все было по-старому?

— Ну что ж, тогда будем учить по-старому!

— А разве ты способен на это? Покажи-ка нам свое умение…

Тогда я рассказал им по всем правилам — а их-то я знал — целый отрывок из Корана. Смотрю, все вроде оборачивается к лучшему. Меня усадили на почетное место. Завязался разговор, и я рассказал: «Уже очень давно детей учат на старый лад, но они не понимают того, что пересказывают. Не кажется ли вам, что можно попробовать учить их по-новому?» Этим я все испортил. Мне больше не верили. Среди тамошних людей некоторые были связаны с басмачами, и часа в два ночи мы услышали шум возле дома, где заночевали. Кто-то пришел за нами. Нам удалось выпрыгнуть в окно и убежать, перескочив через ограду. Шел снег, дорогу замело, но мы все-таки смогли найти убежище в деревне, расположенной в пятнадцати километрах от того места…»[33]

Несмотря на предрассудки и преступления, совершавшиеся басмачами или по их указке против учителей и добровольцев кампании по ликвидации неграмотности, это движение постоянно росло. Оно отвечало самой жажде масс к учению, к знаниям, к действиям по строительству новой жизни. В истории, рассказанной Айтматовым, маленькая Ал-тынай — которая станет профессором и членом Академии наук, но в то время еще ученица и «тайная любовь» Дюйше-на — говорит, с какой будоражащей радостью она набрасывалась на те пусть малые знания, которые ей предлагал ее первый учитель: «Я берегла тетрадь, которую он дал мне, и потому выводила буквы острием серпа на земле, писала углем на дувалах, прутиком на снегу и на дорожной пыли»[34].

Всеобщая кампания по ликвидации неграмотности развернулась в Средней Азии в конце 20-х годов. В то время в масштабе всей страны было создано добровольное общество «Долой неграмотность», которое возглавил Председатель ЦИК Союза ССР Михаил Иванович Калинин.

Чтобы показать массовый характер этого движения, достаточно упомянуть, что к концу 1930 года в борьбе с неграмотностью участвовало свыше 1 млн. культармейцев. Грамоте были обучены десятки миллионов людей. Особенно разительными были достижения в национальных районах. В Таджикской ССР к концу 1932 года уровень грамотности поднялся с 4 до 52 процентов, в Туркменской ССР — с 13,5 до 61 процента, в Узбекской ССР — с 12 до 72 процентов и в Закавказье — с 36 до 86 процентов.

В этом «культурном наступлении» участвовали десятки тысяч добровольцев: преподаватели, ученики старших классов, служащие предприятий, железнодорожники — члены партии, профсоюзов и комсомола, — все те, кто имел хоть какое-то образование. В жилых кварталах городов, на предприятиях, в кишлаках и аулах они создавали группы по обучению грамоте и письму. Чтобы не нарушать обычаи, для женщин создавали отдельные кружки. Появились также «красные чайханы», которые были очагами пропаганды и культуры. Крестьяне учились в них читать, а затем могли пользоваться имевшимися там книгами, журналами, газетами. Сюда же приходили послушать лекции на самые различные темы.

Кампания по ликвидации неграмотности охватывает и самые отдаленные уголки. На стойбищах погонщики верблюдов и пастухи открывают написанные на их собственном языке буквари и первые в их жизни книги.

Со времени исламизации Средней Азии грамотные люди говорили здесь на тюркских или иранских наречиях и пользовались арабскими письменами, плохо передававшими звучание устной речи. Уже в XVI веке великий азербайджанский поэт Физули говорил, что необходимо создать новый алфавит, который бы лучше выразил тюркские наречия. Эту же идею не раз высказывали и после него, но ее практическое осуществление всегда наталкивалось на противодействие мулл, которые видели в отказе от арабской письменности, использованной для создания Корана, покушение на саму религию.

После революции здесь продолжали пользоваться традиционной графической системой, но вопрос о ее замене системой, более подходящей к языку и более простой для усвоения, ставится заново. Поначалу, в конце 1920-х годов, в Средней Азии начинает использоваться латинский алфавит. Затем начиная с 1939–1940 годов принимается (с некоторыми незначительными изменениями) кириллический алфавит. Эта реформа не была, как это пытаются представить некоторые авторы, навязана Москвой. Она явилась плодом долгих обсуждений, проведенных советскими ориенталистами и филологами, среди которых, разумеется, были представители среднеазиатских национальностей, в том числе, например, один из создателей современного узбекского алфавита академик Т. Н. Кары-Ниязов. Естественно, что нововведение имело и политическое значение: применение нового алфавита должно было укрепить союз разных народов и культурный обмен между ними. Такое решение вопроса ни в коей мере не было навязано сверху. При других условиях, например, армяне и грузины продолжали пользоваться уже имевшейся у них письменностью.

Тем не менее в критиках недостатка не было. Среди консерваторов — люди, получившие образование до революции, часть которых под предлогом защиты традиций и национальных ценностей скрывали свою политическую оппозицию революции. Раздавались крики об опасности: реформа, мол, «денационализирует» местное население, оторвет народные массы от их глубоких корней. И кто сможет тогда читать Ибн Сину и Алишера Навои? Те же, кто испытывал влияние «великорусского» течения, были склонны думать, что в этих поисках алфавитов для многочисленных языков страны терялось слишком много времени, энергии и средств. Не проще ли и быстрее широко раскрыть всем народам Азии окна в современный мир, преподавая им один и тот же язык — русский? Такие предложения, однако, высказывались вполголоса. Они шли вразрез с национальной политикой коммунистической партии и с принципом, который не уставал защищать В. И. Ленин: ни малейших привилегий ни для какой бы то ни было нации, ни для какого бы то ни было языка.

Действительность со всей очевидностью опровергла прогнозы и тех и других. Новая письменность не только не отрезала народы от ценностей их прошлого, но, напротив, помогла открыть эти ценности для миллионов мужчин и женщин, которые раньше и не подозревали о величии этого наследия. Отныне они смогли изучать свою историю, своих поэтов, свою культуру. На своем языке люди стали учиться читать и писать с огромным желанием: новый алфавит осваивать было легко. К концу 1939 года уже три четверти населения научились читать и писать.

Одновременно с генеральным наступлением против неграмотности создается всеобщая система образования, при этом главный упор делается на формирование преподавательского состава из всех национальностей Средней Азии. В Ташкенте в 1920 году открывается специальное учебное заведение для молодых киргизов и казахов. Другое — для таджиков — открывается в 1924 году. В Фергане, Андижане, Коканде, Самарканде и других городах организуются ускоренные курсы для подготовки будущих школьных учителей. В Ходженте начиная с 1922 года функционирует специальное учебное заведение по повышению квалификации «мудерес» («традиционных» учителей), которые хотят приобщиться к новым методам. Повсюду создаются начальные школы, и в 1928 году уже 54 процента узбекских детей охвачены школьным образованием. Но только в июле 1930 года начальное образование становится по закону обязательным.

Чтобы подойти к этому, пришлось преодолеть исключительные трудности. Нужно было подготовить тысячи учителей каждой национальности. Необходимо было напечатать школьные учебники на многочисленных национальных языках. Наконец, надо было создать целую сеть национальных школ в многонациональных по своему составу республиках.

Во всеобщем походе за распространение знаний участвовали сотни специалистов — профессоров, педагогов, филологов — со средним и высшим образованием, приехавших из Москвы, Ленинграда, Киева и других городов. Действительно, дело не ограничивалось лишь ликвидацией неграмотности. Речь шла о создании новой национальной интеллигенции. В республиках создавались свои политические, технические, научные кадры. Появлялись свои исследователи, писатели и артисты. Предоставление стипендий позволило тысячам студентов получать подготовку в университетских центрах России и Украины. Создаются национальные высшие учебные заведения — Казахский педагогический институт (1928 г.), которому было присвоено имя писателя Абая Кунанбаева, и Казахский сельскохозяйственный институт (1930 г.) в Алма-Ате, Туркменский медицинский институт в Ашхабаде (1932 г.), Таджикский сельскохозяйственный и педагогический институты в Душанбе (1931 г.)…

Уже в годы первой пятилетки Академия наук СССР открывает свои филиалы в большинстве этих республик. Русские ученые — посланцы институтов востоковедения и истории, а также государственных архивов — помогают своим узбекским коллегам организовать исследовательскую и учебную работу. Уже в 1918 году в Ташкенте открылся Туркестанский восточный институт, влившийся затем в Туркестанский университет, где работали крупные русские ученые-востоковеды А. Э. Шмидт, П. А. Фалев, Е. Д. Поливанов и другие. В области естественных наук астрономы, приехавшие из Ленинграда в Душанбе, передавали свой опыт создателям новой астрономической обсерватории в Таджикистане…

Мчаться без остановок, нагнать упущенное, как можно быстрее добиться в том, что касается количества национальных кадров и их квалификации, действительного равенства с наиболее развитыми республиками СССР — таков лозунг дня. В то время как количество студентов и преподавателей в высших учебных заведениях в масштабе всего СССР увеличивается с 1929 по 1933 год на 180 процентов, в Узбекистане оно вырастает на 700 процентов. От одной переписи до другой цифры показывают, что поставленная цель — уравнивание в культурном отношении всех наций — приближается: по данным переписи населения 1929 года узбеки составляли 65 процентов населения своей республики. В 1940–1941 учебном году высшие учебные заведения республики насчитывали 19 тысяч студентов, среди которых было 4 тысячи 600 узбеков, или 24,1 процента. В 1950/51 учебном году положение заметно изменилось. Из 42 тысяч 200 студентов в республике узбеки составляли 38,8 процента, или 16 тысяч 400 человек. По результатам переписи 1970 года узбеки составляли 65,5 процента населения своей республики. В 1972–1973 годах учебные заведения Узбекистана насчитывали 234,3 тысячи студентов, из них 134 тысячи узбеков, или 58 процентов. Другой порядок сравнения позволит дополнить эту картину чрезвычайного прогресса: в 1940 году в Узбекистане на 10 тысяч жителей имелось 28 студентов высших учебных заведений, в Казахстане — 16, в Киргизии — 19, в Таджикистане — 15 и в Туркмении — 22. В это же время в Иране на то же число жителей — 3, в Индии — 4, в Турции — 5, в Великобритании — И, в Венгрии — 13 студентов. В 1924 году в Средней Азии был лишь один ученый-исследователь — выходец из местного населения. А в 1950 году они насчитывались уже сотнями. С тех пор число это растет непрерывно.

Научившись читать, вчера еще неграмотные массы проявляют неутолимую жажду знаний. До революции, за исключением нескольких джадидских и большевистских газет, которые часто были вынуждены прекращать издаваться, и официального органа колониальной реакции «Туркестанской туземной газеты», туркестанской прессы, как таковой, почти не существовало. Туркмены, каракалпаки, киргизы не имели ни одной собственной газеты. После ликвидации неграмотности очень быстро появляются новые печатные органы. В 1932 году имелось уже 66 различных газет и журналов, из них 36 на местных языках, и рост наименований изданий и тиражей не прекращался. В 1979 году лишь в одной Узбекской республике издавалась 281 республиканская, областная и районная газета, а также 83 различных журнала. Их общий тираж превысил 11 миллионов экземпляров.

Подобный скачок произошел и в книгоиздании. В 1919 году, то есть спустя почти пятьдесят лет после появления в 1868 году первой книги, отпечатанной в Туркестане («Записки о путешествии» Н. А. Северцова), только 37 наименований было издано на узбекском языке, 40 — на казахском и 43 — на таджикском. Ни одной книги не было издано ни на киргизском, ни на туркменском или каракалпакском языках. В 1923 году, всего пять лет спустя после революции, новые издательства, созданные в Казахстане и Средней Азии, выпустили в свет 621 наименование только школьных учебников и других школьных пособий общим тиражом 1 миллион 179 тысяч экземпляров, из которых 200 наименований на узбекском, 151 на киргизском и 29 на туркменском языках.

В прозе, поэзии, театре, музыке возрождается тысячелетняя культура, которая известна теперь не только ограниченному кругу привилегированных. Имена Ибн Сины, Бируни, Улугбека будто вернулись из глубины веков. Узбеки, туркмены, казахи вновь открыли Алишера Навои, таджики — Омара Хаяма, Хафиза и Фирдоуси, киргизы — эпопею «Манас», чьи стихотворные строки, сохраненные в памяти акынов, а теперь записанные, стали всеобщим достоянием. Русский музыковед А. В. Затаевич, очарованный казахской музыкой, месяцами колесит по степи, чтобы собрать старинные мелодии. Он останавливается в деревнях, появляется на рынках, в казармах, на стойбищах кочевников, расспрашивая молодых и старых, записывая песни, которые сохранились у них в памяти и которые они услышали от предков. Он разыскивает последних акынов, которые, аккомпанируя себе на двухструнной домбре, ходят из аула в аул, чтобы пропеть людям поэмы, истоки которых теряются в древности. Несмотря на холод и голод, тиф и холеру, Затаевич спасает от забвения эти частички казахского народного искусства. Опубликованные в 1925 году его «1000 песен киргизского (казахского) народа» станут немеркнущим источником вдохновения для будущих советских композиторов.

Появляются первые переводы на местные языки классиков русской и мировой литературы. Возникает ранее практически неизвестный здесь театр. Появляются любительские труппы, часто состоящие из актеров различных национальностей. Переводятся пьесы русского репертуара, а также английские и французские. Внуки Тамерлана открывают для себя Чехова, Шекспира и Мольера.

«Худжум», или женщины в наступлении

Когда Михаил Иванович Калинин, председатель Центрального Исполнительного Комитета СССР, приехал в октябре 1924 года в Узбекистан на съезд, посвященный образованию Узбекской республики, он попросил организовать ему встречу с узбекскими крестьянами. Его привезли в кишлак в десяти километрах от Бухары, где на встречу с ним собралось больше двухсот дехкан. Сколько мужчин! И ни одной женщины! Семь лет спустя после революции! Митинг начался. И Михаил Иванович удивился:

— Я вижу здесь только мужчин. Почему? Выходит, женщины не играют у вас никакой роли?

Ему ответили, что женщины никогда не должны показываться перед чужими.

Калинин сказал на это:

— Я хорошо знаю, что в мусульманских странах женщины носят паранджу, но, согласно Корану, это не обязательно, а всего лишь обычай…

Один из стариков возразил ему:

— А вот и нет! По Корану это обязательно. И противиться этому грех…

— Тогда почему женщины не пришли хотя бы и в парандже?

— Потому что у нас женщины не должны показываться перед чужими.

— Очень жаль, — ответил Калинин. — Раз так, то я не смогу узнать всей правды. Мне все же хотелось, чтобы вы сказали вашим женам, что в нашей Советской стране мужчины и женщины имеют равные права. Могу я рассчитывать, что вы передадите им это?

Молодой человек ответил:

— Согласен. Если моя жена спросит о том, что вы сегодня говорили, я обещаю, что я ей скажу.

Его прервал старик:

— Опомнись! Разве это женского ума дело?

Эта история, рассказанная мне по памяти профессором Хабибом Турсуновым, директором Института истории Коммунистической партии Узбекистана, показывает прочность предрассудков, которые революция должна была победить, чтобы освободить женщин от их векового рабства. Полное подчинение женщины мужскому превосходству складывалось веками. «Мужчины обладают властью над женщинами потому, что Аллах предпочел одних из вас другим, а также потому, что мужчины владеют своим имуществом», — говорится в Коране. В различных социальных кругах и в различные эпохи эта догма неравенства, освещенная божественными изречениями, принимала различные формы. В сказочных дворцовых покоях, где эмир содержал свой гарем, сестры Шехерезады далеки от той жизни вьючных животных, что вели крестьянские жены, которых покупали и выдавали замуж часто в возрасте десяти лет. Их могли избить, привязать веревкой к телеге, и они часто умирали от истощения в тридцать лет. Это рабское состояние оставило по себе крепкую память, и о нем хорошо сказала туркменка Амангул Бердинизаева, заместитель председателя городского совета Ашхабада в момент нашей встречи с ней: «Женщина в прежние времена имела лишь одно право — подчиняться. И на протяжении всей жизни у нее всегда был хозяин: отец, брат, муж…» Полигамия (по сути дела, ограниченная, поскольку покупка нескольких жен, а тем более содержание большого гарема требует больших денег) давала баям и богатым крестьянам право эксплуатировать труд своих жен, а также возможность увеличить свою «квоту» воды для орошения земель. Потому что, согласно традиционному закону, количество воды, выделяемое каждому женатому мужчине, увеличивалось в зависимости от числа его жен.

Цена на женщин менялась, как и цена на любой товар, в зависимости от экономической конъюнктуры. Спрос на ковры, которые полностью изготовляли женщины, также играл роль в повышении и понижении этой цены. Во всяком случае, весть о рождении девочки всегда воспринималась как несчастье: «Лучше бы ты родила камень, а не девочку. По крайней мере, камень мог бы послужить для постройки стены», — говорил разочарованный муж своей жене. Когда женщина умирала, обычай требовал, чтобы она была похоронена глубже, чем мужчина. Даже в могиле по-прежнему подчеркивалось ее положение низшего существа.

Несмотря на духовный гнет, женщины инстинктивно чувствовали, что новые времена, чье эхо докатывалось до самых отдаленных аулов, открывают перед ними новые возможности. В 1931 году Председателем Центрального Исполнительного Комитета Таджикской республики избирается Исса Ходжаев. Несколькими годами раньше он, солдат революции, преследовал банды басмачей в горах Памира. Повстречавшись с Полем Вайяном-Кутюрье (тогда главным редактором «Юманите» и одним из первых французских журналистов, посетивших Среднюю Азию), он рассказал ему о фактах, иллюстрирующих битву женщин за свое освобождение. Репортаж об этом путешествии был опубликован в «Юманите» в 1931 году.

