Сергей Псарёв

Прощание с империей

Фёдоровский Государев собор в Царском Селе

В поисках света

Осенняя мозаика

Урну с водой уронив, об утёс её дева разбила.

Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струёй, вечно печальна сидит.

А. С. Пушкин, 1830 г. «Царскосельская статуя»

Жизнь, которая не бьёт фонтаном, но звучит, словно тонкая натянутая струна. Не знаю, как должно быть на самом деле. Потому что это совсем не твой выбор, а посланная судьба…

Передо мной оторвавшийся берёзовый листок. Он большой, со сложной поверхностью, на которой замечаю какое-то изображение. Ясно вижу чьё-то лицо, кто-то смотрит и кивает мне головой, зовёт. Я беру тебя за руку, и мы вместе идём туда. Нам немного страшно, но впереди так много яркого света… Мы машем крыльями и летим к нему. Потом берёзовый лист начинает покрываться пятнами, сохнуть и сворачиваться. Мы оказываемся в каком-то замкнутом пространстве, а затем проваливаемся и летим вниз…

– Что сегодня за окном, любимый?

– Осень…

– Как хочется куда-нибудь сейчас…

– Давай, поедем в Царское Село? Сегодня не воскресенье и так будет даже лучше.

Свободны, ветрены и пьяны,

Там улыбаются уланы,

Вскочив на крепкое седло…

– Кто этого не помнит? Там ещё есть: казармы, парки и дворцы…

– Только эти дворцы и казармы давно пустуют.

– У нас больше нет гусаров в красивых ментиках, усатых уланов и императорской лейб-гвардии.

– Зато остались полковые храмы.

– Это, как волшебный сон. Потом он забывается, но помнишь, что тебе было хорошо.

В воздухе пахнет свежей смолистой хвоей от вороха привезённых рубленных еловых веток. Парк готовят к зиме, на клумбах укрывают коротко стриженые кустики роз. Привезли и сколоченные из досок домики для мраморных статуй. У обнажённых фигур не зябнут ноги, но их всё равно скоро закроют и защитят от холода и снега. После этого Царскосельский парк изменится и станет похож на закрытую книгу.

Мы намеренно выбираем для своих маршрутов неубранные от листьев аллеи. Здесь их можно собрать целую охапку, и устроить для себя фейерверк. Из этого у нас ничего не получается. Листья сегодня мокрые и тяжёлые, от них исходит горьковатый запах тлена…

– Как здесь тихо сегодня. Только шорох листьев под ногами…

– Сюда ещё не приехали автобусы с туристами из Китая. Интересно, какие чувства они испытывают, увидев в этом парке царские фантазии в китайском стиле?

– Наверное, гордость за величие своей национальной культуры.

– Для меня это, каждый раз, как испытание на преданность своему городу. Туристы из Поднебесной подобны большой воде, регулярно затопляющей невские берега.

– Они наши гости…

– Конечно, гости, но мне хочется иногда приезжать сюда, чтобы слушать в парках тишину и читать на этих дворцовых стенах свою историю.

– Какое ровное серое небо сегодня…

– Будто до самых краёв заполненный стакан.

– Октябрьский коктейль осени…

– Его красиво разбавляет золото и багрянец листвы. Мне сейчас кажется, что здесь каждое дерево находится на своём месте. Словно это большая, тщательно выписанная умелой кистью мастера картина.

– Хорошее сравнение. Дворцовый садовник действительно похож на прилежного художника, который день за днём рисовал здесь огромное полотно. Он видел его в своей голове завершённым, наполненным красками каждого времени года.

– Только картина у него самая необычная. На ней всё настоящее: беседки, деревья и цветы, а птицы и белки без страха кормятся из рук.

– Без этих дворцов, павильонов, каналов и мостов парки были бы совсем другими. Потом всё это связано с долгой человеческой историей.

– Получается немного грустная картина. Изысканный мир, населённый тенями из прошлого.

– Раньше здесь было много праздников и интересных событий. Просто всё это когда-нибудь заканчивается. Как времена года…

– Неужели, всё? Почему ты улыбаешься?

– Потому что мы сейчас думаем об одном и том же. Это точно, не про нас. Мы с тобой – всегда совсем другие. Скажи, Царское Село для тебя, это что?

– У нас с ним многое связано. Каждый раз вспоминаешь что-нибудь хорошее. Потом здесь можно отключаться и ни о чём не думать.

– Разве этого мало? Получается, что у нас с тобой в Царскосельском парке есть своя собственная история, которую мы каждый раз вспоминаем и придумываем новую.

– Хочется не повторяться. Если сильно захотеть, то всегда можно увидеть необычное. Давай закроем глаза и представим себе что-нибудь, а теперь откроем. Что ты заметил в конце аллеи?

– Ничего…

– А я видела.

– Что ты видела?

– Не скажу. Ты опять будешь смеяться.

– Хорошо, можешь сейчас ничего не говорить. Всё равно когда-нибудь не удержишься и сама расскажешь. Я же так не умею.

– Ладно, скажу. Это был один молодой человек в мундире лицеиста…

– И в руках он, конечно, держал ветку сирени.

Мы оба смеёмся…

– Мне здесь сегодня что-то напомнило Тригорское.

– Что-то? Наверное, эти белые скамейки…

– Куда пойдём сегодня? Арсенал?

– Нет…

– Тогда Шапель, к нашему старому дубу?

– Пожалуй, да. Только нашего дуба больше нет. Ещё летом его сломала буря. Говорят, что в Палестине недавно упал такой древний дуб, и люди посчитали это началом конца света.

– Наш дуб тоже очень жалко. Словно теряешь близкого тебе человека.

Потом с нами что-то происходит, и мы долго идём молча. Пауза становится мучительным испытанием. Так мы медленно обходим весь парк…

Незаметно для себя, оказываемся возле круглой беседки у павильона Концертного зала. Это самая любопытная постройка Джакомо Кваренги, которая создавалась «руиной», с трещинами и битой обнажённой кладкой. Сюда добавили привезённые из Италии мраморные элементы исторического декора. Здесь это буднично называлось «Кухней», хотя по виду больше напоминало италийский погребальный склеп. Причудливая забава стареющей русской императрицы. Мы берёмся за руки и обходим его вокруг. Почти сразу сталкиваемся с обезглавленной фигурой римского консула. Это не акт вандализма по отношению к высшему государственному лицу. Консулы в Риме избирались сроком всего на один год, и здесь ему просто меняли голову. Такой непривычный для нас пример вдумчивого европейского прагматизма. В Царскосельском парке консула можно было оставить без головы. Мы посмотрели на его укороченную мраморную фигуру и стали думать, на кого он таким сегодня похож…

Нам захотелось заглянуть внутрь этого чудного павильона. Дальше не было никакой тайны. За его дверью сидел толстый охранник и пил чай с бутербродами. Уютно устроиться можно даже в могильном склепе…

Темнота опустилась быстро, потом пошёл сильный дождь. На лобовом автомобильном стекле потоки воды из жидкого цвета фонарей. Дворники с трудом двигались в своем синхронном танце. Чем дальше вперед, тем больше яркого света. Он ударил нам в глаза ослепительной вспышкой, звуком автомобильного сигнала вонзился в уши. На вантовом мосту колёса внезапно оторвались от земли, и мы как бабочки снова полетели к свету…

Подснежники февраля

Они встретились в метро на «Садовой», где собирались ехать в разные стороны. Неизвестно, кто из них тогда увидел друг друга первым, что испытал при этом. Теперь он не отпускал её руки. Ему казалось, что если сделает это, она снова исчезнет. Во всём остальном они не отличались от окружающих. Так же, как все, обменивались ничего незначащими фразами. Правду за них говорили глаза. Ведь они не виделись пять лет…

– Не исчезай, любимая…

– Конечно, он ждал этой встречи.

– Она по-прежнему любит меня…

– У него появились новые морщины возле глаз. Наверное, опять много работал за компьютером.

– Кажется, она стала по-другому красить свои волосы.

– Ему идёт эта борода, новый образ…

– Нет, она совсем не изменилась…

Наверное, их глаза тоже немного лгали, потому что они оба успели за это время постареть и прекрасно знали об этом. Другое дело, что их любовь многого не замечала, ей просто не было до этого никакого дела. Тогда у них случилась странная размолвка. Господи, у кого в жизни этого не бывает? Её причину сейчас даже трудно вспомнить. Кажется, она немного задела его самолюбие. Так ли это важно было теперь? Люди всегда умели объясняться и прощать друг другу. Она решила для себя, что позвонить первым должен обязательно он. Она вообще никогда не звонила ему первой, и это было одним из её многих жизненных правил, через которые никогда не переступала. Он тогда ей не позвонил. Может, не считал её правой? Потом обида легко забылась, но к тому времени прошла уже целая неделя. Звонить становилось неловко, как он ей объяснит? Каждый день он придумывал себе веские причины и обстоятельства, потом сам же отвечал себе за неё и вся сооруженная им конструкция, сразу разваливалась. Для начала разговора ему опять был нужен какой-то повод. День шёл за днём, возобновлять общение становилось труднее. В общем, он ей тогда больше не позвонил.

С тех пор они совсем перестали видеться. В большом городе такое сделать не трудно. Люди в мегаполисе легко растворялись среди улиц и терялись каждый день. Теперь они сидели рядом в кафе, а мимо них за стеклянной стеной куда-то деловито спешили незнакомые им люди. Они нечего не теряли, никого не искали и твёрдо знали, куда сегодня следовало дальше идти. Он и она никогда не были уверены в себе, часто ошибались и путались. Он по-прежнему держал в руках её ладонь, она была мягкой и послушной ему. Так им было лучше, и это сейчас оказалось единственным, что они оба знали наверняка.

– Знаешь, всё это время я продолжала говорить с тобой. Даже написала тебе одно очень длинное письмо, которое потом так и не отправила.

– Почему ты просто не позвонила мне?

– Я не была уверена, что нужна тебе.

– Мы же всегда любили друг друга.

– И при этом могли расстаться и легко всё потерять.

Он хотел спросить, как она жила без него все эти годы, но не сделал этого. Такого не спрашивают, это было нужно чувствовать самому. Он вздохнул и повернулся к официанту: «Нам, пожалуйста, два «американо». Нет, спасибо, больше ничего не нужно».

– Теперь ты сам можешь прочитать моё послание. Называй его, как хочешь, дневником или продолжением нашего диалога. С ним мне казалось, что расставания не было.

Она положила перед ним листы бумаги, исписанные её мелким красивым почерком. Его внезапно охватило волнение, словно он вторгался в чужую тайну, но здесь в каждой строчке говорили только с ним. Значит, это было продолжением их мысленного разговора, который он всегда вёл с ней на страницах своих книг. Каждый раз это было посвящением любимому человеку.

«…Я давно хотела поговорить с тобой, но у нас всё неожиданно и странно оборвалось, так и не начавшись, по-настоящему. Ты, в хорошем смысле слова, невольно спровоцировал меня на этот разговор своим новым опубликованным рассказом. Мы оба любим читать и писать. Сейчас, «прочитав тебя», мне захотелось написать, ответить тебе. Только начав читать «Рождествено», про старую дворянскую усадьбу и её парк, сразу же попала под обаяние первого абзаца, точнее, под обезоруживающее обращение: «Свой родной, дорогой человек»… Неспешный разговор между близкими людьми о счастье… «Так не бывает»… «Бывает, один раз в тысячу лет»… Я совсем не уверена, что всё это мне следовало принимать на себя в буквальном смысле. Это же литературное произведение, но я почувствовала своей каждую написанную там строчку. Потому что раньше у тебя никогда не было таких важных для меня слов. Появились совсем другие интонации и рада, что смогла дополнить твою жизнь, которая и без меня всегда была наполнена событиями, чувствами и творчеством. Нет, всё это ты здесь говорил именно мне. Оттого на душе становилось тепло и уютно, хотя и немного грустно. Слишком многое в жизни уже было пройдено без тебя.

Теперь ощущение времени до и после встречи с тобой всегда держит меня в состоянии дрожащей, натянутой струны. Речь идёт уже не о нашей с тобой прошлой жизни, для меня это совсем другие этажи отношений. Там везде находятся родные и близкие люди: родители, дети и внуки. Но для нас есть и другая своя система измерений: «я» и «ты», «мужчина» и «женщина». У меня в жизни нет, и никогда не было такого другого человека.

В чём твоё ощущение счастья? Деревянный дощатый стол в осеннем парке, вкусный, настоянный на травах чай, тепло руки и желание, чтобы всё это продлилось вечно. Я всё это могу сказать и про себя. Нет, это совсем не сентиментальность, а любовь, ради которой стоит жить и испытать, как поёт о ней бард и художник Александр Тимофеев: «Ещё бы чуть-чуть и оставил сей мир, так и не узнав, что бывает такое». Вот, я снова пишу о себе. Такой внутренний диалог с тобой идёт у меня, почти не прерываясь. Наверное, ты услышал его именно здесь, в этой старой дворянской усадьбе. Сколько ещё их было на нашем пути прежде? Там тоже жили какие-то люди, страдали, мечтали и любили. Всё это происходило не в замкнутых стенах квартир и узких городских переулках, а на этом вольном просторе, среди лесов, полей и рек. Здесь было другое небо, воздух и отношения у людей тоже получались другими, сильнее и чище. Я шла и говорила во весь голос: «Я люблю тебя больше природы». Это звучало как заклинание, потому что больше и сильнее любить уже нельзя.

…Помню, как ты на мгновение остановился, посмотрел мне в глаза и ушёл в лесную пещеру. Было бы странным, если не сделал этого. Тебе же нужно везде и всегда всё почувствовать на себе. Я не пошла следом, а просто позвала тебя. Пещера не отвечала, и тогда мне стало по-настоящему страшно. Потом ты снова вышел на свет и рассказал миф про Орфея и его возлюбленную нимфу Эвридику.

…А ещё вспомнила, как мы с тобой вдвоём смотрели в тёмном пустом кинозале «Солярис» Андрея Тарковского. Это было поздней осенью, в старом пансионате, где мы остановились всего на одну ночь. Ты тогда закутал меня в плед, а в это время Хари умирала на экране каждый раз, когда не видела рядом с собой Криса. Потому что она всегда оставалась его совестью и любовью одновременно. Разве от этого можно освободиться, если было в тебе? «Человеку нужен человек, а не далёкие миры», – сказал тогда ты. Мы оба любили этот фильм, и ты решил устроить этот праздник для меня. Нет, я совсем не Хари, но тоже отвечала за ту часть памяти, которая связана с тобой. Для этого мне не нужно было ничего запоминать. Спроси меня про любой наш день, и я расскажу тебе о нём всё.

Может у меня сейчас родился новый рассказ. Тогда пусть кто-нибудь прочитает его как интересную историю любви, другой увидит в нём любопытные мысли и размышления, а кто-то и сам задумается о своих чувствах. Любовь, она у каждого своя и неповторима.

Тебе всё ещё нужен ответ, куда у меня уходит всё второстепенное, когда ты рядом? А ещё главное, почему это так происходит? Но я не сказала тебе и сотой доли того, что чувствовала. Не знаю, каким будет завтра, потому что мне сейчас ценна не сама жизнь, а та её часть, в которой мы были вместе. Пусть этот мир немного подождёт, пока мы будем гулять в парке старой усадьбы, где золотыми фонтанами взрывается сумасшедшая осень»…

Он оторвался от чтения письма и с ужасом подумал, что никогда не помнил в их отношениях таких подробностей и деталей. Теперь получалось, что без них жизнь больше не складывалась: оставалась только голая последовательность, череда случайных событий без души, дерево без листьев. Неужели так можно было упустить самое важное? Это ему, «признанному литературному знатоку тонких человеческих отношений». Наверное, разводить здесь sentiment и излишнюю чувствительность всё же не следовало. Главное, что они опять были вместе. Теперь он обязательно будет внимательнее и постарается что-то исправить в их отношениях.

Как хорошо гулять в эту февральскую пору за городом! Морозы всю зиму обходили эти места стороной. Чёрной змейкой струилась нескованная льдом лесная безымянная речка, рядом пугливо прыгали по веткам надутые розовато – красные снегири. Он улыбнулся и сказал, что по такому сезону здесь можно поискать подснежники. «Я покажу тебе их сегодня, – рассмеялась она. – Они уже расцвели возле моего дома». Вот так. Клумбы, цветочки – подснежники. Казалось, что здесь тоже была случайная мелкая деталь, чьё-то шутливое рукотворное чудо, но с него начиналась весна и их новая жизнь. Им обоим очень хотелось этого…

Спи, моя крошка…

– Будем ложиться спать, внученька, переворачивайся на животик, я тебе сейчас на спинке «паровозик» сделаю:

Рельсы, рельсы. Шпалы, шпалы.

Едет поезд запоздалый.

Из последнего окошка вдруг посыпались горошки.

Вышли куры поклевали. Вышли гуси пощипали…

– Дедушка, у тебя борода, как зима в этом году: тут белая, а там чёрная…

– Ничего, деточка. Скоро холода пройдут, и зима кончится. Опять наступит весна, снег растает, и только моя борода останется такой же «зимней». У меня и жизнь была похожа на неё, чёрно-белая, как верстовой столб…

– Ты не расстраивайся, дедушка, мы для тебя тоже что-нибудь придумаем.

– А может, не надо ничего придумывать? Это дело среди людей известное. Зима к ним долго – долго собирается, а потом приходит и остаётся навсегда. Ты знаешь, эта борода у меня немножко волшебная. С её помощью я делаю разные чудеса и рассказываю интересные сказки.

– Ты что, как старик Хоттабыч выдёргиваешь из неё волоски?

– Нет, у меня тогда давно бы остался голый подбородок. К старости люди успевают многому научиться. В общем, тут борода уже не самое главное.

– Значит, я тоже смогу стать настоящей волшебной феей?

– Конечно, обязательно.

– А долго придётся ждать?

– Вначале тебе нужно стать по-настоящему взрослой. Тогда когда-нибудь с тобой произойдёт очень важное, у тебя появится свой собственный ребёнок, мальчик или девочка.

– Это про «baby born»?

– Нет, у тебя будет настоящий живой ребёнок, и ты непременно захочешь видеть его счастливым. Если для этого понадобится чудо, ты обязательно сделаешь его. Знаешь, для чудес совсем не обязательно искать в декабре подснежники или строить замок.

– Наверное, очень трудно сделать кого-то счастливым.

– Да, но вначале ребёнку для этого достаточно даже мамы.

– Эх, дедушка – дедушка, у меня сейчас одни сплошные неприятности, и все они случились в один день.

– Значит, тебе осталось только дождаться, когда он закончится. Кто знает, может дальше жизнь будет счастливая…

– Хорошо бы, только не очень верится, дедушка. У тебя все сказки хорошо заканчиваются, а так не бывает.

– Думаешь? Твоя жизнь только начинается, а утро вечера мудренее. Поверь, всё перемелется, и завтра огорчения покажутся совсем маленькими. Во-первых, они были вчера, а во-вторых, у тебя впереди замечательный день.

Спи, моя крошка. Так, что тут дальше написано? Господи, и здесь все нас топчут. Не жизнь, а какой-то зоопарк…

Вышел слон. Потоптал. Прошла слониха. Потоптала.

Прошёл маленький слонёнок, потоптал.

Пришёл дворник всё подмёл.

Пришёл директор зоопарка…

Ну, вот, уснула моя крошка. Посмотрим, что будет завтра…

Старые вещи

Хорошо коротать вечера в усадьбе Приютино после долгой зимней прогулки в парке. В такую пору темнеет рано. Едва гости отобедают, и уже начинается длинный вечер. Сумерки скроют за окнами современный городской ландшафт с убогими постройками и шумную, оживлённую автостраду. Мир за окнами кирпичной усадьбы сужается до его сохранившейся исторической части. Немного воображения и можно почувствовать себя в XIX веке. Скрипят под ногами ступеньки деревянной лестницы, хлопая, разговаривают двери комнат, в которых давно уже никто не живёт. Приютино, быт дворянского поместья ушедшего времени, мир заботы и любви, для соединённых небесами сердец. Как часто нам будет этого не хватать в жизни.

Старый дом дышит тяжело и вздыхает. Прожитые годы и лихолетья давят на него тяжёлым грузом, паутиной коварных трещин движутся по стенам. Теперь он, как Фирс из «Вишнёвого сада», в суете забытый уехавшими хозяевами. Старый слуга ложится и ждёт, что за ним придут. Он символ уходящего времени со всеми его недостатками и добродетелями. Жизнь прошла…

В усадьбе отапливают не все комнаты, и мы перебираемся на её тёплую половину. В нашей компании главная хранительница музея Нина Антонова, научные сотрудники и её близкие друзья, люди свободных творческих профессий, которых и спустя более двести лет тянет в усадьбу семьи Олениных погреться у чужого очага, снова поймать искру божию для своих занятий. Общение в таком кругу происходит непринуждённо, без вынужденных мучительных пауз. Оно движется мягкими волнами и, растекаясь, наполняет наши сердца.

За чаем разговор зашёл о редких экспонатах, которые находились в комнатах музея-усадьбы, воспроизводивших интерьеры поместного дворянского быта первой половины XIX века. Внимание гостей привлёк золочёный бронзовый бюст Петра I. Кто-то из присутствовавших гостей увидел в нём копию работы обрусевшего немца, известного ваятеля К. А. Тона, создателя русско-византийского стиля храмового зодчества. При этом ссылались на имеющиеся сведения из известного печатного источника. Мнения разделились, нашлись те, кто считал данные этого источника ошибочными. Точным было только то, что этот бронзовый бюст долгое время находился в Бельгии и оттуда попал в какую-то частную коллекцию.

Нина Антонова, на правах хозяйки, постаралась внести ясность: «Экспонат действительно поступил к нам из коллекции частного лица ещё в 1976 году. Оригинал этого портрета был изваян неизвестным скульптором в 1718 году. Перед нами его точная копия, так же сделанная неизвестным автором, предположительно, к столетнему юбилею посещения императором городка Спа в валлонской части Бельгии. После излечения Петра I от тяжелого недуга на местном курорте, он приобрёл всемирную известность».

С Ниной никто не спорил, и слово взял сидевший в углу художник Алексей Маскальский. В течение всего вечера он не участвовал в разговоре, и только блестевшие глаза говорили, что ему давно не терпелось высказаться: «Не позволю себе возразить против сказанного. Всё верно. Очень любопытный экспонат, за которым стоит цепочка интересных событий. Опять же, государь император исполнен в приличной золочёной бронзе. Жаль, что авторство работы точно не установлено. Полагаю, такая вещица имеет немалую стоимость в денежном эквиваленте. И всё же ценность старых вещей для нас возрастает в соединении с людьми, которые нам особенно дороги. Помню, как в прошлом году из Москвы приезжала младшенькая, общая любимица, Елена с дочерью Сашенькой. У нас это запросто, дом большой, просторный, да и комната её девичья всегда сохранялась в неприкосновенности. Значит, здесь этого родного человека всегда ждали. Похоже, моей дочери такое было приятно видеть. Заглянула она и в комнату своей бабушки, моей покойной матушки:

– Папа, да у тебя здесь как в музее, ничего не изменилось. Пыли, пыли-то, боже мой! Вон сколько её в углах.

– Вот ещё, скажешь! Да я её каждый день здесь мету, хожу и вытираю. Даже не знаю, откуда она потом берётся.

– И ещё, тебе не кажется, что здесь пора менять обои? А эти старые разбитые шкафы пора выбросить и купить новые.

Лена у меня человек энергичный и деятельный. Она, как маленькая птичка – синичка, никогда не сидит на одном месте. Прыг – скок, с ветки на ветку, вечно суетится, хлопочет и чистит свои перышки. А самое главное, в ней присутствует неуёмное желание вить своё гнездо. Дочка у меня из себя видная, а теперь даже ещё краше стала. В ней с годами проявилось женское достоинство, какой-то особый запрос на своё место в жизни. Судьба её тоже била, но она не сломалась и жестче не стала. Странно, но это ещё больше притягивало окружавших мужчин. Если честно, то она и в этом вся в свою покойную бабушку, учительницу. За ней мужчины до глубокой старости пытались ухаживать, только она себя высоко держала. Дочка и лицом, и характером бойким на неё похожа.

Отпуск – отпуском, а дело – делом. Работа у Елены закипела, моет, чистит. Едва успевал отшучиваться, что у творческого человека беспорядок – дело обыкновенное. Бросился защищать бумажный хаос на своём рабочем столе, уверяя, что он помогает моему творческому мышлению. Если честно, то мне вообще нет никакого дела до того, что творится вокруг, когда работаю. Навела она в доме порядок, даже уютней стало. Только смотрю, что со старого бабушкиного трюмо исчезли её деревянные коробочки, разные фигурки, деревянные доски с лубочными рисунками. Понятно, спрашиваю про них у неё. Елена мне спокойно отвечает: «Папа, о чём ты говоришь? Они же все старые, только пыль на себя собирают. В магазине такие вещи ничего не стоят. Я их сюда, в коридоре сложила, посмотри. Всё это теперь можно выбросить».

Спорить с Еленой не стал. Просто собрал все эти вещи и убрал в ящик своего стола. Дочери сказал, что у него другое отношение к старым вещам своей матери. Елена немного обиделась, видно чего-то не поняла. У неё в жизни другой принцип, как в старой японской пословице: прошлого у нас нет, а будущее может не наступить. Нужно жить настоящим. Может быть, так действительно на свете жить легче. Только не забыть, что уже завтра твоё настоящее тоже станет прошлым. Ну, да ладно, среди близких людей размолвок долгих не бывает. Разговор у нас на другую тему ушёл, а о произошедшем случае, мы больше не вспоминали.

Подошла ночь, Елена уложила дочку в своей комнате, а сама легла спать у бабушки. Захотелось почувствовать себя на месте настоящей хозяйки дома. Ей там всё с детства знакомо, от фотографий на стене до старых детских игрушек, с которыми моя матушка всю жизнь не расставалась. Утром на работу уехал, а часа через три у меня в мастерской дочка появилась:

– Ты прости меня, папа. Наверное, я что-то не так сделала. Всю ночь мне на бабушкином диване кошмары снились. Видела я бабушку, как тебя сейчас, возле старого зеркала. Потом кошка чёрная её появилась, был ещё и кто-то третий, тоже чёрный, только не знаю, кто это был. Мне даже почудилось, что все они из этого старого зеркала вышли. Проснулась посреди ночи, так мне страшно стало, что глаза открыть боялась. Потом не удержалась всё же, глянула. В комнате никого, только в зеркале, вроде, движение какое-то было. Пап, а пап, мы же с тобой взрослые люди, неужели мёртвые могут к нам приходить?

Выслушал её совершенно серьёзно, не перебивая, и говорю:

– Успокойся, дочка. Умершие люди по земле не ходят, они на кладбище лежат. Даже если представить, что физическая смерть не означает полного исчезновения человека, то это совсем не так происходит. Если тебе здесь спать некомфортно, то положи сюда на следующую ночь Сашеньку, а сама иди спать в свою комнату.

– Что ты, папа! Разве я после этого смогу положить сюда ребёнка?

– Ничего там с нашей Сашенькой не случится. Она никогда не видела твою бабушку, и такой связи с ней у неё нет. Людей во сне иногда посещают души умерших, чаще всего, чтобы напомнить о себе или предупредить нас о чём-то. Они появляются не из зеркал и приходят не к дивану, а к конкретному человеку. Может она хотела просить у тебя прощения или ждала этого от тебя? Подумай, вот тебе сердце и подскажет. А зеркала, отражения разные в воде – всё это пустое, от лукавого…

Помни, непростая у тебя была бабушка, Леночка. Лекарства она никогда не пила, лечилась только травами, которые сама собирала. Кстати, никогда не болела, ни одного дня больничного за всю свою долгую жизнь не взяла. Только в последний год перед смертью в больнице побывала. Умерла она здесь, дома, под самое утро, на Рождество. Тихо и спокойно простилась со всеми и ушла, уснула и не проснулась. А нас с тобой она очень любила.

У меня через такие старые вещи происходит соединение с родителями, иногда даже мысленно разговариваю с ними. Думаю, что в таких вещах заложена какая-то информация, и она в этот момент перетекает к нам. Прости, но чтобы такое почувствовать, нужно больше прожить. Тебе нужно время. Кто знает, может она сейчас на нас с тобой смотрит, слушает и радуется.

В общем, тогда показалось, что мы с дочерью друг друга неплохо поняли. Признаюсь, что люблю вещи из прошлой жизни. Среди них мне всегда душевно комфортно и лучше думается. Я не говорю про коллекционирование, совсем нет. Есть ещё на земле чудные старинные храмы, дома с длинной историей. Мне так много нужно в жизни, что всё это не поместится ни в никакие самые лучшие хранилища и заповедники. Ради этого каждый год бросаю благополучную городскую жизнь и еду по разбитым дорогам в самую глушь.

Буду снова приезжать сюда, в усадьбу Приютино. Потому что здесь тоже всегда оживает прошлое. Нигде в музеях более не чувствую столько нежности и тепла, не слышу таких рассказов о человеческой добродетели, оживляющих через столетия знакомые поэтические строки, музыку и голоса. Не хочу прерывать для себя эту удивительную ниточку, связь. Она делает нас немного мудрее, чище и лучше. Иногда просто думаю, что так нам даётся ещё один шанс оставаться людьми»…

После этого все долго молчали и слушали ночные шорохи давно уснувшего старого дома…

Парк советского периода

Мне ли, слабой женщине, объяснять тебе, такому умному, что делается сейчас с жизнью вообще, с человеческой жизнью в России, и почему рушаться семьи, в том числе твоя и моя? Ах, как будто дело в людях, в сходстве и несходстве характеров, в любви и нелюбви. Всё производное, налаженное, всё относящееся к обиходу, человеческому гнезду и порядку, всё это пошло прахом вместе с переворотом всего общества и его переустройством…

Борис Пастернак «Доктор Живаго»

У вас не возникало желания прикоснуться к прошлому? Когда-то, в начале XX века, возле дома заводчика Струка в Петербурге был парк. Его уже давно вырубили, осталось несколько старых дубовых деревьев, а соловьи всё равно прилетают туда каждый год и поют. Потому что это было им передано и теперь стало частью их самих.

Много лет наша память бережно сохраняет страницы прошлого. Иногда хочется снова ощутить брожение молодой крови в венах, толкающей на сумасбродные и необъяснимые поступки. Задерживаться там не стоит, чтобы не повторить многих ошибок юности, за которые уже было мучительно больно. А может, всё обстоит совсем иначе? У нас есть книги, которые мы перечитываем всю жизнь, каждый раз открывая для себя что-то новое и важное. Они всегда оставались прежними. Это мы менялись, становились старше, в чём-то опытнее и мудрее. Наверное, нам хотелось дойти до самой сути, но уже не книг, а самой жизни, вообще.

Недавно, мне снова довелось посетить известный ленинский мемориальный комплекс под Сестрорецком, называемый в местном обиходе, «Шалаш». Оказаться свидетелем событий перевернувших ход истории теперь несложно. Современному человеку туда можно ехать «первым классом» и без малейшего страха за свою судьбу. Поездку удобно соединять с весенним праздником труда. Кто-то из ценителей прошлого позволит себе в этот день выпить на природе рюмку хорошего коньяка и поцеловать вождя мирового пролетариата в холодный каменный лоб.

У этих мест есть своя особая история. На Карельском перешейке, в тридцати километрах от Петербурга, во времена Петра I для нужд оружейного завода на реке Сестра была построена плотина. Так появилось рукотворное озеро «Сестрорецкий Разлив». Вскоре на этом месте основали бальнеогрязевой курорт, который стал излюбленным местом отдыха для петербуржцев.

У переезда в Тарховке с дороги хорошо видны внушительные красные гранитные блоки со словом «Ленин», похожие на склонённые траурные знамёна. Под ними бронзовый памятник, знакомая сидящая фигура вождя: «Ленин в Разливе». При всей кажущейся внешней статичности композиции в ней скрыта внутренняя энергия. Достаточно посмотреть на могучий лоб изваянного вождя и стремительные складки наброшенного на его плечи пальто, похожие на сложенные за спиной крылья. Можно представить, что до решающего взлёта ему осталось совсем немного времени. В шалаше Ленин работал над своей знаменитой брошюрой «Государство и революция», в которой развил учение марксизма о государстве и определил задачи пролетариата в грядущей социалистической революции.

Так в нашу жизнь на многие десятилетия вошёл этот «сидячий памятник». Напрасно герой актера Савелия Крамарова в фильме «Джентльмены удачи» впоследствии удивленно восклицал: «Вот чудак-человек, кто ж его посадит?! Он же памятник!» Действительно, людей во все времена у нас сажали значительно чаще. Отсюда по дороге вдоль Сестрорецкого Разлива можно приехать к ленинскому шалашу. Теперь это часто называют «маршрутом красного туризма», подчеркивая его необычность для нашего сегодняшнего времени. Сюда можно ещё добавить две оставшиеся из двенадцати существовавших ранее ленинских мемориальных квартир в Петербурге. Мысленно представляю это последним островком социализма, в котором прошла большая часть активной жизни. Людям моего поколения легко чувствовать себя эмигрантами в собственной стране, из которой никуда не уезжали. Однажды, она большим кораблем двинулась новым курсом, теряя своих пассажиров и спасательные средства…

Недоступная лесная часть Сестрорецкого Разлива с легендарной стоянкой Ильича, куда прежде можно было добраться только на лодке, теперь благоустроена, оборудована асфальтированным шоссе, удобными пешеходными и велосипедными дорожками. У парковочной площадки разместился одноименный ресторан «Шалаш» со скучающим от безделья персоналом. Куда ни глянь, везде на деревьях домики для птиц, любовно сделанные руками местных школьников. Они уже приняли новых шумных жильцов. Вместе с пришедшим теплом сюда зачастили любители отдыха на природе. Совсем скоро появятся желающие позагорать на местных пляжах, владельцы байдарок и гидроциклов. Кому-то просто захочется наслаждаться прекрасными видами с пристани.

Времена, когда культовый мемориал ежегодно посещали правительственные делегации, сотни тысяч туристов, пионеры и школьники, остались в далёком прошлом. Теперь благополучие музея поддерживается туристами из Китая. У них сохраняется ностальгическая тяга к ленинским местам и общим социалистическим корням. Бесплатные буклеты на музейных стойках теперь можно прочитать только на китайском языке.

Образ Ильича давно не икона. Сотрудники музея постарались окончательно освободить его от мифов прошлой эпохи. Во время прогулки к мемориалу можно познакомиться с двумя интересными работами советского скульптора 1920-х годов Матвея Харламова, ранее стоявшие в Ленинграде на территории промышленных предприятий «Красный выборжец» и «Невский завод точных электромеханических приборов». После демонтажа эти памятники нашли свой последний приют в местном лесопарке. Они мало похожи на все последующие канонические изображения вождя, в которые непременно закладывались черты исторической фигуры мирового масштаба. Сказалось, что это были первые памятники, установленные в нашем городе ещё в 1926 году. Говорят, что их создатель, Матвей Харламов дважды видел Ленина, а в день смерти у гроба лепил его портрет. В итоге у скульптора получился правдивый, «очеловеченный» облик незнакомого нам Ильича.

Возможно, что нашим потомкам будет интересно изучать историю вождя без прежнего трепета, но место для памятника у Невского завода на проспекте Обуховской Обороны, раньше было выбрано неслучайно. Там Владимир Ильич Ленин руководил нелегальным марксистским кружком, написал свою первую листовку, посвящённую задержкам заработной платы, а его жена Надежда Константиновна Крупская работала преподавателем воскресной школы заводских рабочих. На лесных полянах динамичные фигуры вождя выглядели необычно и больше походили на осуждённых политических ссыльных. Они словно приглашали посетителей музея поучаствовать в этом театре абсурда. Начатое представление здесь не заканчивалось. Неподалёку от шалаша можно было увидеть огромный бюст Ленина из Большого концертного зала «Октябрьский», где в прежние времена проводились городские партийные конференции. Его тоже за ненадобностью привезли сюда. Теперь огромный белый бюст вождя вырастал на поляне подобно сказочной Голове из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила»:

Достоин плача жребий мой.

И я был витязь удалой!

Говорят, что статистика в СССР знала всё: количество охотников, балерин, дворников, маяков и швейных машинок. Единственное, чего она не знала, по Ильфу и Петрову, сколько было стульев в стране. Другая неподвластная статистике сфера – памятники Ильичу. Они проникали в самые отдаленные уголки Страны Советов. Что же тогда говорить о нашем городе, носившем имя Ленина? На «Красном выборжце», только в 1924–1927 годы было создано больше сотни скульптур и бюстов вождей революции. В основном это были изображения Владимира Ильича. Кроме того, здесь отливали бронзовые скульптуры Плеханова, Свердлова, Володарского. Именно тогда на заводе по распоряжению правительства было создано специальное отделение художественного литья. Работу его мастеров теперь можно наблюдать у моста Володарского, Финляндского вокзала, Технологического института.

Сейчас сотрудники музея ожидают нового пополнения своей коллекции в первую очередь за счёт умерших городских промышленных предприятий, у которых имеются свои памятники. Они тоже могут оказаться в компании политических фигур переживших свою эпоху, хотя и далеко не все. У стадиона «Газпром Арена» на Крестовском острове остался памятник Кирову – прежний спортивный комплекс носил его имя. А на Шпалерной улице, ближе к Смольному, возвышается в полный рост «Железный Феликс». Остаётся рассчитывать на появление в парке девушки с веслом или пионеров с горнами и барабанами.

Пройдёт ещё немного времени, и наши внуки перестанут узнавать революционных вождей. Они всё больше превращаются в объект исторического исследования для специалистов. Правда, за последнее время отмечают некоторый интерес антикварных салонов к изображениям генералиссимуса Иосифа Сталина. Спрос всегда рождает предложение, хотя многие видят за этим определенный политический заказ. Поступила же недавно в городские библиотеки биография Владимира Ленина… в комиксах…

Представьте, что на нашем абразивном заводе молодые рабочие недавно обнаружили старый бюст, исполненный из производственной керамики, но не смогли распознать в нём заложенный образ. Довелось его увидеть и мне. Сразу узнал первого секретаря Ленинградского обкома партии Сергея Мироновича Кирова. Черты героев революции безошибочно и надёжно зафиксировались в моей памяти, подобно взятым в органах отпечаткам пальцев. По этому поводу великий комбинатор Остап Бендер непременно вспомнил бы про «угар НЭПа и отсутствие энтузиазма».

Добираюсь до главной цели своего путешествия – лесной поляны, на которой расположился гранитный монумент «Шалаш» и макет исторического шалаша для косарей, где укрывались Ленин со своим соратником Григорием Зиновьевым, а также музейный павильон с основной экспозицией. От посетителей его теперь отделяет надёжный и прочный забор. Всю дорогу незащищённое лицо и руки нещадно едят злые комары.

Пришёл к выводу, что в музее сумели посмотреть на ленинскую тему под новым углом зрения, интересным сегодняшнему посетителю. Эта программа гораздо шире мемориала о нескольких днях из жизни вождя мирового пролетариата. Можно вспомнить, что до недавнего времени, бережное отношение к ленинской теме вызывало столь резкий контраст с реальностью, что приводило к регулярным поджогам макета шалаша и другим актам вандализма. Теперь в ночь музеев вам здесь могут повязать настоящий красный галстук, повторяя этим известный ритуал приёма в пионеры.

После падения монархии в России политические изгнанники получили возможность вернуться на родину, но теперь их от неё отделяли территории воюющих государств. На обновлённых стендах музея решил разыскать немецкий шпионский след в деятельности профессионального революционера Ульянова-Ленина. У него за плечами длительная эмиграция, жизнь нелегала под чужими фамилиями, с чужими паспортами, конспиративные квартиры, пароли и явки. Вспомним, что обвинения в шпионаже в пользу иностранных разведок скоро стали одним из способов внутриполитической борьбы и основанием для жесточайших репрессий в отношении многих советских граждан.

Похоже, новых разоблачительных документов по этому вопросу за последнее столетие так и не появилось. Была телеграмма Кайзеру Вильгельму II от 11 апреля 1917 года, в которой Рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег докладывал об установлении связей с находившимися в Швейцарии политическими изгнанниками из России с целью их возвращения на родину через территорию Германии. Этот факт тогда не рекомендовалось освещать в открытой прессе. Эмигрантам было предложено выступить в России за то, чтобы интернированные немецкие гражданские пленные и насильно увезённые из Восточной Пруссии лица также были отпущены. Взамен немцы со своей стороны обещали не чинить препятствия русским эмигрантам при их проезде из Швейцарии через Германию. В общем, в этом не было ничего странного, обычно практикуемый обмен интернированными гражданами в период войны. Выход искали сами эмигранты и представлявшие их интересы стороны, но повод для слухов был дан. Другое дело, что для понимания этого, нужно многое прочитать, а не ограничивать себя знакомством с броскими заголовками.

Более интересным показалось письмо военного атташе в Берне майора фон Бисмарка посланнику барону фон Ромбергу от 12 апреля 1917 года, содержавшего обстоятельный отчёт тайного агента об отъезде Ленина с небольшой группой русских революционеров из Швейцарии и обстановке на вокзале в момент их проводов. Автор записок выражал сомнения по поводу требования от русских политических эмигрантов честного слова, что они будут бороться за мир: «Люди, правильно отобранные, станут делать это и так, но благодаря такому обязательству обвинение в шпионаже будет представляться правомерным».

Германские агенты, безусловно, были наблюдательными людьми, не лишёнными некоторого литературного дара. Впрочем, умение ясно излагать свои мысли на бумаге было вполне естественным для образованных людей того времени.

Думаю, что сторонники и противники известной версии о связях большевиков с немецкой разведкой, вольны делать выводы сами. Можно ещё пофантазировать на тему заключённого большевиками Брестского мира и нарушения союзнических обязательств, но тогда придётся вспомнить о последовавшей за этим революции в Германии. Наших соотечественников среди посетителей музея совсем немного. Одни здесь продолжают искать символы веры, другие погружаются в воспоминания, приводят сюда своих детей или внуков. Конечно, найдутся люди, которым такие занятия покажутся странными, вызывающими сочувственную улыбку, как нелепые поступки героини Фаины Раневской из кинофильма «Весна»:

– Маргарита Львовна я не узнаю вас. Что вы сделали?

– Я сделала себе перманент. Я покрасилась красным стрептоцидом…

В общем, теперь каждый волен выбирать досуг по интересу, а необычным цветом волос сегодня уже никого не удивишь. Если задуматься серьёзно, то теперь между нашими поколениями пролегла целая эпоха…

Апрель – особый месяц в жизни Владимира Ильича. Дело не только в дате его рождения. 16 апреля 1917 года он возвращается в Россию, и это событие сыграет огромную роль в дальнейшей истории страны. Его встречают на перроне Финляндского вокзала восторженные массы народа. Вот он в лучах прожекторов на броневике, где замершая толпа впервые слышит долгожданные слова о мире, хлебе и земле. Ленин призывает к социалистической революции. Оттуда, на этом же броневике, он едет в особняк Матильды Кшесинской, превратившийся в штаб большевиков.

В Петрограде Ленин работает с бешеной энергией, почти каждый день выступает на митингах и партийных мероприятиях. Кажется, он понимает, что времени ему отпущено мало. За три месяца Ленин успевает написать десятки статей, брошюр и резолюций. Он почти ежедневно бывает в редакции газеты «Правда» на набережной Мойки, 32. Впервые Ленин делает всё совершенно открыто. Это безусловное достижение революционного февраля 1917 года. Его авторитет в партии стремительно растёт. В напряжённом графике работы, Ленин находит время побывать на Волковском кладбище у своей недавно скончавшейся матери. Там посол Франции в России Морис Палеолог с удивлением увидит слёзы на глазах этого «жестокого и коварного, безумно гордого человека».

На картинах соцреализма подробно живописуют эту деятельность вождя, помещая его фигуру на броневик, балкон особняка балерины Кшесинской, в заводские цеха, на улицы и набережные Петрограда. Он везде доступен, в самой гуще рабочих масс, с ближайшими соратниками и без них, убеждает, доказывает и ведёт за собой. Тональность изображаемых полотен резко изменится с его переездом в Разлив. Здесь Ленин становится задумчивым и неторопливым. Появится несуществующий эпизод встречи со Сталиным. Просто, потом этого кому-то очень захочется. Встать рядом, вровень…

Июльские события 1917 года в Петрограде часто называют ключом ко всей революции. С этого момента происходит полное размежевание на её сторонников и противников. Керенский назначается верховным правителем, а Ленина объявляют вне закона, подлежащим аресту немецким шпионом.

Что же произошло за эти короткие несколько месяцев? Почему Ленину после такого триумфального возвращения в Петроград пришлось бежать в Разлив, ставший символом большевистского подполья, а позднее, мишенью для анекдотов?

Движение разбуженных революцией масс – очень чувствительный и мало управляемый процесс. Иногда он напоминает неконтролируемое движение тяжёлого грузового состава. Он идёт, ускоряясь, становится опасным для его машинистов и окружающих. Всё рухнуло в одночасье. Наступление провалилось с треском, на фронте солдаты отказывались воевать. В Петрограде снова, и в который раз, взбунтовался воинский гарнизон. Кадеты вышли из Временного правительства, оно само оказалось на грани развала. Ситуация вылилась в стихийные демонстрации. Ведущую роль в последовавших июльских событиях сыграли анархисты, имевшие в 1917 году большое влияние – прежде всего, среди матросов Кронштадта и солдат ряда сухопутных воинских частей.

Большевики тогда приняли решение поддержать выступления демонстрантов. Для обеспечения порядка в столицу срочно прибыли войсковые части, отмобилизованные с фронта. Произошли перестрелки и столкновения с правительственными войсками. Правительство расценило эти события как попытку вооружённого захвата власти большевиками, начались аресты. В Петрограде ввели военное положение.

До самого последнего момента Ленин думал сдаться властям. Сдаться, чтобы потребовать гласного суда и уже там полностью доказать свою правоту. Возможно, что это ему удалось, если бы он дожил до суда. Всё остальное – история невероятного везения, остроумного ухода от слежки, конспирация на скорую руку. Если задуматься, то Ленин всё время находился на волосок от разоблачения и гибели.

В музее любопытно познакомиться со сводкой новостей из газеты «Живое слово» от 11 июля 1917 года: «По некоторым данным Ленин уехал через Лисий Нос. Местные дачники говорят, что к пристани Лисьего Носа подъехали три автомобиля. Впереди шёл грузовик с солдатами и пулемётом, затем роскошный автомобиль с двумя пассажирами… На пристани два господина вышли из автомобиля и пересели на паровой катер. Один из них, одетый моряком, был похож на Ленина».

Всё случилось иначе, по всем законам детективного жанра. Поздно вечером 22 июля Ленин, сбрив бороду и усы, надев чужие кепку и пальто, отправился на несуществующий ныне Приморский железнодорожный вокзал. Сейчас это место дома №15 по Приморскому проспекту, неподалёку от станции метро «Чёрная речка». Вместе с соратником по партии Григорием Зиновьевым Ленин выехал в Разлив. Можно с полной определенностью сказать, что с этого момента судьба страны решалась именно там. Всё в партии большевиков, а значит, и приближавшаяся революция, держалась только Лениным. С его устранением история пошла бы совсем другим путём.

Здесь рассказывали, что Ленин в сопровождении своих товарищей по партии покинул шалаш в ночь с 8 на 9 августа 1917 года. Они ушли пешком к ближайшей приграничной станции Финляндской железной дороги «Дибуны». В Петроград Ленин вернулся уже 7 октября 1917 года. До потрясшего Россию и весь мир события оставалось чуть больше двух недель. Ах, этот пьянящий запах петроградской весны и свободы! Потом всегда наступала осень и приходило время собирать её плоды…

Ещё долго бродил по музею нашей истории, мысленно сравнивая её со всеми последующими событиями и сегодняшним днём. Признаюсь, что представленные предметы быта и их настоящая подлинность на этом фоне интересовали меня менее всего. Вокруг были фотографии главных героев: членов Временного правительства, князей, генералов, лидеров либеральных партий, социалистов и большевиков. Рядом их фамилии, настоящие и вымышленные, биографии, которые часто заканчивались очень плохо.

С удивлением отметил, что не увидел там понравившихся лиц, словно они были заражены каким-то одним общим вирусом. Увеличенные многократно фотографии, делали их похожими на тени из прошлого. Потом долго думал над этим, почему, так? Как часто встречал в русской литературной классике отрицательных героев, но многие из них были горячо любимы мною своим страданием, пониманием того, что с ними происходило. Окружавшие меня люди были уверены в себе, они не каялись.

Нет, я не осуждал их и принимал очередные сегодняшние перемены как неизбежное. Наверное, неспособность к их восприятию – верный признак старения любого биологического организма. Для людей моего поколения таких перемен оказалось слишком много, не все смогли их пережить. Каждый раз изменения в стране оборачивались страшным разрушением. Неужели это единственный способ выхода из общественного заблуждения? Так легко поверить во всесилие зла. Не объяснить, почему я всё чаще мысленно возвращаюсь ТУДА. Наверное, по-настоящему, ЗДЕСЬ меня никогда не было.

Никогда не любил петь с общего голоса и жить навязанными представлениями. Всё же заблуждаться на свой счёт тоже не стоит. Каждый раз задумываешься, как выглядишь со стороны, что о тебе скажут другие. Получается вечная неправда и несвобода, а душа снова промолчит…

Меня давно уже не покидает ощущение, что из моей жизни ушло что-то важное. Тогда я снова вижу палубу большого белого парохода и испытываю чувство радости, лучше которого ничего не бывает. Потому что этот белый пароход – воплощение моей давней детской мечты. Мы с матушкой плывём в Ялту и встречаем восход солнца в открытом море. Она молодая и красивая. До сих пор слышу её голос, смех, а лица не вижу. Потому что, спустя годы, матушка запомнилась мне совсем другой. Всё это будет потом, а увиденное в тот день, больше не повторится. Белые пароходы никогда не возвращаются…

Царское Село. Забытая страница

Как часто многие жалеют о невозможности очередной поездки за границу и вспоминают красоты чужих краев! Наверное, такое неуёмное стремление понять можно. Оно взращено долгими десятилетиями железного занавеса. Признаюсь, что с некоторого времени открываю для себя всё новые потрясающие страницы истории собственной страны. Одной из них хочу поделиться со своим читателем.

Езды из Петербурга до ближайшего пригорода – города Пушкина не более часа. Привычный к метро петербуржец из окна автомобиля с удивлением увидит, сколь быстро меняется лицо города, обрастающее бетонными диаметрами скоростных участков автомобильных дорог, сверкающими стеклом и металлом высотными новостройками. Выросшую на свою полную высоту башню Лахта Центра, теперь видно из самых разных точек города.

Многим хочется сохранить город прежним, каким его знали раньше. Он давно стал частью самих петербуржцев. Похоже, что это уже не в их власти. Время неумолимо бежит дальше, а у молодого поколения слишком много других забот.

Наш крохотный легковой автомобиль кажется беззащитным в движущемся потоке между грузовыми гигантами. Автомобильная трасса вытягивается вдоль набережных Большой Невки и Невы. Выборгская сторона и Весёлый поселок, Свердловская и Октябрьская набережные…

Великое и ужасное прошлое славного города трёх революций неистребимо в народной памяти вместе легендарным крейсером Аврора, памятниками Владимиру Ленину, улицами Коллонтай и Дыбенко, Тельмана и Подвойского, пересечённых широким проспектом Большевиков. Если заглянуть дальше от набережной, то топонимика городского района продолжит недавнее советское прошлое c проспектов Наставников, Передовиков и Энтузиастов. Остаётся только заглянуть в местный «Народный универсам» и выстоять длинную «советскую очередь» за дешёвыми продуктами, чтобы вспомнить последние десятилетия щедрого на потрясения минувшего века. Многие по-прежнему называют себя ленинградцами. В этом нет желания вернуть своё прошлое или трамваи с портретом Иосифа Сталина. Старшее поколение знает его лучше других. Оно не хочет принимать таким своё настоящее.

На вантовом мосту через Неву наш автомобиль незаметно поднимается над городом и от этого кажется, что у него вырастают крылья. Полёт получается нормальным. Выпущенные шасси привычно касаются посадочной полосы, крылья сложены. За поворотом до Пушкина уже рукой подать.

Мы въезжаем туда у Египетских ворот. Они находятся между встречными полосами движения. Отделанные литыми чугунными плитами с изображениями мифологических сюжетов древнего Египта, башни ворот всегда производят сильное впечатление. На них подробно описывается устройство загробного мира. Иногда стоит заглянуть и туда, чтобы больше ценить своё настоящее.

Во мне, с некоторых пор, поселился неуёмный дух, подвергающий сомнению любую новую информацию. Хочется всё потрогать самому и понять, докопаться до истины, собирая разрозненные факты. Почувствовать дух времени.

Эти ворота – не единственный пример египетского архитектурного стиля в Петербурге и его пригородах. Мода на него в Европе возникла в начале XIX века после не слишком удачного с военной точки зрения египетского похода Наполеона. Достаточно вспомнить сфинксов на невских гранитных набережных. Удивительным образом все они органично вписались в архитектуру Cеверной столицы и стали неотъемлемой частью её мифологического образа.

Город Пушкин люди часто называют по-старому – Царским Селом. Речь не идёт о возвращении ему этого имени. Сменой названий многие уже наелись и переболели. Имя великого русского поэта здесь окружено особым вниманием. Рассказ о городе без Лицея сегодня представить невозможно. Это составляет его особую атмосферу, которую вместе с царскосельским воздухом с юных лет впитали Ахматова, Гумилёв, Мандельштам и многие другие.

Предвижу по этому поводу немалое удивление самого Александра Сергеевича, подвергавшегося при жизни немалым гонениям со стороны самодержцев. Он тоже из уважаемого старинного дворянского рода. Имел свой герб с княжеской шапкой, рукою в латах, державшей поднятый меч и орлом, расправлявшим крылья. Добавьте сюда ещё щит, рыцарский шлем с перьями и помните, что за каждым таким изображенным на дворянском гербе символом стояли заслуги предков поэта перед своим Отечеством.

Власть государя, после помазания на царство для него, поэта и дворянина, патриота России, становилась священной. Государь – посредник между Богом и народом. Конечно, будучи образованнейшим человеком своего времени, поэт хорошо знал историю русских дворцовых переворотов. О некоторых страницах её, наверняка думал с осуждением. Он всегда был честен и искренен в своих делах и поступках.

Что же мы сами знаем об истории Отечества, часто пользуясь лишь поверхностными и политизированными источниками разного времени? Мы уже давно смирились с мифами о периоде царствования Иоанна Грозного, создававшего наше централизованное государство, раздвинувшего его пределы до берегов Тихого океана. В этой истории всё непросто. Есть неудачная, начатая Русским царством Ливонская война, потеря многих земель и выхода к Балтийскому морю. Есть унижение от крымского хана Давлет-Гирея, легко рассеявшего войско опричников и безнаказанно сжёгшего Москву. После смерти Иоанна Грозного началось тяжёлое Смутное время. Нашему современнику трудно представить, что тогда граница с соседним католическим славянским государством Речью Посполитой проходила в нынешней Московской области под Можайском.

Государство всегда строилось в тяжелейших схватках с внешними и внутренними врагами. Не пролил большой крови – не стал великим государём? А как иначе сломать местные суверенитеты, покончить с попытками бояр растащить государство на удельные княжества? Вот и вошёл в нашу историю Иоанн Васильевич тираном и жестокосердным безумцем.