Исса Ходжаев и его отряд ночевали в одной из горных деревень, примерно в 150 километрах от Самарканда:

— Солнце уже взошло, — рассказывал он. — Меня захватила свежесть раннего утра, и я не сразу заметил, что на земле у порога сидела, сжавшись в комочек, женщина. Несмотря на прохладу, она была босой. Ей, должно быть, не больше 25 лет, — машинально отметил я. Она уже давно смотрела на меня. Наконец решившись, промолвила:

— Пыль на твоих сапогах мне дороже собственных глаз. Приветствовав меня таким образом, она добавила:

— Я ждала всю ночь, чтобы поговорить с тобой, когда ты проснешься. Меня зовут Буиджан. Ты приехал из Самарканда, и, значит, ты большой и сильный человек, а раз так, должен быть самым лучшим. Ты сказал, что защищаешь тех, кто страдает; так вот, я очень много страдаю! Я четвертая жена богатого человека по имени Сангир, который купил меня у моей матери шесть лет назад… Если ты не поможешь мне, а он узнает, что я с тобой разговаривала, он меня наверняка убьет…

Женщина сказала все это с трагической простотой. Встал вопрос о престиже, о престиже «красной звезды». Я не мог так просто дать убить Буиджан, я — коммунист, сторонник освобождения женщин.

— Приведи сюда своего мужа.

Услыхав свое имя, из каменной хижины вышел человек и, разгневанный, крикнул:

— Эй ты, чего тебе надо?

— Я представитель власти, которая защищает всех слабых и всех бедных, мужчин и женщин, и я узнал, что ты плохо обращаешься со своей женой.

— Это тебя не касается, я заплатил за нее шестьдесят овец! Разве не могу я делатв с ней все, что хочу?

— Нет, теперь, когда светит «красная звезда», ты должен освободить свою жену.

— Никогда! Никто не имеет право заставить меня отказаться от того, что мне принадлежит!

— Ладно.

Я послал за двумя красноармейцами и приказал арестовать его. Он испугался, что его повезут в Самарканд, и закричал: «Кича! Кича!» Так звали деревенского старейшину. На крик появился и он.

— Почему ты взял одного из наших? — сурово спросил меня Кича. — Освободи его.

— Пусть он сначала освободит свою жену. Если он откажется, мы отправим его в Самарканд. Скажи ему, чтобы он лучше поговорил с нами по-хорошему!

Старик раздумывал, раздираемый удивлением и яростью. Наконец старик решил обратиться к мужу и объяснить ему, чего от него хотят.

— Хорошо, — сказал мне Сангир. — Я откажусь от Буиджан, но пусть она вернет мне моих овец.

— Если ты покупаешь рубашку из шерсти, — ответил я, — и изнашиваешь ее до дыр, осмелишься ли ты требовать от торговца, который продал тебе рубашку, вернуть тебе твои деньги?

— Нет.

— Тогда заяви перед деревенским главой, что ты даешь развод Буиджан, за которую ты заплатил шестьдесят овец, но которой ты пользовался в течение шести лет.

— Ладно, — сказал Сангир, — ты молод и ты сильнее меня. И не только потому, что твоя сила идет от «красной звезды», но и потому, что ты силен и своим умом. Поэтому я подчиняюсь. Перед лицом старейшин я даю свободу своей жене.

— Обязательство было торжественным, и я знал, что оно будет выполнено. Не только по причине силы человека «красной звезды», но также и в силу разума, — заключил Исса Ходжаев.

Одним из первых актов Советской власти было провозглашение равенства прав всех граждан независимо от их национальности, вероисповедания, пола. Конституция 1918 года гарантировала женщинам право избирать и быть избранными. (Англия признала это право лишь в 1928 году, Франция — в 1945, а некоторые кантоны не признают его и поныне).

Правительство Казахстана в декабре 1920 года, Туркестанское правительство в 1921 году декретирует меры, которые более конкретно отвечают на сложившееся в республиках Востока положение женщин: практика калыма, полигамия, насильственное замужество отныне запрещены. Минимальный возраст для вступления в брак по закону определен в 16 лет — вместо 9-ти — для девушек и в 18 лет — вместо 16-ти — для юношей. Но недостаточно только принять декреты, чтобы изменить нравы, которые на протяжении веков стали прочнее гранита и в глазах подавляющего большинства кажутся присущими самой природе вещей. Десятилетие спустя после революции советский писатель Борис Пильняк, путешествуя по Таджикистану, отмечал, что льды средневековья все еще прочны; женщина не считается человеческим существом, она является объектом купли-продажи и удовольствия, лицо женщины скрыто за намордником из конского волоса; женщин прячут в гаремах или под замком. Ледники традиций поддерживаются холодом векового варварства. Во время этого путешествия один из товарищей писателя был свидетелем такого случая. По дороге он остановился провести ночь в одном из горных кишлаков. Ночью, когда ишаки закончили горланить, возвещая заход солнца, а собаки лаять, он услышал женский голос. Вначале ему показалось, что женщина пела очень грустную песню, затем он подумал, что она оплакивала мертвеца. Но это были скорее крики, и деревня не могла не слышать этих громких причитаний. Тем не менее вся деревня спала библейским сном. Утром на «джаме» (деревенский совет) один таджик заявил, что ночью убил свою жену, потому Что она осмелилась снять свой «чачван» (намордник из конского волоса). Известны десятки подобных случаев. В труппе одного из таджикских театров было две женщины: одна была убита ее родственниками, а другая — своим мужем во время приступа ревности в театральных кулисах, потому что по ее роли ей нужно было целоваться с другим мужчиной.

Однако тот же автор считал, что в долинах Таджикистана «ледники традиций» начинают таять. В доказательство он приводит такой случай. Женщина бросает своего мужа и сбегает из деревни; муж отправляется на поиски и находит ее в городе; она отказывается вернуться с ним, и он, погруженный в раздумья, покидает город на своем ишаке. Остановившись по дороге на ночь у своего друга, он рассказывает ему с глубоким изумлением, что его жену не только не выгнали из города, но что она сыта, что ее приняли на завод, что она не носит больше паранджи и что она получает хорошую зарплату. Друзья вместе удивляются, возмущаются и в конце концов устраиваются на покой. Но утром при пробуждении они обнаруживают исчезновение жены хозяина дома: услышав ночной разговор, она убегает в город, чтобы последовать примеру другой. Эта история осталась бы лишь анекдотом, если бы двое мужчин не погнались за беглянкой и не закололи ее на дороге, ведущей в город. Стало быть, «льды средневековья» не тают так быстро…

Чтобы покончить с прошлым и ускорить эволюцию, недостаточно идеологических внушений и пропаганды. Нужно применять практические меры. Именно этим в середине 20-х годов и начали серьезно заниматься местные партийные и советские организации. Кроме специальных групп по ликвидации неграмотности, школ, различных курсов и клубов для женщин, где они, помимо грамоты, обучались гигиене и уходу за грудными детьми, осваивали шитье на швейной машинке, узнавали, каковы их гражданские права и как их защищать, специально создаются рассчитанные на их труд артели (кооперативы) и небольшие предприятия. Здесь женщины занимаются традиционным трудом — шелководством и ковроткачеством. Цель — вовлечь как можно больше женщин в производство и разрушить их вековую изоляцию. В то же время в момент проведения аграрных реформ орудия производства, скот, кредиты предоставляются и бедным крестьянкам, желающим самостоятельно организовать свою жизнь и не зависеть больше ни от отца, ни от мужа или брата. Активистки женского движения (чаще всего русские по национальности), которые владели определенными медицинскими и юридическими знаниями, выезжали и в самые удаленные деревни, чтобы оказать помощь и дать совет женщинам, которые либо сидели под замком, либо были скованы страхом. Предрассудки настолько глубоко укоренились в сознании, что их не лишены были даже мужчины, называвшие себя коммунистами. Им порой приходилось говорить, что прежнее отношение к женщинам несовместимо с их пребыванием в партии. Несмотря на закон и на установленные в случае его неуважения различные наказания, в конце 20-х годов были нередки случаи, когда мужчины — отцы, мужья или братья — запрещали своим женам, дочерям и сестрам учиться и даже выходить из дома, а некоторые продавали или покупали их, как в старые времена. Но уже ушло то время, когда женщины, трепеща, простирались ниц перед своим господином и хозяином.

Год за годом революция все больше входила в жизнь женщин: в 1926 году около 10 тысяч молодых узбечек учились в женских школах и других учебных заведениях; 950 из них — в педагогических заведениях, 40 — в школах партийного и административного руководства. Уже в 1927 году тысячи женщин были избраны в местные Советы республик Востока. В том же году сотни тысяч женщин, возглавляемые женскими коммунистическими секциями, профсоюзами и культурными организациями, принимают участие в «худжуме», то есть в наступлении на неравенство, за окончательное избавление от старых предрассудков и нравов. Символом закрепощения женщины было ношение паранджи. Сбросить паранджу означало публично подтвердить завоеванную наконец свободу. 8 марта 1927 года тысячи женщин, собравшихся по случаю Международного женского праздника на митинги по всей Средней Азии, совершают этот символический жест. В Самарканде, как писала в марте того же года «Правда Востока» состоялись собрания, посвященные 8 Марта, и плотные черные сетки летели как темные облака к столу президиума, под ноги ораторам. В этот день 197 жительниц города сбросили паранджу. Наутро они вышли на улицы с красной косынкой на голове. Во время митинга на площади Регистан тринадцать женщин прервали речи, поднявшись на трибуну, и под аплодисменты женской толпы сняли с себя паранджи.

С марта по май 1927 года только в Узбекистане паранджу сняли 97 тысяч женщин. Мракобесы отвечали террором: в 1928 году в Узбекистане было 226 случаев похищения и убийства женщин. В 1929 году состоялся III съезд Советов Туркмении. Из сорока выступивших на нем ораторов тринадцать были женщинами; они рассказывали о насильственных браках в аулах, о многоженстве, об убийствах активисток. В заключение съезд принял воззвание, разоблачающее стремление сохранить рабские условия жизни мусульманских женщин, несовместимые с советским строем и представляющие собой серьезную преграду для экономического и культурного развития нового общества. Виновные в нарушении законов незамедлительно привлекались к суду. В 1928 году только в Узбекистане было рассмотрено 408 судебных дел по обвинению в практике калыма, 170 дел на почве принуждения к браку девочек, 57 дел по обвинению в применении насилия к женщинам, отказавшимся от ношения паранджи. Главное состояло в том, что отныне находились женщины, которые осмеливались обратиться в суд с жалобой, а также судьи, способные встать на их сторону. Однако эмансипация женщин оставалась вопросом очень щекотливым, и это использовали враги новой власти, в том числе басмачи, которые до последнего момента, несмотря на свою обреченность, вели подпольную пропаганду и шли на любые преступления. В 1931 году узбекская студентка так описывала их «подвиги» Полю-Вайяну Кутюрье: «Басмачи особенно свирепствуют против женщин-коммунисток, членов Советов, против тех, кто, будучи мусульманками, сбросили паранджу и открыли свое лицо. Они публично вешают их или вырывают им глаза и вырезают груди, выставляя затем их трупы на всеобщее обозрение.» Эти злодеяния, эти последние конвульсии умирающего жуткого прошлого не могли помешать все более многочисленным женщинам и девушкам — узбечкам, туркменкам, таджичкам, киргизкам и казашкам — продолжать свою борьбу. «В 1935 году, — рассказывала мне Халима Мухидинова, председатель Верховного суда Узбекской республики, — я была комсомолкой и жила в Наманганской области. Даже в это время не все еще было ладно в деревнях. Нужно было убеждать родителей отпустить в школу дочерей и не забирать их оттуда до ее окончания. Нужно было также объяснять девушкам, что они имеют право отказаться от тех мужей, которых им выбирают без их согласия, что им не надо бояться снять паранджу, если они этого хотят. Вспоминаю, как по случаю 8 Марта мы со всей нашей группой организовывали для девушек и женщин в деревнях собрания на эту тему. Мы возвращались в свой местный комитет комсомола с тележкой, полной паранджей… Мы также организовывали женские спортивные команды и соревнования между ними. Это также — как для женщин, так и для мужчин — было полной революцией. Чтобы женщина занималась спортом — такое и представить себе было трудно!»[35]

Увидеть узбечку в качестве чемпионки в парашютном спорте или велосипедистки-рекордсменки? Действительно, аксакалам было от чего разинуть рот!

Однако прежде всего приобщение к экономической жизни, разрушив старые перегородки, открыло женщинам другие горизонты и сделало их полноправными гражданками. Чтобы сломать имевшиеся колебания (часто закамуфлированные различными предлогами), руководителей предприятий обязывали нанимать определенный процент женской рабочей силы. По данным 1927 года, среди рабочих имелось 183 туркменки. В следующем году их становится 251. В 1940 году — за год до гитлеровской агрессии — их уже 12 тысяч. Спустя несколько месяцев после начала войны это число возрастет до 56 тысяч. Отныне круг разорван и женщины займут свое полноправное место в экономической, научной и политической жизни своих республик. В 1981 году они составляли 46 процентов всех трудящихся промышленности Узбекистана, 74 процента медицинских работников, 54 процента работников образования республики. По данным переписи 1979 года, 99,6 процента узбекских женщин грамотны, 73 процента имели среднее и высшее (полное или неполное) образование. По тем же данным, из 35 тысяч научных работников республики 12 тысяч — женщины. Они принимают широкое участие в органах управления: в феврале 1980 года они занимали 178 мест (около 35 процентов) в Верховном Совете Узбекистана, в местных Советах республики они составляли 48,4 процента всех депутатов. Сейчас значительное число женщин занимают высокие государственные посты, как, например, Рано Абдуллаева, секретарь ЦК Компартии Узбекистана по идеологической работе, Сайора Султанова, заместитель председателя Совета Министров, Захра Рахимбабаева, министр культуры Узбекистана… Означает ли это, что у женщин Казахстана и Средней Азии все прекрасно, что у них нет никаких проблем, что неравенство и несправедливость, жертвами которых они были в течение тысячелетий, окончательно забыты, что от предрассудков не осталось и следа? Никто не собирается этого утверждать. И однако именно по этой теме — рыская в газетах в поисках пикантных отголосков ушедших времен, сразу же и в самой резкой форме осуждаемых самими советскими людьми, — вышивают свои причудливые вензеля многочисленные «специалисты», стремящиеся доказать, что, по сути дела, в положении женщин Средней Азии мало что изменилось. Возможно, их пыл поостыл бы, если бы они сравнили нынешнее положение советских женщин с тем, что существует на Западе — в частности в США — где, как каждый знает, борьба за права человека (и женщины!) ведется с неослабевающим накалом. «Вплоть до настоящего времени, — писала по этому поводу Мари-Франс Туанэ, исследовательница из Национального института политических наук, — немногие женщины реально принимают участие в политическом, в частности на выборных должностях, или экономическом управлении. Многие из них работают учителями, но немногие — преподавателями в университетах. Они — медсестры, но не доктора, секретари, но не инженеры. А их зарплата намного ниже той, какую за тот же труд получают мужчины. То же можно сказать и об их продвижении по службе. Даже поправка, принятая законодателями в 1972 году, о равенстве прав мужчин и женщин, до сих пор не ратифицирована»[36].

Сравнение это напрашивалось само собой. А прогресс, который был достигнут в деле освобождения женщин Советского Востока от тысячелетнего рабства, является настолько уникальным и великим явлением, что принизить его значение невозможно, если, конечно, объективно относиться к действительности.

ЧАСТЬ III. МИНАРЕТЫ И СПУТНИКИ

«Угнетенные» и «угнетатели»

«Ташкенту 2000 лет, но еще нет и двадцати». При всей своей парадоксальности это высказывание тем не менее соответствует истине. Ташкент действительно очень древний город, который был основан задолго до Александра Великого, но его облик совершенно обновился после землетрясения 1966 года, которое его почти полностью разрушило. Хрупкие деревца, окаймляющие новые проспекты, сверкающие на солнце роскошные здания — например, музей В. И. Ленина или Дом печати, — несущие на себе отпечаток национального стиля и построенные с учетом наисовременнейших достижений антисейсмической техники, новые кварталы многоэтажных жилых домов, молодой парк с голубыми куполами расположенной в нем чайханы, десятки фонтанов, которые возникают на пути, как островки прохлады в летнем зное, станции метро, напоминающие сказочные дворцы какого-нибудь забытого халифа, новый аэровокзал, в котором снуют с той же обыденностью, как если бы это был перрон пригородного поезда, пассажиры самых разных национальностей и профессий — мужчины и женщины с депутатскими значками на груди, командированные, инженеры, колхозники с огромными баулами, гости с севера, увозящие в виде сувенира огромный арбуз или дыню, бабушки, тащащие за руки упирающихся внуков, студентки в национальной одежде, спортсмены, возвращающиеся с соревнований… Все это выглядит очень ново, но в то же время кажется, что так было всегда. То, что можно сказать о Ташкенте, относится и к столицам других среднеазиатских республик. Ашхабад в Туркмении — караван-сарай по дороге в древний Мерв, очаг цивилизации на пересечении великих караванных дорог из России и Китая — тоже рождался дважды, потому что был заново отстроен после землетрясения 1948 года. Кто узнает сегодня в этой столице, где живет около 350 тысяч жителей, утопающей в садах и зелени, которым несут жизнь воды Каракумского канала, маленький задыхающийся в пыли городок, не вызывавший иного чувства, кроме жажды? Кто узнает Душанбе? Не так давно, едва ли полвека назад, на месте столицы Таджикистана был всего лишь кишлак с несколькими глинобитными домами, а единственный фонарь горел ночью только на рыночной площади. Сегодня этот город с более чем полумиллионным населением является крупным экономическим и культурным центром, где расположено множество промышленных предприятий различного назначения, национальная Академия наук, шесть высших и десятки средних учебных заведений и более двухсот библиотек.

У подножия Ала-Too (что означает «пестрые горы») расположен Фрунзе, столица Киргизии. С его почти 600-тысячным населением, его заводами сельскохозяйственных машин, автомобилестроения, электронных вычислительных машин, с его театрами и музеями, утопающими в зелени домами Фрунзе не имеет ничего общего с бывшей крепостью XIX века, которая называлась Пишпек.

И наконец, разве можно узнать в Алма-Ате — столице Казахстана, вчера еще края степей и пастбищ, а ныне энергетического и сельскохозяйственного гиганта, а также стартовой площадки для космических ракет, — в Алма-Ате, чье население перевалило за миллион, захолустный гарнизонный городок Верный.

Если взять лишь Казахстан, индустриализация которого из-за огромных запасов угля и металлических руд шла исключительно активно, то он с 1940 по 1970 год увеличил свое промышленное производство в 19 раз (за то же время по всему Советскому Союзу оно выросло в 12 раз). Древняя казахская земля, которая, казалось бы, была на веки вечные обречена лишь на ведение животноводства, полностью преобразилась. «Соотношение промышленного и сельскохозяйственного производства в Казахстане, — писал французский автор Жан Радвани, — которое выглядело в 1920 году как 1:15, в 1937 году сравнялось, а в 1979 году промышленный продукт в стоимостном выражении был в 3,8 раза больше сельскохозяйственного»[37].

Сельское хозяйство (некоторое его отставание и недостатки стали своего рода «кремовым тортом» для советологов, которые, не принимая во внимание сложнейшие климатические условия на большей части советской территории, обвиняют во всех недостатках саму «систему») также совершило здесь беспрецедентный скачок, особенно благодаря освоению целинных земель. Освоение целины проводилось в шести областях Казахстана, — которые занимают территорию величиной в 600 тысяч квадратных километров, больше, чем территория Франции. Поверхность, которую предстояло вспахать, равнялась 250 тысячам квадратных километров, что больше территории Великобритании. «Цифры изумляют, — писал в книге «Целина» Леонид Брежнев, — но целина — это не только пашня. Это и жилье, школы, больницы, детсады, ясли, клубы и новые дороги, мосты, аэродромы и животноводческие постройки, элеваторы, склады, заводы — словом, все, что необходимо для нормальной жизни населения, для развитого современного сельскохозяйственного производства»[38].

Весь Советский Союз помогал осваивать новые земли. Об этом свидетельствуют названия колхозов и совхозов, созданных трудящимися, приехавшими сюда из различных мест Советской страны: «Московский», «Ленинградский», «Минский», «Киевский»… За 25 лет, прошедших с начала освоения целины, Казахстан в 7 раз увеличил производство зерновых. Когда климатические условия бывают относительно благоприятны, Казахстан дает 28–29 миллионов тонн зерна в год. Одновременно с увеличением урожая зерновых значительно выросло животноводство: здесь 35 миллионов овец, или 25 процентов всего их поголовья в СССР, и 8,9 миллиона голов крупного рогатого скота (7 процентов). Казахстан производит ежегодно миллион тонн мяса и заготавливает его в 4 раза больше, чем до освоения целинных земель. Не правда ли, картина, далекая от той, которую не устают рисовать западные «специалисты»?

В собственно Средней Азии, в частности в Узбекистане, главным богатством остается «белое золото» — хлопок. На протяжении десятой пятилетки (1976–1980 г.) урожай узбекского хлопка в среднем составлял пять с половиной миллионов тонн в год. Всего республики Средней Азии поставляют 90 процентов советского хлопка. Вокруг хлопка зародилась мощная машиностроительная промышленность. Изобретение и производство хлопкоуборочных комбайнов и других машин революционизировало хлопководство и освободило для другой деятельности рабочую силу, нужную в других местах. Прежде, чтобы собрать 20–25 килограммов хлопка, одному работнику требовался целый день. А одна из новых хлопкоуборочных машин, которые сходят с конвейера Ташкентского завода, убирает за то же время 3 тонны.

Чтобы получить одну тонну «белого золота», нужно 6 тысяч кубических метров воды. Следовательно, потребовались беспрецедентные усилия и в области ирригации. По словам космонавта Владимира Джанибекова, уроженца Узбекистана, из иллюминатора космического корабля его родная земля кажется покрытой сетью из блестящих ячеек. Эту землю расчерчивают каналы протяженностью 150 000 километров. Вода распределяется здесь с помощью 900 ирригационных систем и более чем 1 миллиона различных гидросооружений. Земля здесь представляет собой поле битвы: кажется, что пустыню со всех сторон атакуют и понемногу оттесняют зеленые легионы новых плантаций. Тут и там сверкают как драгоценные камни искусственные моря, созданные человеком.

Но вода стоит дорого, и ее источники не беспредельны. Где найти новые водные ресурсы? Плотины, искусственные моря, тысячи артезианских колодцев дадут максимум того, что они могут, и скоро станут недостаточными. Вот почему сегодня слово за проектом, будто рожденным воображением автора научно-фантастических романов: речь идет о перебросе части вод великих сибирских рек, впадающих в Ледовитый океан, таких, как Обь, в Казахстан и в пустыни Средней Азии. (Первый шаг в этом направлении уже сделан. В 1971 году был открыт канал Иртыш — Караганда длиной 458 километров, протянувшийся от притока Оби до крупнейшего казахстанского промышленного центра и оросивший 50 тысяч гектаров земель.) Каскад насосных станций позволит поднять перебрасываемые воды на сто метров и привести их в огромный искусственный резервуар, откуда их затем направят к Сырдарье и Амударье. У столь грандиозного проекта хватает и противников. Возникает множество вопросов о непосредственных и отдаленных последствиях его возможного воплощения в жизнь. Какое влияние окажут столь грандиозные изменения в природе на окружающую среду? Хрупкий естественный баланс может быть нарушен самым непредвиденным образом. Вода, ожидаемая как благо, иногда приносит лишь разочарования: фильтруясь через почву, она поднимает на поверхность соль, и через некоторое время прекрасные плантации, возникшие на вновь орошенных землях, умирают на превратившейся в болото почве. Кроме того, нет ли риска «утопить» под созданными человеком морями еще не открытые залежи металлов или нефти? Стоят ли фантастические расходы по реализации такого проекта тех выгод, которые из него можно извлечь? И не лучше ли использовать капиталовложения и рабочую силу, которые потребуются для этой гигантской задачи, в другом месте и в деле, которое станет рентабельным в несравненно более короткие сроки, например, для расширения и усовершенствования механизации, для производства и более интенсивного использования химических удобрений? Проект долгие годы был в центре ожесточенной полемики между сторонниками «за» и «против». Ничего не будет предпринято, пока сотни научно-исследовательских институтов всей страны, в том числе научные учреждения среднеазиатских республик и Казахстана, дадут ответы на поставленные вопросы. Но уже сейчас речь идет не только о мечте. Или, скорее, мечта уже вписана в проекты будущего. В принятом на XXVI съезде КПСС в марте 1981 года программном документе 11 пятилетнего плана, озаглавленном «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981–1985 годы и на период до 1990 года», ставится задача продолжить научные и проектные разработки по перебросу части вод сибирских рек в Среднюю Азию и Казахстан.

Энергетическое производство также познало бурное развитие, ведь по известному выражению Ленина — «коммунизм — это Советская власть плюс электрификация всей страны». Производство электроэнергии в год на душу населения в пяти республиках — 4176 киловатт/часов в Казахстане, 2133 киловатт / часа в Узбекистане, 2792 киловатт / часа в Киргизии, 3277 киловатт / часов в Таджикистане, 2424 киловатт / часа в Туркмении (данные 1981 года) — становится особенно выразительным, если сравнить его с положением в соседних странах: 544 киловатт/ часа на душу населения в Турции, 476 киловатт/часов в Иране (данные 1980 года).

В ближайшие годы ожидается новое и значительное увеличение производства электрической энергии, в частности, в горных республиках — Таджикистане и Киргизии, где строятся целые каскады гидроэлектростанций. Одновременно в Советском Союзе строят все больше атомных электростанций. В этом использовании атомной энергии одна из «премьер» принадлежит Казахстану: на берегу Каспия, где прежде была лишь небольшая деревня, родился город со 129-тысячным населением — Шевченко. Назван он так по имени великого украинского поэта, который когда-то отбывал в этих местах ссылку. В городе с трудом можно найти каплю «природной» пресной воды. О ней здесь заботятся сами люди. Реактор на быстрых нейтронах снабжает необходимой энергией установку по опреснению морской воды Каспия, обеспечивающую нужды промышленных предприятий города и его жителей. Опресненная вода поит и 100 тысяч деревьев, 20 гектаров лужаек, сотни тысяч цветов, которые освежают построенный в пустыне город, единственный в мире, живущий на соленой воде, облагороженной «ядерным» способом.

В ближайшем будущем, несомненно, очень широкое применение получит и солнечная энергия. Ученые Средней Азии продолжают важные работы в этом направлении. Уже сейчас промышленность изготавливает солнечные водонагреватели, плиты, опреснительные установки, но фантастическое количество калорий, которое наше жгучее светило изливает на пустыни Кызылкум и Каракум, еще ожидает своего истинного приручения.

Сегодня стало трудно повторять очень долго распространявшуюся абсурдную ложь о советском «провале» в Средней Азии. Неопровержимые цифры и факты доказывают как гигантский размах предпринятых усилий, так и успехи, достигнутые в преследовании цели, ясно определенной с первых же дней революции: вырвать бывшие колониальные территории из отсталости, вывести их на уровень самых передовых стран как в области экономики, так и культуры. На это некоторые «советологи» выдвигают такое возражение: мол, эти неоспоримые успехи были достигнуты не благодаря социалистической революции, а по самой природе вещей, потребовавшей развития этих регионов. Послушать их, так, даже оставшись зависимыми от царской или буржуазной России, эти страны познали бы такое же развитие. Однако поиски истины должны опираться на факты. А факты говорят сами за себя: везде, где народы оставались под колониальным или неоколониальным игом, прогресса не было. Если даже и было проложено несколько железных дорог, если и появились порты и аэродромы, то прежде всего для усиления эксплуатации и увеличения прибылей колонизаторов или неоколонизаторов и горстки прислуживающих им «туземцев». Если снова обратиться к примеру Алжира, то накануне национального восстания 2 ноября 1954 года четверо из пяти алжирских детей не имели ни учителей, ни школы, а 90 процентов населения оставалось неграмотным. В это же время производство зерновых оставалось на уровне 1880 года, хотя численность населения утроилась. Стоит ли также напоминать, что неравенство в повседневной жизни — при найме на работу, в размере заработной платы, в области гражданских прав — было правилом? Так же было и в «английской» Индии и в «бельгийском» Конго. Средняя Азия в царские времена представляла такую же картину, и, конечно, положение не могло бы измениться само собой, останься она под колониальным или неоколониальным владычеством.

Разваливающаяся империя советологов

Сегодня мало кто отрицает достигнутый в республиках Средней Азии прогресс. Спору нет: они сейчас живут лучше, чем вчера, а завтра будут жить еще лучше. Не по этому направлению ведут теперь свою кампанию буржуазные критики. Ныне в моде другие вопросы. А являются ли они у себя хозяевами? Не отдали ли они свои национальные права за блюдо чечевичной похлебки, даже если она достаточно сытна? Остаются ли они самими собой или подпали под тонко завуалированное иностранное иго? Не раздавит ли паровой каток «русификации» все, что составляло неповторимую оригинальность культур народов Средней Азии?

Эти вопросы, подаваемые советологами как результат «объективного» размышления, и ответы, которые они на них дают, стремясь оправдать свои прогнозы о неизбежном «бунте» народов Советского Союза, который, по их мнению, обречен «развалиться на куски», помогают создать совершенно ложную картину положения, существующего в республиках Советского Востока. В этом следует видеть нечто совсем другое, чем простые ошибки или недостатки в суждениях. Пятьдесят американских колледжей и университетов исследуют в настоящее время советскую Среднюю Азию, ее историю, экономику, этнический состав, влияние, какое оказывают в ней религия и традиции ислама. Один из этих «специалистов» объяснил такой интерес заботами, весьма далекими от науки. «Позиция США в отношении советских мусульман ни в коем случае не может быть безразличной, — пишет он. — Прежде всего США должны всеми средствами способствовать развитию среди советских мусульман сепаратистских тенденций»[39]. Не отстает в этом отношении и Объединенное Британское королевство: помимо исследовательских групп, работающих над теми же проблемами, там в 1967 году была создана «Британская ассоциация исследований Советского Союза и стран Восточной Европы». Некоторые члены этого общества специализируются по среднеазиатским вопросам. Один из них, бывший полковник колониальной Индийской армии (и секретной службы Ее Величества) Джоффри Уиллер написал на эту тему несколько книг. После того, как британской империи пришел конец, он вдруг стал сторонником права народов на самоопределение, и тоже открыл «угнетение наций Средней Азии русскими». На ту же тему неустанно плетет свои кружева в передачах на узбекском языке и «Голос Америки», в которых Соединенные Штаты представляются защитниками «прав мусульман». Здесь можно вскользь заметить, что положение живущих в самих Соединенных Штатах трех-четырех миллионов мусульман — выходцев из стран Среднего Востока, Индии и Пакистана — Вашингтон, напротив, совершенно не интересует. Жертвы всякого рода дискриминации, они с трудом находят работу и жилье (если это, конечно, не миллиардеры от нефти) и, кроме того, в моменты серьезных политических кризисов становятся объектом преступных покушений некоторых экстремистских групп. Так, например, в 1980 году в маленькой мечети в нью-йоркском Южном Бронксе четыре раза подрывали пластиковые бомбы. Об этом во Франции средства массовой информации молчат. Зато охотно протягивают микрофон советологам из числа тех, вокруг которых создан ореол авторитетности, если нужно «с полной объективностью» добавить новый аргумент в постоянно ведущуюся антисоветскую кампанию. Один из них, Александр Беннигсен, руководитель исследовательского сектора Высшей школы общественных наук, не видит ничего принципиально нового в жизни Средней Азии, кроме, быть может, того, что там установлена новая форма «русского угнетения». Ничего, по его мнению, не изменилось за 60 лет и в мышлении «инородцев», которых вдохновляет та же древняя и неодолимая «ненависть к русским и неверным». Несмотря на обширную компиляцию представленных читателю текстов, вас охватывает чувство замешательства перед бедностью выводов, построенных на сомнительных постулатах, преподносимых, однако, как очевидные истины. А. Беннигсен считает, например, что в основе отношений между народами никогда не было и никогда не будет ничего, кроме враждебности и вечного недоверия, что, какими бы мощными и глубокими не были революции, они никогда не могли и никогда не смогут что-либо в этом изменить. Чтобы проиллюстрировать свои тезисы, наш автор, ничтоже сумняшеся, безапелляционно утверждает, что «…русские выказывают местным жителям глупое и невежественное презрение колонизатора… в то время как мусульмане не скрывают своей ненависти к угнетателям»[40]. И того хлеще — оказывается, узбеки, таджики и другие местные народы ждут не дождутся своего освобождения с помощью… китайцев. Когда и где слышал такую чушь этот университетский деятель, страстно любящий «точность» и «объективность», мы так никогда и не узнаем, и по вполне понятной причине: ни один путешественник, побывавший в Ташкенте, не поверит подобным фантазиям.

Аналогичным образом, но более изобретательно, с привлечением обширных статистических выкладок, пишет и Элен Каррер д’Анкосс. Ее книга «Разваливающаяся империя. Возмущение наций в СССР» преследует те же цели — доказать, что «насильственное подчинение» бывших колонизованных народов «властью Москвы», их «русификация» приведут к восстанию. Впрочем, это утверждение заложено скорее в названии книги и «завлекающем» подзаголовке, чем в самом ее тексте. Но кому придет в голову в этом разбираться? Газеты, радио и телевидение на все лады повторяли лишь это название, подаваемое всей мощью средств массовой информации в виде «удачного предсказания», которое хорошо вписывалось в политический климат момента[41]. И напротив, очевидные вещи, признаваемые и самим автором, остались неизвестными большинству радиослушателей и телезрителей. В своей книге Элен Каррер д’Анкосс писала, например, что в республиках Средней Азии повсюду представлены национальные кадры, что нет, как в прошлом, обязательного «десантирования» русских на различные руководящие посты. Что же означают эти факты? А то, что усилия, предпринимавшиеся в течение всего периода после победы революции с целью сформировать «национальную» интеллигенцию, способную взять в свои руки управление своей республикой в политической, административной и технической области, принесли плоды и что уже нет больше необходимости привлекать к выполнению этих функций, какими бы высокими они ни были, кадры из центральной России. Что же касается «десантированных» (на них местные жители отнюдь не жаловались), то эти люди не только помогли создать эффективный государственный аппарат, но и развить из ничего, или почти из ничего, промышленность, современное сельское хозяйство, построить университеты и больницы. Узбеки любят вспоминать, что в то время, когда 98 процентов населения было еще неграмотно и еще шел бой за окончательную победу революции, с Брянского вокзала в Москве вышел в одну из февральских ночей 1920 года снятый с фронта санитарный поезд. Он вез в Ташкент преподавателей, научных работников и исследователей, специалистов всех дисциплин, чтобы создать ядро первого в Средней Азии народного университета. Они затратили 52 дня, чтобы добраться со своими семьями до столицы Туркестана. При этом пассажиры сами поддерживали огонь в топке паровоза, а иногда и расчищали лопатами путь от снега. Эти люди приехали не занять «зарезервированные посты», а просто создать условия, чтобы в самое короткое время новые факультеты могли возглавить кадры из узбеков, таджиков, казахов, туркмен, киргизов и других национальностей.

В течение многих лет различные школы советологов изо всех сил старались, сравнивая цифры и проценты, доказать, что Советская власть стремится благоприятствовать продвижению русских за счет коренного населения. Однако факты показывают, что на протяжении всех лет Советской власти в Средней Азии отмечался быстрый и почти постоянный рост числа студентов и кадровых работников из местных национальностей во всех научно-технических специальностях и во всех отраслях хозяйства. В 1979 году процент узбеков и представителей других местных национальностей в среде дипломированных научных работников практически сравнивается с их процентом в составе населения республики. Задача, которую советские руководители поставили себе на заре революции: помочь колонизованным народам справиться со своей отсталостью и обрести действительное равенство как в материальном, так и в культурном и интеллектуальном плане, решалась, следовательно, весьма успешно. Критикам, которые намекают, что, мол, можно было идти и побыстрее, советские люди не без иронии задают вопрос: а сколько местных кадров накануне предоставления независимости оставили в своих колониях британские вице-короли Индии и губернаторы-европейцы в Африке? В 1954 году — году национального восстания и 124-й годовщины «французского присутствия» — в Алжире из коренных жителей был всего лишь один архитектор и один инженер.