Зато на широких русских просторах нет недостатка в памятниках Петру Великому. Хотя по части своей жестокости, тоже правитель оказался неслабый. Они оба нравились диктатору нового времени Иосифу Сталину. Под твёрдой державной рукой государство сохранялось лучше. Под мягкой и нерешительной рукой, как у Николая II или Михаила Горбачева, всё рушилось, а потом проливались целые реки крови. Не Сталин придумал в России террор. Придя к власти, он только увеличил его до самых невероятных размеров. Уничтожение граждан, способных к сопротивлению, всегда представлялось для деспотичной власти естественным делом.

Положим, что Александр Сергеевич, задумав написать историю Великого Петра, придерживался похожей точки зрения. Он повернул в бронзовых руках свою тяжелую трость и улыбнулся: «Нет, друзья. Мне довольно здесь и этого скромного памятника, того самого, который в годы оккупации расстреляли немецкие варвары. Спасибо, что помните, нет большего счастья для поэта и гражданина». Конечно, Александр Сергеевич при жизни размышлял о славе первого поэта России. Только вкладывал в это совершенно иной смысл. Главный памятник Пушкин воздвиг себе сам. Это право на бессмертие, полученное оставленным наследием. Многие правители приходили и уходили вместе со своим временем. Над великими поэтами оно не властно.

Известные пригороды Петербурга часто вели свою историю с обжитых ранее мест. Вот и Царское Село начиналось с заурядной Сарской мызы, принадлежавшей шведскому магнату. После изгнания шведов Пётр I сделал её хозяином Александра Меншикова. Впрочем, уже через пару лет государь так же легко передал эти земли своей возлюбленной Марте Скавронской. Скоро бывшая служанка пастора Марта стала женой Петра под именем Екатерины Алексеевны. Сарской мызе с тех пор была уготована роль царской резиденции.

Многие из нас хотя бы однажды уезжали на лето в деревню или на дачу. Вот и императорская семья тоже покидала столичный Петербург, чтобы насладиться прелестями простой деревенской жизни в живописном уголке, названном Царским Селом. Здесь даже климат иной, не петербургский. Со временем это место обрастало дворцами и роскошными парками, тратились огромные средства на заграничных архитекторов и садовников. Очень скоро местное русское барокко оформилось в особый стиль и затмило по пышности европейский аналог.

Последний русский император со своей семьей перебрался сюда на постоянное место жительство после потрясений революции 1905 года. Разочарованием стала неудачная война с маленькой островной Японией на Дальнем Востоке. Общество безнадёжно больно. Восторженные студенты и курсистки слали поздравления японскому императору, приветствуя поражение русского самодержавия. Чем хуже – тем лучше. Участились террористические акции, жить в столице становилось небезопасно. Пусть злословят и называют его «царскосельским сусликом». Их самих это пока ещё не коснулось. Именно, пока. Хлынувшие потоки беженцев через границы гибнущей империи, братоубийственная гражданская война и страшный террор будут уже потом.

Тишина и покой здешних садовых парков успокаивали расшатавшиеся нервы, а Екатерининский и Александровский дворцы ничем не уступали столичным. «Лучше всего – это ни о чём не думать, не слышать, во всём положиться на волю Господа нашего. Ведь каждый твой прожитый день – это подарок от Бога». Русский государь уже при жизни становился великим мучеником. Крепкая семья для него – одна из возможностей не сломаться и выстоять. Он лишь иногда покидал Царское Село, чтобы совершать двухнедельные прогулки на яхте «Штандарт» по Финскому заливу. Летом Николай Александрович с семьей ездил отдыхать в теплый Крым. Государь с удовольствием читал легкую развлекательную литературу, а иногда книги и журналы по истории. Занимался фотографией и коллекционированием нового вида транспорта, автомобилей. У него самый обширный автомобильный парк во всей Европе. Ему вокруг всё близко и дорого. Здесь он родился, здесь прошли годы его детства.

Спустя ещё немного времени, Царское Село станет местом домашнего ареста царской семьи. Отсюда, по решению Временного правительства, они отправятся в ссылку в Тобольск, а потом будут перемещены большевиками в Екатеринбург и расстреляны вместе со своими приближёнными в июле 1918 года.

В позднюю осеннюю пору стоянку для автомобиля в этом месте найти нетрудно. Такое время далеко от пика туристического сезона. Чёрная земля раскисла после первого снега. Голые опиленные ветви старых покрытых мхом деревьев на фоне серого неба кажутся нам руками инвалидов-ветеранов. Аккуратно заклеенные дупла на их стволах похожи на тяжёлые боевые ранения. Во всём чувствуется какая-то особая, трагическая красота. Без неё никогда не понять Петербурга и его пригородов. Все они могут остаться для тебя чужими. Мы сворачиваем с Петербургского шоссе и паркуем машину у Фёдоровского городка. От ближайшего его здания сохранились только руины. Повсюду чувствуется дух запустения. Словно осень коснулась этих стен, и надолго остановила своё время.

Эта часть города для многих приезжих часто остается малоизвестной. Роскошный архитектурный стиль барокко царскосельских дворцов со сверкающими золотом залами и знаменитая Янтарная комната – всё это немного в стороне отсюда.

Кажется, именно такими впервые увидел эти стены на чёрно-белом фото из послевоенного 1947 года. Пустые провалы окон и почерневшие печные трубы Белокаменной палаты, бесконечно длинные из-за рухнувшей когда-то крыши. Местами на стенах всё ещё видны следы, оставшиеся от попадания осколков и снарядов. Рядом резные ворота, покрытые старинным славянским орнаментом. Изображения-символы: Солнце и Луна, Грифоны и Львы, Семарглы и Крылатые кони. Ты аккуратно обходишь большую грязную лужу и показываешь мне на самом верху изображение Небесного всадника. Один Бог знает, куда он сейчас скачет.

Неожиданно на память приходят известные тютчевские строки:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые…

Что-то подобное уже приходилось видеть в Ростове Великом или Костроме. В известном своим европейским стилем Царском Селе, такой уголок старой Руси многим покажется принесённым извне, каким-то странным миражом. Он так и возник, словно град Китеж, стараниями последнего русского императора после его переезда из столицы: «Моя прабабка выстроила Китайскую деревню, почему я не могу выстроить здесь Русский городок?»

Действительно, русские императоры редко баловали себя заграничными поездками. Зато они перевозили заграницу сюда, причём лучшую, самой высокой и качественной пробы. Хорошо известно, что мода на западный стиль жизни пришла в правление великого реформатора Петра Алексеевича и часто подавалась как просвещённость. У Европы учились многому, не чурались и заурядного копирования. Сколь мало было русской крови в русских императорах, столь же мало оставалось русского в гражданском строительстве обоих столиц, большинства губернских и уездных городов. Это коснулось, образования, культуры, языка. Жизнь «на западный манер» давно стала нормой.

Новая русская идея императора была воспринята в обществе неоднозначно: «Это, что же, нам теперь опять отпускать бороды, носить боярские шубы да кафтаны? Бред…» Многие посчитали это очередной царской забавой и капризом. Следовало признать, что в обществе всегда сохранялась потребность на сохранение национальной русской самобытности. Нашлось достаточно много людей, которым идея воссоздания образа святой Руси в Царском Селе показалась нужной и своевременной.

Белокаменный городок строился рядом с Александровским дворцом, где жил сам государь. Возможно, последний русский император видел себя Иоанном Грозным, покинувшим Москву и жившим продолжительное время в Александровской слободе. Тогда это был сильный политический ход, чётко разделивший противоборствующие стороны. Поведение Николая II скорее говорило о непосильном для него бремени власти. Сильные и решительные сторонники пугали его, а от слабых и бездарных помощников было мало прока. Государственная машина, подобно старому изношенному локомотиву, тянула всё хуже и без пользы спускала облака пара. Она многих не устраивала, всё громче были слышны призывы сломать или изменить её. Уже был запущен обратный отсчёт времени для трёхсотлетней династии Романовых.

Видел и понимал ли всё это сам Николай? Его мечтательный взор был устремлён в далекое будущее, словно мост к неизвестному берегу. Рядом с ним всегда была его жена, Александра Фёдоровна, в девичестве принцесса Алиса. Он поверял ей все свои помыслы, открывал самые важные государственные тайны. Ники называл её Аликс, а она подписывала ему письма: «Твоя старая Курица». Это был брак по любви.

Николай окружил себя лучшими знатоками Русского стиля. Среди них – видные архитекторы Суслов, Покровский, Щусев, знаменитые художники Васнецов, Рерих, Билибин и Нестеров. Организатором строительства стал полковник царского конвоя Ломан. На государственном уровне создано «Общество возрождения художественной Руси». У нового проекта появились свои учредители, великие князья, священнослужители и богатейшие люди России. В их числе известные деятели культуры и искусства того времени. Всё это задумывалось, как некое спасение страны от «западной революционной чумы» и ереси «жидовствующих». В планах нового общества – сбор сведений о памятниках русской старины, создание в Петрограде отдельного хранилища произведений древнерусского творчества. Не скатиться бы только под этим славным знаменем до откровенных черносотенных еврейских погромов, до подавления первых ростков политических свобод и либерализма.

Большому русскому кораблю нужно только набрать ход. Его сильно качает волной, слишком много уже пробоин в бортах. Придёт время, и его капитана станут уговаривать покинуть с семьей тонущий корабль, бежать в Англию или Германию. Ведь Керенский наверняка обманет, ему нельзя верить. Теперь поздно: его предали все, даже генералы и ближайшие друзья. Нет, капитан не должен покидать своего корабля в минуту смертельной опасности. Нужно выпить эту чашу до конца…

В 1909 году началось строительство собора в русском стиле в честь Фёдоровской иконы Богородицы. Говорили, что эта икона была явлена в XII веке в Городце на Волге, именуемом в народе Малым Китежем. С ним было связано предание о бывшем в тех местах Большом Китеже, невидимом граде – символе исконной Руси. Эту икону поместили в храме святого Фёдора Стратилата, изображённого всадником-змееборцем, покровителем княжеской власти. Потом его образ был вытеснен известным образом Георгия Победоносца. Под самим собором создали ещё один, особый пещерный храм, посвящённый преподобному Серафиму Саровскому. Его причисление к лику святых было принято Святейшим Синодом только после настойчивого обращения самого Николая. Это было сделано вопреки желанию обер-прокурора Синода Победоносцева.

Мы направляемся к Фёдоровскому Государеву собору. Он уже отреставрирован снаружи и сияет праздничным золотом своих куполов. Туда ведёт аллея из старых, покрытых наплывами деревьев. Наверное, они являются свидетелями многих далеких событий. Включаю своё воображение и вижу, как Николай II в присутствии великих князей и первых духовных лиц отмеряет шагами место для будущего храма. На нём военный мундир полковника лейб-гвардии Преображенского полка с широкой голубой лентой через правое плечо. Он одержим идеей спасения России через возрождение её духовности. На лице государя великая радость, известная только глубоко верующему человеку. Он верит в судьбу, свое призвание от Бога. Окружающие говорят о «смиренной, простой и непосредственной» религиозности своего государя. Неожиданно слышится хлопок, похожий на выстрел. Он возвращает нас обратно на землю. С соседних деревьев в небо поднимается галдящая стая ворон.

Кованая ограда с двуглавыми золочёными орлами на воротах, сидящие нищие с испитыми синими физиономиями. Сразу спускаемся в пещерный храм по винтовой лестнице. Перед нами небольшие помещения под низкими сводами, покрытые красивой росписью. Старинные, писанные на доске иконы без оклада. Мне хочется узнать их возраст. С этим обращаюсь к смотрительнице. Она строго поясняет, что здесь действующий храм, а не музей. Прошу извинения и довольствуюсь ощущением особой атмосферы храма. Она действует на меня очень сильно.

Не зря ходил сюда молиться загадочный сибиряк старец Григорий Распутин. Представил, как этот здоровущий бородатый мужик брал здесь своими нежными ручищами старинную икону и целовал её влажным волосатым ртом. В полумраке храма поблескивали его глаза. В них тлел какой-то притягательный, насмешливый огонёк. Он сковывал движения и подавлял волю.

Поднимаемся в верхнюю часть храма и обходим иконы каждый по своему маршруту, ставим свечи. Против воли, краем глаза, продолжаю наблюдать за тобой. Мой добрый, кроткий и светлый Ангел, быстрый взгляд из-под опущенных ресниц и губы, шепчущие молитву. Вижу твоё волнение от прикосновения к Богу и одновременно чувствую легкую зависть, поскольку сам здесь этого никогда не испытываю.

Выйдя из храма, постепенно обходим остальные строения Фёдоровского городка. Здесь их сохранилось достаточно много. Дома для священнослужителей, нижних чинов, казармы и различные хозяйственные постройки.

Пытаемся представить себе здесь протекавшую дореволюционную жизнь. Вот совершается молебен на начало строительства Дома дьяконов. Рядом стоят князья Путятин, Ширинский-Шахматов и архитектор Русского городка Кричинский. Они обсуждают последние новости из Государственной Думы. Кажется, сам молебен им уже не слишком интересен.

Снова подходим к Трапезной палате, предназначенной для проведения официальных обедов: «…чтобы общение в храме Божьем распространялось и на повседневную жизнь». Людей вокруг всё больше высокого сословия, в военных мундирах или священного сана. На зелёном лугу у пруда беззаботно прогуливаются столичные барышни с выздоравливающими молодыми офицерами. Война, господа. Теперь мода на всё военное и патриотичный русский стиль.

Прямо перед нами высокая Башенная палата с зелёной крышей, которую венчает золотой диск со знакомым Всадником-змееборцем. В этих стенах находится просторное книгохранилище, вместившее более семисот книг и художественных альбомов.

На балконе Белокаменной палаты видим высокую фигуру усатого полковника Ломана, который оживлённо беседует с императрицей Александрой Фёдоровной, показывая рукой в сторону Фёдоровского собора. Она близоруко щурится, вглядываясь вдаль, и согласно кивает ему головой.

Красота необыкновенных построек в этом осеннем парке привлекает общее внимание. У южного фасада замечаем двух юных художниц-гимназисток, развернувших свои краски и мольберты. Рядом с ними художник Билибин. Он высок и строен, с узким лицом, обрамлённым красивой бородкой. Молодой художник что-то рассказывает своим спутницам. Все его движения наполнены изящной небрежностью. Сейчас он более всего похож на сказочного принца или испанского гранда.

С началом войны с Германией государь учреждает в городке лазарет великих княжон Марии и Анастасии. На увиденном мною снимке княжны с одинаковыми улыбками позируют перед фотографом в группе выздоравливающих офицеров. Замечаю, что у офицера слева совершенно равнодушный отстранённый взгляд. Здесь княжны уже в палате солдатского лазарета, снова фотографируются. Теперь они не улыбаются и даже не смотрят в объектив. Наверное, им теперь немного страшно. За ними, прямо на койках, разместилось полтора десятка солдат в белье и больничных халатах. Грубые и жёсткие сильные лица, перевязанные бинтами головы и конечности.

В этом лазарете проходил свою военную службу поэт Сергей Есенин. В день именин великой княжны Марии Николаевны он участвовал в торжественном концерте, читал своё стихотворение. После этого Есенин был удостоен разговора с государыней. Потом зазвучала музыка ансамбля бравых солдатушек балалаечников. Следом на сцену пожаловала известная исполнительница русских песен Надежда Плевицкая. На ней отделанный речным жемчугом кокошник и просторный синий сарафан. Настоящая речная нимфа, наяда.

– Говорят, что здесь видели Фёдора Шаляпина…

– Что, тоже будет петь?

– Пока он сидит с бокалом шампанского.

Пришедшая сюда власть большевиков по-своему распорядилась с доставшимся ему великим наследием. На обломках старого строя возникла новая империя – Советский Союз. Из её названия исчезло даже упоминание о Руси или России.

Можно сказать, что Фёдоровскому городку ещё относительно повезло. Он не подвергся окончательному разрушению. Его здания были переданы Агрономическому институту. Однако все собранные здесь бесценные музейные коллекции исчезли бесследно, фрески во внутренних помещениях старательно замазали.

Почти через столетие на Царской лестнице Трапезной палаты золотыми буквами повторили трогательную надпись, сделанную государём 12 февраля 1917 года: «…осматривал с удовольствием постройки при Фёдоровском Государевом соборе. Приветствую добрый почин в деле возрождения художественной красоты русского обихода. Спасибо всем потрудившимся. Бог на помощь вам и всем работникам в русском деле. Николай». Не сохранились строки Тютчева, которые здесь были начертаны рядом:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить;

У ней особенная стать –

В Россию можно только верить.

Нам ещё хочется попасть в Государеву Ратную палату, в которой совсем недавно открылся музей, посвящённый Первой мировой войне.

Дорогу туда находим не сразу, студенты местного Аграрного университета не имеют о нём даже малейшего представления. Помогает встретившаяся по дороге пенсионерка. Она подробно описывает наш будущий маршрут, а потом ещё рассказывает о соседнем двухэтажном здании в стиле модерн, стоящем в Академическом переулке.

Это был знаменитый императорский гараж, насчитывавший когда-то свыше 40 автомобилей. Самое современное техническое оборудование и лучшие петербургские шофёры. Говорили, что личный шофёр Владимира Ленина, некий Степан Гиль, тоже был из их числа. Теперь там располагалась сельхозтехника академии.

После этого мы быстро нашли нужный музей. Его белокаменные двухэтажные палаты с башней исполнены в неорусском стиле, сохранившем некоторые черты церковной архитектуры Пскова и Новгорода. Такая спокойная по своим линиям постройка больше подходила нашему Русскому Северу. Кажется, что таким здесь был ещё выстроен Фёдоровский Государев собор.

Военный музей занимал только помещения первого этажа, соединённые галереей портретов гвардейских кавалеров. Он оказался очень современным. На специальных электронных панелях можно было легко найти любую информацию, проследить за ходом боёв. В большом зале, под арочными сводами палаты, за стеклом стояли военные мундиры участников противоборствующих сторон. По большей части, из коллекции самого государя. Он был большим собирателем с широким кругом интересов.

На этом фоне русский мундир казался затерявшимся и не сразу отыскивался. Здесь висели многочисленные знамёна воевавших стран, под стёклами витрин были собраны многочисленные образцы оружия. Более внушительным по позициям выглядело всё, что представляло воюющую кайзеровскую Германию. Да, у нас был сильный, серьёзный и хорошо обученный организованный противник. Даже все вместе остальные участники войны смотрелись в музее намного бледнее.

Наверное, это было немного не то, что нам хотелось увидеть. Война, о которой нас заставляли забывать. Здесь снова было много сказано о первых персонах, царской семье и совсем мало о простом русском солдате. Создатели музея только приоткрыли дверь в эту страшную войну. Ещё можно сказать, что они начали большую и важную работу. Потому что этот маленький музей у нас пока единственный. В стране, которая в мировых военных конфликтах чаще других несла самые большие потери. Значит, опять что-то не додумали, не оценили, значит и дальше, будем совершать свои прежние ошибки.

Мне показалось, что организаторам экспозиций больше близка идея всеобщего примирения, что они более ориентированы на зарубежного посетителя. Только однажды, когда перешли в следующий зал, у меня заныло сердце. Увидел скромный быт русского пехотного младшего офицера, который так медленно менялся все последующие десятилетия. Того самого, что водил за собой в атаку солдат. Среди них всегда были самые большие потери. Немецкие офицеры предпочитали ходить в бой за чужими спинами и пристреливать отступавших подчинённых. Рядом была экспозиция из предметов военного лазарета. Неожиданно для себя, ощутил страшный приторно-сладкий запах покойницкой, всё это уже было в моей жизни. От такой мысли даже содрогнулся. Кажется, ты ничего не заметила. И ещё… этот вечный запах госпиталя, запах карболки, случайный или намеренный. Может быть, кому-то стало плохо, и было, отчего…

Символично смотрелись стоящие рядом щегольские французские, тяжёлые немецкие и простые русские сапоги. Об этом в Европе сейчас старались не вспоминать. Что же, посещение такого музея могло бы стать напоминанием о прежних военных союзах и совместно пролитой крови. Мы дети XX века, и все эти убитые «сидели в каждом из нас»…

Выходя из музея, мы поблагодарили его организаторов. Спасибо, что теперь у нас есть такой музей. Мне, военному ветерану, это очень дорого. Кажется, работникам музея уже было не до нас. Приехало какое-то важное лицо, все забегали, на нужных позициях вытягивались в струнку. Почти, как в армии.

У выхода стояли дорогие автомашины представительского класса, рядом большое полицейское сопровождение с «мигалками». Мы тоже заторопились и поскорее ушли в тихий Александровский парк. Долго гуляли, до самой темноты. Она теперь скорая на подъем. Говорили друг другу, что непременно вернёмся сюда обратно, на следующий год. Лучше всего было приехать в июне и обязательно посетить Сиреневую аллею. Пьянеть без вина от белой ночи и этих безумных запахов. Ты же согласна, правда?

В тот осенний вечер нас удивительным образом притягивало здание Арсенала, похожее на западный средневековый замок. Там сейчас собраны разные коллекции царского оружия. Нам было холодно, а в окнах Арсенала горел свет. Смотритель внутри начал его выключать, желтые квадраты гасли один за другим. Только на самом верху они всё ещё продолжали гореть. Неожиданно в окне мы увидели силуэт скачущего всадника. Нет, это был не рыцарь, совсем другая посадка в седле. Степной, похожий на дикого зверя воин, пугающий своей неизвестностью. Никому не дано понять и постигнуть его поступков. И тогда на память пришли известные блоковские строки:

Да, скифы мы, да, азиаты мы

С раскосыми и жадными очами…

………………………………….

Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь чёрной кровью,

Она глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!..

Мы возвращались домой по скользким улицам и мостам, при зыбком свете фонарей. Снова говорили, спорили или соглашались. Правдой было одно: с каждой новой поездкой мы всегда становились чуточку другими…

Поедем в Царское Село…

«… Свободны, ветрены и пьяны,

Там улыбаются уланы,

Вскочив на крепкое седло…»

В Екатерининском парке Царского Села

Шапель (капелла) – павильон в Александровском парке Царского Села

Русская Голгофа

И неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его и с Ним двух других по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса.

Евангелие от Иоанна 19:17-18

Часы с кукушкой

Помню, как в детстве любил ходить в часовую мастерскую на Сухумском шоссе. Там работал дядя Отари, отец моего друга. Одноногий инвалид войны, он нашёл там себе работу по силам, чтобы кормить свою большую семью. Можно было тихонько наблюдать за виртуозной работой его тонких, чувствительных пальцев в крохотных часовых механизмах. Ещё больше меня привлекали висевшие настенные часы, которых здесь было великое множество, самых разных, современных и старинных. Будучи уже отремонтированными, они проверялись на качество исполненной мастером работы. Часы тикали, шуршали стрелками и отбивали удары.

Были там ещё самые замечательные ходики с кукушкой. Мы с друзьями всегда с нетерпением ждали момента, когда над их циферблатом открывались дверцы, из которых выглядывала кукушка и начинала считать наступивший час. В этом простом действе для всех нас было что-то чудесное, начало какой-то сказки.

С тех пор прошло немало времени, давно умер дядя Отари. В памяти остались его добрые печальные глаза. Теперь как-то неловко вспоминать, что он всегда угощал нас лепешкой, которую брал себе на обед. Мы всегда сначала отказывались, а потом ели. Он смотрел на нас и улыбался. Есть по молодости нам хотелось почти всегда, это чувство потом ещё долго сопровождало в годы срочной службы и учёбы в военном училище. Помню, как стряхивая крошки со стола, матушка никогда их не выбрасывала, всему находилось место в хозяйстве. Такому уважительному отношению к хлебу нас приучали смолоду. Мои родители были выходцами из крестьянских семей.

Надо сказать, что по сравнению с соседями, мы жили небедно. В нашей семье появился самый первый телевизор на улице. Внушительный фанерный ящик с небольшим экраном и двумя большими ручками управления внизу. Изображение в нём было чёрно-белым и не слишком чётким. Телевизор берегли и включали по специальному распорядку.

Теперь я уже никогда не хожу в часовую мастерскую, а на часы смотрю только по необходимости, чтобы куда-то не опоздать. Телевизор давно перестал считаться предметом роскоши. Из того ушедшего времени осталось только ожидание чуда и тихая душевная радость от встречи с кукушкой из часов. Такие воспоминания потом часто помогали не ожесточиться в самых нечеловеческих условиях, когда мне становилось совсем плохо.

Юбилей

По большому счёту, у каждого внутри имеется свой собственный часовой механизм. Он исправно отсчитывает наши часы и минуты, а иногда требует более или менее серьёзного ремонта. Очередной юбилей становится неизбежным, как звонок заведённого будильника. Тебе стукнуло уже 65 и за это следует благодарить Бога, своих родных и близких друзей. По статистике такого почтенного возраста достигает чуть более половины российских мужчин. Вроде и войны нет, а мужской строй редеет рано, словно идёт в атаку под прицельным пулеметным огнём.

Если разобраться, зачем вообще нужны разного рода торжества и юбилеи? Обычно на торжествах люди отмечают достигнутые успехи, какие-то положительные изменения. Правда иногда их ещё следует поискать или просто придумать. Так случается с некоторыми нашими историческими датами, событиями и отдельными людьми. В остальном всё развивается по известному установленному сценарию.

Самому себя понять трудно, что в тебе хорошо, что дурно. Иногда можно обратиться к русской литературной классике и поискать ответа у знатоков человеческой натуры. Этой вечной привычке покопаться в себе и окружающем, изменить довольно трудно. Она, как тоска по ушедшему времени, когда сахар тебе казался слаще, а солнце ярче. Кто-то скажет, что его среда заедает, другой – кивнёт на происшедший с ним случай. Всегда найдутся какие-то особые веские обстоятельства. С некоторых пор у меня появилась привычка задавать себе вопросы и самому на них отвечать.

Мне довелось родиться, как говорили прежде в красные дни Великого Октября. Потому в нашей семье отмечали сразу два праздника за один раз, вроде, даже удобнее получалось. Теперь, наверное, спустя много лет что-то видится немного иначе…

Ветры больших перемен

Мы совсем не похожи на «легкомысленных» французов, которые видят день взятия Бастилии своим главным национальным праздником. Когда-то Бастилия была тюрьмой для политических преступников. Взятие её восставшим народом во время Великой Французской революции 14 июля 1789 года символизировало свержение деспотизма королевской власти. Решение о таком празднике депутаты национального собрания приняли спустя столетие. Оно не стало единодушным, но там сумели найти компромисс. Вот уже много лет праздник отмечается французами с большим размахом. Вряд ли они вспоминают в этот день слова Анатоля Франса о гильотине, рубившей головы придумавшим её якобинцам.

У нас недавно исполнилось сто лет установления республиканской формы правления. К ней Россия пришла через февральскую революцию, завершившуюся захватом власти большевиками в октябре 1917 года.

Отношение к этим событиям по-прежнему раскалывает общество. Сложилось впечатление, что какая-то часть населения жаждет реванша. Снова деление общества на белых и красных. В Петербурге появилась мемориальная доска Маннергейму, в Сибири – Колчаку. Это притом, что Маннергейму наши ленинградцы-блокадники ничего не забыли, а Колчака в Сибири запомнили не как полярного исследователя и героя Первой мировой войны, а как организатора жестоких карательных экспедиций. Неизвестно откуда, в Петербурге появилась масса титулованных дворян, а на воссозданных собраниях в старинных залах снова заиграла голубая кровь.

Предположу, что мы повторяем печальные ошибки. В далёком феврале 1917 года революционные силы наносили удар по самодержавию, но под его падающими обломками стала рушиться Российская империя. Многим казалось, что историческая идея всеобщего социального равенства и построения справедливого общества уже совсем близка. В такие критические моменты инициативу часто перехватывают политики с самыми крайними, радикальными взглядами. Пришедшие к власти большевики уже в самом начале правления были готовы жертвовать целостностью государства ради осуществления своих политических планов, сократив его до размеров средневекового удельного Московского княжества.

К слову, не они стали первыми раскачивать лодку. Это с успехом делала за них либеральная часть русской интеллигенции. Ещё задолго до революции началась широкая кампания нападок на традиционные ценности и государственные устои. В стране ей было позволено всё, вплоть до карикатур на царскую династию. В газетах с удовольствием смаковали каждую ошибку правительства, высмеивались духовенство и армия. Всё это мало похоже на полицейское государство, каким часто любят показывать Российскую империю.

Ругать либеральную интеллигенцию теперь модно, но она только выражала общественное мнение, и на это были серьёзные причины. Почему же Россия, блиставшая в Европе великими именами Владимира Бехтерева, Дмитрия Менделеева, Ивана Павлова, Ильи Репина, Льва Толстого и Антона Чехова, так и не стала её частью? Из школьных учебников нам казалось, что она стремительно ворвалась туда, прорубив окно на Балтику. Только одного государева желания оказалось мало, а переодеть русскую армию в европейские мундиры, пригласить немецких учёных, итальянских архитекторов, сбрить бороды и научиться делать политес на ассамблеях, ещё не самое главное.

Призрак реформ давно блуждал в умах многих русских государей, но изменить лицо монархии так и не получилось. Разве не за это в декабре 1825 года на Сенатскую площадь вышли те, кто были готовы умереть за реформы? Им тогда сочувствовали очень многие просвещённые люди…

Долгая игра со спичками

Зарождавшийся в России капитализм, по сути, не знал настоящего понятия частной собственности. Царь сам нередко указывал, где следовало ставить заводы, что на них следовало делать. Он был единственным настоящим хозяином в стране. Царь мог любого человека казнить, помиловать или отправить на каторгу, лишив сословных привилегий и всякого состояния. В Англии с XIII века, поднявшегося против своего короля графа или герцога, тоже могли положить на плаху, но его наследство всегда оставалось неприкосновенным и передавалось законным наследникам.

Экономика Российской империи вплоть до самого её конца имела казённый, ручной способ управления, а богатевшая русская буржуазия оставалась политически бесправной. В ту пору, как и сто лет назад, гвардейский офицер, женившийся на купеческой дочке, был обязан уйти из своего полка. При случае, полицейский чин мог купчишке и в зубы двинуть, а государственный сановник беззастенчиво испрашивал взятку за решение дела. Бурный промышленный рост с начала третьей четверти XIX столетия только обострил такое положение. Отчего же буржуазии не поддержать своими деньгами назревавшую в стране революцию?

Широко известно, что империя была крестьянской страной, но по реформе1861 года вся эта огромная масса русского населения оставалась безземельной и была принуждена выкупать землю у помещиков. Такая практика не распространялась на западные окраины империи. Ещё Александр Павлович даровал Польше, Прибалтике и Финляндии парламентаризм и Конституцию. В результате именно эти регионы оказались куда более развитыми в экономическом отношении к 1917 году. Потом они же самыми первыми поспешили покинуть неудобный для них тонущий корабль.

Получалось, что Александр II так и не рискнул сделать этого для всей России, а ближний круг богатейших помещиков землевладельцев не советовал, их устраивал бесплатный рабский труд. Они всегда были против отмены крепостного права. Рассказывают, что император долго тянул с манифестом и даже держал во дворце на запасном дворе осёдланных жеребцов, боялся дворянской мести. Потом всё же под ним рвануло, но уже совсем с другого конца. Беда пришла, откуда не ждали, от народных мстителей, посчитавших себя обманутыми.

Как бы там ни было, но считается, что к 1905 году крестьяне выплатили своим хозяевам сумму, вдвое превышавшую рыночную стоимость земли. Они разорялись, начинали жечь поместья и в открытую угрожали отнять землю без всякого выкупа. Для этого крестьянам нужно было только получить в руки оружие, что скоро сделала наступившая война. Многие крестьяне в поисках лучшей доли уходили в город, нанимаясь на самую трудную и неквалифицированную работу. Это они потом стали самой активной революционной частью рабочего класса.

Человеку, не имевшему своей собственности, терять нечего. Он всегда потенциально опасен для государства, особенно если его вооружали революционной теорией. Мудрый и волевой реформатор Пётр Столыпин это хорошо понимал, но значение его деяний сильно преувеличено. Отпущенных денег на программу переселения оказалось мало. На реализацию реформ требовались ещё десятилетия спокойной работы, а у Столыпина времени не оставалось. Уже 1 сентября 1911 года он был смертельно ранен террористом в городском театре Киева. Скоро высших чиновников в России начнут отстреливать как зайцев на барской охоте.

Рискну предположить, что ещё основатель Российской империи Пётр Великий заложил опасную бомбу под основание государства, которая взорвалась в феврале 1917 года. Сегодня принято изображать большевиков главными гонителями церкви, но они просто были атеистами и к массовым репрессиям прибегли уже в ходе и после гражданской войны. Куда сложнее понять, почему против церкви выступил Пётр I. Наверное, его набожным родителям не могло даже прийти в голову, что их любимый сын ликвидирует патриаршество на Руси и передаст всю церковную власть подчинённому ему Святейшему Синоду.

С тех пор голос церкви не был слышен в государстве почти целых три столетия. Никто из последующих монархов не решился исправить эту трагическую ошибку, слишком велик был авторитет деяний Великого Петра. В результате к моменту падения монархии православная церковь не имела реальной силы, не было того, кто мог бы обратиться с мудрым пастырским словом к русскому народу в критический момент истории. Пётр I лишил своего потомка Николая II надёжной опоры в обществе. Широко известно, что последний русский царь был глубоко верующим человеком и крайне нуждался в этом. Многие святые старцы, которых он приближал к своей особе, только дискредитировали его. Патриаршество было восстановлено решением Всероссийского Поместного Собора 28 октября 1917 года после Октябрьского переворота. Титул «Святейший Патриарх Московский и всея Руси» приняли в 1943 году по предложению Иосифа Сталина.

Неслучайно, что Максимилиан Волошин в поэме «Россия» назвал образно царя Петра «первым большевиком», отмечая характер его преобразований в русском обществе. Куда жёстче о Петре в своих очерках отзывался Лев Толстой, говоря, что именно с него «начинаются особенно близкие и понятные ужасы русской истории»…

Не армия, а государственный механизм и правительство оказались неспособными действовать в условиях начавшейся большой войны. При наличии достаточного количества продовольствия и других ресурсов в стране стали возникать постоянные проблемы с их доставкой. Появился дефицит топлива и продовольствия, начали расти цены.

Простым людям была совершенно безразлична избранная Государственная дума и дарованная царём Конституция. Они не видели в них большого проку. Народ в это время нуждался в хорошей зарплате, наличии продовольствия в магазинах и социальном обеспечении. До сих пор такими делами занимались сами фабриканты. Государству требовалось только своевременное поступление налоговых отчислений.

Страну потрясали голодные бунты, горели помещичьи усадьбы, а картины известного живописца Нестерова открывали перед столичным зрителем умиротворённый мир светловолосых отроков, ведущих народ в воображаемую святую Русь. До самого падения монархии не прекращались работы по созданию Русского городка в Царском Селе.

А что же государь? В феврале 1917 года Николай тихо радовался своему скорому отъезду из Петрограда в ставку: «Мой мозг здесь отдыхает, ни министров, ни хлопотных вопросов, требующих обдумывания. Я считаю, что всё это мне полезно…» Малообъяснимо, но до самого последнего часа падавшей монархии он был искренне убеждён в том, что православный русский народ его любит, а воду мутят подлые интеллигенты. Даже после своего отречения в своих дневниках государь размышлял, что народ скоро освободит его из вынужденного заточения в Царском Селе.

В это время столичный народ толпами валил на улицы и радостно обнимался с солдатами. Племянник государя, великий князь Кирилл Владимирович с царскими вензелями на погонах и красным бантом на плече заверял Государственную думу в своей преданности, а церковь возносила молитвы за здравие Временного правительства. Всё это тогда казалось совершенно естественным и нормальным.

Призыв большевиков к миру в условиях войны, в которой со стороны России участвовали миллионы людей, получился хорошо услышанным. Кроме них людям этого больше никто не обещал. Большевики лучше других знали, чего хотели сами, и чего ожидал народ, проявляли тактическую находчивость и гибкость в постоянно менявшейся политической обстановке. Получалось, что в условиях паралича государства, они оказались единственными, кто был способен подхватить власть, падавшую из ослабевших рук. Декреты о земле и мире окончательно склонили чашу весов в сторону большевиков, за ними пошли охваченные революцией массы. Успех ковался не только действиями самих большевиков, но и бездействием их политических противников.

Высказывается мнение, что Владимир Ленин был одним из первых успешных политтехнологов, а осуществлённая им революция некий пример ранних цветных революций. Не соглашусь, поскольку, не имея чёткой и ясной программы, отвечавшей интересам большинства, большевики обязательно проиграли.

Говорят, что перед смертью человек за одно мгновение вспоминает всю свою жизнь. Иногда к нему приходят запоздалые прозрения. Александр Блок, автор «Скифов» и знаменитой революционной поэмы «Двенадцать», скажет: «Меня выпили». Художник Анненков вспоминал его слова: «Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! Мировая революция превращается в мировую грудную жабу!» В 1921 году поэт написал свое последнее стихотворение «Пушкинскому Дому»:

Наши страстные печали

Над таинственной Невой,

Как мы чёрный день встречали

Белой ночью огневой.

Что за пламенные дали

Открывала нам река!

Но не эти дни мы звали,

А грядущие века…

О русской армии и принятой присяге

В это время Временное правительство теряло своих последних надёжных союзников в лице армии. Находясь в эмиграции, в беседе с Энгельгардтом, Керенский скажет, что «только Корнилов привёл Ленина к власти. Без него ничего бы этого не было»…

Чем же интересен генерал Лавр Корнилов? В то время, когда все говорили о революции, он был одним из первых, кто вспомнил о России. Зачем нужна революция, если из-за неё Россия должна погибнуть? Ему удалось сформулировать идеи, которые потом разделяли многие сторонники Белого движения. Широко известна речь генерала Антона Деникина, с которой он обратился к Александру Керенскому: «Вы втоптали наши знамёна в грязь, так поднимите их и преклоните перед ними колена, если у вас ещё осталась совесть». Униженные, оплёванные и загодя уже названные «контрой», фронтовые офицеры оказались сторонними наблюдателями событий грядущего Октябрьского переворота.

Корнилов понимал, что силой заставить солдат воевать против своего народа нельзя. Во время мятежа он смог бросить на Петроград только казачьи части и «дикую дивизию», составленную из представителей кавказских народностей. Впрочем, даже они сразу же остановились, узнав, что их обманом поведут против восставшего народа. Керенский, обратившийся за помощью к Советам, окончательно дискредитировал себя и закономерно проиграл.

В архиве Музея артиллерии сохранился любопытный документ, дневник кадрового офицера Цейтлина. В нём имеются записи, относящиеся к событиям октября 1917 года. «Абсолютная апатия людей. Мы наблюдаем, как город час за часом захватывают большевики»… «Ни против кого у меня нет такой злобы, как против этого фигляра – Керенского. Никогда он на меня не производил впечатления своими речами, жалкий адвокатишка, а сколько вреда наделал России. Верховный главнокомандующий, почти диктатор и без характера»… «Лениным и Троцким можно восхищаться. Можно их ненавидеть, не соглашаться, но это дела не меняет… А в общем их власть безусловная сила»…

И всё же захват власти большевиками в Петрограде не был похож на лёгкую прогулку. Уже после штурма Зимнего дворца в городе вспыхнул мятеж юнкеров. Одним из его очагов стало Владимирское училище на Петроградской стороне. Оно располагалось на Большой Гребецкой, ныне Пионерской улице. Его осаду, которая началась в ночь на 29 октября газеты того времени окрестили «Владимирской трагедией». Завязавшаяся перестрелка продолжалась до полудня. Потом здание училища было подвергнуто артиллерийскому обстрелу, развернулись полномасштабные боевые действия, появилось много убитых и раненых. Только в три часа дня окружённые юнкера выбросили белый флаг.

В самый разгар боя, когда вокруг свистели пули и рвались снаряды, жители окрестных домов услышали колокольный звон. Это били в домовой церкви Николаевской богадельни, которая находилась рядом. Очевидцы рассказывали, что многие красногвардейцы тогда опустили свои винтовки и начали креститься. Потом большая группа из них уже не стреляла, а ушла в соседнюю боковую улицу и уже не принимала участия в осаде. Несмотря на стрельбу пулеметов и звон битого стекла, в домовую церковь пришёл батюшка и отслужил обедню перед собравшимися прихожанами.

После захвата училища солдаты и красногвардейцы принялись искать засады и обыскивать с этой целью квартиры соседних домов. В одной из них они обнаружили и арестовали юного кадета, «как будущего юнкера». Наиболее возбуждённые красногвардейцы требовали его немедленно расстрелять. Однако, после долгих уговоров и слёз матери, этого молодого человека отпустили.

Страницы вышедшей тогда газеты «Правда» рассказывали о «братоубийственной ожесточённой схватке», завершившейся трагически. «Каким-то чудом вырвавшийся из осаждённого училища юнкер, схватил брошенное кем-то на улице ружье, убил на месте матроса и красногвардейца и в этот же миг был сам убит ударами прикладов. Другой юнкер, совсем юный, стоял на улице на коленях и умолял пощадить его, но толпа, не знающая пощады, не вняла его мольбам. Из окон училища чьи-то дюжие руки выбросили на мостовую женщину, как оказалось потом прислугу училища».

В том же номере газеты публиковались списки около полусотни революционных солдат, погибших в ходе подавления мятежа. В номере социал-демократической газеты «Новая жизнь» отмечалось, что «разоружение юнкеров сопровождалось кровопролитием и большим количеством жертв убитыми и ранеными». Их число с обеих сторон составило свыше двухсот человек.

Попутчиком журналиста «Петроградской газеты» в тот день оказался совсем юный солдат, «добродушный и коренастый с виду». Он поделился с ним, что был участником «усмирения юнкеров». Газетчик, глядя на острый штык, примкнутый к его винтовке, поинтересовался, не применял ли его солдат у стен училища? «Нет, жалостливо было, штыком-то кадетов колоть… Я уж так, прикладом, – откровенничал солдат. – Скорее бы всё закончилось, товарищ… Устали мы, надоело всё это. Вот бы мир поскорее на фронте, да и в тылу тож…»

Вы когда-нибудь резали себе нечаянно пальцы? Каждому из них больно. Так некогда единый и прочный корпус Русской армии раскололся. Люди в военной форме присягали государю, а после его отречения, присягали новой сформированной власти – Временному правительству или Советам. Тот, кто когда-то носил погоны, хорошо знает, что присягу принимают только однажды, в этом заключается её особый смысл. Отступление от этого правила ломает понятие воинской чести, делает возможным не исполнять данную присягу. Любая смена политической власти в стране ставит военного человека перед сложным выбором. Даже действуя в этом случае по совести, очень легко переступить запретную черту.

Смена власти в стране застала меня на Байконуре. Думаю, что ни себе, ни военной присяге мы тогда не изменили, даже когда неожиданно оказались в чужой стране. Космодром продолжал жить и работать. Новой клятвы от нас не требовали. Кто-то уволился из армии и вернулся домой, остальные служили своему Отечеству уже под трёхцветным знаменем…

А тогда многие думали, что можно избежать большой крови. Феликс Дзержинский «под честное слово не выступать против Советской власти» согласился выпустить из Петропавловской крепости генералов, арестованных за участие в мятеже. Не срослось, восстание Чехословацкого корпуса составленного из бывших военнослужащих австро-венгерской армии и формально подчинявшихся французскому командованию, спустило спусковой крючок страшной братоубийственной войны.

Гражданская война – всегда явление особое, как и её характер, методы и способы ведения. Здесь война ведётся против своего населения, на собственной территории и с особой жесткостью. Десятки тысяч офицеров придут в Добровольческую армию, и это будет их сопротивлением новой власти. Другие тысячи их по разным причинам уйдут к большевикам, они станут военспецами и обеспечат Красной армии победу в гражданской войне. Кто-то потом захочет продолжить свою борьбу с Советами и начнёт сотрудничать с нацистами, как генералы Краснов и Шкуро.

В этой связи уместно вспомнить судьбу подпоручика Михаила Шванича немецко-польского происхождения, крестника императрицы и бывшего адъютанта князя Потёмкина. Его все больше знают как Швабрина из пушкинской «Капитанской дочки». Затерянная в степи маленькая крепость и двое молодых офицеров, страстно влюблённых в дочь коменданта Машеньку Миронову. По долгу военной службы мне и самому, не однажды, приходилось бывать в Оренбургских степях. Хороший Петруша Гринёв остался верным своей присяге и поставленный на колени перед мужицким «амператором», руку его жилистую не поцеловал. По воле автора за него вступился верный слуга Савельич. Опять же, подаренный заячий тулупчик самозванцу хорошо запомнился. Швабрин по повести и в жизни оказался трусом и предателем, ручку целовал и пошёл на службу к Емельяну Пугачёву, за что и был пожалован у него есаулом.

После казни бунтовщика Пугачёва и его ближайших сторонников Михаила Шванича лишили чинов и дворянства, сослали в далёкий и мрачный Туруханск. В вину ему тогда поставили измену дворянскому достоинству и воинской присяге. Ни Павел, ни Александр I впоследствии так и не простили его. «Перемётчик – хуже врага» – была когда-то такая хорошая русская пословица. Похоже, что и для Александра Сергеевича он тоже «был злодеем во всём». Говорят, что над «Капитанской дочкой» он тогда работал параллельно с «Историей Пугачёвского бунта». Очень любопытно, чтобы Пушкин написал о нас и нашем времени?

Когда наступает завтра

Говорят, что по опросам, проходившим к столетию Октябрьской революции, абсолютное большинство населения нашей страны не захотело повторения таких событий и придерживалось позиции спокойного и постепенного развития. Наверное, это выражение мудрости нашего народа. Нация не может жить в вечном состоянии борьбы, иногда нужны периоды для спокойной работы.

Всегда с уважением относился к советскому прошлому, в котором прошла жизнь родителей и большая часть моей собственной. При непредвзятом подходе едва ли кто-нибудь станет отрицать социальные завоевания социализма. Только потеряв многие из них, мы по-настоящему оценили их значение для себя. Теперь ими пользуется остальной мир, не задумываясь о том, что они стали следствием воздействия революционного Октября.

Неслучайно, названный очевидцами переворотом, он в дальнейшем вошёл в историю как великая революция, главное событие XX века, изменившее мир. Такая оценка не претендует на определение её исключительно положительного действия. Каждый волен сделать выбор сам. Что это, зло или благо? Мне ближе оценка, сделанная известным русским философом Николаем Бердяевым: «В революции искупаются грехи прошлого. Революция всегда говорит о том, что власть имеющие не исполнили своего назначения». Это то, что называется, уже для нашего внутреннего пользования. Потому что одно дело пользоваться какими-то готовыми благами или переживать самому стихию очередного революционного потрясения.

Ценой неимоверных усилий и огромных жертв разрушенное Российское государство было восстановлено в новом облике – Советского Союза и стало признанной мировой ядерной державой. К людям снова вернулось утраченное национальное самосознание, принадлежностью к этой стране многие из нас гордились. Возможно, кто-то помнит, что ещё в 70-е годы прошлого столетия мы отставали по электронике только от США, и каждый четвёртый самолет мирового авиапарка производился в СССР. К нашему государственному красному флагу в США тогда относились с большим уважением, нежели сейчас. Как и многие считаю теперь, что разрушение Советского Союза явилось для нас страшной трагедией. Государство опять было принесено в жертву политической идеологии.

Конечно, при настоящем социализме мы никогда не жили, чаще говорили про его соседний шведский вариант. Жизнь в условиях постоянного ограничения материальных и бытовых потребностей назвать «зрелой фазой социалистического общества» было нельзя. Всё это требовало реформирования государства, но не его разрушения, которое началось в эпоху правления Михаила Горбачёва. Вхождение в рынок могло опираться на достижения прежней системы.

Возможно, правы те, кто считает, что России часто не везло с руководителями на крутых поворотах истории. Это тоже трудности нашей несовершенной системы. Поэтому убеждён, что и Октябрьская революция и развал Советского Союза после событий августа 1991 года – всё это продукты собственного производства. Всегда кому-нибудь на стороне захочется вывести наши недовольные массы на улицу. Для этого легче всего толкать на протестные действия наших детей. Они могут кидаться на полицейских с цепями и сжигать людей заживо. Пережить такое каждому страшно, но это не отменяет запроса на перемены в обществе. Очень важно понимать, как и откуда они сейчас пойдут, власть обязана слышать свой народ. А пока нас с экрана будут потчевать сказками, где в величайшей в мире стране революцию, зревшую десятилетиями, устраивает из швейцарских пивных на немецкие деньги группа авантюристов.

Мы давно уже живём в обществе потребления. Читаем этикетку на пакете молока и покупаем его, потому что там про него лучше написано. Нам бывает хорошо потому, что обман принимаем за правду, часто слышим то, что хотим услышать. Только слепой сегодня не замечает катастрофического падения общей гуманитарной эрудиции, деградации промышленности и умирающих деревень. Когда-нибудь всё это приведёт нас к состоянию некого безликого народонаселения. Положительные изменения в стране тоже происходят, но слишком медленно. Остаётся только уповать на то, что трудности закаляют и сплачивают большую часть российского общества.

На таком фоне продолжать стоять друг против друга и требовать покаяния, пока весь остальной мир пользуется нашей невозможностью найти согласия ни по одному вопросу прошлого, настоящего и будущего для общества равносильно самоубийству, так можно потерять всё.

У Льва Толстого есть замечательный рассказ «После бала». Его главный герой Иван Васильевич «был пьян своей любовью» и весь вечер на губернском балу танцевал только с Варенькой. Там же был её отец, полковник Петр Владиславич – «красивый, статный и свежий старик». После обеда хозяйка уговорила его пройтись один тур мазурки в паре с дочерью. Весь зал был в сильном восторге, а Иван Васильевич проникся к Варенькиному отцу восторженно-нежным чувством. Гуляя потом всю ночь по городу, он увидел, как утром на плацу наказывали солдата за побег, его прогоняли через строй. Петр Владиславич шёл рядом и следил, чтобы все солдаты били его палками как должно. Потом и сам отхлестал перчаткой по лицу нерадивого солдата за проявленную жалость к дезертиру.

Иван Васильевич никак не мог понять, хорошо ли или дурно то, что он сейчас видел: «Очевидно, он что-то знает такое, чего я не знаю, – думал я про полковника. – Если бы я знал то, что он знает, я бы понимал и то, что я видел, и это не мучило бы меня». Так и не узнав этого, он не смог поступить потом ни на военную, ни другую службу. При виде хорошенького личика Вареньки ему вспоминалось то утро, и… «любовь так и сошла на нет».

Как бы и нам самим, однажды, не оказаться утром в таком же странном положении. Кроме XX века, трагического и великого, Россия развивалась уже более тысячи лет, сохранив свои традиционные ценности и особый национальный характер. Самое разумное – это с христианским смирением принять всё это и объединиться ради нашего общего будущего…

Вместо эпилога

Не знаю, может быть из-за недоверия к виду костюмированных революционных матросов у крейсера Аврора или фанерным броневикам на Дворцовой площади, обилию кумачовых бантов и знамён на улицах Петербурга – Петрограда, нам захотелось в эти красные дни календаря чего-то действительно настоящего. Конечно, ещё можно было посмотреть выставку живописи социалистического реализма «Вдохновение в красных тонах» в особняке графа Румянцева на Английской набережной или увидеть в Смольном парижский костюм и знаменитую кепку-восьмиклинку Владимира Ленина, но это тоже не тронуло. Всю жизнь тянуло в другую сторону. Знаете, случалось, что и не ошибался, находил так правильное направление…

Мы уехали в Левашово, есть такое мемориальное кладбище под Петербургом у Горского шоссе, больше известное, как Левашовская пустошь или расстрельное кладбище НКВД. Оно оставалось секретным объектом КГБ до 1989 года, и уже одно это говорило о многом. У входа там сейчас стоит памятник жертвам политических репрессий. Молох, запущенная машина уничтожения, и безвольно поникшее человеческое тело на его руках. Как-то у нас даже спор вышел, зачем здесь нужен такой памятник? Наверное, он нужен, именно такой, как предупреждение. Может, с другим названием. Потому что этот молох никуда не делся и незаметно живёт рядом или в нас самих, как пережитое или переданное поколениями чувство страха. Дальше всё, как и раньше, участок леса, огороженный глухим высоким зелёным забором с дорожкой для собак охраны, и полная внешняя изоляция. Рядом воинская авиационная часть с аэродромом, КПП с солдатами в касках и бронежилетах.

Паркуем свою машину на стоянке возле мемориала. Остановка здесь всё ещё называется «Клуб». Он когда-то находился совсем рядом, знаменитый клуб авиачасти. Танцевальный зал, бильярдная, кинозал и хороший буфет. В августе 1962 года в этом клубе выступал первый космонавт Юрий Гагарин, и множество людей слушали его рассказ о полёте в космос. Принимали его тогда лётчики вместе с заместителем командующего авиацией округа прославленным Иваном Кожедубом. Конечно, оба героя ходили здесь вдоль странного забора, но они могли не знать, что за ним находился расстрельный могильник. В середине 1960-х годов клуб сгорел. Теперь на этом месте поставили большой деревянный храм.

Очень тяжёлое, совсем не для праздника такое место, но оно ближе к правде, и это заставляет нас снова приходить сюда. Цифры захороненных здесь жертв сильно разнятся: от 45 тысяч до 19 450 человек. ФСБ даёт свои точные данные по этому месту. Конечно, они лучше других знают правду, только пришло ли у них время рассказать её нам?

Говорят, что основным местом казней в Ленинграде было отделение ленинградской тюрьмы Главного управления государственной безопасности, расположенное в доме 39 на Нижегородской улице. Потом тела вывозили в крытых машинах и сбрасывали в большие ямы. Это было не единственное место массового захоронения. Тайно хоронили и на Ржевском полигоне, в Токсово и Бернгардовке.

Входим на территорию кладбища и по традиции бьём в колокол открытой деревянной колокольни. Звон у него хороший и долгий, звук словно плывёт по лесу. Собственно, настоящих могил у захороненных здесь людей нет. Вместо них памятные знаки, которые оставили родственники на деревьях или небольшие плиты на земле, у кого что получилось. Зато теперь им есть куда приехать и поклониться. Раньше и такого адреса у родственников не было. Это же очень важно, если потерял своих близких, а потом нашёл их здесь. Получается уже не общая история, а очень личное, своё. Карта-схема захоронений 1960 года, представленная сюда архивом Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области удивительным образом похожа на рисунок цветка согнутого ветром. Его клонит к земле, но он не ломается.

Люди всегда приходят сюда малыми группами или парами, чаще всего пожилые с молодыми. Лица у многих зажатые, место здесь такое, что не отпускает. Все ведут себя тихо, останавливаются у памятных знаков, разговаривают с ними, как с живыми людьми. Всё очень условно, потому что вместо могил только просевшие, забросанные землёй общие ямы и длинные расстрельные рвы. Они хорошо читаются, словно шрамы на лице. Ходить между ними хочется осторожно, не знаешь, чего можешь задеть. Земля тоже умеет говорить и плакать. Лес вокруг молодой, он вырос уже после войны.

Теперь сосны стали памятными обелисками с приметными на них фотографиями. Чаще всего нам встречаются даты расстрелов 1937 и 1938 года. Совершенно бессознательно ищу там фотографии, таблички военных, красноармейцев в буденовках и офицеров царской армии. Для меня, офицера, они все свои. Мужественные и печальные, благородные лица, они лежат где-то рядом, в одних общих могилах. Смерть давно примерила их, а может и в жизни они были друзьями, вместе строили светлое будущее. Рядом на стволах деревьев фотографии простых рабочих и крестьян. Есть много портретов священников, учёных, инженеров, учителей и студентов. Среди них священник и философ Павел Флоренский, поэт Борис Корнилов. Иногда на кладбище встречаются памятные знаки целым семьям с детьми.