Итак, «угнетенные» национальности (как называют их советологи) не только пользуются в СССР тем же уровнем жизни, что и «угнетатели», но и имеют доступ к тем же дипломам и тем же ответственным постам в научной или технической области. Поскольку последнее отныне стало трудно отрицать, открывается новое «досье», на этот раз «политического неравенства»: мол, узбеки, таджики, туркмены, киргизы и казахи являются у себя хозяевами лишь «фиктивно». Чтобы доказать это, мадам д’Анкосс, например, отмечает, что в каждой из этих республик в высшем партийном руководстве всегда представлены русские. Для нее этого оказалось достаточно, чтобы заявить, что они-то и есть «настоящие хозяева», которым якобы вменено в задачу проводить решения Москвы и контролировать поведение нерусских. Эта концепция искусственно переносит то, что известно о колониальных методах (французских и других) на советскую действительность, не имеющую с ними ровным счетом ничего общего.

В СССР не существует ни одной республики, которая не была бы многонациональной, и состав Коммунистической партии повсюду отражает эту действительность. Кроме того, русские во многих республиках составляют наиболее значительное национальное меньшинство. Согласно переписи 1979 года, их 10,8 процента в Узбекистане, 25,9 процента в Киргизии, 12,6 процента в Туркмении, 10,4 процента в Таджикистане. В Казахстане русские даже более многочисленны, чем казахи: 40,8 процента против 36 процентов. Какого-либо уставного правила в отношении «дозирования» национальностей при назначении членов партии на какие-либо посты не существует, а значит, вполне нормально, чтобы в руководстве партии на этом уровне были представлены и люди русского происхождения.

Продвижение в высшие руководящие органы Коммунистической партии Советского Союза, как и в центральные государственные органы национальных кадров, вышедших с бывших периферийных территорий, само по себе знаменует прогресс, достигнутый в отношении национального состава КПСС. Это признает и мадам д’Анкосс, когда отмечает, что практиковалась политика, направленная на то, чтобы уменьшить национальное неравенство в составе партии, и что если представителей «мусульманских» народов в партии было в довоенный период ничтожно мало, то к концу войны здесь заметен явный рост. В самом деле, процентное соотношение членов КПСС в течение долгого времени характеризовалось и все еще характеризуется неравным количеством представителей разных национальностей. Легко понять, что принятая партией марксистско-ленинская доктрина смогла гораздо быстрее завоевать трудящихся индустриальных зон центральной России, чем пастухов-кочевников Казахстана и дехкан оазисов Средней Азии. Но и здесь предпринимаемые годами усилия породили тенденцию к стиранию различий. Укрепление связей между партией и нациями выражается также в постоянном росте удельного веса коммунистов, чьи национальности, по причине той или иной особенности их развития, ранее были меньше представлены в партии, чем в объеме всего населения страны.

Сказать, что эта политика сближения народов посредством уничтожения укоренившихся в истории неравенства и отсталости, посредством ставшего возможным для любой личности участия в управлении на любом уровне, независимо от принадлежности и какой бы то ни было национальности, увенчалась успехом — значит представить, в глазах советологов, доказательство непростительного отсутствия критического мышления и невероятной наивности. «Бросьте вы, — говорят те, кто на это же и рассчитывает, — национальности в СССР могут лишь ненавидеть друг друга, поскольку веками природа людей и вещей хотела, чтобы народы друг друга ненавидели и чтобы сильные угнетали слабых». Из этих предпосылок они выводят, что великие движения, которые подняли и продолжают поднимать народы Африки, Азии и Америки на борьбу за свое национальное освобождение, или межэтнические столкновения, которые потрясают такие страны, как Бельгия, Канада, Великобритания, должны иметь аналогии и в «советской империи». Соблазнительное смешение идей, питающее иллюзии тех, кто с нетерпением ждет обещанного «взрыва». Однако оно ни к чему: если народы Средней Азии и готовы выступить против «русского колониализма», то дело в том, что они уже сделали это, и весьма успешно, 65 лет назад, когда с их помощью он был уничтожен. Именно этот пример очень широко вдохновил другие народы на освободительную борьбу во время «деколонизации». И если в Советском Союзе нет выступлений против «эксплуатации», то это значит, что ее просто не существует и что в отличие от того, что происходило тогда, когда восточные колониальные окраины обирались во благо «метрополии», советский строй благодаря экономической, политической и культурной взаимопомощи позволил им достичь равенства, дал возможность развиться так, как не смогла ни одна страна, познавшая колониальное или неоколониальное иго.

Причины, которые вызывают или поддерживают ненависть и раздор среди наций, не присущи человеческой натуре, они возникают из социально-экономических реальностей, из укоренившегося неравенства, которое кризис мирового капитализма, безработица и инфляция делают все более острым и невыносимым. В книге «Этническое возрождение» английский социолог А. Смит отмечает, что межэтнические конфликты стали в XX веке более жесткими, чем в какой-либо другой период истории. Он не единственный из западных специалистов, кто заметил это, но размышления о «взрыве национализма» редко идут дальше простой констатации этого факта или разговоров о так называемых «иррациональных тенденциях». О том, почему эти вопросы в наше время как никогда раньше волнуют народы, в особенности национальные меньшинства, стараются не говорить. Это позволяет им полностью маскировать или густо затушевывать политические и экономические корни конфликтов, антагонизмы классового характера, которые составляют ткань капиталистического общества. Отнюдь не «естественная ненависть» черного к белому лежит в основе регулярно повторяющихся взрывов насилия в черных гетто США, а униженное положение, дискриминация и неравенство, которые являются уделом темнокожих американцев. Как писал в одном из своих номеров американский еженедельник «Ньюсуик», больше 30 процентов американцев живут ниже официального порога нищеты и если количество официально бедных среди белых равняется 11 процентам, оно доходит до 26,5 процента среди американцев испанского происхождения и до 34,2 процента среди темнокожих. Средний доход семьи темнокожего американца составляет лишь 59 процентов дохода семьи белого (54 процента по другим оценкам). Положение индейцев — тех, кто выжил, несмотря на геноцид предыдущих веков, — еще хуже. Загнанные в резервации (а это половина индейских племен), они имеют в пять, а то и в семь раз меньший доход, чем средний житель страны, 70 процентов из них недоедают. Уровень безработицы среди них в десять раз превышает среднюю национальную цифру, а в смысле продолжительности жизни они могут надеяться на 47 лет, в то время как в среднем по США продолжительность жизни — 71 год. Достаточно и этих нескольких цифр, чтобы объяснить, как плохо живут и почему бунтуют небелые американцы.

Конфликт, разрывающий Северную Ирландию, тоже имеет свои социальные причины. Бедность католического меньшинства, долгое время обреченного преимущественно на ведение сельского хозяйства, а затем поставляющего английским хозяевам низкооплачиваемых рабочих и чернорабочих, стала еще более драматичной в последние годы. Число безработных в некоторых католических зонах (Западный Белфаст, Ньюри, Дерри) достигает 50 процентов. Как и предыдущие британские премьер-министры, Маргарет Тэтчер пытается представить национальный и социальный протест ирландцев-католиков как взрывы религиозного и расистского фанатизма против протестантов. Старая тактика, служащая для того, чтобы отказываться выслушать жесткую правду и чтобы сплотить вокруг себя сторонников установленного порядка и сохранения статус-кво. Однако очевидно, что истоки конфликта совсем в другом. По словам профессора Дублинского университета Лиама де Пеа, автора книги «Разделенный Ольстер», никто из двух противостоящих сторон в действительности не испытывает нужды обратить другого в свою веру. Ни одно из главных действующих лиц конфликта не рассчитывает ударом дубины по голове освободить иноверца от его теологических ошибок или сделать его более приемлемым кандидатом в рай. Проблема Северной Ирландии — это колониальная проблема, где воистину «расовые» различия между колонизаторами и местным населением лишь обряжаются в религиозные одежды.

Проблема франкоговорящих жителей Квебека приобрела в межканадских отношениях характер острого кризиса совсем не потому, что они ненавидят англоговорящих канадцев, а потому, что доминирующий в экономике англо-канадский капитал экономически и политически держит жителей Квебека в подчиненном положении. Вплоть до середины 1970-х годов только две трети квебекских трудящихся могли пользоваться своим французским языком на тех англо-канадских предприятиях, которые их нанимали. Квебек и по сей день остается одной из канадских провинций, где проживает одна треть безработных страны и где наблюдается самый низкий уровень промышленного прироста. Еще одна черта этого укоренившегося неравенства: среди англоговорящих канадцев вдвое больше лиц с университетскими дипломами, чем среди тех, кто говорит на французском языке. Ограничимся этими несколькими примерами, хотя перечень их было бы легко продолжить.

Следовательно, не веяния времени, не «вирус автономии», не мнимые рецидивы вековой ненависти лежат в основе этнических столкновений, а политические, социальные и экономические причины, которые, в каком бы обличье они ни выступали, связаны с глубоким кризисом капиталистической системы, с сохранением всех ее форм угнетения. Только после создания общества без эксплуататоров, без «угнетателей» и «угнетенных», без разделения на расы господ и подневольных смогут установиться новые отношения между народами и людьми. Именно это проделали на неизведанных путях народы СССР. Надо ли говорить, что недостаточно лишь провозгласить какой-либо принцип, чтобы он сам собой воплотился в практику? Но разве можно отрицать достигнутые от съезда к съезду, от пятилетки к пятилетке успехи, тот факт, что были предприняты беспрецедентные усилия, пройден полный трудностей и лишений путь, прежде чем равенство, сотрудничество и взаимопонимание вошли в повседневную жизнь страны?

«На помощь! Нас «русифицируют!»

— Посмотрите на меня, бедного, угнетенного! Пожалейте, меня «русифицировали»!

Принимавший меня в Баку профессор Института истории Академии наук Азербайджана Играр Алиев шутливо поднимает руки к небу в умоляющем жесте, а затем разражается смехом. Азербайджан, расположенный к западу от Каспия, не очень далек от Средней Азии, и его проблемы немногим отличались от среднеазиатских.

— Русские нас подавили! Они «принудили» нас управлять своей республикой и развивать ее, — продолжает в том же тоне Играр Алиев. — У нас есть университет на 10 тысяч студентов, около тридцати институтов и множество школ, где обучение идет на нескольких языках. Видите ли, русские «заставляют» нас лучше изучать и знать наш собственный язык, нашу собственную культуру. Представьте себе, нам пришлось отказаться от строительства линии электрической передачи из-за того, что она прошла бы через недавно открытые археологические памятники римской эпохи. Линию проложат в другом месте. Эти русские нас «угнетают», они «принуждают» нас уважать наше собственное прошлое. Сейчас мы издаем «Азербайджанскую энциклопедию» в 11 томах, четыре уже вышли в свет. Естественно, на нашем языке. Был проделан колоссальный труд, чтобы собрать воедино все наше национальное достояние. Наши дети говорят и пишут на родном языке лучше, чем когда бы то ни было, потому что могут серьезно изучать его, потому что он стал много богаче. Мы говорим также по-русски и это опять они…

И уже серьезно Играр Алиев заключает:

— Неужели на Западе и в самом деле думают, что мы культивируем русский язык, что читаем в оригинале Пушкина и Толстого лишь под страхом наказания? Вы знаете, что 10 миллионов азербайджанцев живут за пределами СССР, в частности в Иране. В этой стране, так долго испытывавшей феодальный и иностранный гнет, азербайджанскую культуру не признавали, а наш язык считался диалектом, вряд ли достойным для печати. А нам советский строй дал возможность вступить в эру истинного возрождения нашего народа и нашей культуры. И если в словаре некоторых людей это зовется «русификацией», то чем больше будет этой самой русификации, тем счастливей мы будем.

Русификация — термин, определявший политику царской России на подвластной ей территории. Так обозначали насильственную ассимиляторскую политику, имевшую целью искоренить местные культуру и языки, чтобы навязать вместо них культуру и язык победителя. Французские колонизаторы, руководствуясь той же логикой, дошли в своей колониальной политике до крайней точки: Франция была везде, где развевался ее флаг. В заморских «департаментах» единственным языком, достойным изучения и распространения, был французский. Арабский, на котором говорило подавляющее большинство жителей Северной Африки, до последних лет колонизации рассматривался, как язык «иностранный», преподавание которого было либо совсем запрещено, либо строго контролировалось. Советская национальная политика совершенно противоположна этим концепциям. Ее цель — дать возможность достичь расцвета — в культурном, экономическом и политическом отношении — каждой этнической группе, каждой национальности. Нужно, значит, обладать завидным цинизмом, чтобы осмелиться написать, как это сделал Джоффри Уиллер, что «отношение царя к русским мусульманам было, вообще говоря, безразличным, позволяющим вещам развиваться самим по себе… а советский режим, напротив, навязывает гораздо более высокий уровень русификации, чем тот, который замысливался и осуществлялся до революции». Другой «специалист», американец Ричард Пайпс перещеголял и его, написав, что изучение русского языка «высоко поощряется», а изучение местных языков, напротив, «не поощряется», но что их «сопротивление перед лицом исключительно сильного давления просто замечательно». Следовательно, по мысли Пайпса, если национальные языки выжили и сильно развиваются, то это не потому, что проводимая политика способствует умножению и расцвету школ и университетов, где обучение идет на этих языках, а единственно потому, что они «сопротивлялись» действиям, развернутым с целью их исчезновения. Так как эти авторы, признаваемые за авторитеты, широко цитируют друг друга и охотно обмениваются взаимными похвалами о соответствующих работах, малоискушенный читатель легко может принять за чистую монету эти фантасмагории, которые не выдерживают и элементарного обращения к фактам: русский язык в СССР нигде не навязывается, как обязательный. Напротив, советская Конституция (статья 171) предусматривает, что судопроизводство должно вестись на языке союзной или автономной республики, автономной области, автономного округа или на языке большинства населения данной местности. Известно также, что в каждой из многонациональных республик обучение ведется не только на языке большинства, но также на языках многочисленных меньшинств. Если бы хотели уничтожить национальные языки и культуры, русифицировав другие народы, то зачем тогда лингвисты-этнологи и другие ученые так старались создать 48 типов письменности, соответствующих языкам национальностей и этнических групп, не имевших прежде своего алфавита? Эта забота остается живой и поныне: например, юкагиры — маленький народ в Якутской автономной республике, несомненно, дальний родственник племен, тысячи лет назад появившихся в Северной Америке (на это указывает некоторое родство их идиом с идиомами американских индейцев), — вплоть до последних лет не имели своей письменности. В 1980 году правительство Якутии в ответ на просьбы юкагиров одобрило проект алфавита, разработанного применительно к их разговорному языку. Скоро выйдут из печати школьные учебники на родном языке юкагиров. В этом не было бы ничего удивительного, если бы не то, что, хотя юкагиров всего 600 человек, среди них есть преподаватели, врачи, исследователи, пилоты, а также известный в СССР писатель Семен Курилов. Лучше примера и не найти: ведь как просто было бы ответить иронией или безразличием на это требование нескольких сот мужчин и женщин и русифицировать их, не спрашивая, что они об этом думают. Своим американским или другим хулителям советские люди могут легко задать контрвопрос: а какие возможности предоставили власти США индейским племенам для сохранения их культуры? Получило ли хотя бы одно из них какую-либо помощь для создания своей письменности, для обучения своих детей собственным языку и культуре? Единственный выбор, который предоставлен потомкам первых обитателей Северной Америки, — это либо хиреть в резервациях, либо попытаться ассимилироваться в англосаксонском обществе, где им, кроме прочего, придется отказаться от своих традиций, своего языка и своей «национальной гордости».

Во времена царизма во всей империи публикации, не считая русского, выходили на 14 языках ничтожным тиражом, соответствовавшим проценту грамотных. Пример Дагестана, несомненно, наиболее поразительная демонстрация всего того, что было сделано, чтобы позволить каждому народу, каким бы малым он не был, добиться своего расцвета. Объясняя, почему сегодня в их долинах, где живет чуть более полутора миллионов человек, говорят больше чем на 30 языках и наречиях, жители Дагестана рассказывают, что, когда бог распределял на земле языки, его застигла в их стране сильная снежная буря, и он рассыпал все содержимое своего мешка с диалектами. Из этой манны небесной осталось 8 различных языков, используемых в газетной печати. 7 языков, употребляемых на различных театральных сценах и 9 языков в книгоиздании. Наиболее распространенный (на нем говорят около 350 тысяч мужчин и женщин) — аварский, но поэты пишут также на татском (на нем говорят около 11 тыс. жителей) и на других языках, которыми пользуются многочисленные этнические группы.

Само собой разумеется, что это уважение к «малым языкам», этот отказ от насилия над национальным чувством, выражающимся в привязанности к местным наречиям, тем более проявляются в отношении к языкам, на которых говорят миллионы, как, например, в республиках Средней Азии. «О каком национальном гнете, о какой русификации может идти речь, когда за время Советской власти мы, киргизы, приобрели свою собственную национальную письменность, когда наш родной язык не перестает развиваться, используясь в преподавании, устной речи, переписке, книгоиздании, в газетах и в театральных спектаклях?» — писал Турдакун Усубалиев, Первый секретарь ЦК компартии Киргизии. «Нам говорят о русификации, замалчивая тот факт, что в 1060 средних школ республики обучение ведется на киргизском языке, что первая книга на этом языке была издана в 1926 году и с тех пор появилось 16 тысяч названий общим тиражом 126 миллионов экземпляров. К этому надо добавить 60 республиканских, областных и районных ежедневных газет с общим тиражом 730 тысяч экземпляров и 16 журналов с годовым тиражом 9 миллионов экземпляров, издаваемых на киргизском языке… Сильно обогатился и словарь киргизского языка. Первый киргизско-русский словарь, изданный в 1940 году, содержал 25 тысяч слов. Тот же словарь 1965 года издания насчитывал уже 40 тысяч слов. Киргизским грамматический словарь 1969 года издания насчитывает 30 тысяч слов»[42].