В этот раз мы взяли с собой много восковых свечей, теперь зажигаем их и ставим у памятных знаков, всем, кого находим. Видим отдельные мемориалы новгородцам и псковичам, вспоминаем свои недавние поездки туда. В 30-е годы составлялись особые национальные расстрельные списки. Поэтому сейчас здесь есть отдельные общие памятники российским немцам, полякам, финнам, латышам, эстонцам, украинцам, белорусам и другим. Все они располагаются немного обособленно друг от друга, словно отдельные государства со своими условными границами. В общем, здесь уже никто никому не мешает. У тех, кто приезжает сюда поминать их, отношения лучше межгосударственных, здесь не делят на «своих и чужих». Мы тоже так делаем на этом маленьком кладбищенском континенте.

Возле памятника «Немцам России» находим знак Виктору Булле, представителю прославленной династии российских фоторепортёров. Участник русско-японской и первой мировой войны, он вместе с отцом участвовал в юбилейной съёмке Льва Толстого в Ясной Поляне, трёхсотлетия Дома Романовых. Пришло время, и Виктор Булла осуществил фотосъёмку всех ключевых моментов русских революций, фотографировал Ленина и Кирова. Как и многие другие, был арестован по обвинению по статье 58 п. 6 УК РСФСР за шпионаж в пользу немецкой разведки и расстрелян. Он похоронен здесь, в могильнике Левашовской пустоши.

В маленьком музее, бывшем караульном помещении, мы неожиданно отыскали фотографию Юзефа Лося в будёновке, фронтовика, инженера-конструктора и отчаянного планериста. Того самого, что потом стал прототипом инженера Лося в научно-фантастической повести Алексея Толстого «Аэлита». Помните, как у него в Офицерском переулке Петрограда начинался удивительный полёт инженера Лося и красноармейца Гусева на Марс: «В сарае оглушающе треснуло, будто сломалось дерево. Сейчас же раздались более сильные, частые удары. Задрожала земля. Над крышей сарая поднялся тупой нос, и заволокся облаком дыма и пыли. Треск усилился. Чёрный аппарат появился весь над крышей и повис в воздухе, будто примериваясь. Взрывы слились в сплошной вой, и четырехсажённое яйцо, наискось, как ракета, взвилось над толпой, устремилось к западу, ширкнуло огненной полосой, и исчезло в багровом, тусклом зареве туч».

Видно и здесь, на Земле счастье не бывает долгим. Жизнь этого талантливого человека трагически оборвалась в 1937 году. Инженер Лось погиб не на Марсе, он был расстрелян в застенках НКВД.

Мы тогда оглянулись назад, и нам показалось, что в лесу на кладбище стало немного светлее. Это горели зажжённые нами свечи.

– Здесь есть ваши близкие или знакомые? – спросили у нас.

– Да, – ответили мы. – Наших родных и близких везде очень много, у всех нас большая семья…

Русское воинство. Благословение

Колокол. Мемориальное кладбище «Левашовская пустошь»

Лестница в небо

На космодроме небо было необыкновенным, яркие звёзды висели прямо над головой… Это был другой, неведомый им мир. «Эллио утара гео», – казало ему небо голосом Аэлиты. «Я всегда буду слышать тебя, голос любви и вечности бесконечной Вселенной, теперь мы рядом», – прошептал он…

У христианского богослова, византийского мыслителя Иоанна Лествичника, игумена Синайского монастыря, жившего в VI веке, в его знаменитой книге «Лествица» повествуется о духовной аскетической лестнице или пути, ведущем от земли наверх, на Небо или к Богу. Каждая ступень её в строгой последовательности рассказывает о духовном делании монашествующих. Не всем предначертано узнать в себе монаха, но каждому человеку суждено делать на такой лестнице свои собственные шаги. У древнегреческого философа Гераклита есть известное изречение: «Путь вверх и вниз один и тот же». Герою повести и его товарищам иногда казалось, что космодром – то самое место на земле, где лестница касалась края Неба. Короче внеземные расстояния делали запущенные их руками космические корабли. Они даже не замечали, как сами проходили важные ступени и вехи своего непростого жизненного пути…

Чёрное солнце

С каждой минутой солнце утрачивало свою яркость. С Чёрной речки пахнуло холодом, по земле пробежала тень. Ещё немного и показалось, что посередине дня наступил вечер. В небе зажглись звёзды, а вместо солнца возник чёрный диск в пылающей короне огня. Только самый край его всё ещё светился узким серпом. Население Земли разделилось на счастливых, тех, кто видел солнечное затмение и остальных, которые могли сделать это только через 18 лет.

Некоторые люди готовились к солнечному затмению заранее, бронировали гостиницы на Фарерах и Шпицбергене, разворачивали на смотровых площадках всевидящие телескопы и специальную съёмочную аппаратуру.

В тот день Николай Барков, сотрудник заводской лаборатории сверхтвёрдых материалов неожиданно понял, что больше никогда не увидит такого солнечного затмения. Как ни бодрись, а старость уже села на плечи, и счёт годов набежал немалый. Мир показывал напоследок ему свои чудеса. Барков вспомнил, как они в детстве наблюдали за этим необычным астрономическим явлением. Про этот дедовский способ в интернете не рассказывали. Барков нашёл на территории завода осколок оконного стекла и основательно закоптил его кусочком подожжённой резины. Теперь можно было спокойно смотреть, как полная Луна постепенно скрывала от него солнечный диск.

Солнечное затмение вызывало живейший интерес. Оно не пугало окружающих, у всех получалось бесплатное представление. В обеденный перерыв сотрудники завода высыпали на улицу, закопчённое стекло Баркова пошло по рукам. Двое иногородних рабочих успевали следить за затмением в Петербурге и одновременно общаться по телефону с родными из Ростова-на-Дону. Там наблюдали затмение в другой обстановке. В результате восприятие необычного небесного явления получалось более масштабным. У кого-то в посёлке с утра не доилась корова, беспокоилась домашняя птица. Наверное, природа уже посылала им тревожный сигнал. Как беду встречали солнечное затмение наши далёкие предки…

Верховный жрец в длинных белых одеждах вышел из храма и воздел руки к небу: «Наступил день страшного суда и смерти. Пришла расплата за грехи ваши. Люди, молитесь, солнце отворотило свой лик от проклятого народа. Наступило царство вечной тьмы»…

Действительно, свершилось что-то ужасное. Солнце неожиданно погасло и превратилось в пылающий чёрный диск. Мир, созданный из хаоса, теперь снова возвращался в него. Люди в ужасе падали на землю, закрывали голову руками, ожидая страшной небесной кары. Наступило какое-то всеобщее помешательство. Они рыдали, падали и катались по земле, признавались в грехах, всё ещё надеясь на ниспосланную им милость. Многие в панике разбегались прочь, ища защиты в чаще леса или пещерах. Другие грабили опустевшие барские дома, надевали на свои грязные тела богатую одежду и пили дорогое вино…

Без света мир стал серым и бесцветным. Планета медленно остывала, наступал холод и голод. Тогда люди перестали молиться солнцу, своему главному источнику жизни и света. Они разрушили его храм и прокляли своих богов. Люди стали верить в мир побеждающего Зла. Теперь они истребляли друг друга в жестокой схватке за выживание. Безумие, порождавшее зло, наверное, было ещё более страшным. Оно превращалось в другое затмение, затмение человеческого разума…

А что если всё, что произошло с его страной, было следствием какой-то неизвестной человечеству космической катастрофы? За короткое время огромное количество нормальных и законопослушных сограждан внезапно стали совершенно неуправляемы, словно массово заболели психическим расстройством. От толпы к толпе коварная зараза разошлась по миру. Весь исконный миропорядок был опрокинут вверх дном.

Барков подумал, что уже видел такое солнце во время службы на космодроме. Случалось, ошалевший степной ветер поднимал тучи пыли где-нибудь над горизонтом. Потом вся эта бурая завеса стремительно двигалась по голой равнине, легко меняя своё направление. Крохотные частицы пыли были так малы, что могли надолго повиснуть в воздухе. От них невозможно укрыться. Они проникали повсюду, в глаза, нос и уши, останавливали дыхание.

В этих местах пыль замешана солью, которую сюда приносило с берегов Арала. Это были его слёзы, он медленно и мучительно умирал. Однажды человек решил сделать плодородными пустынные земли междуречья и стал забирать идущую к нему воду на поля риса и хлопчатника. Рая на земле он не создал, а море ушло навсегда. Можно было ехать многие километры до края воды по прежнему дну, превратившемуся в голую солёную поверхность. Море усыхало, как отмеренная человеку земная жизнь. Это только в молодости она кажется ему вечной. Вечным теперь оставался обезлюдевший израненный мир, отвечавший жестокими пылевыми бурями на вторжение человека. Видимость вокруг исчезала, превращая день в вечерние сумерки. Кому-то могло показаться, что его хоронили заживо. Можно было подумать, что планета землян стала совершенно негодной для человеческой жизни, и им нужны другие звёздные миры. Потом сквозь пыльную мглу проступал огненный венец чёрного солнца…

Барков знал, что всё это было временным, как бы, ни выглядело тревожным сейчас. Следовало только немного переждать. Наступал момент, когда над поверженной землёй снова открывалась глубина синего неба возвращённого дня…

Падение империи

Это было переломное время начала 90-х. Иногда, казалось, что всё это случилось не с ним и совсем в другой жизни. Слишком много необратимых перемен для одного человека включил в себя короткий отрезок времени. Его сослуживцы тогда невесело шутили по этому поводу: «Уснули красными, а проснулись трехцветными»…

Обстановка, в которой произошло крушение огромной союзной державы, напоминала ему всеобщее помутнение разума. Впрочем, Барков и сейчас сомневался, что в головах окружавших его людей стало намного светлее. Он и сам по-прежнему многого не понимал.

Проблемы в стране нарастали, словно снежный ком. Отлаженный десятилетиями старый государственный механизм в руках нового верховного правителя всё больше давал сбой. Экономика трещала по всем швам, страна теряла статус сверхдержавы. Последовал распад Организации Варшавского договора и вывод советских войск из стран Восточной Европы. В обществе накапливалась напряжённость, росло общее недовольство.

Как-то, ещё в 1989 году Николай Барков вместе с другом возвращались к месту службы из служебной командировки. Ехали через Москву, оба в военной форме. Оставалось ещё несколько часов до отхода поезда. Сразу отправились за покупками по магазинам. К тому времени с продуктами в стране стало совсем плохо. Их закрытый гарнизон тоже не был исключением. Столица, не в пример остальной стране, всегда жила значительно лучше. Сюда часто приезжали с соседних регионов за продуктами. В троллейбус, в котором они ехали, вошли четверо молодых людей спортивного сложения. Издеваясь, они загородили им выход: «Понаехали сюда, скоро и у нас в магазинах будет пусто. Пусть ползут отсюда со своими сумками на четвереньках».

Тогда они пошли прямо на них, прокладывая себе путь плечами. С Баркова сбили фуражку. Он нагнулся за ней и получил удар по затылку. Его свалили на пол и стали наносить удары ногами. Досталось и его другу, Лаевскому. Троллейбус резко затормозил и открыл двери. Барков с другом покинули салон. Пьяными их обидчики не были. Форма советского офицера действовала на них, как красная тряпка на быка.

Забравшись в своё купе, они тогда крепко выпили. Было обидно за себя и свою страну. Состоявшийся разговор Барков помнил и сегодня.

– Что же, офицеры больше не нужны своей стране? Откуда такая ненависть? – спросил он.

– В армии всегда видели опору государства. Они били нас, офицеров, а целили в политический режим. – Лаевский никогда не терял привычки подвергать всё анализу и находить ответы на любые вопросы.

Барков вонзил в него взгляд, полный отчаянья.

– Офицеры, не сумевшие защитить себя и свою честь, раньше подавали рапорт об увольнении из армии.

– Прости, но времена рыцарских романов давно прошли. Осталась грустная проза жизни, Николай.

– Поэтому мы с тобой сейчас утрёмся и будем служить дальше, – подвёл итог сказанному Барков.

Он глотал свой коньяк, не чувствуя его вкуса, желая заглушить приступ душевной боли. Он покосился на своё отражение в дверном зеркале купе. На него смотрел человек с загорелым, осунувшимся лицом.

Молодая симпатичная проводница принесла им чай. Рассчитываясь, Барков постеснялся предложить ей чаевые. Если бы девушка не была так красива, он, наверняка, решился на это. Помнится, что потом даже спросил её адрес в Москве, сославшись на то, что у него сейчас никого нет.

Девушка в ответ улыбнулась ему и сказала, что не всегда бывает дома. Свой телефон, всё же, оставила…

Их встреча в Москве случилась через полгода, короткая и стремительная. У обоих было слишком мало времени на долгие объяснения и слова о любви. Им досталось много ожиданий и неуёмной страсти теперь. Её ослепительное белое тело в ворохе кружева, стон и порывистое дыхание. Он надолго хранил ощущение нахлынувшего потока нежности и тепла. Потом снова были долгие месяцы ожидания его новой командировки.

Двое суток дороги тогда немного сгладили горечь посещения столицы, но неприятный осадок надолго остался. Помнится, приехав позднее в отпуск к отцу, Барков откровенно признался, что впервые пожалел о своих офицерских погонах. Его отец покачал головой и вспомнил про массовые сокращения офицерского состава при Никите Хрущёве. Он посоветовал ему не торопиться с выводами и не совершать необдуманных поступков. Тогда его отец тоже не выдержал и написал рапорт об увольнении из армии. Его, имевшего тяжёлое ранение в годы войны, удерживать дальше не стали. Потом отец крепко жалел о своём поступке, лишившем его хорошей военной пенсии по выслуге лет. «В любой ситуации государству придётся обращаться к подготовленным военным профессионалам. Нужно только перетерпеть это смутное время. Когда волны раскачивают лодку, на поверхность всегда поднимается много мути и грязной пены. Это попутчики любого шторма. К сожалению, все решения сейчас принимают именно такие люди. Время скоро всё расставит по своим местам», – сказал тогда отец. Потом они вместе откупорили бутылку домашнего вина и вспомнили на эту тему один грустный анекдот. «Вовочка не разговаривал до пяти лет. И вдруг за завтраком говорит:

– А почему мне сахар в чай не положили?

Обрадованные родители его спрашивают:

– Что ж ты раньше не говорил?

– А раньше клали».

Скоро огромное союзное государство, словно мифическая Атлантида, окончательно погрузилось на дно. Партийные идолы, которым страна дружно поклонялась десятилетиями, неожиданно превратились в одноцветных карикатурных злодеев. В самые тревожные для страны дни в поддержку новой власти на улицах столицы выросли баррикады. Армия заняла ключевые посты в Москве, но дальнейших приказов для действия не получила, начались братания военнослужащих с демонстрантами. Борис Ельцин выступил с обращением о попытке государственного переворота. Наступил его звёздный час, он стоял уже в шаге от власти.

Баркова не оставляло ощущение разыгрываемого фарса, чего-то очень искусственного. Он всё ещё полагал, что это только очередная смена фасадной вывески в кремлёвских коридорах власти. Старая власть в столице рушилась как карточный домик. Провинция жила поступавшими слухами, она здесь уже ничего не решала. В любом случае следовало ещё посмотреть, куда всё это вывезет. Народ ждал и безмолвствовал…

Сегодня хорошо известно, что быстрый успех революционных событий февраля 1917 был во многом предопределён позицией русской армии. Вернее частью её, войсками Петроградского гарнизона, состоявшего, главным образом, из тыловых, учебных и запасных батальонов, укомплектованных призванными запасными старших возрастов. Такие части никогда не отличались высокой дисциплиной, организованностью и порядком. В любом случае кровь на фронте они не проливали. Кто и каким образом оказывался в таких частях, у любого военного человека обычно сомнений не вызывало. Они активно участвовали в беспорядках и массово переходили на сторону восставшего народа. Все боеспособные войсковые части в это время находились на фронте.

Вопрос роли армии в революции всегда самый главный, а значит нужно ещё и момент угадать, когда на фронте не будет побед, а потери окажутся значительными. Вот куда требовался большевикам известный лозунг о поражении России в империалистической войне. Значит, чем хуже в тылу и на фронте – тем лучше для революционной ситуации. Иначе говоря, на карту ставилась судьба государства для достижения определённых политических целей. Представить такую позицию у людей государственных, в воюющей третий год стране, невозможно. Это будет предательством и изменой. Если только опять не ссылаться на затмение человеческого разума.

Ответственность за это должны были разделить и либеральные круги крупной буржуазии, депутаты Государственной думы и генералитет русской армии. Отречение императора было санкционировано командующими воюющих фронтов и флотов. Все они подтвердили это соответствующими телеграммами или своим личным присутствием. Все, кроме командующего Черноморским флотом Александра Колчака. Он просто подтвердил, что был информирован. Это стало для государя последней каплей, он сдался и подписал отречение за себя и сына Алексея в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича. Для истории кроме манифеста осталось ещё заявление депутата Гучкова: «Русские люди, обнажите головы, перекреститесь, помолитесь Богу. Государь император ради спасения России снял с себя своё царское служение. Россия вступает на новый путь!»

Михаилу Александровичу бремя власти показалось хлопотным, да и дочери его были больны. Лучше уехать в Крым, в Ливадию. Царская семья всегда любила эти благословенные места, настоящая российская Ницца… Он подписал отречение в пользу сына Алексея. Ему, самому последнему, телеграмму уже не посылали. Слишком много получалось манифестов. Оставалось ждать шесть месяцев до созыва Учредительного собрания, но близился октябрь 1917 года.

Отдельные командиры фронтовых частей добровольному отречению Николая не поверили и послали в Ставку телеграммы с готовностью прийти с войсками на помощь. Однако таких командиров сразу отстраняли от командования под угрозой обвинения в государственной измене. Моральное разложение армии приобретало угрожающий характер. Офицерам было разрешено вне службы носить штатское платье. Только так можно было уберечь их от произвола революционных солдат.

Сегодня известно, что отречение Николая задумывалось как обычный дворцовый переворот и мирная передача власти. Делалось всё это во благо успокоения народа и для прекращения назревавшей народной революции. Разумеется, указывались и другие причины, говорили даже о какой-то тайной операции иностранных разведок. Похоже, что организаторы перемен позабыли, что на дворе уже стоял XX, а не XVIII век. Добротно смазанный этими событиями маховик русской истории завертелся с бешеной скоростью.

В напряжённые августовские дни 1991 года Барков в составе боевого расчёта дежурил на пункте управления. Здесь отслеживались степени готовности космических аппаратов, техническое состояние объектов полигона и готовность орбитальной группировки. Шла обычная рутинная плановая боевая работа. Иногда поступали какие-то распоряжения от ГКЧП, которые не шли дальше общих призывов и не имели практического применения. Во всей суетливости этого нового органа власти чувствовалась нервозность и неуверенность. Что же можно было думать об исполнителях?

Идея сохранения Союза ССР в армии находила активную поддержку. Поправение в сторону единой и неделимой страны в офицерской среде было значительным. Позднее, Беловежские соглашения многими офицерами воспринимались как предательство и прямая государственная измена.

Думать можно было о чём угодно. Брать на себя инициативу и действовать было нельзя. В армии всегда существовало мнение, что не дело военных вмешиваться в политику. Пусть всё идёт своим чередом, даже смена власти в стране. Слишком велика была опасность возникновения конфликта среди тех, кто сидел за пультами управления ракет, поднимал в воздух стратегические бомбардировщики и уводил в дальние океанские походы атомоходы. Всё это могло стоить стране большой людской крови. Оставался единственный выход – надеяться на мудрость политических руководителей. Защищать следовало саму Россию, а не политическую форму её правления. Другое дело, что со сменой власти в армейском руководстве появились новые люди. С их приходом в войсковые части стали поступать популистские, непрофессиональные распоряжения. «Где же эти кремлевские суслики? – ругался начальник Баркова. – Хоть бы одно внятное политическое решение»…

Наверное, тогда многие местные военные начальники задумывались о своей судьбе. По странному стечению обстоятельств первые лица среди руководящего состава в гарнизоне на время «августовского путча» оказались в отпусках или на больничном режиме. От чрезвычайного комитета всё ещё приходили распоряжения, но параллельно пришла информация, что его члены уже отлучены от власти. Какое-то время на экранах телевизоров продолжали мелькать их хмурые серые лица. Потом сообщили, что члены комитета арестованы. На полигон прилетела московская комиссия. Начали читать документы и принялись искать заговорщиков на местах. Кого-то отстранили от должности и даже уволили из армии. Как известно, все участники ГКЧП, впоследствии были амнистированы, а генерал армии Валентин Вареников, не принявший эту амнистию, оправдан по суду.

Баркову тогда запомнился разговор с начальником отдела штаба космодрома полковником Зотовым:

– У нас больше нет прежней Родины. Мы стоим перед пропастью…

– Кто же виноват в этом? – тихо спросил Барков.

– Конечно, не я и не вы, – резко ответил Зотов. – Виноваты люди повыше нас. Сволочи! Советский Союз – великая держава и его судьбу нельзя было доверять таким бездарностям. Между нами говоря, подполковник, Борис Ельцин – тоже птица невысокого полета. Боюсь, продадут они нашу Россию американцам. Это глубоко между нами. Теперь страну могут спасти только истинные патриоты. Их время ещё придет. Будут и у нас свои Минины и Пожарские…

Есть такая профессия

В компании своих сослуживцев Николай Барков часто любил подчёркивать, что стал профессиональным военным в четвёртом поколении. Действительно, все его предки по мужской линии исправно служили Отечеству. Не так, чтобы они сильно любили армейскую службу, но начинавшиеся войны помогали такому выбору. Кто-то из них безвестно сгинул в 1915 году на Юго-Западном фронте, другие в 1920 году преследовали отступающую Белую армию и вместе с передовыми частями красных вступили в Новороссийск. Спустя годы, его отец и дед прошли всю Великую Отечественную войну и вышли в отставку, отслужив в армии и на флоте больше 20 лет.

Конечно, тогда на фронт ушли и другие его родственники призывного возраста. Желание бить ненавистного врага считалось обычным мужским делом, а не подвигом. По-другому и быть не могло. Нормальная человеческая жизнь могла начаться только после победы. Напротив, находиться в тылу для лиц мужского пола было чем-то постыдным, хотя и там людям тоже приходилось несладко. Как и у многих других, среди его близких родственников не обошлось без потерь, гибели, ранений, тяжёлых увечий и плена.

В послевоенные годы в стране трудно было найти семью, которая не потеряла кого-нибудь из своих родственников. Инвалиды войны с пустыми рукавами, неудобными протезами и костылями надолго стали привычной чертой налаживающейся мирной жизни. По субботам они ходили с отцом в городскую баню. Николай часто видел там страшные разогретые мужские тела, изуродованные шрамами, с укороченными ампутацией конечностями. Это была неприкрытая правда войны, которую ему тоже следовало знать. При встрече многие незнакомые люди обычно обращали внимание на орденские планки. Фронтовики тогда носили их не только на военной форме, но и на обычных гражданских пиджаках. Нашивки о ранениях, орденские планки становились важным показателем участия в минувшей войне и вызывали уважение. К слову, боевых наград на груди у фронтовиков тогда было немного, они ещё не успели потеряться среди блеска юбилейных медалей и общественных знаков последних десятилетий.

Сверстники Николая были детьми первого послевоенного десятилетия. Земля ещё не остыла после минувших сражений. Изрытая смертоносным металлом, с поросшими травою окопами и траншеями, она таила в себе невидимую смерть. Мальчишки играли в войну и мечтали о будущих боевых подвигах. Их родители были готовы пережить и перетерпеть любые трудности, лишь бы не было новой войны. Слишком много она принесла им горя.

Суровое время диктовало свои правила, и тогда среди мальчишек более всего ценились физическая сила, смелость и преданность своей улице. Эти качества следовало постоянно доказывать в стычках с чужаками и во время походов за военными трофеями. Последнее было сопряжено с большой опасностью. Неопытные мальчишки регулярно подрывались на лежавших в земле боеприпасах, калечились и гибли. Прошедшая война получала новые жертвы, а по городу плыли красные гробы. Это пугало, но страх оказаться трусом среди товарищей был ещё сильнее. Обычно, мальчишки играли в войну между «нашими» и «фрицами». Фрицами быть никто не хотел, и тогда приходилось бросать жребий. Случалось, в ход шли настоящие, пробитые пулями армейские каски и источенные ржавчиной части стрелкового оружия. Больше всего ценились найденные штыки: русские, узкие четырехгранные и немецкие, похожие на длинные ножи. В силу своего возраста, они едва ли осознавали, что их настоящие владельцы могли находиться в земле совсем рядом. Прошедшая война жила памятью взрослых, которая будила их по ночам, заставляя снова идти в атаку и умирать. Горя тогда хватило всем такой бездонной мерой, что в народе сложилось твёрдое убеждение: эта война должна быть последней, а всё остальное можно пережить и перетерпеть.

Однажды, много лет спустя, Николай Барков оказался в архиве военно-медицинского музея в Петербурге. Ему было нужно выяснить историю одного из родственников, который после ранения и тяжёлой болезни умер в военном госпитале. Так случилось, что в архиве тогда работала Марина Круглова, с которой они когда-то служили в одном полку. С её мужем, Вячеславом, его связывала давняя дружба.

Марина тогда подготовила ему две справки, которые помогали поиску места захоронения. Так у него появлялась возможность оказаться в закрытом от посторонних глаз хранилище, охраняемом женщинами с суровыми лицами. За красивым историческим фасадом госпиталя Семёновского лейб-гвардии полка находился самый обычный питерский двор c постройками из потемневшего от времени старого кирпича. Казалось, там ничего не изменилось за последние сто лет, разве обветшало больше. То, что когда-то было построено, со временем только меняло своё назначение. Говорили, что в помещениях этой части архива во время войны находился госпиталь для выздоравливавших красноармейцев. Другое соседнее здание, похожее с виду на бывшую конюшню, приспособили под морг. По слухам, во время блокады на госпитальном дворе даже хоронили умерших.

Они вместе поднялись на второй этаж и оказались в длинном помещении, в котором плотными рядами стояли высокие стеллажи с архивными документами. Все они были аккуратно упакованы и разложены на полках в строго установленном порядке. Барков подумал, что эти документы похожи на почтовые бандероли, ожидавшие своей отправки. Нет, здесь всё находилось на вечном хранении, а люди, к которым они имели отношение, почти все давно уже умерли. Вначале располагались медицинские документы военнослужащих получивших ранения, а чаще обморожения и переохлаждение в Зимней войне с Финляндией 1939–1940 годов. Дальше шли первичные учётные документы полевых медсанбатов периода Великой Отечественной войны. Здесь всё было подлинным: пожелтевшие и ставшие хрупкими от времени страницы медицинских карт, записки из солдатских медальонов и личные письма.

Он не удержался и попросил Марину что-нибудь посмотреть. Она положила перед ним документы, с которыми тогда работала. Николай в тот раз пережил настоящее потрясение. Показалось, что он заново открывал для себя участников этих событий. Барков увидел их совсем близко, будто знал лично. Эти люди были чем-то похожи на него и одновременно совсем другими. По крайней мере, они сильно отличались от тех, кого сегодня показывали в кино или изображали в книгах. Каждый раз получалась какая-то дистанция между реальными людьми и желанием о них рассказать. Иногда на это влияла идеология, желание что-то приукрасить или скрыть, намеренно или нет переписать окопную правду. Она всегда с трудом пробивала себе дорогу в литературе и искусстве, военную историю тоже часто переписывали. Кому-то из авторов просто не хватало смелости, таланта или профессионального чутья. Чем дальше от войны, тем меньше оставалось правды.

Совершенно точно, что в этих бумагах Барков не обнаружил ни одного героя, отливавшего монументальным блеском. Там были живые люди, со всеми своими достоинствами и недостатками. Они получали повестки в армию и крепко пили, поскольку не слишком надеялись вернуться. Позднее, в письмах домой они редко клялись в верности своим вождям и вспоминали о боге. Писали, что сильно соскучились по жёнам и детям, но нужно добить врага в его логове. Из дома к ним приходили письма о пережитом ужасе оккупации, кто-то радовался уцелевшей крыше над головой, картошке, с которой можно было дожить до весны. За этими простыми строками Баркову открывалось немало страшного. Эти люди говорили о смерти самым будничным языком, её уже не боялись, к ней привыкли.