Узбекский писатель Камил Яшен отмечал, что в «то время, как наши некомпетентные критики провозглашают «неизбежную ликвидацию» языков наших среднеазиатских республик, за 13 лет (1967–1980 гг.) общий тираж опубликованных на узбекском языке книг увеличился с 18,6 миллиона экземпляров до 25 миллионов, журналов — с 22 до 104 миллионов, газет с 270 до 681 миллиона. Для кого, спрашиваю я, предназначено это увеличение тиражей? Для кого, спрашивается, дублируют кинематографические студии наших республик на свои языки лучшие произведения советского и мирового кино?»

Национальные культуры не были, следовательно, ни уничтожены, ни сведены к состоянию фольклора. Напротив, любой наблюдатель доброй воли отметит, что они бурно развивались. Далекие от того, чтобы самоизолироваться за завесой из колючей проволоки от всякого внешнего влияния, они охотно воспринимали то, что могла принести им русская культура и через ее посредство культура мировая. Именно поэтому рядом с такими традиционными жанрами, как поэзия, музыка и фольклорные представления, воплощающие на сцене очень древние легенды, получили развитие роман, театр, опера, современная симфоническая музыка, имеющие сегодня своих национальных авторов. Эти формы искусства прежде в Средней Азии не существовали. Что же это — грехи русификации? Думать так, значит забывать, что Россия и сама позаимствовала их у европейского Запада и что, когда французы переняли (в XVI и XVII веках) у итальянцев оперу и балет, так же, как ранее итальянский архитектурный стиль, то их культура не потеряла от этого своей самобытности. «Национальное своеобразие, — писал в статье «Чудо родной речи», опубликованной в журнале «Курьер ЮНЕСКО», всемирно известный киргизский писатель Чингиз Айтматов, — это не только совокупность национальных черт, идущих из глубины веков. В понятие национального входит не только устоявшееся, проверенное временем, не только сложившийся опыт минувшего, но и новое, рождённое современной действительностью»[43].

А одной из черт этой действительности является наряду с образованием и укреплением новых наций их сближение, отмеченное широким развитием взаимных обменов и влияний.

Культура любого народа не может сегодня жить, если она заперта под стеклянным колпаком на манер музейного экспоната. «Отгородиться от взаимодействия с другими культурами, — продолжает Ч. Айтматов, — особенно если они более развиты, — значит лишиться источника собственного развития. Становясь самоцелью, «самобытность» приводит к замкнутости, изоляции, национальной ограниченности…»[44]

Идея, общепринятая в СССР еще со времен Ленина, такова: «национальное» не всегда вписывается в другие нации, как антагонистическая сила. Обогащение и углубление «национального» не означают, что для других культур двери должны быть закрыты. Сама сущность понятия «национальное» не содержит в себе ничего вечного: «национальное» глубоко изменилось со времен революции, когда оно выражало прежде всего неприятие колониального угнетения и эксплуатации. Глобальная оппозиция царизму — в справедливом стремлении защитить свою национальную принадлежность — соединяла в себе и лучшее, и худшее: все консервативные элементы психологий и культур, а в отношении «чужих» все проявления недоверия, порожденные классовым обществом. Национальное разграничение и образование в республиках автономных государственных аппаратов, прогресс национальных языков, всеобщее распространение образования, создание социалистической промышленности и сельского хозяйства вместе со всеми теми изменениями, которые они привнесли в общественные структуры, способствовали слому старых перегородок и глубокому преобразованию мышления. Впервые появляется — там, где его не существовало, — национальное сознание, которое возвышается над бывшими племенными, клановыми или религиозными подразделениями и принадлежностями. В тексте, датированном 1960 годом, — то есть в то время, когда советологи старались учитывать разрядку и нюансировали свои выступления, — французским исследователем Александру Беннигсену и Шанталь Келькеже принадлежат следующие строки, своим тоном резко отличающиеся от тех, которые за той же подписью и на ту же тему можно сегодня обнаружить в «Фигаро»: «Советский режим положил конец столь живучим ранее национальной вражде и антагонизму. Борьба против некоторых традиций и обычаев, рассматриваемых как реакционные, например табу на многоженство, позволила установить контакты между народами, ранее чуждыми друг другу. Наконец, устройство единой системы образования окончательно устранило клановые и племенные особенности и вызвало вместе с появлением значительной прослойки интеллигенции местного происхождения рождение национального чувства, прежде находившегося в зачаточном состоянии»1.

Вынужденные, следовательно, признать, что СССР добился выдвинутой еще Лениным цели — образовать из разбросанных этнических групп и племен, раздавленных десятилетиями феодального и колониального угнетения, современные нации, наши «специалисты» предполагают, что теперь, когда они стали «взрослыми и сознательными», эти самые нации могут стремиться лишь к тому, чтобы преодолеть последний этап: разорвать те связи, которые соединяют их с Советским Союзом. А это означает опять-таки, что эти специалисты так ничего и не поняли в природе отношений, установившихся со времен революции между народами союзных республик. Речь более не идет об отношениях между метрополией и колониями, когда эти последние вынуждены подчиняться любой, будь то политическая, военная или экономическая, мощи имперского государства, а об объединении, выгодном для каждого в отдельности и для всех вместе. Об ансамбле, который является не конгломератом развивающихся параллельно различных стран, а комплексом наций и этнических групп, которые поддерживают друг друга и ведут диалог, предлагают и принимают помощь, вносят в общий фонд экономические и культурные богатства и черпают из него. Таким образом, со временем родилось сознание новой общности, которое не уничтожается и не стирается свойственным каждому гражданину национальным сознанием, а поднимается на более высокий уровень: «Когда меня спрашивают о моей национальности в Советском Союзе, — сказала мне студентка Самаркандского университета, — я отвечаю, что я узбечка, но когда я путешествую за рубежом, я говорю, что я — советская».

Не будучи единственным фактором образования этого «наднационального» сознания, распространение русского языка ему широко способствовало. «Многонациональная» жизнь советских людей, их все более тесные контакты по всей огромной территории СССР сделали из этого сознания почти необходимый инструмент общения. Сегодня в Советском Союзе нет территории, где бы жили лишь представители одного народа и где говорили бы лишь на одном языке. Нет ни одной стройки, ни одной лаборатории, ни одного университета, где бы ежедневно не встречались представители десятков различных национальностей. Употребление русского языка позволяет им жить не как в вавилонской башне, а общаться и совместно трудиться. Стало быть, нет ничего удивительного в том, что знание русского в качестве второго языка развивалось параллельно с индустриализацией и приобщением к общей культуре. В 1970 году из 112,7 миллиона нерусских 41,8 миллиона или 37 процентов заявили, что бегло владеют им. В 1979 году их количество выросло до 62 процентов: из 124,8 миллиона нерусских 77,6 миллиона называют русский своим вторым родным языком, а это значит, что они прекрасно владеют им. По результатам той же переписи 1979 года из 262 миллионов человек тогдашнего населения СССР 214,8 миллиона — русских и нерусских — говорили на русском языке. В этом заключается мощный ускоритель сближения наций.

Профессор американского Колумбийского университета Эдвард Олорс, изучая советскую национальную политику, сделал вывод, что последняя имеет целью «разрушить национальные культуры и сделать из наций униформную массу». Идея, на все лады склоняемая и широко распространяемая на Западе. В противовес этим «предвидениям» расширение лингвистической сферы русского языка не привело к сужению сферы использования, а тем более к исчезновению местных языков. Это расширение ни в коей мере не ощущается как конкуренция. «Нет никаких видимых признаков истощения нашего языка или других великих языков Средней Азии», — пояснил мне во время нашей беседы в Ташкенте узбекский профессор Хабиб Турсунов. «Напротив, в том, что касается нас, мы развили знание узбекского языка, его употребление во всех областях культуры, как никогда прежде в нашей истории. В то же время мы изучаем и все лучше знаем русский. Благодаря русскому языку я и сам смог близко познакомиться с чрезвычайно богатой русской культурой, и кроме того, с культурным наследием немецкого, английского, французского и итальянского народов, изучить произведения Вольтера и Шекспира, Данте и Гёте. Сегодня они переведены на наш язык, но я, зная лишь один узбекский язык, не смог бы всегда быть в курсе того, что происходит в мировой науке и культуре. Внутри СССР русский язык помогает нам поддерживать контакты со всеми жителями страны, к какой бы национальности они ни принадлежали. Благодаря русскому я могу читать все, что издается в Союзе, потому что большинство произведений переводится на этот язык. Русификация? В Индии государственные органы и принимающие решения центры пользуются английским языком, а многочисленные национальности также используют его для того, чтобы понять друг друга. Но я никогда не слышал, чтобы кто-либо говорил об англификации индийского народа. Говорить о русификации у нас — абсурдность и ложь. Я узбек, мои дети тоже узбеки, и мы гордимся этим, но мы также счастливы, что знаем русский. В русских школах Узбекистана русские малыши изучают узбекский, а в узбекских школах маленькие узбеки учат русский язык. Добавьте к этому, что мы интернационалисты и что мы не видим пользы в создании или поддержании барьеров между людьми. Напротив, наша цель — помочь их сближению, и наша практика идет в этом направлении. Русские кадры здесь? Естественно, что они есть — заместители министров и инженеры, преподаватели высшей квалификации и тысячи рабочих и колхозников. Они работают наравне с другими и не имеют каких-либо специальных привилегий. Впрочем, очень многие из них родились здесь в семьях, обосновавшихся в Узбекистане за несколько поколений до этого, и многие говорят на узбекском. Почему бы понадобилось исключать их из нашего общества, если они работают для его благосостояния и продвижения вперед? Я никогда не слышал, чтобы узбек сказал русскому: «Возвращайся к себе!»

Книги издаются в СССР на 58 языках. Посредством русского языка таджик или киргиз может прочитать на этом или в переводе на свои языки то, что написано якутским, латышским или украинским автором. Например, произведения дагестанского поэта Расула Гамзатова широко известны во всем Советском Союзе, хотя он пишет только на аварском языке. Книги чукчи Юрия Рытхэу читают в переводах сотни тысяч читателей, хотя численность его народа не превышает 11 тысяч человек. «Русский язык стал, — пишет Чингиз Айтматов, — языком-мостом, впервые в истории связавшим художественные берега различных народов, даже не знавших прежде о существовании друг друга, разделенных различными уровнями цивилизации, различным культурным и общественным опытом, различными обычаями и традициями и неспособных понять язык друг друга. Русский стал в таком многонациональном государстве, как Советский Союз, языком общения между всеми национальностями, языком «новой цивилизации» и культурного сотрудничества»[45].

Именно благодаря посредству русского языка эти писатели смогли стать известными за пределами советских границ. Смог бы, например, быть переведен и прочитан во Франции тот же Чингиз Айтматов, который пишет как на родном, так и на русском языке, и чья книга «И дольше века длится день» вышла в СССР в 5 миллионах экземпляров, если бы его произведения были доступны лишь владеющим киргизским языком? Айтматов не видит в этом никаких признаков русификации. Напротив, он пишет: «Наши произведения сегодня издаются через посредство русского на многочисленных языках мира. Я считаю, что таким образом русский язык укрепляет позиции моего родного языка, способствует его утверждению и свидетельствует о его внутренних возможностях. Я говорю это, чтобы поделиться нашим опытом: последний показывает, что великие языки не обязательно входят в антагонизм с малыми и что их сосуществование и сотрудничество вполне возможны»[46].

Возможны, но, как показывает советская практика, это не становится абсолютным правилом. Поскольку, если против «малых языков» не направлено никаких мер к запрещению или ограничению (как это было, например, в якобинской централизаторской Франции, пытавшейся уничтожить бретонский, провансальский, баскский и другие диалекты, еще вполне жизнеспособные в XVIII веке), эти языки, в силу их использования слишком малым числом людей, могут иметь тенденцию к исчезновению. И если одни, используемые живущей на одной территории народностью численностью в 10–15 тысяч человек, продолжают жить, то другие, на которых говорит ничтожное количество советских людей, постепенно уступают позиции русскому, таджикскому, узбекскому, казахскому или другим языкам, имеющим более сильные позиции. Отмирание языков наблюдается прежде всего в письменности и книгоиздании. Так, между 1928 и 1934 годом в СССР печатались произведения на 86 различных языках и диалектах. Эта цифра снизилась до 64 в 1960 году и до 58 в 1975 году. Более двадцати видов письменности, специально созданных после революции, сегодня практически не употребляются. Появляющиеся ныне на 58 языках издания отвечают потребностям 99,6 процента советских людей. Оставшиеся 0,4 процента представляют 69 этнических групп общей численностью до одного миллиона человек. Но их наречия не отброшены в небытие. Они используются в передачах по радио, при издании азбук, помогающих детям этих малых народов научиться читать.

Среди языков, сфера применения которых сузилась по особым причинам, назовем идиш и цыганский, использовавшиеся ранее весьма закрытыми группами населения. Эта «закрытость» объяснялась сегрегацией и преследованиями, жертвами которых во времена царизма были евреи и цыгане. Идиш часто был единственным языком евреев, живших в небольших городках Украины, Белоруссии и России, где они часто были в большинстве. В период между 20-ми и 30-ми годами эти общины распадаются, евреи мигрируют в области и города, селиться в которых им до революции было запрещено, и быстро смешиваются с нееврейским населением. Вследствие этого множество еврейских семей отказываются от языка идиш и принимают язык, на котором говорит большинство их сограждан. Если в 1926 году более 70 процентов евреев называло своим родным языком идиш, то в 1959 году это сделало только 25 процентов. Эта цифра постоянно снижалась и в последующие годы, что характерно не только для Советского Союза: область применения языка идиш очень быстро снизилась и в западных странах. Молодые поколения американских евреев прекратили говорить на нем или говорят все меньше и меньше, как, впрочем, и их сверстники во Франции и Англии. Довольно странно, что те, кто в этих странах ничего не имеют против этой культурной интеграции и даже открыто восхваляют ее достоинства, возмущаются тем, что параллельная лингвистическая ассимиляция происходит в СССР. В Нью-Йорке, городе, где живет больше всего евреев в мире (2 миллиона, а во всем Советском Союзе их 1 миллион 811 тысяч), меньше 6 процентов детей получают так называемое «еврейское образование», которое чаще всего ограничивается приобщением к просионистской доктрине. Американский еврейский поэт Якоб Глатштейн подметил эту парадоксальную позицию в то время, когда в Вашингтоне состоялась «Конференция по советским евреям». Он с юмором отмечал в нью-йоркском журнале «Идише кемпфер», что на этой конференции все кричали на английском, что идиш абсолютно необходим… в России.

Маркс и Мухаммед

«Во имя Аллаха, всемогущего и милосердного». Это традиционное мусульманское обращение вынесено на видное место на первой странице вышедшей на английском и арабском языках книги Его Преосвященства муфтия Зияутдин-хана ибн Ишана Бабахана, названной «Ислам и мусульмане в Стране Советов». Ее автор, ныне покойный, был председателем Духовного управления мусульман Средней Азии и Казахстана. Во время своих многочисленных путешествий (он был членом Высшего совета мечетей, заседающего в Мекке, принимал участие в многочисленных международных исламских конференциях) муфтий отметил и рассказал об этом в своей книге, что за границей очень мало знают о том, какова на самом деле жизнь и положение советских мусульман. И не потому, что не хотят знать. Дело в том, как отметил муфтий, что многие за рубежом заинтересованы в том, чтобы представить положение ислама в СССР в ложном свете: «Не жалея ни сил, ни средств для распространения всякого рода фантазий и выдумок по поводу ислама в Советском Союзе, — сказал он мне во время нашей встречи в Ташкенте в 1982 году, — некоторые ломают себе голову, стремясь доказать, что исламская религия и мусульмане являются жертвами постоянных притеснений и репрессий. Мечети будто бы закрыты, религиозных школ не существует, а мусульмане даже не могут поступить в высшие учебные заведения, и прочее в том же духе…»

Другое свидетельство дал хадж Темирбай Орунбаев, имам мечети в городе Фрунзе (Киргизия). Он в течение пяти лет учился в университете Аль-Асхар в Каире: «Там были студенты почти отовсюду, даже из Японии. Некоторые из них говорили нам, студентам, приехавшим из СССР, невероятные вещи: «У вас нет мечетей. Коммунисты запрещают вам молиться!..» Один из преподавателей бросил мне на лекции в присутствии всех такие слова: «У вас, кажется, запрещено религиозное бракосочетание?» Он едва выслушал мои ответы. И напротив, простые люди — у себя на родине они работают иногда по 15 часов в день за 20 пиастров (около 50 копеек) — внимательно слушали то, что мы рассказывали им о своей жизни. Когда мы говорили им, что у нас каждый может без всяких помех исповедовать свою религию, что безработицы уже давно не существует, что голод нам неизвестен, что все дети ходят в школу, что наравне с другими мусульмане могут принимать активное участие в управлении своей республикой, что в Советской Средней Азии инженеров, врачей, преподавателей больше, чем на Западе, на нас смотрели с недоверием. Нас внимательно слушали, когда мы говорили, что истинный ислам призывает к равенству и социальной справедливости, деятельности на благо человека, для счастья человека. Что именно так мы понимаем ислам и что, следовательно, у нас он отправляется точнее, чем в коррумпированных кругах некоторых арабских стран, потому что для них вся мораль выражается девизом: «бакшиш — гашиш — ма фиш», что означает — главное бакшиш и гашиш, а до остального дела нет!»

Итак, советские мусульмане не чувствуют себя ни притесненными, ни униженными, ни «забытыми», ни «меньше мусульманами», чем другие. «Отправной точкой учения ислама об обществе, — писал в своей книге «Ислам и мусульмане в Стране Советов» Зияутдинхан ибн Ишан Бабахай, — является то, что все люди — создания божие и что они одинаково дороги и близки ему. Он одаривает своей милостью всех, независимо от их национальности и цвета кожи. Вот почему общество, разделенное на угнетенных и угнетателей, на тех, кто несметно богат, и тех, кто не имеет куска хлеба и умирает от голода, — такое общество не совпадает с исламской общественной системой… В общественном идеале ислама нет места для борьбы классов. Поэтому ислам — так же, как этому учит социализм, — выступает за уничтожение любой системы насилия и угнетения и стремится гарантировать полное социальное равенство божьих созданий, которые все без исключения родились, имея право жить в этом мире обеспеченной и счастливой жизнью… Ислам не признает другого источника для получения личной собственности, кроме труда каждого. Он запрещает обогащаться за счет труда другого. Это запрещение является категорическим требованием исламской религии…»

Нужно ли говорить, что такую интерпретацию Корана не разделяют связанные с нефтяным бизнесом и иностранным капиталом «мусульманские» феодалы, банкиры и дельцы, которых существующий в их странах порядок полностью устраивает. К тому же, заявляют они, этот порядок желанен и богу, а значит, попытаться изменить его — грех. Бедным остается только принять со всей униженностью эту волю бога и ту судьбу, которую он им уделил. Ничего не поделаешь — разве не содержит слово «ислам» в своей арабской этимологии саму идею подчинения?

Обращаясь к арабскому философу Абдар-Рахману аль-Кавакиби (ученик реформаторов Джамала Эддина аль-Афгани и Мухаммеда Абду), который в своей книге «Природа деспотизма и гибельность порабощения» описывает идеальное общество, основанное на принципах Корана и сунны, Зияутдинхан ибн Ишан Бабахай идет еще дальше: «Если мы понаблюдаем за действительностью, существующей в нашей стране, и сравним ее с принципами общества, о котором мечтал Кавакиби, окажется, что множество пожеланий, сформулированных великим мусульманским мыслителем, не только признаны у нас, но и введены в практику. И это касается не только развития экономики и культуры, приобщения всех к начальному образованию, гарантированного всем гражданам равенства, но также вопросов формирования руководящих государственных органов Советского Союза, в которых представлены все национальности и все социальные круги. Это касается также распределения материальных и культурных благ между различными социальными слоями, нациями и религиозными группами. Другими словами, нам следует констатировать, что многие гуманистические принципы, провозглашенные исламом, были осуществлены в советском социалистическом обществе».

На исламской конференции, организованной в Ташкенте в 1970 году на тему «Единство и сотрудничество мусульманских народов в борьбе за мир», были сформулированы еще более четкие взгляды: «Советские руководители, которые не верят ни в бога, ни в пророков, тем не менее проводят в жизнь законы, соответствующие и велению бога, и указаниям его пророка». Эти выводы, которые идут вразрез с общепринятыми и широко применяемыми идеями о вечной и непреодолимой враждебности коммунизма и ислама ставят перед советологами трудную задачу. Как объяснить тот факт, что руководители общин верующих советских граждан вопреки распространяемым идеям не только не жалуются на какие-либо запреты и притеснения, но даже приветствуют заслуги советского общества? Ответ на это западных «специалистов» не блещет остроумием: оказывается, муфтии и имамы Средней Азии защищают не какую-либо исламскую концепцию, а лишь «советские интересы».

Десятки представителей исламских конгрегаций из арабских стран, стран Азии и Африки, которые регулярно бывают в Ташкенте, Алма-Ате, Душанбе и в других местах по приглашению своих единоверцев и которые не подвергают сомнению искренность глубокой веры своих советских хозяев, даже если не разделяют их политические убеждения, выходит дело, исключительно наивны, раз они не смогли увидеть, что этот ислам, квалифицируемый на Западе как «официальный», не является истинным. Советологи предлагают им взамен другой. Для Александра Беннигсена это «параллельный» ислам, который он описывает как «традиционалистский, ксенофобный, антирусский и антисоциалистический, бескомпромиссно враждебный советскому государству», а также «плохим мусульманам» и присутствию неверных на мусульманских землях. Этот ислам, который, обладая, как видим, рядом очевидных «достоинств», которых не имеет другой, «официальный», якобы практикуется, если верить Беннигсену, бывшими суфистскими товариществами («тарикатами»), по его словам, «массовыми подпольными организациями, насчитывающими сотни тысяч приверженцев, особенно на Кавказе. В силу их железной дисциплины, сплоченности и преданности идее, — продолжает он, — не похоже, чтобы службы полиции смогли в них проникнуть»[47]. Вот это открытие! Стало быть, существуют секретные антисоветские организации численностью в сотни тысяч человек, настолько законспирированные, что даже советские службы безопасности (о ловкости которых, впрочем, так много говорят на Западе) не способны их обнаружить, а вот советолог, который работает в Париже (когда его нет в Чикаго), смог прекрасно их обнаружить и изучить.

Браво, господин Беннигсен! Но только где же доказательства ваших открытий? Увы, их нет и быть не может.

Элен Каррер д’Анкосс выдвигает иное объяснение. По ее мнению, приобщение религиозных мусульман, к жизни советского государства и к социализму подчиняется применяемой ими тщательно продуманной тактике. В действительности, как она считает, они стремятся «внедриться» внутрь системы и обосноваться в ней: «Отнюдь не желая самоустраняться, — пишет д’Анкосс в упомянутом выше произведении, — они утверждаются в качестве участвующей стороны и хотят практиковать «вхождение» во все организации, составляющие структуру общества. Но это «вхождение» предназначено для того, чтобы интегрировать в общественные организации не обыкновенных граждан, а мусульман, которые войдут в них именно в этом качестве и будут таким образом действовать во имя интересов своей общины». В подтверждение своих выводов автор не приводит ни одного письменного источника или хотя бы малейшего свидетельства. Это, однако, не мешает ей утверждать, что советские руководители «обеспокоены» такой эволюцией ислама, которая представляет «реальную угрозу для будущего советского общества». Замечание, позволяющее читателю предположить, что и здесь могла бы пролечь «линия на будущий взрыв». В действительности же такого рода «анализ» подспудно смыкается с пожеланиями, выраженными более откровенно журналисткой «Дейли телеграф» Дианой Спирман, у которой однажды вырвалось такое восклицание: «Было бы просто прекрасно, если бы «пробуждение ислама», которое так беспокоит Запад, стало причиной еще больших затруднений для Советского Союза!»

«Пробуждение ислама…» Это выражение, как и идеи, которые оно в себе несет, стали знакомой темой для телезрителей Европы и Америки. На своих экранах они видели кадры, посвященные событиям на Ближнем Востоке: десятки тысяч мужчин и женщин, размахивающие зелеными флагами, выкрикивающие исламские лозунги и скандирующие на протяжении всех своих маршей священное воззвание: «Аллаху Акбар!» Аллах превелик! Официальные комментарии, за редким исключением, идут в том же направлении: их целью — очень часто достигаемой — является убедить западное общественное мнение, что речь идет о феномене, не имеющем рационального объяснения, определяемом бессознательностью незрелых народов, все еще подверженных мистическим порывам, не контролируемых и не способных к контролю, отказывающихся от логики современного мира, чтобы уцепиться за средневековье, из которого они не могут, да и не хотят выходить. Такому «объяснению» на Западе без труда обеспечено всеобщее признание — оно и в самом деле вписывается в привычное мышление, отмеченное десятилетиями бессознательного пропитывания имперским духом, для стирания которого «деколонизации» было недостаточно. И мысль осталась: независимые или нет, вооруженные саблями, копьями, старыми мушкетами или снабженные самым современным оружием, мусульмане остаются тем, чем они были всегда: неизлечимыми и опасными фанатиками. Сводя беспорядки и революции, потрясающие исламский Восток, единственно к движению религиозного характера, эта интерпретация, простая и соблазнительная, избегает, кроме того, постановки вопросов о породивших это движение глубоких экономических и политических причинах, как и об ответственности держав, которые так долго угнетали этот регион. На деле же не какое-то таинственное и необъяснимое коллективное стремление и не послание с небес, переданное слугой господним, побудило миллионы людей восстать против режима шаха и свергнуть его, а их желание покончить с ненавистной тиранией, которая обирала страну ради интересов иностранных компаний и кучки привилегированных местных жителей, их стремление освободиться от унизительной опеки американского империализма и от продажного режима. Короче говоря, это не ислам, внезапно «пробудившись», вызывает бунт народных масс. Напротив, это «пробуждение» миллионов эксплуатируемых и угнетаемых людей, их отказ и дальше гнуть шею объясняет это широчайшее движение. А протест народа выражается под единственным знаменем, которое ему знакомо и близко и которое символизирует одновременно его национальную принадлежность и надежду, — знаменем ислама. Некоторые обстоятельства, свойственные Ирану, придали этому аспекту проходящей революции особый характер. Последний шах и в самом деле боролся за «современный и светский» жизненный выбор, против авторитета шиитских священнослужителей. Из-за репрессий, направленных против активистов и патриотов из политических партий, осмелившихся восстать против диктатуры, мечети оставались единственным более или менее дозволенным очагом оппозиции. Отсюда можно понять, почему в этих условиях авторитет тех, кого называют аятоллами, смог достичь таких больших масштабов, а религия — стать почти единственным прибежищем и в лучшем и в худшем, со всеми противоречиями, которые из этого вытекали: с одной стороны, непобедимое стремление народных масс к прогрессу и истинной национальной независимости, а с другой — привязанность к прошлому пришедшей к власти буржуазии, заботящейся об укреплении своих позиций посредством поворота в свою пользу — пусть даже самыми кровавыми методами — народной революции. Поэтому еще одним крайним упрощением, которое мешает видеть действительность происходящей в стране классовой борьбы, было бы сделать «единственно ислам», понимаемый в самом узком смысле этого слова, ответственным за несущие смерть взрывы нетерпимости, за пещерный антикоммунизм и средневековую ксенофобию.

Святая инквизиция также действовала от имени бога, но история богата и примерами великих народных движений, рожденных и выросших под эгидой религии. Именно под знаменем Христа восставшие во Франции «жаки» жгли замки своих господ, обвиненных в поругании своими несправедливостями божественных законов. Во имя защиты истинной веры в наши дни священники Латинской Америки встают на сторону восставших безработных, безземельных крестьян и индейцев, сражающихся с наемниками латифундистов и компаний янки.

Во время войны в Алжире руководители Фронта национального освобождения, хотя некоторые из них обладали глубоко светским мышлением, так же, не колеблясь, призвали на помощь такой мощный рычаг, каким был ислам, чтобы придать больший размах освободительной борьбе. Их противники, разумеется, не преминули поднять шумиху вокруг этого, стремясь представить дело так, как если бы речь шла об «опасном фанатизме».

Примерно 820 миллионов мусульман образуют сегодня абсолютное большинство в населении 34 стран и значительное меньшинство в 14 других странах. Уже достаточно говорилось о том, что политическая и идеологическая битва, происходящая во имя и вокруг ислама, имеет мировое значение. Но, одинаково заявляя о своей «исламской» принадлежности, государства, партии, движения и отдельные деятели на самом деле придерживаются различных концепций и в некоторых случаях спор их неразрешим. Что может быть общего, например, между принцами Саудовской Аравии, верными союзниками американского империализма, для которых религия является бастионом против возмущения масс и, скажем, руководителями, вышедшими из наибеднейших крестьянских слоев, как, например, Хуари Бумедьен, который хотел, чтобы ислам стал фактором прогресса и равенства. «Духовные связи, будь то исламские или христианские, не смогли устоять перед лицом оскалившихся бедности и невежества, — замечал он. — Я хочу сказать, что голодающему народу не поможет слушание священных стихов, несмотря на все мое почтение перед Кораном, который я выучил в возрасте десяти лет. Людям голодающим нужен хлеб, невежественным — знания, а больным — больницы… Люди не хотят отправляться в рай на пустой желудок: именно в этом главная проблема. Если мечеть используется для защиты несправедливости, эксплуатации, рабства и феодализма, она перестает быть мечетью ислама, а становится мечетью, разрушающей ислам…» И в самом деле, что могла подумать саудовская делегация на исламской конференции в Лахоре в феврале 1974 года, выслушав эту подрывную речь алжирского руководителя? Вскоре им пришлось защищать от восставших одну из таких мечетей. Так случилось, что в ноябре 1979 года специальный отряд французской национальной жандармерии, милостиво предоставленный в распоряжение короля Саудовской Аравии (пс его просьбе) и допущенный по случаю «святого дела» в места, обычно запрещенные для неверных, принял участие в подавлении восставших, захвативших большую мечеть в Мекке. Еще раз «свободный мир» в лице Жискара д’Эстена показал себя достойным своего так часто провозглашаемого призвания — быть «другом и союзником» мусульман. Но только, разумеется, «добрых» мусульман. Тех, кто почитает интересы межнациональных компаний и за это наши средства массовой информации обычно называют их «умеренными».

Но эта умеренность отнюдь не проявляется, когда речь идет о том, чтобы повесить оппозиционеров, искалечить осужденных по уголовным делам или забросать камнями женщин, уличенных в супружеской неверности. По той же самой логике США и их союзники проявили солидарность с афганскими басмачами, которые «во имя ислама» все еще претендуют на восстановление в стране уничтоженного феодального режима.

Невозможно, следовательно, говорить об исламе и его наследии как о единой системе, закрытой, не меняющейся с самых своих истоков и всегда остающейся той же самой, каковы бы ни были внешние обстоятельства. Как любая идеология, «исламское достояние» должно рассматриваться как историческая действительность, а не как незамутненный ничем источник, не имеющий отношения к истории. И однако именно эту последнюю идею некоторые пытаются навязать как внутри ислама, так и вне его. Это приводит к тому, что его ставят, не подвергая какому-либо другому анализу, в сферу иммобилизма, приписывая ему вечное существование вне рамок человеческих усилий, вне исторического времени или места. Это положение используется и советологами, когда они говорят об исламе в СССР. Так, Александр Беннигсен утверждает, что, несмотря на революцию и установление советского строя, ислам остался таким, каким он был всегда, — застывшим в своей недвижимости, отмеченной вечностью.

Величайшие перемены произошли на территории, огромной, как континент; впервые в мире родились социалистические республики, управляемые на всех уровнях местными жителями; миллионы мужчин и женщин вышли из-под угнетения, из невежества, из отупляющей и изолированной жизни аулов, затерявшихся в степях и пустынях; они стали рабочими, техниками, специалистами во всех областях; сотни тысяч их детей и внуков получают высшее образование; женщины, вчерашние рабыни, принимают ныне полное и свободное участие во всех областях деятельности; замечательные города и промышленные предприятия возникли в пустынях; над куполами и минаретами мечетей, чья высота, как казалось еще вчера, бросала вызов небу, продолжают свои фантастические полеты спутники, «Союзы» и другие космические аппараты — и все это оставило ислам и людей такими же, какими они были десять веков назад? Как можно, находясь в здравом уме, поддерживать подобные тезисы?

Верховный муфтий Ташкента — самый высокий религиозный авторитет в Средней Азии — констатировал, со своей стороны, что перемены в обществе, напротив, глубоко изменили идеи и поведение мусульман: «Некоторые считают, что нет различий между мусульманином, который жил пятьсот лет назад или в прошлом веке, и современным мусульманином, — писал Зияутдинхан ибн Ишан Бабахан. — Это не так. Мусульманин сильно изменился и изменился к лучшему. Он был изменен эпохой, которая обогатила и расширила его знания… Технический и научный прогресс наложили свой отпечаток на образ его жизни, на его труд, его досуг и его интересы. Сегодня мусульманина волнует все, что происходит в его стране и за рубежом, его занимают космические исследования, другие достижения во имя ближайшего и более отдаленного будущего его собственного народа и всего человечества. Его отношение к женщинам также изменилось… Старая идея, культивируемая нашими врагами, согласно которой мусульманин не способен вносить вклад в современную науку и технологию, культуру и производство, была самым ярким образом опровергнута. Опыт мусульман Советского Союза и других стран продемонстрировал самым убедительным образом, что мусульмане могут и должны быть в первых рядах научного, технического, социального и экономического прогресса…»

В самом деле, далеко ушло время анафем, провозглашавшихся в Средней Азии при виде тракторов и паровозов. И если мусульманин изменился, если ислам и его догмы привязывают к себе людей по-другому, чем в прошлом, то это потому, что изменились сами социальные условия. Какой муфтий смог бы сегодня говорить перед советскими трудящимися, будь то верующие или нет, словами тех мулл, которые во времена эмиров и ханов оправдывали именем Корана эксплуатацию дехкан и прославляли «божественный характер» феодальной власти?

Служители русской православной церкви, бывшей когда-то опорой царского самодержавия, в наши дни также делают заявления в пользу социализма и советского строя и поступают так не потому, что вынуждены «подчиняться приказам…». Они лишь отвечают на естественные изменения, которые заставляют религиозные идеологии, если они не хотят совсем исчезнуть, приспосабливаться к новым общественным ситуациям и условиям. Исламская религия больше, чем какая-либо другая, — потому что она не имеет ни официальных высших сановников с репутацией непогрешимых, ни, собственно говоря, церковной иерархии — обладает этой способностью к адаптации. Кроме того, еще на заре Октября в отличие от привилегированных представителей православной религии тысячи мулл, столь же бедных, как и крестьяне, часто вынужденных работать ради пропитания и разделяющих нищету и надежды крестьянских масс, приветствовали революцию и стали на ее сторону.

Из этого не следует, что отношения между служителями ислама и Советской властью всегда были безоблачными. Те, кто управляют страной, являются коммунистами и атеистами. Они рассматривают религию как пережиток прежних времен и не скрывают своих материалистических воззрений. Но они настаивают на том, что идеологическая борьба — это одно, а право граждан исповедовать какую-либо религию или не исповедовать никакой, что, впрочем, гарантируется Советской конституцией — другое дело. Ошибки и нетерпимость, приводящие к бюрократическим административным решениям, иногда отмечали это сосуществование, как до, так и после второй мировой войны, но эта эпоха осталась далеко позади. До такой степени, что советология, противореча собственным доводам, должна сегодня признать, хотя и с разного рода фигурами умолчания, что верующие в СССР могут свободно и без каких-либо ограничений исповедовать свою религию. «Мы знаем, — писал в книге «Забытые мусульмане» Александр Беннигсен, — благодаря отчетам, опубликованным иностранными делегациями, что официально организованные посещения Советского Союза обычно производят на иностранных мусульман прекрасное впечатление. Советский ислам выглядит свободным и, если судить о нем по словам официальных представителей духовных управлений, процветающим и счастливым. Особенно отмечается, что советское правительство, видимо, относится к мусульманским священнослужителям в СССР, как к равным партнерам».