Барков тогда посмотрел на Марину и подумал, что они с её мужем Славкой, давно отслужили в армии, «навоевались», а она здесь всё ещё продолжала «воевать». Марина разбирала события 80-летней давности, по крупицам восстанавливала их и находила потерянных на войне людей.

– Тяжело тебе здесь работается?

– А как ты сам думаешь? Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Иногда такие истории открываются, что мы их здесь вместе обсуждаем. Потом бывает, что и дома работаю. Если честно, то первое время даже ночью спать не могла. Нет, если можешь привыкнуть и перестанешь чувствовать, то лучше сразу уходить.

– А много приходит запросов на поиски родственников?

– Они всегда у нас есть. Другое дело, что положительных результатов всегда меньше общего количества запросов. Знаешь, у нашей работы никогда не будет конца. На территории России и других государств, где Красная армия участвовала в боях, среди упокоенных советских воинов больше четырёх миллионов остались неизвестными.

Барков долго размышлял после этой встречи. Получалось, что можно было подвергать сомнению свои десятилетиями устоявшиеся представления. Кажется, он тогда не ошибся в выборе своей профессии, люди которой не строили дома, не растили хлеб и не учили детей. Они умели только воевать, и это было нужно их стране. В глубине своей души он всегда оставался сугубо штатским. Другое дело, что в сложной обстановке в нём просыпался совершенно другой человек, который каждый раз заставлял его действовать по-военному быстро и безошибочно. Говорят, что такое качество в командирах ценили подчиненные, им больше доверяли. В армии всегда кто-то должен брать ответственность на себя.

Тем не менее, выбор Николая стать военным можно было считать во многом случайным. Не служба Отечеству влекли его, осознание долга пришло к нему значительно позже. Пожалуй, на его решение больше повлияло желание стать независимым и самостоятельным. Учёба в военном училище позволяла быстро это сделать. Не последнюю роль сыграло и его желание выглядеть старше. Военная форма сразу делала взрослее года на два, и это добавляло шансов в отношениях с девушками. К тому времени у него уже имелся опыт безответного чувства к одной юной особе, которая обращалась с ним как с неоперившимся мальчишкой. Неудивительно, что из всех литературных классиков ему тогда ближе всех был Михаил Юрьевич Лермонтов. Николай на собственном опыте познал страдания поэта из-за невысокого роста, юношеской угловатости и жестокости неразделённой любви к светской красавице Катеньке Сушковой.

Своё решение поступать в Ростовское высшее военно-инженерное командное училище он тогда представил как поездку на Кавказ в действующую армию, под пули жестоких горцев. Это было не самым умным решением, но оно действительно возымело действие на предмет его обожания, юную очаровательную Наташку. Девушка пришла провожать Николая на вокзал со слезами на глазах. Там они поцеловались и обещали друг другу писать письма. Ничего путного из их романа не получилось. После окончания военного училища Николай уехал на южный космодром один, а она через год вышла замуж за моряка дальнего плаванья.

Его юность до службы в армии прошла в небольшом портовом городке на берегу тёплого Чёрного моря, где каждый мальчишка мечтал стать отважным капитаном. К тому времени отец Николая вышел в отставку и устроился преподавателем истории в местную мореходную школу. Его новые коллеги нередко заходили к ним домой и во время долгих дружеских застолий рассказывали о своих приключениях в морских походах и далёких странах. Николай слушал их увлекательные монологи затаив дыхание. Неизвестно сколько в этих рассказах было правды и вымысла, но профессия моряка у Николая постепенно превратилось в мечту. Наверное, в этом не было ничего дурного.

В жизни у него получилось иначе. Всю свою долгую армейскую службу Николай провёл в пустыне возле высыхающего Аральского моря. Суда по нему тогда почти не ходили, они лежали на потрескавшейся, седой от соли глинистой поверхности. Вокруг них волнами двигались пески. Водная поверхность моря с каждым годом уменьшалась в размерах, и с борта самолёта была похожа на закрывающийся веками синий глаз.

Ещё в пятом классе Николай записался в свой первый яхт-клуб «Буревестник». Юные покорители морей учились грести на шлюпках и терпеть недетские физические нагрузки. В те годы много внимания уделялось подготовке молодёжи к военной службе. Потом они перешли на швертботы-монотипы «ёрш». Такие яхты в клубе считались самыми простыми. Широкий, с небольшим выдвижным килем и угловатым шпангоутом парусник показался ему тогда очень тяжёлым. Ходили на них вдвоём. Скоро хождение под парусом у Николая закончилось: увлечение рисованием победило всё…

Уже в Петербурге, оказавшись возле будущего Лахта Центра, Баркова сразу же потянуло в местный яхт-клуб к его ослепительным белоснежным красавицам. Он не удержался и пробовал себя в виндсерфинге. Место для этого в Невской губе оказалось удобным: не слишком глубокое, с ровным песчаным дном. Обнажённая в часы отливов, поверхность дна сохраняла волнистый рисунок движения воды и следы чаек, которые большим числом гуляли по отмелям. Их запутанные песчаные письмена напоминали древние манускрипты. Наверное, они тоже пытались рассказать ему о море…

Как же он мог сегодня забыть этот день? Берег Чёрного моря, яркое солнце слепит им глаза. Они с Наташкой уселись на палубе греческого сухогруза «Barbarino», выброшенного на берег после сильного шторма. Металл раскалённой палубы жарил пятки лучше любой сковородки. Они жались в крохотную тень у самой кормовой рубки, но не уходили с судна. В его тёмных трюмах плескалась вода. Она свободно входила туда через большую пробоину в ржавом борту. Корпус судна давно оброс лохматыми бурыми водорослями, над которыми пёстрыми бабочками кружились мелкие рыбки, фиолетовыми гроздьями свисали мидии. Там, в глубине, было хорошо и прохладно. Николай с нежностью посмотрел на лохматую голову Наташки, потом осторожно перевёл взгляд на её острые загорелые коленки.

– Хочешь, я достану тебе большой рапан, величиной с чайное блюдце? Ни у кого такого не будет, только у тебя.

– Врёшь ты все. Таких ракушек у нас не бывает.

– Есть, я сам их видел. Не веришь? Правда, далеко отсюда. Вон там, возле самого маяка.

– На глубине всё кажется большим…

Наташка – черноволосая, худенькая девчонка с большими синими глазами. Она дружила только мальчишками и ни в чём им не уступала. За это ей в их компании многое разрешалось. Наташка не без оснований считалась самой красивой девчонкой Кривой Балки. С её отцом, обрусевшим греком, они несколько раз вместе выходили в море за ставридой. С тех пор он всегда улыбался ему при встрече. Николай и сейчас помнил его покрытые татуировками и шрамами крепкие рабочие руки.

С берега это место выглядело немного ближе. Плыть туда получалось больше четверти часа. Наконец, он толкнулся тяжёлыми ластами и плавно ушёл вниз, словно таинственное фантастическое существо, человек-рыба. На какое-то время здесь можно было забыть об отсутствии жабр, легко парить и представлять себя частью живого моря. Это даже немного помогало Николаю. Тело в воде становилось послушнее, а его движения сильными и уверенными. У него словно выросли плавники и хвост…

Морское дно под ним было песчаным, с уклоном, уходящим в голубую неизвестность. Гребнями поднимались скалы, идущие сюда от самого берега. Где-то в стороне от него серебристыми тенями скользила стая кефали. Любопытная рыба сделала большой круг и остановилась, разглядывая нового подводного пловца. Получалась хорошая позиция для выстрела. Так всегда было, когда рядом не оказывалось подводного ружья. Пусть плывут дальше, сегодня ему не до них…

Николай быстрыми мелкими глотками постарался выровнять давление, но в переносице и в ушах оно жало всё сильнее, остановить нарастающую боль было невозможно. Медленно работая ластами, он пошёл дальше почти вертикально вниз. Больше никаких резких движений, на глубине даже сердце стучало реже. До заветных камней оставалось совсем немного. Ещё один дюйм, последний и самый трудный. В ушах у него стоял какой-то звон, он последним усилием оторвал от скалы тяжёлые ракушки и прижал их к груди, как самое бесценное сокровище. Неожиданно в голову пришли слова песни, которые добавили ему сил:

Тяжёлым басом гремит фугас,

Ударил фонтан огня.

А Боб Кеннеди пустился в пляс.

Какое мне дело

До всех, до вас?

А вам до меня!…

Теперь можно было спокойно подниматься. Где-то наверху вода и солнце весело играли серебряными бликами. Помогая себе ластами, Николай как пробка выскочил на поверхность: в лёгкие ворвался долгожданный воздух. Наташка потом говорила, что его не было довольно долго.

Обратно Николай плыл уже на спине, так в воде было удобнее работать с грузом. Синий и дрожащий, он неловко забрался на горячую палубу и положил перед Наташкой две раковины. Они оказались большими, как настоящее чайное блюдце. У этих ребристых раковин внутри была нежная розовая перламутровая поверхность. Совсем, как девичье тело в скрытых от загара местах…

Наташка помогла ему снять маску. В ней осталась его кровь. Николай до самой глубокой осени не мог нырять. Впрочем, в тот год это расстраивало его меньше всего. Потом они встретились с Наташкой спустя 18 лет на Софийской улице у старой кирхи. Сказать, что это получилось у Николая случайно, было нельзя. В тот день он снова увидел свою раковину на её столике у большого зеркала. Она лежала на видном месте среди кораллов и прочей сувенирной экзотики далёких южных морей. Николай взял раковину и приложил её к уху. Ему послышался ровный шум приближавшейся волны: «Ты помнишь наше море?» Наташка только улыбнулась. Она помнила всё…

Барков открыл глаза. Нет, это не возвращается. Песок в пустыне движется медленно и бесконечно. В этом заключалась какая-то восточная мудрость, но приходил человек и нарушал эту вечность. Он сделал себе песочные часы, и всё обретало свой конец. Тонкая струйка песка в стеклянной воронке быстро заканчивалась, и не было больше этой вечности…

Несимметричный диметилгидразин или НДМГ. Так полным титулом на космодроме называли ракетное топливо, «гептил» – бесцветную прозрачную жидкость с противным запахом тухлой селёдки… Пуск опять отложили, шёл слив компонентов ракетного топлива. Боевой расчёт, одетый в изолирующие противогазы и войсковые комплекты химической защиты аккуратно перебирал заправочные рукава. Жарко, все чувствовали себя в защитных комбинезонах плавающими в собственном поту, как в болоте. Нужно было слить топливо, до самой последней капли. Опасны даже его самые лёгкие пары – коричневатый, тающий на воздухе дым. Каждый заправщик хорошо знал симптомы такого отравления. У человека слезились глаза, начинался кашель, тошнота и боль в груди. А ещё, токсичное топливо било по нервной системе, и тогда происходило возбуждение, «глюки». За долгие годы компоненты топлива прочно всосались в окружающий песок и чахлую растительность. Здесь всё отравлено на долгие годы…

Был ли у него в этой жизни праздник? Или он уже в том, что он всегда жил полной меркою, без остановок. Что его где-то ждали, что был нужен и без него не обойдутся. Страшнее, когда вокруг наступали покой и пустота…

Курсанты

Сердце Николая сжималось, когда под сочно щёлкающие звуки машинки на пол скатывались его тёмные волосы. Он словно менял свою кожу и становился другим. Теперь из зеркала на него смотрел незнакомый юнец, с круглой головой и большими оттопыренными ушами…

Это был самый крутой поворот в его судьбе. Ещё недавно они с друзьями беззаботно подметали приморские бульвары расклешёнными брюками и гордо носили прически в стиле своих кумиров из далёкого Ливерпуля. Кто же тогда мог подумать, что они надолго свяжут свою судьбу с армией? Барков и сейчас хорошо помнил, как однажды, тёплым июльским вечером, они вместе сели в плацкартный вагон и отправились в Ростов-на-Дону поступать в военное училище. Их было тогда шестеро. Его попутчики говорили какие-то умные и важные слова о профессии офицера, о своём патриотическом долге. Николай ничего этого про себя не чувствовал. Ему даже стало неловко, что в кругу таких достойных людей он занял чужое место. «Если кто-нибудь из нас и поступит, то это, точно, буду не я», – решил он. У него получалась увеселительная ознакомительная прогулка перед осенним призывом в армию. Самое удивительное, что из всей этой компании в училище тогда поступил только он один.

Отбор кандидатов в Ростовское военное училище походил на многоуровневое сито, где собирали благородный металл и отбрасывали пустую, ненужную породу. Баркову запомнилось заполнение первой в его жизни анкеты. Объяснимо, что можно было не знать о своих родственниках, вынужденно оказавшихся на оккупированной территории, в плену или за где-то границей. В любом случае писать об этом в анкету не стоило. Совсем не важно, что таких людей тогда было почти половина населения страны. Выходило, что всем им почему-то не доверяли. Училище готовило офицеров для Ракетных войск стратегического назначения. Для службы на таких режимных объектах анкета должна была быть абсолютно чистой. Значит, кому-то из них следовало отказаться от части своей биографии. Многие из кандидатов принимали такие правила игры, писали туда, чего было нужно. Это, как договор с государством, жить по предложенному им стандарту.

Вступительные экзамены Николай сдал довольно легко, набрав нужный для прохождения конкурсный балл. Неприятности случились позже, когда Барков их совсем не ждал, на отборе кандидатов по состоянию здоровья – военно-врачебной комиссии. До этого он без малейших проблем проходил такие проверки в своём родном городе и краевом центре. Николай засыпался в самом последнем медицинском кабинете, у врача-терапевта. По-видимому, от волнения артериальное давление у него резко скакнуло вверх. «Как же вы кроссы бегать будете в училище, молодой человек?» – спросила у него врач, пожилая женщина. Николай принялся объяснять, что он занимался лёгкой атлетикой, и повышенные физические нагрузки ему помехой в училище не станут. Врач не сделала никаких записей в медицинской карте и предложила ему успокоиться, а потом зайти в кабинет ещё раз.

Нужно сказать, что сдача экзаменов и медкомиссия тогда проходили в летних лагерях на берегу Дона. Быстро оценив обстановку, Николай решил приводить себя в порядок в водах Тихого Дона. Полежав там с полчаса, синий и дрожащий от холода, он снова явился в кабинет врача. Осмотр показал, что давление у него упало, а пульс почти не прощупывался, как у утонувшего человека.

– Вы так сильно хотите поступить в военное училище?

– Обратной дороги у меня нет, доктор. Лучше опять в воду. Домой я, точно, уже не поеду…

Терапевт рассмеялась и, махнув рукой, подписала ему медицинскую карту: «Годен…»

Теперь он курсант Ростовского высшего командно-инженерного военного училища имени Митрофана Ивановича Неделина. Наконец, им выдали военную форму. Это была не нынешняя, кроенная по натовским стандартам мешковатая роба. Они примеряли самые настоящие гимнастерки с курсантскими погонами и высокие яловые сапоги, которые носило не одно поколение русской армии. Напрасно многие из них сразу старались приобрести вид бывалого служаки. Всё это, конечно, тоже пришло, но гораздо позже. Стриженные под машинку, в одинаковой форме, они стали очень похожи, словно кто-то большим ластиком стёр всю их индивидуальность. Сейчас курсанты поставлены в общий строй и превратились в однообразную массу защитного цвета. Оттуда Баркову виден только чужой затылок или грудь четвёртого стоящего справа. Строй качнулся, и волею одного человека двинулся вперёд, словно огромная мохнатая гусеница. Новые сапоги через полчаса превратили строевые занятия в настоящую пытку, но все терпели её до самого конца.

Вдоль строя неторопливо прохаживался замкомвзвода, сержант Маркелов. Волею судьбы в жилах сержанта кровь донецких шахтеров смешалась c цыганской, превратив его в сгусток бешеной энергии. Маленькая фигурка Маркелова являла собой совершенный образец строевой выправки, а сверкавшие круглые карие глаза не сулили новобранцам скорой пощады. Так оно и случилось в дальнейшем.

Со слов своего младшего командира, курсанты поняли, что раньше тратили время зря и ничему не научились в жизни. Теперь из них обещали сделать настоящих людей, защитников Родины. Многие требования сержанта сразу вызвали стойкое неприятие и показались молодым курсантам бессмысленным издевательством. У Николая, с его обострённым чувством справедливости, это и вовсе, вызывало болезненный протест. Армейская служба с её бесконечной муштрой подавляла и угнетала его совершенно. В казарменном помещении военнослужащему было невозможно уединиться даже на одну минуту. Специальными наставлениями всё расписывалось до мелочей, даже положенное количество вещей в прикроватной тумбочке. Число полученных нарядов на вечерние и ночные работы у Николая катастрофически зашкаливало, что только добавляло парадного блеска умывальнику и туалетной комнате. Это притом, что бессонницей среди курсантов никто не страдал. Было тогда о чём задуматься. Даже отец, в прошлом профессиональный военный, с большим сомнением относился к его желанию стать офицером, считая своего сына глубоко штатским человеком, совершенно неспособным к воинской службе. Нужно сказать, что в военные училища во все времена шла далеко не самая обеспеченная и привилегированная часть молодежи. Многих молодых людей просто привлекала сама возможность получения достойного высшего образования на государственном обеспечении. Как следствие, курсанты, не имевшие серьёзных семейных военных традиций, в новой среде быстро ломались и начинали искать пути для увольнения из армии.

По мере того как гражданский дух выходил из молодых курсантов, отношение командиров к ним стало постепенно меняться. Нет, это были не равные отношения, но в них появилось больше уважения и товарищества. Особенно заметно это стало с началом планового учебного процесса, с его зачётами и экзаменами. У многих сержантов, пришедших в учебные подразделения из армии, общеобразовательная подготовка заметно хромала. Как-то рассматривая пожелтевшие фотографии этого времени, Барков заметил, что они с сержантом Маркеловым на снимках часто оказывались рядом. Со временем их отношения переросли в дружбу, несмотря на различия в служебном положении, характере и возрасте. Он подумал, что без его поддержки, едва ли тогда смог продолжить свою учёбу в военном училище.

Порой, навязчивая организация жизни по уставам и инструкциям, имела свою полезную оборотную сторону. Она приучила курсантов к чёткому внутреннему порядку и требовательности к себе, привычке толком организовать любое порученное дело. Даже занятия спортом, необходимые для преодоления больших физических нагрузок, со временем становились частью повседневного образа жизни. Венцом учебных занятий была штурмовая огневая полоса препятствий и марш-броски с полной армейской выкладкой. В этом всегда присутствовало что-то из области психологии. Любому курсанту здесь требовалось делать усилие над собой. После этого можно хоть в огонь, хоть в воду. Особенность марш-бросков заключалась в том, что кроме выполнения индивидуального норматива в зачёт шло и общее время учебного взвода. Это значит, что отстававших в учебном подразделении быть не должно, их на бегу тащили за собой на поясных ремнях. У ослабевших курсантов сослуживцы забирали и несли автоматы. Барков помнил, что он тоже помогал так своему товарищу. Желание и возможность помочь, даже прибавили ему сил. Ноги сами начинали попадать в такт игравшему задорную польку оркестру. Помогая ему, Барков пересёк заветную черту финиша. Они оба тогда уложились в заданный норматив.

Как здесь не вспомнить изнуряющие своей монотонностью занятия по строевой подготовке. Ею с курсантами занимались специальные строевые офицеры. На первом году всех готовили по общевойсковой практике, и поэтому особое внимание уделялось заучиванию уставов и исполнению строевых приёмов. Два раза в год, в марте и сентябре, начиналась общая ежедневная многочасовая подготовка к военному параду, в котором непременно участвовало их училище. Курсанты – ракетчики были любимцами в городе, и военные парады с их участием собирали немалое количество зрителей на центральной площади. Её облик определяло здание драматического театра, похожее на циклопический трактор – довоенный шедевр эпохи конструктивизма. Украшенный кумачовыми транспарантами и огромными портретами вождей, город встречал очередную годовщину Великого Октября. На Театральной площади застыл развёрнутый парадный строй воинских частей гарнизона. В полной тишине над площадью раздалась команда: «Парад, смирно! К торжественному маршу, поротно, дистанция на одного линейного»… «Первый батальон прямо, остальные напра-во!.. «Равнение на право, шаго-м – марш!»

Началась главная часть военного праздника – торжественное прохождение батальонов. Оркестр выдвинулся на свою позицию, скорым строевым шагом заняли места на площади линейные. Всё это отрабатывалось на многочасовых тренировках до автоматизма. Вот уже и их батальон единым движением впечатывал свой шаг в асфальт, сверкали на солнце сабельные клинки, развивалось на ветру боевое красное знамя. Сколько восторженных глаз и романтических надежд обещали курсантам такие праздники! Барков шёл третьим справа в последней шеренге своего батальона. Ему казалось, что все вокруг смотрели только на него. Сам, он, вообще ничего не видел, кроме двигавшейся впереди него шеренги. Николай старательно тянул вверх подбородок, косил глаза на своих соседей слева и справа, чувствовал их надёжные локти. Кажется, потом всем им объявили благодарность от командующего округа…

Даже спустя многие годы выпускники училища узнавали друг друга по манере говорить и военной выправке. Они превращались в особую, уважаемую касту людей в обществе, они были офицерами и теперь оставались ими до конца своих дней.

Со временем, учебные занятия из классов всё больше переносились на учебную и боевую технику, учебно-технические базы и полигоны. Курсантов готовили к службе в частях ракетных войск стратегического назначения с особыми группами допуска и боевым дежурством. Тогда это была главная ударная сила войск, ядерный щит сдерживания и защиты страны. Их учили серьёзно и основательно, поскольку ответственность здесь была очень высока. Ракеты по характеру их эксплуатации – оружие коллективное. За просчёты и оплошности на технических позициях и стартовых комплексах ракетчики платили не только собственной жизнью, но и жизнью своих товарищей. Наконец, от этого зависела способность расчёта выполнить важную боевую задачу.

С каждым учебным курсом напряжённость занятий возрастала. Свободного времени оставалось совсем немного. Нередко это приводило к тому, что отдыхать интересно и пользой для своего культурного уровня, курсанты не слишком умели. Денежное довольствие курсанта первого курса едва превышало 4 рубля, а концу учебы составляло около 15 рублей в месяц. Даже в то время это были очень небольшие деньги, которых едва хватало на самые дешёвые сигареты и пирожки в курсантской чайной. Кормили в училище сытно, но есть хотелось всегда, до самого конца учёбы. Кому-то деньги высылали родители, но чаще всего, курсанты зарабатывали их сами на овощных базах и разгрузке вагонов. После такого «отдыха» в увольнении учёба на занятиях не слишком шла в голову, на последних рядах в лекционных залах курсанты откровенно спали. Зато после этого можно было смело идти в очередное увольнение отдыхать, словно Крёз сорить деньгами в местных пивных, приглашать девушек на танцы и позволять себе прочие незатейливые развлечения того времени. Кто-то из курсантов ходил в филармонию, но таких было не много. Ближе к выпуску их стали чаще приглашать в другие местные учебные заведения на вечера. К таким «выходам в свет» им, будущим офицерам, следовало серьёзно готовиться, как к настоящему балу.

Особое внимание курсанты уделяли своей военной форме и умению её носить. Это последнее, всегда ценилось в армии очень высоко. Выданное повседневное обмундирование, парадную форму и шинель всегда тщательно подгоняли по фигуре, старались придать нужный вид головным уборам, погонам и нашивкам. Но и это было ещё далеко не всё: будущему офицеру следовало уметь «правильно вести себя в обществе». В этом отношении курсанты, пришедшие с «гражданки», по-доброму завидовали выпускникам суворовских училищ, у них всё это было уже в крови. Баркову пришлось провести немало времени перед зеркалом, чтобы научиться отдавать воинское приветствие легко и с некоторым изяществом, «по-офицерски». Манеры и стиль своего поведения они искали у своих курсовых офицеров, иногда откровенно копировали их.

Находясь в обществе, не следовало позволять себе бурно выражать эмоции. Движения курсанта в танцевальном зале должны быть уверенны и несколько медлительны, в лице непременно изображалась холодность и скука. Всё это означало «уметь произвести нужное впечатление». По счастью, курсантов вне основной учебной программы и совершенно бесплатно обучали танцам. Для этого в училище регулярно приглашали девушек из культурно-просветительного училища. Занятия не были обязательными, но многие курсанты с удовольствием посещали их, и потом на всех вечерах могли выглядеть вполне достойно. Преодолевая стеснение и неловкость, Барков тоже посетил несколько таких занятий, после которых научился сносно вальсировать со своей рыженькой партнёршей.

Военная форма обычно диктовала вполне определённый стиль поведения. Получалось так, что военнослужащие практически никогда не садились в общественном транспорте, дабы не подскакивать постоянно в присутствии женщин или пожилых людей.

В те времена гарнизонная военная комендатура отличалась особой строгостью. Среди курсантов устойчиво ходили слухи об установлении неких планов на количество задержанных в городе солдат и курсантов. Получить замечание и запись в увольнительную записку можно было за любую мелочь. В военной форме, например, не приветствовалось даже ношение каких-либо авосек или сумок вольного гражданского покроя. Вследствие этого, многие вообще старались избегать хождения по центральным улицам города, чтобы не отдавать воинскую честь офицерам и не получать замечания от патруля. В случае последнего, курсанта могли надолго лишить увольнения в город.

Однажды, к Николаю Баркову на первом курсе приехала матушка. Он получил увольнение, и они вместе отправились бродить по городу. На Будёновском проспекте его задержал патруль за не отдание воинского приветствия и прервал ему увольнение. Нужно было немедленно возвращаться обратно в училище. Матушка со слезами просила начальника патруля не делать этого, но офицер оставался непреклонен. Николаю было ужасно стыдно и обидно, но извиняться и просить офицера он не стал.

Барков учился довольно прилично, но требования воинской дисциплины у него плохо сочетались с неуёмной жаждой новых приключений и романтических похождений. Следовало отметить, что курсанты училища неизменно пользовались благосклонностью местных донских барышень. Это нередко кружило головы молодым людям в военной форме. Некоторые курсанты гордились чередой сменяемых знакомств с девушками, порой бывали не слишком разборчивы. Как-то раз, Николай вместе со своим другом однокурсником Владимиром Мыльниковым отправились провожать своих фабричных подружек, живших на окраине города. Что-то не сложилось, и они не пригласили их к себе домой. Взятое с собой спиртное, курсанты выпили прямо на тёмной улице, потом вспомнили, что уже опоздали в училище.

По совокупности, за оба нарушения воинской дисциплины, они с другом получили по трое суток ареста и были препровождены на гарнизонную гауптвахту. Сырые, холодные камеры с узкими лавочками, на которых не то, что лежать, сидеть нормально нельзя; деревянные щиты «вертолёты» для короткого ночного сна, а самое главное решётки и часовые с автоматами, всё это показалось им самой настоящей тюрьмой, Трубецким бастионом Петропавловской крепости. Володя Мыльников, без всякой надежды, взывал к гуманности и просил для себя в камеру «перо, бумагу и чернил». Он хотел записать свои новые стихи, в которых каялся и благодарил «суровых стражников сырой темницы за спасение его души».

Девочки фабричные узнали об их аресте и принесли им передачу. Дежурный офицер на гауптвахте принять их отказался, о чём с иронией сообщил наказанным курсантам: «Пришли сюда, с горячей картошечкой и солёными огурчиками, вертихвостки крашенные. Да ко мне жена сюда не ходит, сроду такого не видел. А вам, добрые молодцы, надо было раньше закусывать!»

Такой встряски Баркову и его другу хватило до самого выпуска. Подобных проступков он больше никогда не совершал. Происшедшее, заметно сблизило вчерашних арестантов. Однажды, уже как очень близкому другу, Мыльников рассказал ему, что является потомком старейшего княжеского рода Юсуповых и «того самого», Феликса Юсупова, который участвовал в убийстве Григория Распутина. Будто, мать ему про это подробно рассказывала. Насколько такая версия соответствовала действительности или была плодом творческой фантазии юного поэта, установить было невозможно. В любом случае всё это произвело должное впечатление на Баркова. В те времена никто о себе ничего подобного не рассказывал. Возможность пребывать в друзьях у отпрыска княжеского рода льстила его самолюбию.

Каждое утро командованию училища шёл подробный доклад обо всех происшествиях. Нередко такие сообщения были похожи на горячие фронтовые сводки. Они пестрели известиями о драках военнослужащих с курсантами речного училища, уличных дебошах и пьянстве. Арест и гауптвахта в таких случаях были самым меньшим наказанием. Можно предположить, что этим курсанты заметно портили училищу общие итоговые показатели в гарнизоне. Реакция командования всегда была взвешенной и хорошо продуманной. Возможно, именно с этой целью в училище регулярно объявлялся холерный карантин, который изолировал курсантов в казармах на долгие месяцы.

Оказавшись отрезанными от мира высоким забором с колючей проволокой, курсанты просто изнывали от безделья в выходные дни. Молодые здоровые организмы требовали действия, и они придумывали для себя довольно необычные мужские развлечения. На курсе нашлись боксёрские перчатки, и было решено организовывать поединки. Далее принимались меры, чтобы привести возможных соперников к желанию выяснить свои отношения в «честном бою». Для этого не гнушались лжи и разного рода сомнительных сплетен. Случилось так, что и Николая Баркова тоже столкнули со своим однокурсником именно таким, самым бессовестным образом. Когда все слова были сказаны, для защиты своей чести и репутации оставалось одно последнее средство – поединок. В случае отказа от него соперников могли публично объявить трусами и подвергнуть обструкции. Такое всеобщее осуждение любому курсанту было вынести трудно.

Его соперником оказался Виктор Новицкий, вполне подходивший ему по росту и весовой категории. Нельзя сказать, что они были близкими друзьями, но и сильной неприязни друг к другу тоже не испытывали. Правда, Новицкий отличался довольно вздорным и заносчивым характером. Этот рыжеватый, с узкими злыми глазами юноша, умел на ходу придумывать эпиграммы и обидные прозвища своим сослуживцам, которые потом быстро и прочно прилипали к адресатам. Похоже, что на этот раз его решили немного проучить руками Баркова. Некоторые другие курсанты утверждали, что причина этого поединка была связана с историей какой-то прекрасной незнакомки, студентки архитектурного факультета РИСИ. К чести лиц, посвящённых в эти таинственные обстоятельства, имя девушки никто вслух не упоминал.

Бой назначили в комнате для курения, где всё тонуло в сизых клубах табачного дыма. Собравшаяся на бесплатное представление публика жалась к стенам. Поединок начинался с соблюдением всех установленных правил. Вначале они оба публично подтвердили, что не намерены прощать так просто обиду, и заявили о своей готовности драться. После объявления правил поединка они, приняв боевую стойку, начали кружить в центре комнаты. Бой шёл как-то вяло, но нанеся друг другу по нескольку чувствительных ударов и подбадриваемые азартными зрителями, «дуэлянты» разошлись не на шутку. После нескольких пропущенных ударов, у Новицкого получилось рассечение, из носа хлынула кровь. Бой был прекращён по обоюдному согласию к исходу второго раунда. Баркову после поединка пришлось более недели ходить с синяком под глазом и оправдываться перед командирами из-за его появления: «Ничего личного, это же просто спорт!»

Кроме этого на курсе были ещё и две спортивные шпаги, принесённые из увольнения местным курсантом Александром Векличем. Однако такой способ выяснения отношений особого развития не получил по причине недостатка навыков фехтования. Спустя две недели весь этот спортивный инвентарь у курсантов изъяли, а поединки в казарме были категорически запрещены под угрозой отчисления из училища.

Вот уж где, как не «сидя на карантинах», курсанты учились эпистолярному жанру, вдохновенно сочиняли письма своим близким и особенно девушкам. Содержанием переписки часто становились их мысли и чувства, в ней открывали душу, радовались, смеялись и плакали.

Письмо для военного всегда значило много, это была его духовная связь с далеким родным домом, любимым и дорогим человеком. Иногда курсанты для этого даже помогали друг другу писать стихи. Особой популярностью пользовались карандашные рисунки, сделанные с фотографий. У Баркова даже устанавливалась очерёдность на исполнение таких заказов от сослуживцев. С этим был связан один курьёзный случай. Сидя на занятиях, Баркову как-то пришло в голову изобразить шарж на своего командира учебного взвода капитана Конова. Уважаемый своими подчинёнными командир, получился похожим на волка из популярного мультфильма. Удачный шарж был неосторожно отправлен автором по рядам сидевших курсантов: самолюбие художника требовало немедленного признания. Оно действительно наступило, когда рисунок неожиданно попал руки самому капитану Конову. Изображённый волк ему понравился, и он заявил, что забирает его на память «о своих зайцах». Будучи человеком весёлым и открытым, Конов показал этот рисунок начальнику курса. К несчастью, дальше всё было расценено как злостный подрыв авторитета командиров.

Спустя много лет Барков с удивлением узнал, что его курсовой офицер, впоследствии старший преподаватель кафедры Анатолий Викторович Конов, всю свою жизнь писал стихи, стал автором поэтических сборников, посвящённых непростой службе ракетчиков и марша родного Ростовского училища.

Повествование о курсантах было бы неполным без рассказа о самом необычном сокурснике, Игоре Золотницком. В училище он пользовался особыми негласными привилегиями, как сын высокопоставленного аппаратного чиновника из состава военного отдела ЦК КПСС. Для удобства обучения и воспитания всех отпрысков высоких начальников свели в одно учебное подразделение. Там они жили по отдельному распорядку дня, свободно ходили в увольнения и были несчастьем для своего командира.

Золотницкого, или как его здесь все называли, Игорька, на курсе невзлюбили сразу и крепко. Случилось так, что он довёл до слёз молоденькую преподавательницу немецкого языка Инну Павловну, нагло заявив, что «его мать вытащила её из грязи, а она теперь пытается делать ему какие-то замечания». Бить тогда его сослуживцы не стали, но серьёзно предупредили о возможности такого исхода.

Инночку в училище любили все. Курсанты даже спорили между собой, кто сегодня будет ей докладывать о готовности учебного отделения к занятиям. В момент очередного дежурного доклада, она всегда сильно краснела и скромно опускала глаза. При миниатюрных размерах Инночки, даже самый тщедушный курсант чувствовал себя рядом былинным богатырём. Для Инночки они рвали на клумбах цветы и писали любовные записки. На весь период обучения вокруг Золотницкого образовался вакуум недружелюбного молчания. Игорёк платил окружающему его «плебейскому большинству» холодным презрением.

Тут, наверное, следовало рассказать, чем занимался на лекциях Игорёк, щуплый юноша в очках с массивной оправой. Он постоянно что-то записывал в свою большую чёрную тетрадь, похожую на старинную амбарную книгу. Игорёк мог часами оставаться неподвижным, хмурить брови и смотреть в потолок. Однажды, он с важностью сообщил Баркову, что пишет научно – фантастический роман и предложил его посмотреть. Похоже, Игорёк не случайно остановил на нём свой выбор. К тому времени Барков числился нештатным корреспондентом училищной многотиражки и имел две публикации в окружной газете «На страже Родины».

Баркову было любопытно, и он принялся разбирать корявый почерк автора, пытаясь вникнуть в содержание его тетради. Плотно исписанные листы не поддавались. К своему стыду, Барков совершенно ничего там не понял. Это была какая-то мудрёная смесь философских рассуждений о высшем космическом разуме и истории управления мира существами особой избранной породы. Признаваться в своей полной неспособности было как-то неловко, и он невнятно промямлил, что такая книга не для всех, но она наверняка найдёт своего читателя среди тех, кто разделяет основную философскую концепцию автора. Игорёк внимательно выслушал и одобрительно кивнул головой. Потом заметил, что его литературный труд требует более вдумчивого чтения и специальных философских знаний о строении мира, происхождении и эволюции жизни, смысле и цели существования человечества. Главная цель его книги – в увлекательной популярной форме подготовить человека к будущей встрече с космическими энергиями на этапе переходного периода. В общем, после такого глубокого авторского пояснения, Барков стал понимать ещё меньше.

Судьба снова столкнула их уже на последнем курсе. Приближался выпуск, Золотницкому срочно требовалась рекомендация комсомольской организации для вступления кандидатом в члены КПСС. Это связывалось с его будущей должностью. Барков был секретарём бюро ВЛКСМ курса и поэтому получил накануне комсомольского собрания соответствующий инструктаж. В кабине начальника курса он отмолчался, хотя точно знал, что будет голосовать против Золотницкого. Комсомольское собрание тогда проводили дважды, и каждый раз ему отказывали. Игорьку ничего не забыли. Комсомольцы курса были против дачи рекомендации, несмотря на сильное давление со стороны командиров и политработников.

В училище назревал неприятный скандал, с курсантами беседовали индивидуально, намекали, что у каждого из них скоро будет выпуск и распределение. В рядах курсантского сопротивления больше не было прежнего единства, начались разброд и шатания. Всё чаще стали слышны голоса, что пора уступить отцам – командирам, что курсанты свою настоящую силу уже показали. И вообще, не надо было браться за оружие. Перед последним, третьим комсомольским собранием, Баркова намеренно поставили во внутренний наряд. Потом, без него, большинством голосов, провели нужное решение. «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут», – смеялись курсанты и шли в ленинскую комнату изучать политическую карту СССР. Дорога на южный космодром для многих стала ближе. Никакого «разбора полётов» после собрания не было, скандал старались поскорее забыть.

О Золотницком рассказывали, что он продолжил свою службу в центральном аппарате МО, а позднее, представлял военное ведомство при дипломатической миссии в Ливии. После выхода в отставку Золотницкий возглавил в столице одну из известных телекомпаний.

Ещё на первом курсе Николая потянуло в библиотеку училища. Фонд у неё был достаточно обширен, но многие интересные книги выдавались только для читального зала. С некоторого времени всё его свободное время стало проходить именно там. Своё чтение он начал с потрясающих дневниковых записей юного Льва Толстого, затем пришёл черёд полного собрания сочинений Александра Куприна. Николай читал русскую и зарубежную классику запоем, но совершенно бессистемно, выбирая книги по какому-то своему внутреннему чутью.

Это не осталось без внимания некоторых сотрудников библиотеки, в частности самой юной, Светланы или Светика, как её называли между собой курсанты. Светлана была девушкой строгих правил и умело скрывалась от назойливых мужских взглядов за стёклами своих тонких красивых очков. Она первая предложила ему длинный список литературы для чтения. Это сблизило их, и они продолжили встречаться за стенами родного училища. Николай и Светлана много времени проводили вдвоём, посещали драматический театр и филармонию, но не строили серьёзных планов на будущее. Так продолжалось до самого окончания учёбы. Наступил момент, когда получив назначение на космодром Байконур, Николай посчитал себя обязанным сделать Светлане предложение. Взяв тогда время на раздумье, она отказала ему, сославшись на свою неготовность к жизни в дальнем гарнизоне. Через год Светлана стала женой другого выпускника, продолжившего свою службу в стенах училища в качестве курсового офицера.

Годы учебы пролетали незаметно, начались войсковые стажировки. Впервые, после благополучных кубанских и донских станиц, Николаю Баркову довелось увидеть настоящий быт русской деревни с покосившимися чёрными избами. Затерянные в лесной глуши населённые пункты, где даже электричество появилось только следом за постановкой на боевое дежурство ракетных полков. Быт, страшный своей нищетой и вековой безысходностью, которую они видели в опустевших посёлках и глазах женщин, становившихся старухами уже в 40 лет. Получалось, что они тоже нуждались в защите могучего ракетно-ядерного щита, но теперь это плохо укладывалось в сознании повзрослевшего Николая.

Самым ярким событием того времени для Баркова и его товарищей стало вручение дипломов и присвоение офицерского звания. По очереди, чеканя шаг, они выходили из строя и прощались со знаменем училища. На глазах седых командиров, этих вечных нянек-воспитателей, теперь стояли слёзы. Взводный командир, капитан Конов, нашёл время каждому из них пожать руку и пожелать что-то особенное, своё. Он станет первым офицером, на которого они обязательно захотят быть похожими. Так оно и случилось, позднее. Все они будут чем-то неуловимо походить на своего первого командира и повторят его в своих поступках. Потом, в «Белой акации», где молодые офицеры собрались в складчину по случаю прощания с училищем, говорили капитану Конову уже они. Конечно, в кафе опять не всё обошлось гладко, видно разбередили душу крепкое вино и трио певших цыган. Посреди ночи, главный забияка и стихоплёт курса Евгений Романовский разгуляется, поймает такси и вместе с цыганами поедет из Ростова на свою родину, в Новочеркасск. Он остановится в донской степи, и плача, будет обнимать каменную бабу у скифского кургана. Утром следующего дня, он же, бледный как полотно, встанет на службе в войсковом Вознесенском кафедральном соборе, поминая своего деда фронтовика…

Мало ли чего не было тогда у каждого в жизни! Так состоялся союз с армией у Николая Баркова, который потом продолжался долгих 27 лет. Был ли он только по любви или расчёту? Скорее всего, в нём имелись обе эти составляющие. Любовь к армии пришла у него заметно позднее, как зрелое чувство, через осознание своей новой ответственности и те немалые трудности, с которыми пришлось столкнуться во время службы. Зато такое отношение к армии оказалось очень прочным, и оно не отпускает его до сих пор…

Начало

Они ехали поездом уже четвёртые сутки. Их трое выпускников училища, молодых лейтенантов, получивших назначение на космодром Байконур. Только один из них вёз в дальний гарнизон молодую жену. Отважился на это земляк Баркова, Анатолий Никитин, закончивший училище с красным дипломом. Его жена Людмила была из хорошей обеспеченной семьи, а Анатолий вырос без родителей, воспитывался в детском доме. Брак получался неравным. Правда, офицерские погоны несколько исправляли такое положение. Многие говорили, что у них получилась красивая пара: оба видные и статные…

Анатолий долго и терпеливо ухаживал, добиваясь расположения своей будущей невесты и её матери, главной хозяйки и распорядительницы большого дома. Отец Людмилы, ведущий инженер тракторного завода, вечно погружённый в свою работу, сдался куда быстрее: «Делайте, что хотите». На проводах было пролито много слёз: «Оторвали кровиночку нашу от родного дома, увезут на чужую сторону в дикие казахские степи». Молодые, в отличие от родителей и многочисленных родственников, были веселы. Людмилу и Анатолия устраивала возможность вырваться из-под строгой опеки и поскорее начать самостоятельную, полную романтики и приключений взрослую жизнь в дальнем гарнизоне.

Теперь Людмила со страхом смотрела на однообразный, лишённый всякой растительности пейзаж, похожий на избитую метеоритами лунную поверхность, глиняные домики c плоскими крышами и ленивых верблюдов. В открытое окно вагона рвался горячий сухой ветер, от яркого солнца было невозможно спрятаться. Она уже не скрывала слёз и с тревогой думала о своём будущем. Два чемодана с её красивой модной одеждой здесь едва ли могли пригодиться. В Уральске к ним подсел разжалованный старший лейтенант, возвращавшийся из очередного отпуска. Дырки на помятых погонах от снятых звёздочек его совершенно не смущали. Офицер приехал сюда ещё вчера, вышел на платформу за пивом и отстал от поезда. Он был небрит и имел какой-то помятый, использованный вид. Вместе с ним в купе пришёл запах немытого потного тела, отчего стало казаться, что все они ехали таким составом, по крайней мере, суток десять. За новое знакомство молодые лейтенанты распили по бутылке скверного местного пива, имевшего странный зеленоватый цвет. Потом принялись угощать своего гостя водкой московского разлива, которую везли с собой. Новый знакомый доверительно пояснил, что в гарнизоне установлен сухой закон, и привезённое ими спиртное будет немедленно изъято на станции. Теперь он помогал им уничтожать алкогольные запасы, а в благодарность за это, с видом знатока, рассказывал про космодром удивительные вещи. Попутчик был доволен произведённым впечатлением и продолжал вдохновенно врать дальше.

Из динамиков в купе под звуки домбры лились бесконечные унылые песни казахских акынов. Странные для русского уха звуки, похожие на завывание степного ветра… После Аральска начались пески, раскалённое солнце медленно катилось за горизонт, но жара не спадала. Наступившая ночь была похожа на разлитые чернила, за окном вагона ни огонька. Только в самый последний момент где-то вдали сверкнула цепочка огней автомобильной трассы. Впереди была станция назначения Тюра-Там, со стоянкой в четыре минуты. К этому времени все они стояли в тамбуре, вещи грудой были свалены рядом. Барков с волнением вглядывался в редкие огни приближавшейся станции. Ему хотелось скорее увидеть фантастические очертания города Ленинска, звёздной гавани космических кораблей. Поезд резко сбросил скорость, потом прощально лязгнул металлом сцепки, натужено дернулся и остановился. Они торопливо выпрыгнули на перрон и сразу же провалились в душную темноту. Со стороны невидимого поселка послышался хриплый лай собак. Едва ноги уперлись в твёрдую землю, как над их головами открылись россыпи звёздного неба. На космодроме оно было необыкновенным, яркие звёзды висели прямо над головой. По крайней мере, так решил для себя Николай Барков. Стоило протянуть руку, как у него сразу же начинался межпланетный контакт. Это был другой, неведомый мир. «Эллио утара гео», – сказало ему небо голосом Аэлиты. «Я всегда буду слышать тебя, голос любви и вечности бесконечной Вселенной, теперь мы рядом», – прошептал он. Этот момент Барков запомнил на всю жизнь.

Между тем, друзья уже торопили его. Здесь их ждали и встречали. Они быстро погрузились в «пазик» и через короткое время, после внимательной проверки документов, пересекли КПП в жилой зоне города Ленинска. К слову, их личный багаж на предмет «запрещённых к провозу напитков», никто тогда не осматривал. Позднее, в 1995 году, Ленинск переименовали в знакомый многим по информационным сводкам Байконур. Жилая зона за колючей проволокой называлась её обитателями просто «десяткой». Так это было принято во всех ракетных войсках. Теперь она должна была стать для них домом и второй родиной на долгие месяцы и годы военной службы.

Конечно, они уже были наслышаны от старших товарищей обо всех особенностях жизни на космодроме. Теперь им хотелось поскорее увидеть космическое хозяйство и легендарных покорителей вселенной. Воображение рисовало город будущего, навеянный прочитанными книгами из серии фантастики и приключений.

В средине 70-х годов прошлого столетия всё происходившее на космодроме было скрыто плотной завесой секретности. Каждый приезжавший сюда военнослужащий обязательно давал подписку о неразглашении военной тайны, не могло быть и речи о его выезде за рубеж. Это сейчас о Байконуре уже многое сказано, написано и отснято на кинопленке. Можно кратко напомнить читателю, что необходимость в таком испытательном полигоне возникла на фоне бурно развивающейся в 1950-е годы ракетной отрасли и связана с решением технических задач по созданию многоступенчатых ракет, предназначенных для обороны и многоцелевых космических исследований. Конечно, прежде всего, речь тогда шла о средствах доставки ядерных боеприпасов на территорию США, нашего вероятного противника. Нужно было в кратчайшие сроки лишить его преимуществ географического положения, сделать уязвимым для боевых межконтинентальных ракет.

Место для нового полигона должно было отвечать многим условиям. В их числе, как можно более близкое расположение к экватору для придания скорости стартующей ракеты за счёт вращения Земли, близость транспортных магистралей и одновременно удалённость от крупных населённых пунктов.

Такое место, близкое к этим требованиям, оказалось у железнодорожного разъезда Тюра-Там, в 350 километрах от поселка Байконыр, давшего впоследствии историческое название самому космодрому. Строительство началось 12 января 1955 года с высадки небольшого отряда военных строителей на разъезде, затерянном в бескрайних пустынях Приаралья, в двух с половиной тысячах километрах от Москвы.

Ветераны космодрома рассказывали, какое тяжёлое впечатление произвело на них первое знакомство с местом будущего Звездограда – бескрайняя степь, пески и солончак. Только ветер гонит перекати-поле в завесе песка по бескрайнему бесснежному пространству. Нет ни одного дерева, только несколько глиняных мазанок да мазары засыпанного песком кладбища. Позднее, нечто подобное Николай Барков прочитал у Чингиза Айтматова в романе «…И дольше века длится день»: «Поезда в этих краях шли с востока на запад и с запада на восток… По сторонам от железной дороги в этих краях лежали великие пустынные пространства – Сары-Озеки, Серединные земли жёлтых степей. В этих краях любые расстояния измерялись применительно к железной дороге, как от Гринвичского меридиана…»

Уже совсем иные оценки прозвучали у главного конструктора Сергея Королёва, ответившего сомневающимся специалистам: «Вы все ужасные прозаики. И как эту прозу выбить из вас – ума не приложу. Где найдёшь ещё такой благодатный уголок для будущих космических пусков, где свыше трёхсот дней в году солнце, а ночью на тебя смотрят мириады звезд? Да ты не представляешь, что здесь развернётся!» Он верил в осуществление своей мечты даже в сталинских лагерях, а здесь она была уже гораздо ближе. Конструктор умел не только мечтать, но и добиваться намеченного волею своего таланта и энергии.

Тогда только очень немногие знали конечную цель и масштабы всего затеваемого строительства. Создание полигона было окружено плотной завесой секретности. Даже сами военные строители, согласно установленной легенде, поначалу считали, что возводят крупнейший в мире спортивный комплекс. Маленький разъезд был буквально завален непрерывно поступающим потоком строительных материалов и могучей техники. Прибывали всё новые и новые контингенты военных строителей и специалистов. Несмотря на совершенно дикие бытовые и климатические условия и сложность инженерно-строительных задач, темпы работ были поистине ошеломляющими. Работы велись круглосуточно. Строили всё это, конечно, не «зэки», их на Байконуре никогда не было, а простые солдаты и офицеры. Чтобы построить первый и основной объект будущего космодрома – стартовый комплекс, нужно было вынуть около миллиона кубометров грунта и уложить десятки тонн сверхпрочного бетона. Вот тогда среди военных строителей начала ходить шутка о том, что там была вырыта и залита бетоном самая большая в мире яма. Поразительно, что через четыре месяца это сооружение было сдано под монтаж стартового оборудования и других систем, поставки которых на объект шли со всех концов. Космодром строила вся страна. Первоначально объект был рассчитан на 24 пуска, но потом с этого знаменитого старта запустили свыше 470 космических аппаратов. Надежность его полностью сохранялась. Многие согласятся, что повторение этого сегодня едва ли возможно.

Нет смысла упоминать фамилий этих строителей. Все, от генерала до простого солдата-строителя и монтажника, тогда трудились за пределами человеческих возможностей. Конечно, без чёткой организации совершить такое большое дело было бы невозможно. Главными заказчиками здесь были Сергей Павлович Королёв и маршал артиллерии Митрофан Иванович Неделин. Именно они чувствовали и регулировали пульс всей этой большой стройки.

Первоочередные объекты были завершены к декабрю 1956 года. В это время на полигоне работало уже почти две тысячи военных строителей и более пятисот гражданских специалистов. Незаметно, вместе с техническими объектами полигона стал возводиться и быстро расти жилой посёлок, начал обустраиваться элементарный человеческий быт на месте палаток и землянок. Русская душа просила зелени и, несмотря на тяжёлые условия, здесь начали сажать и растить деревья. Это не красивая сказка, что за каждым деревом для ухода закрепляли солдата, который при увольнении передавал его прибывшему пополнению. Со временем, на месте мёртвых солончаков выросли живые зелёные скверы и зацвели цветы. В густых зарослях невесть откуда появились и запели соловьи. У многих живших на космодроме, потом долгое время сохранялось особое и трепетное отношение к деревьям в любой климатической зоне.

Новый полигон рос быстро, словно сказочный герой. Создавались новые стартовые площадки, в том числе для боевых ракет, испытательные стенды, производственные мастерские, жилые зоны, прокладывались десятки километров новых железнодорожных путей, автомобильные шоссейные дороги и линии электропередач.

Трудно поверить, но через два с половиной года после первого вбитого в песок колышка строительной разметки, со старта 2-й площадки был произведён первый испытательный пуск межконтинентальной ракеты Р-7, той самой легендарной семёрки. Это произошло 15 мая 1957 года и стало началом славной истории космодрома Байконур. Уже 4 октября 1957 года восхищённый мир учился по слогам выговаривать незнакомое русское слово «спутник» и искать в звёздном небе движущуюся светящуюся точку. Страна Советов вырвалась далеко вперёд в этой большой гонке.

Параллельно с созданием оборонного ракетно-ядерного щита начался планомерный штурм космоса. Таким образом, партийным руководством страны решалась стратегическая задача доказательства преимуществ социалистической политической системы. В 1959 году произойдут запуски автоматических лунных станций, и мир увидит фотографии обратной стороны Луны. 19 августа 1960 года запустят космический корабль с собаками Белкой и Стрелкой, которые благополучно вернутся на Землю. А 12 апреля 1961 года, всего лишь через шестнадцать лет после страшной войны, мир узнал о первом в мире полёте в космос советского человека, Юрия Гагарина. Это событие знаменовало собой открытие эры пилотируемой космонавтики. Тогда впервые в эфире прозвучали слова «космодром Байконур». Президент США Джон Кеннеди так прокомментировал это событие: «Русские нас сделали. Для кого-то – это русский вызов, а для меня – шок».

Большая космическая гонка продолжалась. Каждое новое сообщение об очередной победе страна встречала с восторгом, а дети мечтали стать космонавтами. 16 июля 1965 года будет произведён запуск новой мощной многоступенчатой ракеты-носителя типа «Протон», наступила эра исследования планет и других небесных тел Солнечной системы. Осуществляются мягкие посадки космических аппаратов на Луну, Венеру и Марс. Активно шли работы по созданию самой мощной ракеты-носителя Н-1 КБ Сергея Королёва. Это была поистине королевская ракета, длиной 120 метров и 17 метров в диаметре хвостовой части; наша главная надежда в осуществлении лунной программы и сохранении первенства в космосе. Старики-конструкторы утверждали даже больше, что Сергей Павлович готовился покорять на ней Марс. К сожалению, все её пуски в 1969, 1971 и 1972 году оказались аварийными, без Сергея Королёва эта ракета просто не хотела летать.

Их встреча с космодромом состоялась 6 августа 1974 года. До этого только некоторым из курсантов удалось побывать в ходе стажировки на первом ракетном полигоне Капустин Яр, где уже тогда многие чётко усвоили, что работа офицера, командира и техника требует высокой ответственности, и любая небрежность может привести к большой беде.

Жилая зона Байконура в излучине реки Сырдарьи тогда представляла собой военный городок с населением в 70 тысяч человек. Ничего фантастического в нём они не увидели. Обыкновенные дома, и люди в них жили тоже самые обыкновенные. Типовые застройки кварталов делали этот город похожим на сотни других. Отличало его, пожалуй, только обилие памятников первопроходцам космоса и непривычная разветвлённая система полива деревьев в виде арыков. Рядом с берегом реки находились особый, «нулевой» квартал и гостиница «Космонавт», где перед запусками жили космонавты. Была там особая, звёздная аллея деревьев, которые посадили космонавты. Правофланговым в ней и сейчас стоит карагач Юрия Гагарина. В Ленинске всегда было молодое население, средний возраст которого не превышал 32-х лет. Здесь всегда было много детей. Их родина – космодром, и этим они потом гордились всю свою жизнь. Кто-то из них, уже став взрослым и окончив институт, возвращался сюда и продолжал дело своих родителей.

Рядом с Ленинском находилась ещё одна, известная всем 13-я площадка – местное кладбище. В семидесятые годы прошлого века там ещё хоронили военнослужащих, но потом их всё чаще стали отправлять на родину. Страшное это было место в закрытой зоне: покосившиеся, забытые безликие могилы с жестяными звёздами и наступавший на них песок. Сюда уже было некому приходить…

Что и говорить, простора здесь хватало. Огромные равнинные расстояния оглушили Николая Баркова с самого первого дня. Куда ни глянь в сторону от железной дороги – везде одна голая безлюдная степь на многие десятки и даже сотни километров. Со стороны Арала сюда двигались пески. Можно было подумать, что Байконур находился где-то на самом краю света. Так казалось только на самый первый взгляд. Из обустроенного, озеленённого города не видно, что степь за его границами изрезана шоссейными дорогами и железнодорожными ветками, ведущими к стартовым площадкам, техническим позициям и военным городкам, разбросанным на огромной территории. Эта невидимая человеческому глазу жизнь время от времени напоминала о себе дрожью земли, извергавшей огненные смерчи, и уходившими в небо ракетами. Спустя многие годы службы на Байконуре Николай Барков так привыкнет к этим бесконечным равнинам и расстояниям, что ему всегда будет не хватать воздуха в замкнутых пространствах уютных европейских городов.

Свободного места действительно было много. Только раз, гуляя в степи, Николай увидел на холмах рядом с армейским колючим ограждением разрушенные мазары какого-то старого мусульманского кладбища. Местные аксакалы говорили, что строители космодрома потревожили там духов, и это нарушило существовавшее веками равновесие. Добром это не закончится. Военные люди были атеистами и в ответ аксакалам только снисходительно пожимали плечами: «Места-то вокруг полно, сколько хочешь. Почему вам нужно хоронить именно здесь?» Они в такие сказки не верили и шутили: «Избавление от мёртвого в погребении скором. Любой холмик для этого подойдёт».

Старикам космодром не нравился, и они возражали военным: «Места в степи много. Только и люди не животные, они не закапывают своих близких, где попало». Действительно, случалось, что тело умершего, завёрнутое в кошму, казахам приходилось везти за сотни километров. Такие правила и традиции у местных народов складывались и сохранялись веками.

Первые дни на Байконуре стали для Николая Баркова временем привыкания к необычным климатическим условиям, жаре, которая не отпускала даже ночью. Если вспомнить, то эта пустыня в его жизни стала уже второй. Первыми у него были пески Гоби в Монголии, где проходила военная служба отца. Там строили участок железнодорожной магистрали Москва – Пекин. Николаю тогда исполнилось четыре года. Воспоминаний у него сохранилось совсем немного, обрывки полученных впечатлений. Весной пустыня Гоби покрывалась голубым цветом черемши, а летом по утрам от перепада температуры трещал камень. Время текло медленно, но ещё медленнее двигались отары овец по степи. За дрожащей линией горизонта открывались водопады и озёра чистой воды, но это был только мираж. Воду к баракам привозили в цистернах солдаты. А ещё реальностью был стоявший рядом верблюд с клочьями свалявшейся грязной шерсти. У него безразличная жующая морда. «Сейчас плюнет», – лихорадочно пронеслось в голове маленького Николая. Он отбежал на безопасное расстояние и принялся кидать в него камни.

Опасность пришла неожиданно: на Николая стремительно набросилась стая собак. Мать тогда оказалась рядом и успела поднять его к себе на руки. Убегать было поздно, она прижала сына и закрыла глаза. Спас их подбежавший дежурный офицер, который прикрывая их собой, начал стрелять. Бешеный лай и визг, оскаленные морды и смертельная агония кувыркавшихся под выстрелами собак. Для Николая произошедшее долгое время оставалось досадным приключением. Осознание грозившей им опасности и поступка матери пришло только потом.

На космодроме время текло гораздо быстрее. Служба у военнослужащих оставалась службой. Первое лето на Байконуре Николаю запомнилось особенно сильной жарой. Солнце, быстро поднявшись над землёй, потом надолго застывало в одной точке над космодромом. Земля прокаливалась до такой степени, что вараны, и те не знали, куда себя деть, не пугаясь людей, бежали и прятались от солнца в бетонных стартовых сооружениях. К камню и металлу голыми руками нельзя было прикоснуться. В такое время все работы и учебные занятия на улице сразу прекращались и переносились в закрытые помещения. Среди личного состава случались и потери от теплового удара, но без смертельных исходов. Все солдаты на космодроме носили облегчённую форму: панамы и ботинки. Обмундирование быстро выгорало на солнце добела и становилось предметом их особой гордости. В большой моде у солдат были татуировки ракет, скорпионов. На ногах непременно имелась гордая надпись: «Они топтали пески Байконура». С непривычки новички начинали поглощать воду литрами, а потом едва могли передвигаться.

Помниться, что начальник штаба майор Зеленов тогда старался подбодрить прибывших к нему молодых офицеров:

– У нас такое лето не всегда. Просто этот год неудачным выдался. Ещё двадцать дней от силы потерпите, а потом полегчает, спадёт жара. Замучила она всех, не только вас, новичков. В другой раз летом погода часто меняется, чередуется с прохладными днями. Год на год не приходится, но бывает. Я здесь уже четверть века служу, по всем приметам осень у нас будет хорошей.

Он словно оправдывался перед ними за возникшие климатические неудобства. Жалко ему было молодых лейтенантов, они даже с лица от духоты спали.

– Значит, гарантируете? – смеялись новички.

– Можно сказать, что да.

Предсказание начальника штаба сбылось только в начале октября. Получалось, что лето на космодроме длилось почти пять месяцев. Стала прибывать долгожданная прохлада. Началось с того, что 2 октября пошёл первый дождь. Он был странный, вода бурлила и бежала на поверхности и совсем не пропитывала землю. Этот день Баркову запомнился тем, что в их полку перевернулась машина со специальным оборудованием. Солдат – водитель не справился с управлением на мокром и скользком асфальте.

Между тем молодым офицерам нужно было начинать службу в своих подразделениях. У них быстро появился прочный «офицерский загар», который чётко проходил по воротнику и манжетам форменной рубашки. Появилась привычка пить в жару горячий зелёный чай или отвар из верблюжьей колючки. В свободные дни можно было искупаться в Сырдарье, реке с довольно быстрым течением и подвижным дном. Едва стоило задержаться на одном месте, как ноги начинали проваливаться в вязкий глинистый песок. По сезону вода в реке меняла свой цвет, приобретая жёлтые, зеленоватые или красно – коричневые оттенки. В общем, почти совсем как египетский Нил, если кто это помнит. За неимением свободного дневного времени многие ходили освежаться ночью к источнику, который бил из-под земли прямо на берегу. Вода в нём была прохладной и чистой. То, что она сильно пахла сероводородом, никого не смущало. В жаркое время источник становился своеобразным местом ночных встреч для городской молодёжи. Кто-то купался под его струями сам, другие просто наблюдали, как под ниспадающей водой сверкали упругие бёдра и икры босых ног молодых женщин, как сияли радостным задором их лица, сверкали белые зубы. Во всём этом для молодых людей того времени было немало привлекательного. Офицеры очень скоро узнали, что сухое вино, разбавленное водой, хорошо утоляло жажду, а после таких ночных купаний можно было спокойно спать до самого утра без мокрых простыней.

Со временем ими делались и другие важные открытия, которые касались службы. Прежде всего, следовало понять, что в армии всегда тяжелее твоему подчиненному, солдату, прапорщику или офицеру. Ещё лучше научиться ставить себя на его место. Без такого человеческого понимания нельзя было стать серьёзным инженером-испытателем или командиром. Причём, всё это становилось ещё более очевидным в ходе служебного роста офицера. Следовало помнить, что офицер был всегда на виду и не имел права на профессиональную неготовность, на проявление слабостей, их ему просто могли не простить. Сейчас бы такое назвали публичностью в профессии, а тогда – просто авторитетом и честью офицера, инженера-испытателя.

По прибытию на космодром все молодые офицеры были назначены на должности в свои части и подразделения. Удачей считалось сразу попасть в подразделение, которое непосредственно занималось испытательной работой на стартовых комплексах и технических позициях с ракетоносителями и космическими аппаратами. Однако планы пусков ракет и создания орбитальных группировок формировались совершенно на другом высоком уровне и молодым офицерам, инженерам – испытателям приходилось через трое суток на четвёртые ходить в наряды по части и гарнизону или месяцами сопровождать солдат на различные хозяйственные работы.

У большинства офицеров место службы было на «площадках», где располагались стартовые комплексы, монтажно – испытательные корпуса и военные городки с личным составом. Всё это находилось за многие десятки километров от Ленинска. Туда обычно ездили поездом – «мотовозом», по специальному расписанию. Иногда так у офицера проходила вся его служба. Он мог совершенно не знать о характере работ своих товарищей – сослуживцев на других таких же «площадках». Запускаемые пилотируемые корабли и космические аппараты имели оборонное, научное или, как тогда говорили, народно-хозяйственное значение: «Спутники», «Луны», «Венеры», «Марсы», «Фобосы», «Космосы», «Востоки», «Восходы», «Союзы», «Салюты», «Астроны», «Горизонты», «Зонды», «Молнии», «Метеоры», «Прогнозы», «Экраны», «Электроны»…

Барков попал в подразделение, занимавшееся обслуживанием технических систем монтажно – испытательного корпуса и сильно расстроился. Получалось, что космос пока штурмовали без него. Кроме этого в подразделении не хватало офицеров, и его почти сразу назначили временно исполнять обязанности на ступень выше. Состояние оборудования было плохим, нарекания в его адрес сыпались постоянно. Тут и волком можно было завыть, да кто бы оценил этот сольный вокал? Пришлось дневать и ночевать в своём подразделении. Это не осталось вне поля зрения командира части, полковника Коваля Валентина Ивановича. Он дважды неожиданно отметил положительно работу Баркова на общем построении полка, называя его при этом уважительно, по имени – отчеству. Это притом, что тогда даже некоторые солдаты были опытнее в жизненном плане и старше его по возрасту. С легкой руки командира, Николая Баркова, ещё молодого лейтенанта, многие командиры тоже стали величать по имени-отчеству. Вроде, как приняли его в свой круг. Такая неожиданная душевная поддержка оказалась важнее любого поощрения. Дела в подразделении действительно пошли лучше. В общем, в службе лейтенанта Баркова тогда, наверное, произошло самое главное: он поверил, что ему действительно стоит продолжать военную службу. К слову, командир обещал ему поддержку в переходе в испытательное подразделение. Не сразу, но своё слово он тогда сдержал.

Как и у большинства молодых офицеров, работа в части поглощала у Николая Баркова большую часть суток, оставляя только немногие часы на восстановление сил и отдых. Семейные офицеры почти сразу после прибытия на космодром получали в гарнизоне служебное жилье – отдельные квартиры, все остальные могли уверенно рассчитывать на свою койку в офицерском общежитии. По тем временам «космический» Ленинск отличался хорошим «московским», как тогда говорили, снабжением. Было ли оно таким действительно, неизвестно. Скорее всего, уже нет. Просто столица всегда являла собой некий эталон благополучия для остальной страны. Другое дело, что за колючей проволокой в казахских посёлках люди жили значительно хуже военных, да и в целом во многих остальных регионах большой союзной державы, тоже. Спустя десять лет в гарнизоне со снабжением было уже одинаково плохо, как и во всей стране. Именно в ту пору офицерское собрание части однажды отправило Николая Баркова налаживать шефскую помощь детскому интернату в Джусалинском районе. Ему нужно было всё самому посмотреть и определить место для приложения небольших возможностей их офицерского коллектива. Там он впервые увидел детей, худых и отстававших в физическом развитии из-за скудности организованного питания. Офицеры тогда собирались передать интернату телевизоры и кое-что из своей служебной мебели.

Спустя годы Барков вспоминал, что получаемого денежного довольствия ему хватало именно в эти далёкие, не обременённые семейным обозом молодые лейтенантские годы. На службе они выкладывались полностью, зато находясь в отпуске могли посещать любые театры, рестораны или получать льготное курортно – санаторное лечение. Свою первую лейтенантскую зарплату Барков самым бессовестным образом истратил на фирменные американские джинсы и модный итальянский плащ, похожий на тот, в котором он видел красавца Алена Делона в каком-то фильме. Правда, про платок матушке и хороший коньяк отцу Николай, конечно, тоже не забыл. После приезда на космодром про гражданские вещи пришлось быстро забыть.

Далеко не все молодые офицеры выдерживали напряжённую военную службу и начинали искать пути для своего увольнения. В те годы возможностей для этого оставалось немного. Их было всего две: состояние здоровья или дискредитация звания офицера. На последнее из них, конечно, мог решиться далеко не каждый. Часто, сталкиваясь со скромными условиями гарнизонного быта, рушились молодые семьи. Из далекого Ленинграда, Харькова или Ростова многое в армейской жизни космодрома выглядело более привлекательным и романтичным.

Не сложилась семейная жизнь и у его друга Анатолия Никитина. После распределения он получил хорошую должность в одном из лучших подразделений соединения. У него открывались перспективы для служебного роста. Вот тут-то его молодую красавицу жену на офицерском балу увидел командир части. В первый же вечер он стал оказывать ей знаки внимания, а спустя неделю предложил работу в штабе части. Уже через месяц он регулярно подвозил её домой на своей машине. Никитина командир тоже не забыл и всячески отмечал по службе. Какое-то время Анатолий принимал эти поощрения как должное, а потом окончательно прозрел и устроил своей Людмиле грандиозный скандал. В общем, крепко её побил, как это в таких случаях всегда делали его земляки в родной кубанской станице. После этого в части состоялось партийное собрание, на котором Никитин получил строгое партийное взыскание. Жена тогда от него ушла, но своей работы в штабе части не оставила. Это его, Анатолия, тогда срочно отправили служить в другую часть на самую удалённую от города площадку. Там он увлёкся спиртным, быстро опустился и позднее был уволен из армии.

Барков прекрасно знал их обоих, а своего друга ему было откровенно жаль. Он тогда решил заглянуть к Людмиле в штаб части. То, что Барков увидел, превзошло все его ожидания. Людмила уверенно управляла работой штаба, хотя числилась там только писарем строевой части. На Николая она взглянула холодно, правда потом немного оттаяла и проговорилась, что их командира скоро переведут в Ленинград, в академию, и он обещал забрать её с собой. Барков смотрел на её красивые холёные пальцы, перебиравшие штабные бумаги и молчал. Ему тогда показалось, что она сама вряд ли верила в это. В уголках её больших серых глаз таилась тревога. Жизнь часто заставляла платить по счетам.

В подавляющем большинстве офицеры тогда обзаводились семьями к 25 годам. Понятно, что в стране, в котором семью провозглашали важнейшей ячейкой общества, ни о каком гражданском браке не могло быть и речи. На закоренелых холостяков среди своих подчинённых командиры смотрели с недоверием, не понимая чего от них можно было ждать. По крайней мере, выдвижение на серьёзные должности, связанные с руководством научно-испытательными отделами и войсковыми частями, определённо решалось не в их пользу. Другое дело, что у многих молодых офицеров порой просто не хватало времени для нормального устройства личной жизни. Случалось, что своих боевых подруг они находили в отпусках, командировках или просто в пути следования. Тогда среди жён офицеров появлялись официантки, стюардессы, проводницы железнодорожных вагонов или дежурные гостиниц. Дело было совсем не в их профессиях. Просто в таких случаях дистанция между первой встречей и загсом у пылких влюблённых получалась слишком короткой, а брак редко оказывался прочным.

Николай Барков считал себя человеком серьёзным и таких ошибок совершать не хотел. Он уже около года ухаживал за симпатичной белокурой девушкой, ефрейтором из секретной части Ольгой Остапенко. За глаза их давно в части называли женихом и невестой, хотя сами они никаких обещаний друг другу ещё не давали. Отношения между ними зашли достаточно далеко, но решиться на предложение у Баркова не хватало духа.

Между тем, дело шло уже к Новому году. В штабе части только и говорили, что из России скоро придёт вагон с живыми ёлками и тогда полковой женсовет займётся детскими подарками. В это самое время лучший друг Николая и его сосед по общежитию, Юра Бондарчук, совершенно неожиданно попросил у него разрешения стать Дедом Морозом в их части. Барков тогда только посмеялся. Пусть он будет кем угодно, даже Снегурочкой, намекая на его длинные девичьи ресницы. Юра покраснел, немного помялся и сказал, что Снегурочка там уже есть. Это известная ему ефрейтор Ольга Остапенко. Барков думал всего одну минуту и легкомысленно благословил своего друга на новогоднюю сказку, пожелав не пить много водки, чтобы часом потом «не улететь в Ленинград». Этот кинофильм Эльдара Рязанова тогда только вышел на экраны страны. В душе у Николая немного скреблось, но только когда его друг не пришёл в общежитие ночевать на вторую и третью ночь, он обеспокоился всерьёз. Юрка появился в общежитии на четвёртый день, когда уже вся часть знала, что он сделал Ольге предложение, и она дала ему своё согласие. На их свадьбе тогда гулял весь полк. «Ты хороший, Коленька, но годы идут, а я от тебя так ничего и не услышала. Неужели не понимаешь, чего мы, все бабы, от вас ждём? Юра сделал мне предложение, вот и решила ему не отказывать», – сказала ему Ольга.

Не секрет, что тогда штабы многих войсковых частей выглядели настоящим цветником из-за обилия прекрасного пола в перешитом по моде военном обмундировании. Для многих девушек это была хорошая возможность вовремя выйти замуж, создать свою семью. Никаких карьерных или материальных задач для себя они там не решали…

Николай Барков переживал не долго, и уже через год сам женился на студентке третьего курса Ленинградского института истории. Кому из них с Юрием тогда повезло больше, неизвестно. У обоих в семейной жизни случалось всякое. Впереди их ещё ждало много трудностей.

Пожалуй, самым ярким событием первого года службы на космодроме у Николая Баркова, как и у многих других, стали мероприятия по программе ЭПАС, более известной, как советско-американская космическая программа «Союз-Аполлон». В её рамках 27 апреля 1975 года на Байконур прилетели американцы. Все центральные газеты тогда пестрели сообщениями о том, что жители Ленинска, «столицы русского космодрома», на улицах восторженно приветствовали гостей. Американцы были действительно искренне взволнованы радушной встречей и на следующий день уже гуляли по городу, знакомясь с его памятниками. Всё это создало в городе невероятный ажиотаж. Появление иностранцев на одном из самых секретных объектов страны вызывало гораздо больше интереса, чем возможный прилёт инопланетян, удивительных зелёных гуманоидов. Ведь даже самых ближайших родственников военнослужащие провозили сюда на основании специально оформленного разрешения. Следом за американцами, в рамках международного сотрудничества, с Байконура в космос полетели многочисленные экипажи с участием стран социалистического лагеря, Индии, Афганистана, Франции и Японии. Японскому астронавту, симпатичной девушке Йоке, на космодроме даже сделали срочную операцию аппендицита в местном госпитале. В космос полетел дублёр, и Йока сильно это переживала. У Баркова сохранилось фото с предполётной подготовки: симпатичная девушка в скафандре из Страны восходящего солнца приветливо машет кому-то рукой. Потом благодарная японская делегация подарила военному хирургу свой микроавтобус, который стал первой частной иномаркой в городе.

К приезду американцев город заблистал чистотой улиц и красотой отремонтированных фасадов домов, заметно пополнились прилавки местных магазинов. В честь совместного проекта была даже выпущена марка сигарет «Союз-Аполлон» из виргинского табака. Они раскупались почти мгновенно, несмотря на свою дороговизну в полтора рубля. Многие жители космодрома тогда впервые узнали вкус безалкогольного газированного напитка «Пепси». Потом всё это также быстро исчезло из города, как и появилось.

Именно тогда на Байконур прибыли два специально оборудованных автобуса «Украина» Львовского автобусного завода. Они были подготовлены по специальному техническому заданию КБ Владимира Бармина. Эти автобусы предназначались для перевозки экипажа космического корабля «Союз», дублёров и сопровождающих специалистов, медиков в пределах космодрома. Помимо штатного кондиционера в них была смонтирована специальная система индивидуальной вентиляции скафандров и особые кресла для космонавтов. В автобусах поддерживалась почти стерильная чистота, что достигалось противопыльной и кварцевой обработкой салона.

Конечно, американцы ехали сюда не ради экскурсий. Они обживали корабль «Союз», знакомились с его устройством и оборудованием. Специалисты космодрома активно помогали им в этом. После ознакомления американский астронавт Том Стаффорд заявил, что с удовольствием стартовал бы в космос на корабле «Союз». Что ж, спустя 35 лет его мечту спокойно осуществляли молодые американские коллеги и летали на МКС. Вскоре американские астронавты улетели, а их специалисты остались и продолжали работать на советском оборудовании. Стоило отметить, что американцы заметно отличались от своих русских коллег. Они вели себя раскованно, носили свободную и более удобную одежду. Среди них оказались афроамериканцы, которые к удивлению военнослужащих космодрома спокойно общались со своими белокожими коллегами. На Байконуре многие были наслышаны о наличии серьёзных расовых проблем за океаном. Наконец, приехавшие американцы чаще улыбались, демонстрируя русским друзьям прекрасную работу своих стоматологов. Конечно, это выглядело некоторым контрастом на фоне строгих лиц советских военнослужащих и постоянной общей озабоченности.

По принятой легенде, для американских гостей на это время Байконур из военного полигона превратился в гражданский объект. Баркова, как и других офицеров и прапорщиков космодрома, тогда срочно переодели в гражданскую одежду. Но что делать с огромным количеством солдат полигона, которых было невозможно спрятать от постороннего глаза? Всем войсковым частям ещё требовалось выполнять свои повседневные задачи. Тогда приняли решение переодеть солдат космодрома в чёрное техническое обмундирование без знаков различия. Если появление офицеров перед строем в мешковатой гражданской одежде вызывало у окружающих просто хохот, то организованные массы стриженых молодых людей в чёрной одежде сильно походили на колонны заключённых. Они продолжали передвигаться строем в военных городках и петь свои песни. Неподдающийся английскому переводу нецензурный диалект разлетался по широким степным просторам, тревожа нежное американское ухо. Всё это породило в армейской среде массу анекдотов, и правду от вымысла потом было отличить уже невозможно.

Наверное, разведчики, которых наверняка было немало среди американских специалистов, всё прекрасно понимали, но такими были правила этой большой игры. Рассказывали, что сами американцы открывались перед русскими ещё меньше. Следующая совместная программа «Мир-Атлантис» смогла появиться только спустя 20 лет, уже в 1995 году. Важнее, что тогда все штатные работы по подготовке международного полёта «Союз-Аполлон» были выполнены, и 15 июля 1975 года советский «Союз» с экипажем в составе Алексея Леонова и Валерия Кубасова стартовал навстречу американскому «Аполлону». В течение полёта космические корабли дважды стыковались, экипажи дали совместную пресс-конференцию и выполнили намеченную программу. «Союз» приземлился 21 июля, а «Аполлон» приводнился позднее, только 25 июля. На нём возникла нештатная ситуация, и при приводнении космического корабля внутрь кабины пошли ядовитые газы от двигательной установки. Американским астронавтам пришлось воспользоваться кислородными масками, запаса времени до трагического исхода у них оставалось всего на десять секунд. Путь освоения космоса уже тогда имел свой печальный список, и только после благополучного исхода происшедшего, всем удалось спокойно вздохнуть. Программа, открывшая новую эру международного сотрудничества в космосе, была успешно завершена.

Спустя десятилетия Николай Барков размышлял о том, почему они тогда могли работать сутками, неделями и месяцами не иметь нормальных выходных. Условия для военной службы на космодроме были далеко не идеальными. Всё это воспринималось ими как самая обычная работа. Так выполняли свои обязанности все остальные офицеры и прапорщики, солдаты и сержанты. Это было особое время, когда каждый день приходили сообщения ТАСС об очередных победах в космосе или на всенародных стройках. С ними у людей рождался оптимизм и гордость за большую страну, свою сопричастность общему делу. Что касалось каких-то бытовых трудностей и лишений, то тогда они многим казались временным явлением: завтра у нас непременно будет лучше…

Новое назначение. Шаг к иллюзиону

В октябре 1982 года Барков получил назначение в испытательную группу на 95-ю площадку. По всем признакам оно заметно отличалось от его прежних перемещений по службе. Они тогда с начальником группы Виктором Степановичем Разиным даже были представлены командованию космодрома. Их группа специально создавалась для проведения лётных испытаний принципиально нового навигационного космического аппарата «Ураган». Задачу им определили предельно конкретно: нужно обеспечить готовность нового аппарата к пуску в короткие установленные сроки. Это тот случай, когда потом никакие объяснения в расчёт уже не принимались.

Идея применения искусственных спутников Земли в качестве главного элемента навигации пришла бывшему флотскому штурману Вадиму Фуфаеву ещё в 1955 году. Наверное, поэтому первое поколение низкоорбитальных навигационных спутников разрабатывалось на базе научно-исследовательского института ВМФ. Позднее к разработкам присоединились и другие научные коллективы.

К началу 1960-х годов ими был разработан облик первой отечественной низкоорбитальной глобальной навигационной спутниковой системы. Предполагалось, что корабли ВМФ Советского Союза станут первыми «пользователями» спутниковой навигации. Потом научные работы в этом направлении были приостановлены. Программу ограничили в финансировании и почти заморозили. «Жареный петух» клюнул только после получения разведданных о том, что у потенциального противника – США, почти завершена разработка такой системы. К 1963 году американцы ввели в эксплуатацию свою новую спутниковую систему «Transit». Только после этого, 15 января 1964 года, правительство СССР приняло решение о создании её советского аналога под кодовым названием «Циклон». С этого времени все работы по созданию спутниковой навигационной системы стали официальной государственной программой. Головным разработчиком её назначили ОКБ-10 Михаила Решетнёва, за радиооборудование программы отвечал научно-исследовательский институт приборостроения. Под программу были выделены специальные испытательные базы – океанографическое судно «Николай Зубов» с подводными лодками Б-88, Б-36 и Б-73.

После шести лет опытной эксплуатации четырёх навигационных спутников в сентябре 1976 года систему приняли на вооружение. Ключевым отличием отечественной разработки от американского аналога «Transit» стала возможность радиотелеграфной связи кораблей и подлодок ВМФ с командными пунктами и друг с другом. Связь обеспечивалась как в условиях совместной радиовидимости, так и в варианте переноса сообщения от одного абонента к другому, то есть в глобальном масштабе. Так была создана первая в мире навигационная спутниковая система связи «Парус», которая полностью перевернула навигацию в советском флоте. Впервые появилась возможность определять собственное местоположение объекта независимо от погоды, времени суток и года в любой точке Мирового океана.

В 1979 году для обслуживания гражданских судов была введена в строй система «Цикада», лишённая военного навигационного оборудования. Двумя годами ранее ледокол «Арктика», основываясь на данных спутниковой навигации, впервые в мире для морских судов достиг Северного полюса. Серьёзной модернизацией «Цикады» стала установка оборудования спасения «КОСПАС-SARSAT» или, как её ещё называли, система «Надежда», разработанная в омском объединении «Полёт». Система спасения появилась после подписания 23 ноября 1979 года межправительственного соглашения между СССР, США, Канадой и Францией по разработке КОСПАС – Космической Системы Поиска Аварийных Судов, SARSAT – Search And Rescue Satellite-Aided Tracking. Она должна была отвечать за поиск терпящих бедствие самолётов и морских судов. Именно советский спутник с оборудованием «Надежда» в сентябре 1982 года зафиксировал первый сигнал бедствия от лёгкомоторного самолёта, потерпевшего крушение в горах на западе Канады. В итоге тогда удалось эвакуировать трёх граждан Канады.

Космический аппарат «Ураган» относился уже к новому поколению среднеорбитальных навигационных спутников. Теперь они должны были получить применение не только для «моря», но и для «авиации» с «пехотой». Позднее этот проект получил название «ГЛОНАСС» и создавался при участии большого количества организаций: Красноярского ОКБ прикладной механики, Московского НИИ приборостроения и Ленинградского научно-исследовательского радиотехнического института. Ведущая роль в создании основных теоретических положений спутниковой навигации принадлежала научному коллективу Ленинградской военно-воздушной инженерной академии им. А. М. Можайского под руководством профессора Валентина Шебшаевича.

Конечно, тогда на космодроме больше говорили о военном применении