Отношения между Советским государством и исламскими организациями строятся на основе принципов, которые восходят к Октябрьской революции и которые вписаны в новую Советскую конституцию. «Гражданам СССР гарантируется свобода совести, то есть право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой, отправлять религиозные культы или вести атеистскую пропаганду. Возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями запрещается. Церковь в СССР отделена от государства и школа — от церкви» (статья 52 Советской Конституции 1977 года). Кроме прочего, Уголовный кодекс предусматривает наказание за любые попытки ограничения прав верующих.

Далеко, следовательно, ушло время столкновений, когда среди последних верных сторонников ханов и баев находились глашатаи «священной войны» против «атеистского» большевизма, а с другой стороны, встречались нетерпимость и узость мышления, склонность разжигать борьбу против «религиозных пережитков» с помощью декретов и административных мёр. Если в собственно философском плане размежевание и остается, то оно не приобретает в советском обществе характера сталкивающихся интересов, способных вызвать непримиримые антагонизмы. Верующие и неверующие одинаково являются трудящимися, людьми, любящими свою страну, убежденными в превосходстве существующей в ней социальной системы и в необходимости сотрудничества всех граждан во имя ее совершенствования и прогресса. Именно поэтому религиозные догмы довольно легко приспосабливаются к новой действительности. Возьмем к примеру пост рамадан, который не соблюдается большинством населения, но который остается обязательным для верующих. Правила его соблюдения облегчены. «Бог не требует от людей того, что выше их сил», — говорится в одном из «хадисов». Верующий может «заменить» дни, во время которых он не мог поститься. Он может также при некоторых обстоятельствах не поститься вообще, например, если речь идет о действии, приравненном к «джихаду», который сегодня является не только «священной войной» в своем примитивном смысле, но также любым коллективным предприятием, полезным обществу и поэтому «справедливым и святым». Так, например, Гамаль Абдель Насер назвал «джихадом» строительство Асуанской плотины. В том же духе в первый день месяца рамадана Хабиб Бургиба, глава тунисского государства — после того, как его сняли в кинохронике в довольно уязвимом виде — со стаканом апельсинового сока в руке в часы поста, — так объяснял свой жест перед камерами: «Работающий человек не может вынести поста и не должен лишать себя еды из-за страха скандала. Сам пророк нарушал пост… Всякий раз, когда требования времени было трудно совместить с обязанностью поста, наш пророк отдавал предпочтение логике и государственным интересам. А в настоящее время нашим главным интересом является труд…»[48] Следовательно, современные течения присущи не только советскому исламу. Они лишь отражают происшедшие в обществе изменения. Больше, чем где бы то ни было, они проявляются, естественно, в стране, чьи общественные структуры были полностью перевернуты социалистической революцией. Один из советских специалистов отметил, что, если бы религиозные деятели не учитывали всего нового в советском обществе, они бы полностью оторвались от населения.

Членам духовных управлений, как и всем верующим, не приходится совершать над собой насилия, чтобы высказать согласие с политикой защиты мира во всем мире и поддержки национально-освободительных движений, проводимой правительством их страны.

Например, заявлять, что присутствие советских войск в Афганистане якобы породило «беспокойство», а тем более «протесты» в Узбекистане и Таджикистане, — значит распространять еще одну басню. «Те, кто под флагом ислама, в частности, на конференции в Исламабаде в мае 1980 года выступали с нападками на СССР в связи с помощью, оказанной им афганской революции, на самом деле защищают не ислам и не независимость Афганистана, а свои собственные привилегии», — говорил мне Темирбай Орунбаев, имам мечети во Фрунзе. «В то же время они отвлекают внимание арабских и некоторых других мусульманских народов от истинной проблемы, одинаково затрагивающей их всех, — экспансионизма израильского государства, взятого под защиту рейгановской Америкой. Чего они хотят, так это помешать упрочению народного строя в Афганистане. Естественно, что это нам не безразлично. По ту сторону границы люди живут так, как мы сами жили 60 лет назад, а ведь там есть миллионы близких нам людей, говорящих на узбекском и таджикском языках. Понятно, что они сравнивают наше положение со своим. Ведь так естественно задаваться вопросом: «Если то, что сделал мой сосед, хорошо, то почему мне не сделать то же самое?» Афганцы, как и мы 60 лет назад, сражаются с басмачами. И как в прошлом, возглавляющие их рейды бывшие феодалы получают оружие и деньги от империалистов и международной контрреволюции. Можем ли мы отказать нашим братьям в помощи?

Пророк сказал: «Добрые люди должны приходить на помощь добрым людям». Именно так мы и делаем…»

Эти слова могут служить ответом на домыслы по поводу якобы грозящей СССР опасности мусульманского «интегризма», которого будто бы боятся советские руководители.

Однако что-то не видно, чтобы трудящиеся казахи, узбеки, киргизы, туркмены или таджики выходили на улицы с требованием вернуть те «счастливые» времена, когда у них хозяйничали крупные собственники и процветала капиталистическая эксплуатация! Не видно также, чтобы их жены и дочери ратовали за возвращение к парандже, к насильственным бракам, к невежеству и другим «благородным идеалам», которые защищают — конечно же, от имени ислама — самые махровые мракобесы и реакционеры.

Согласно переписи 1979 года число советских граждан, принадлежащих к тюркским, иранским и кавказским этнолингвистическим группам, традиционно исповедовавшим ислам, составляет примерно 44 из 262 миллионов жителей СССР. Крайне упрощая положение (явно с задней мыслью), советологи договорились классифицировать их как «мусульманские народы СССР».

Разумеется, ислам, а также культура, традиции и образ жизни, которые он определяет, веками влияли на эти народы и их цивилизацию, и это наследство не скоро исчезнет. Но, употребляя выражение «мусульманские нации» по отношению к советским республикам Востока, большинство западных авторов подразумевают, что местные жители остаются активно верующими и, уж во всяком случае, глубоко привязанными к вере своих предков. Однако в действительности религиозная община на Советском Востоке постоянно уменьшается, как это происходит и в масштабе всего СССР независимо от вероисповедания. То же самое происходит во всех промышленных странах, как социалистических, так и капиталистических. Во Франции, например, сотни деревенских церквей закрыты за неимением кюре, да и самой паствы.

Посещение ташкентской мечети в день молитв убеждает, что число прихожан уменьшается, а количество среди них пожилых возрастает. Много аксакалов, мало молодых. «Термин «мусульманские нации», — сказал мне член Совета по делам религий при Совете Министров СССР Абдул Нуруллаев, — совершенно неверен. Будь то в Средней Азии или в других местах, в семье, где есть верующие, есть и неверующие. Некоторые веруют, другим религия безразлична, а третьи (и не обязательно только коммунисты) скажут вам, что они атеисты. Внук часто думает о религии иначе, чем его отец или дед… Именно это скорее является правилом. Нет возможности (такой статистики не существует, поскольку религия — это личное дело каждого) сказать точно, сколько верующих в СССР, но в результате опросов, проведенных около десяти лет назад, можно представить — конечно, довольно приблизительно — такую картину: в масштабе всего СССР из 100 взрослых 20 называют себя верующими, 10 «колеблются» или не высказывают никакого мнения, а 70 заявляют, что они неверующие. В краях с мусульманскими традициями даются показатели, несколько отличные от этих цифр, хотя в последние годы наблюдается тенденция к уравниванию средних данных по СССР. В некоторых из этих регионов пропорция такова: 30 процентов объявляют себя верующими, 20 процентов колеблются, а 50 процентов говорят, что не верят в бога. Особенно много верующих среди пожилых людей. В настоящее время в Советском Союзе около 50 миллионов пенсионеров. Все они получают пенсии, но в восточных республиках именно они чаще всего делают пожертвования в пользу мечетей».

Хотя неверующие — и в первую очередь коммунисты — следят за тем, чтобы не оскорбляли религиозные чувства верующих, они при этом не остаются «идеологически нейтральными». Парадоксально, но именно прекрасные отношения между представителями ислама и советским государством, постоянная позиция религиозных деятелей, защищающих советские идеалы и социализм, проповедующих любовь и уважение к ближнему (какими бы не были его происхождение и убеждения), а также любовь к труду и уважение к социалистической собственности, затрудняют ведение атеистической пропаганды. Ведущим ее активистам иногда отвечают: «А что плохого в том, что говорят имамы? Они защищают Советский Союз и социализм и борются за мир!»

Время от времени в газетах Средней Азии встречаются статьи, которые ведут полемику против тенденций, проявляющихся у некоторых деятелей культа, стремящихся вдохнуть новую жизнь в чисто религиозные обычаи, под предлогом сохранения национального достояния или представить чисто исламскими обычаи, которых придерживаются все, как верующие, так и неверующие. По правде, говоря, иногда трудно различить, «национальные» это или чисто «религиозные» традиции? Так же обстоит дело и с обрядом похорон (по-прежнему раздельно существуют мусульманские, еврейские, христианские кладбища), со свадьбами, с торжествами по случаю обрезания (этот обычай существовал еще до ислама), справляемыми в ряде регионов практически всеми семьями, независимо от того, есть там верующие или нет, чаще всего без религиозной церемонии и с профилактическими гарантиями, которые обеспечивают оперирующемуся в клинических условиях. Молодые играют комсомольские свадьбы, разумеется, без религиозного благословения, а часто и вопреки протестам разгневанной бабки или деда. Впрочем, может случиться и так, что последние потом устраивают дело по-своему, найдя муллу, который (в отсутствие молодых и не ставя их в известность) соединит их перед лицом бога. Есть еще одна традиция, так глубоко вошедшая в жизнь, что, похоже, даже обосновавшиеся в Средней Азии русские, немцы или евреи ощущают на себе ее влияние, — это высочайшее уважение, которое дети выказывают родителям, а в более общем плане молодые — старикам. Другая традиция — исчезающая, но еще живучая — это полновластие хозяйки дома, где живут вместе ее сыновья, ее снохи и внуки. Узбекский автор Саид Ахмад в пьесе «Бунт снох», поставленной многими театрами Средней Азии, высмеял этот обычай. В пьесе дородная матрона, восседающая на огромной подушке со счетами в руках, подсчитывает получки, вручаемые ей сыновьями и снохами, спорит с каждым по поводу количества оставляемых карманных денег, критикует слишком короткие юбки самой молоденькой из снох, заставляет всех перед едой возносить молитву и охотится за бутылками водки, которые сыновья тайно проносят в дом. Корреспонденту же местной газеты, пришедшему написать очерк об этой узбекской семье, мать семейства уверенно заявляет, что в семье каждый сам себе хозяин и прежние феодальные нравы навсегда ушли в прошлое. Публика реагирует на представление взрывами смеха…

Одна великая и несколько малых родин

Есть еще одна укоренившаяся на Советском Востоке традиция — иметь много детей: советских «мусульман» сегодня 45 миллионов, а по расчетам советологов к концу века их должно стать 70–80 миллионов. Эта «галопирующая демография» служит темой для всяких рассуждений по поводу «нарушения внутреннего равновесия», которое якобы тоже грозит монолитности государства.

В 1959 году население СССР равнялось 208,8 миллиона жителей. К 1982 году оно увеличилось до 270 миллионов. За 20 лет прирост составил 29,3 процента. За это же время количество таджиков, узбеков, туркмен, а также дунган и уйгуров удвоилось. Число киргизов, казахов, азербайджанцев, чеченов, ингушей, каракалпаков и народов Дагестана выросло на 75—100 процентов. Если с 1970 года (предыдущая перепись) до 1979 года средняя величина прироста населения была 5,9 на 1000 у русских, то она равнялась 28 на 1000 — у узбеков, 29 — у таджиков, 27 — у туркмен, 23 — у киргизов и 17— у казахов. По мнению профессора московского Института демографии С. Брука, эти очень высокие темпы прироста стали, однако, заметно снижаться, и ни один серьезный наблюдатель не решится утверждать, что население достигнет цитированной выше цифры, которую с легкостью называют в своих целях наши «эксперты». Напротив, все заставляет думать, что наступит период относительного спада. Рост населения, впрочем, ничуть не тревожит советских руководителей. Если бы это было предметом для беспокойства, то чем тогда объяснить государственную политику, направленную на поощрение рождаемости всеми возможными средствами — материальными преимуществами многодетным семьям, знаками отличия, вручаемыми «матерям-героиням», имеющим по десять и больше детей, и многим другим?.. «Нас волнует не то, что рождается слишком много детей, — сказал мне профессор С. Брук, а то, что их рождается недостаточно. Мы испытываем повсюду нужду в рабочей силе как для существующих заводов и строек, так и для тех, которые предстоит создать, нужду в мужчинах, женщинах и детях, чтобы заселить малонаселенные области, в частности в Сибири. При этом не имеет никакого значения, брюнеты наши граждане или блондины, со светлой или смуглой кожей, с обычным или миндалевидным разрезом глаз…»

Проблема существует, но она в другом. Она возникает из особенности, свойственной обитателям Советского Востока: они не любят покидать родные места. Несмотря на призывы руководителей КПСС и Советского государства, несмотря на предоставление больших преимуществ тем молодым людям из Средней Азии, кто соглашается поехать на жительство в Сибирь и на Дальний Восток, число желающих переехать очень невелико. Во многих местах рабочей силы не хватает, в то время как в других, в частности в оазисах, она в избытке: средняя плотность населения по всему СССР равна 12,1 человека на квадратный километр, а в Андижанской области Узбекистана она достигает 343,8. Каждая среднеазиатская семья, принявшая решение переселиться на Дальний Восток, получает в виде кредита на устройство 12 тысяч рублей. Эта беспроцентная ссуда должна быть погашена в течение 20 лет, а те, кто устроится на новом месте окончательно, должны будут выплатить всего 2 тысячи рублей. Кроме того, в первые два года переселенцы освобождаются от платы за квартиру, за электричество и отопление. Предложение заманчивых условий и повышенной оплаты за труд не приводит, однако, к желаемым результатам. «Наши сельские жители, — отмечал в газетной статье Первый Секретарь ЦК компартии Узбекистана И. Усманходжаев, — закоренелые домоседы. Возьмите наши семьи из Бухарского оазиса или Ферганской долины: четыре, если не пять поколений живут под одной крышей. Детям покровительствуют как матери, так и бабушки и прабабушки, материальная поддержка со стороны детей потеряла свое значение — все получают пенсии. Поэтому крупные заработки в отдаленных районах страны не являются определяющим фактором. А телеграфный бланк не заменяет внука»[49].

Кроме того, многочисленные семьи лучше чувствуют себя в сельской местности. Там у них есть просторный дом, приусадебный участок, приносящий им дополнительный доход, и другие удобства, которыми раньше пользовались лишь жители городов. Одним словом, сельские жители Средней Азии, будь то мужчины или женщины, даже если они заканчивают высшие учебные заведения, а это случается часто, предпочитают жить на старом месте, и материального стимулирования оказывается недостаточно, чтобы они изменили своим вкусам и уехали из родных мест.

Следствие этого — некоторое отставание в уровне урбанизации республик Средней Азии и Казахстана. В 1982 году городское население в целом по СССР составляло 64 процента (против 48 процентов в 1959 году). В том же 1982 году оно достигло 42 процентов у узбеков (против 33,6 процента в 1959 году), 48 процентов у туркмен (против 46,2 процента по переписи 1959 года), 34 процентов у таджиков (против 32,6 процента), 56 процентов в казахов (против 43,7 процентов также двадцать лет назад). Несмотря на определенную эволюцию, это явление остается причиной устоявшегося неравновесия: в столицах среднеазиатских республик преобладает концентрация выходцев из европейской части СССР и ощущается дефицит местных квалифицированных рабочих кадров в промышленности.

В этом и заключаются истинные проблемы: жалуются не на то, что на предприятиях слишком много рабочих, а на то, что их недостаточно. Жалуются не на то, что деревенские жители бегут из сельской местности, а на то, что их выезжает недостаточно много, чтобы обеспечить рабочей силой существующие заводы и строить новые.

Стоит ли называть это признаками «кризиса»? Несмотря на вольное обращение со словами и приклеивание всякого рода ярлыков, хулителям социалистической системы трудно скрыть то обстоятельство, что речь идет о совершенно другом мире.

Совместная работа на заводах, в университетах, на стройках, перенесенные на полях сражений последней войны испытания и общие надежды на строительство будущего разрушили между людьми многие барьеры, которые могли поддерживаться различиями в этническом происхождении, языке, религии и традициях. Наряду с этими мощными факторами сближения были и остаются такие, как уравнивание уровней жизни, развитие культуры, прогресс в науке и технике, формирование единого советского общественного сознания.

«В Ташкенте 95 процентов трудовых бригад состоят из представителей различных национальностей, — объяснял мне известный московский социолог, профессор Масхуд Джунусов, узбек по национальности. — В 1975 году на одном из заводов в этом городе был проведен интересный опрос. Среди вопросов анкеты был такой: «Что влияет на выбор вами друзей? Возраст? Близость места жительства? Уровень образования? Религия? Встречи в семейном кругу или вне его? Национальность?» Из опроса вытекало, что выбор друзей и частота общения зависели для большинства — шла ли речь об узбеках, русских или представителях других национальностей — от личных человеческих отношений, сложившихся в процессе работы или повседневной жизни. Ни религия, ни национальность не выступали в ответах значимыми факторами. Только пять процентов опрошенных сочли, что определяющую роль в их выборе играет национальность. Лишь для 1,5 процента этим фактором явилась религия».

То, что советские люди называют процессом сближения народов, проявляется также в увеличении числа браков между людьми различных национальностей и в рождении в этих смешанных семьях миллионов детей. В конце 50-х годов из примерно 50 миллионов советских семей таких семей насчитывалось около пяти миллионов, то есть 10 процентов.

В 1970 году общее количество семей в СССР достигло 60 миллионов и в то же время число смешанных семей увеличилось больше, чем наполовину, — с пяти до восьми миллионов. В Средней Азии увеличение числа смешанных браков за тот же период было следующим: в Киргизии с 12 до 15 процентов, в Узбекистане, Таджикистане и Туркмении — с 8–9 до 11–15 процентов, в Казахстане — с 14 до 21 процента.

Советологи все время подчеркивают редкость браков между «мусульманами» и «европейками», а особенно между «мусульманками» и «европейцами». Действительно, супружеские пары, где жена узбечка, туркменка или таджичка, а муж — русский, украинец или еврей, встречаются реже. Тем не менее смешанных браков год от года становится все больше. Таким образом, долго выдвигавшийся «специалистами» аргумент, построенный на так называемой «непроницаемости» этнических групп, уже не имеет никаких подтверждений.

Но как чувствуют себя эти «метисы»? «Мой отец — узбек, моя мать — русская», — говорит молодая женщина, преподаватель немецкого языка в Ташкентском университете. «Я одинаково хорошо говорю на обоих моих родных языках. Когда я нахожусь в семье моего отца, я чувствую себя совершенно узбечкой. Когда я общаюсь с моими русскими родственниками, я чувствую себя абсолютно русской и вместе с ними пою по-русски. Для меня в этом нет никакой проблемы, возможно, потому, что я чувствую себя прежде всего советской».

Батир Диаров и его жена Валентина живут в пятикомнатном доме на северной окраине Ташкента. Оба работают инженерами в типографии. Он узбек, а она — украинка, из-под Полтавы. Они встретились, когда были студентами полиграфического института во Львове. Их весемнадцати-летнюю дочь зовут Эльмира (имя и узбекского, и европейского звучания), она учится в институте и станет инженером-текстильщиком. Их сыновьям-близнецам — двенадцать лет. Они еще школьники. В «мусульманских» семьях близнецам часто дают созвучные имена. Этих назвали Тимур и Артур, одного на восточный, другого на европейский лад.

В Алма-Ате в семье Хальковых жена — казашка, работает сварщицей на домостроительном комбинате. Муж — русский, родом из Челябинска, инженер-механик на том же заводе. Они познакомились на этом заводе, где насчитывается более семи тысяч рабочих и служащих. Были ли сложности в этом браке? «Возможно, вначале — говорит муж, — наши старики не сходили с ума от радости. Но это было двадцать лет назад. Сегодня все прошло бы гораздо легче. В конце концов они меня приняли и теперь любят не меньше, а может быть, и больше, чем своих собственных детей». Жена говорит по-русски, а муж хорошо понимает по-казахски: «Если я не понимаю какой-либо фразы в телепередаче, моя жена объясняет ее мне…» В семье две дочери, которым в шестнадцать лет нужно было выбрать себе национальность. «Первая, — рассказывает отец, — которую зовут Джанат — это казахское имя, — сказала нам: «Я чувствую себя русской» (именно эту национальность она и выбрала). Другая, по имени Наташа, ответила: «А я чувствую себя казашкой». А мы с женой сказали им: «Это ваше дело, доченьки, главное, чтобы вы были счастливы…»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Никогда, — пишут два экономиста в книге[50], посвященной неравноправным экономическим отношениям, сложившимся между развитыми капиталистическими и развивающимися странами, — за время существования того, что мы называем миром, количество неграмотных мужчин и женщин не было так велико, как сегодня. Никогда голод не убивал столько людей. Никогда неравенство в условиях жизни не было таким гигантским, никогда не были столь бесчисленными матери и дети, лишенные какого-либо медицинского ухода».

Одна международная конференция за другой знакомят мир с цифрами, иллюстрирующими это суждение, настолько ужасными, что они кажутся невероятными: так, согласно данным, приведенным на Оттавской конференции в октябре 1979 года, на следующий год в мире должны были умереть от голода пятьдесят миллионов человек (137 тысяч человек в день!). Вместе с голодом соседствует невежество. По данным ЮНЕСКО, в 1980 году в мире было два миллиарда неграмотных против полутора миллиардов в 1970 году. К этому следует добавить ужасающую судьбу детей «третьего мира»: ЮНИСЕФ (Детский фонд ООН) определяет в 400 миллионов число тех, кто рассматривается как «сироты от нищеты», то есть тех, кого не в состоянии прокормить семья.

Именно эти невыдуманные образы реального мира следует держать в голове, чтобы оценить величайшую важность и актуальность советского опыта. И чтобы понять источник вдохновения, каким он не перестает быть для всех тех, кого «свободный мир», видимо, навеки присудил к жизни в бидонвилях, к бродяжничеству и унижению.

Можно ли, впрочем, серьезно говорить о прогрессе, о защите прав человека и о свободе, если не созданы условия, которые должны не на словах, а на деле освободить сотни миллионов человеческих существ от рабства, голода, невежества и страха за завтрашний день? И можно ли сделать это, решительно не поставив под вопрос систему, которая может жить и выжить лишь в том случае, если ее железным законом остается обеспечение прибылей?

Разумеется, советская Средняя Азия не предлагает себя в качестве всеобщей модели для подражания. В каждой стране существуют особые условия, которые заставляют искать свои собственные ответы, а мир уже не тот, каким он был в эпоху Октябрьской революции. Но как можно не видеть того, что этот советский опыт — какими бы трудностями, а порой и ошибками он ни был отмечен — может дать поучительный пример и вселить реальные надежды?

Продвижение в ряд высокоразвитых в техническом и культурном отношениях современных промышленных наций бывших царских колоний доказывает, что обитатели «третьего мира» отнюдь не обречены в силу некоей исторической фатальности оставаться безграмотными «недочеловеками», способными лишь извлекать из недр или выращивать на полях для метрополий сырьевые материалы, в которых те нуждаются.

Узбеки, казахи, таджики, туркмены, киргизы, так же как и русские, украинцы, латыши, молдаване и миллионы советских людей других национальностей, уже давно на деле убедились за время перенесенных сообща испытаний и достигнутых успехов, что улучшение их жизненного уровня, обогащение их национальной культуры, углубление демократии вписываются в один и тот же проект в масштабе всего Советского Союза. Ни в чем не поступаясь собственной своеобразностью, они могут и хотят сегодня мыслить лишь как советские люди, озабоченные прежде всего будущим всего советского общества, а не интересами, ограниченными рамками изначальной территории, этнической группы или республики. Совместный труд на благо всех и каждого опровергает миф о «центробежных» тенденциях, которые якобы угрожают существованию СССР. «Чем были бы мы вне Советского Союза? Какая судьба постигла бы нас? Быть может, судьба некоторых эмиратов, подвластных нефтяным магнатам, судьба пешек в руках многонациональных компаний на международной шахматной доске? Или же нас постигла бы судьба так называемых «независимых государств» Центральной Америки, в которых окончательное слово принадлежит послу Вашингтона? Подобная катастрофа не приснилась бы нам даже в кошмарном сне…» Такие заявления можно услышать повсюду, когда посещаешь республики Средней Азии, если вам вдруг приходит на ум открыть дебаты на эту тему.

Но значит ли это, что больше не может возникнуть сложных вопросов или каких-либо трудностей там, где соседствует столько различных этнических групп и наций? Основные проблемы, связанные с былой недоразвитостью и колониальным неравенством, были в Средней Азии разрешены, но жизнь постоянно ставит новые вопросы и требует на них ответа. От «тюрьмы народов» (как называли царскую Россию) — к социалистическому обществу, от всеобщего межэтнического недоверия и враждебности — к дружескому сотрудничеству, от тирании — к установлению и совершенствованию социалистической демократии, от средневекового мракобесия — к высочайшей культуре — такая дорога не была и по-прежнему не является, используя известное ленинское изречение, столь же прямой, как Невский проспект.

«Успехи в решении национального вопроса отнюдь не означают, что исчезли все проблемы, которые порождает сам факт жизни и труда в рамках единого государства множества наций и народностей. Такое вряд ли возможно, пока существуют нации, пока есть национальные различия. А они будут существовать долго, много дольше, чем различия классовые». Эти слова, произнесенные Юрием Андроповым в речи по случаю 60-й годовщины СССР, свидетельствуют о реализме, с каким подходят в Советском Союзе к решению этих задач, волнующих все советские республики и определяющих их общее будущее.

Это будущее, а советские руководители и все граждане об этом ни на мгновение не забывают, связано с поддержанием и упрочением мира. От сосуществования, от разоружения, которое могло бы высвободить неисчислимую энергию и накопить огромные богатства, зависит — и каждый также остро сознает это — и более быстрая реализация всех великих надежд: более широкая, более свободная, более полнокровная жизнь, более смелые проекты, еще более великие и многочисленные стройки, еще более крупные университеты, еще более мощное наступление на пустыни, запуск в космос новых космических кораблей, более доверительное и более плодотворное сотрудничество со всеми нациями.

Убежденность в этом настолько мощна, настолько интенсивна, что кажется, будто ею пропитан воздух, которым дышишь в Ашхабаде и Душанбе, Алма-Ате, Фрунзе или Ташкенте.

Возможно, поэтому в ушах иностранца тысячелетнее приветствие Востока «Ассалам алейкум!» (Да будет мир с вами!), которое слышишь на древних, но таких молодых дорогах Советской Средней Азии, приобретает особенно глубокий смысл, как страстный призыв к миру, как рука, протянутая всем людям доброй воли, чтобы уберечь от угрозы все то, что задумано выполнить.

ИБ № 13796

Редактор русского текста И. П. Донскова

Художник С. В. Кузяков

Художественный редактор А. Д. Суима

Технические редакторы Т. К. Кунцова и Т. И. Юрова

Корректор Т. С. Дмитриева

Сдано в набор 22.11.84. Подписано в печать 12.06.85. Формат 84X 108 1/32 Бумага офсетная № 1. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Условн. печ. л. 10,08.4–2,1. печ. л. вклеек Усл. кр. — отт. 13, 12.

Уч. — изд. л. 11,90. Тираж 19500 экз. Заказ № 1337. Цена 1 р. 10 к. Изд. № 38998.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 119841, ГСП, Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 17.

Ордена Трудового Красного Знамени Калининский полиграфический комбинат Союз полиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 170024, г. Калинин, пр. Ленина, 5.

ЗАРУБЕЖНЫЕ АВТОРЫ О СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

Анри Аллег родился в Лондоне в 1921 году. Долгое время прожил в Алжире, где с юных лет принял участие в национально-освободительной борьбе алжирского народа против французских колонизаторов. Он был главным редактором ежедневной газеты «Альже репюбликен», ставшей органом Фронта национального освобождения. В 1957 году, после двух лет подполья, был схвачен колонизаторами, подвергнут пыткам и осужден на 10 лет тюрьмы, из которой бежал 5 лет спустя. После завоевания Алжиррм независимости вновь занял пост главного редактора «Альже репюбликен». С 1965 года А. Аллег живет и работает во Франции.

На русский язык были переведены его книги: «Допрос под пыткой», «Бойцы в плену» и «Дороги надежды». Анри Аллег руководил изданием вышедшего во Франции пятитомного труда «Война в Алжире». Награжден несколькими литературными и журналистскими премиями.

Примечания

1

Цит. по: В. Маевский. Сражения мирных дней. М., 1975, с. 354–355.

2

Жюль Гед (1845–1922 гг.) — французский социалист, один из основателей Рабочей партии и один из лидеров II Интернационала. — Прим. ред.

3

Жан Жорес (1859–1914 гг.) — французский политический деятель и блестящий оратор, один из руководителей Французской социалистической партии, директор газеты «Юманите». — Прим. ред.

4

В 1920 году на съезде Французской социалистической партии в Туре этот вопрос вызвал ожесточенную полемику. Большинство (которое впоследствии образует Французскую коммунистическую партию) высказывает свое согласие с восьмым пунктом условий приема в III (Коммунистический) Интернационал.

5

Цит. по кн.: К. Уотье. Африка африканцев — в чем состоит принадлежность к черной расе. Париж, 1977. — Прим. ред.

6

Цит. по кн.: Дж. Бэрэлоу. Введение в современную историю. Хармондсуорт, Мидлсекс, 1967. — Прим. ред.

7

Цит. по кн.: У. Meндел. Снова о России: земля, народ и как он живет. Хилл и Уанг, Нью-Йорк, 1967. — Прим. ред.

8

Имеется в виду книга французского советолога Элен Каррер д’Анкосс «Разваливающаяся империя». — Прим. ред.

9

Согдиана (Согд) — древняя область в Средней Азии, располагавшаяся в бассейне рек Зеравшана и Кашкадарьи (современная территория Узбекской и отчасти Таджикской ССР). Главный город Согдианы — Мараканда, ныне городище Афрасиаб близ Самарканда. — Прим. ред.

10

Это можно сказать об английском советологе Джоффри Уиллере, авторе «Современной истории советской Средней Азии» (Лондон, 1964), но также о других, например об Александре Беннигсене и Шанталь Лемерсье-Келькеже, авторах книги «Забытые мусульмане: ислам в Советском Союзе» (Париж, 1981), и, с большей нюансировкой, о Венсане Монтей, авторе книги «Советские мусульмане» (Париж, 1982). — Прим. авт.

11

Цит. по кн. Сильвена Бенсидуна «Самарканд и Зе-равшанская долина». Париж, 1979. — Прим. ред.

12

Тома Бюжо де ла Пиконри (1784–1849 гг.) — маршал Франции, организатор захвата Алжира и его первый губернатор (1840—1 847 гг.). — Прим. ред.

13

Цит. по кн. Роже Порталя «Славянские национальности с 1871 по 1939 гг.», напечатанной в сборнике «Лекции в Сорбонне». Париж, Центр университетской информации, 1980. — Прим. ред.

14

Торжество ленинских идей пролетарского интернационализма. Колл. авт. М., «Наука», 1974, с. 76.

15

Джадиды (от араб, «усул-и-джадид» — новый метод), участники буржуазно-либерального движения, реформисты. Члены партий Шура-и-Ислам, младохивинской и младобухарской. После Октябрьской революции — организаторы контрреволюционного движения в Средней Азии. — Прим. ред.

16

Газават (араб.), одно из названий «священной войны» мусульман. — Прим. ред.

17

Ги Молле — французский политический деятель, премьер-министр (1956–1957 гг.). — Прим. ред.

18

Айбек. «Детство». Москва, 1967, с. 211.

19

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 27, с. 257.

20

Там же, с. 257–258.

21

Там же, т. 24, с. 209–210.

22

Там же, т. 30, с. 45.

23

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, с. 207.

24

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, с. 304.

25

И. Сталин. Национальные моменты в партийном и государственном строительстве. Доклад на XII съезде РКП(б). — В: Ленин и Сталин. Сборник произведений к изучению истории ВКП(б). Т. 2, Партиздат, 1936, с. 583.

26

Ж. Мирабини. Чудо Узбекистана. «Монд», 17 мая 1969 г.

27

«Шестьдесят лет СССР». Доклад Ю. В. Андропова на торжественном заседании в Кремле 21 декабря 1982 г. М., Политиздат, 1982.

28

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, с. 357.

29

Автор имеет в виду героя повести Ч. Айтматова «Первый учитель», получившей широкую известность во Франции, в частности, благодаря одноименному фильму. — Прим. ред.

30

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть II. М., Политиздат, с. 343. — Прим. ред.

31

Беседа автора с А. И. Лукьяновым состоялась в мае 1982 г. — Прим. ред.

32

Вакф (вакуф) — имущество, в соответствии с мусульманским правом отказанное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели. — Прим. ред.

33

Из беседы с Насруллой Ахунди в Ташкенте. Апрель 1982 г. — Прим. ред.

34

Ч. Айтматов. Повести. М., «Детская литература», 1976, с. 31.

35

Из беседы автора с Халимой Мухидиновой в Ташкенте. Апрель 1982 г. — Прим. ред.

36

Цит. по кн.: М.-Ф. Туанэ. «Соединенные Штаты и их население». Париж, 1980. — Прим. ред.

37

Цит. по кн. Ж. Радвани. «Гигант с парадоксами». Париж, 1982. — Прим. ред.

38

Брежнев Л. И. Ленинским курсом, т. 7, с. 124.

39

Процитировано автором из статьи У. Вусинича «Мусульмане в Советском Союзе» в журнале «Каррент хистори», Нью-Йорк, 1953, № 1. — Прим. ред.

40

А. Беннигсен. «На полях афганского кризиса: советские мусульмане». «Фигаро», 7 марта 1980 г.

41

Книга Э. К. д’Анкосс вышла в Париже в 1978 году, когда правые силы повели активное наступление против разрядки. — Прим. ред.

42

Т. Усубалиев. «Племена, обреченные на исчезновение, стали нациями». «Московские новости», № 41, 1982 г.

43

Курьер ЮНЕСКО, август 1982 г.

44

А. Беннигсен, Ш. Келькеже. «Лингвистические проблемы и эволюция мусульманских национальностей в СССР» в «Тетрадях русского и советского мира», Париж, апрель — июнь 1960 г., с. 461.

45

Курьер ЮНЕСКО, июль 1982 г.

46

Ч. Айтматов. «Человек меж двух языков», «Франс-ЮРСС», Париж, май 1980 г.

47

А. Беннигсен. «Мусульманские меньшинства в СССР». В сборнике «Проже», Париж, 1980 г.

48

Приведено Мишелем Дере в статье «Магриб между модернизмом и интегризмом». «Монд». Париж, 27 января 1982 г.

49

И. Усманходжаев. «Сибирские заботы Узбекистана». «Московские новости», 5 декабря 1982 г.

50

Цит. по кн.: Л. Концами н, Ж. Кафантан. «Кто боится «третьего мира»?» Париж, 1980. —Прим. ред.

Content

Аллег Анри Красная звезда и зеленый полумесяц

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТ АВТОРА

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I. ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ И ТЫСЯЧА И ОДНО НЕСЧАСТЬЕ

Земля, вода и люди

Место встреч персов, греков, арабов, тюрков и некоторых других

Шествие царей в Среднюю Азию

Императоры, эмиры, колонисты и «туземцы»

«Дьявольская повозка» Бухаре не нужна

ЧАСТЬ II. БУРЯ НАД ТУРКЕСТАНОМ

Восстания в «тюрьме народов»

Победоносная красная звезда в Туркестане

Залпы Октября отдаются эхом в Самарканде

Рождение новых республик

От принципов к их воплощению в действительность

Дети Улугбека овладевают знаниями

«Худжум», или женщины в наступлении

ЧАСТЬ III. МИНАРЕТЫ И СПУТНИКИ

«Угнетенные» и «угнетатели»

Разваливающаяся империя советологов

«На помощь! Нас «русифицируют!»

Маркс и Мухаммед

Одна великая и несколько малых родин

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания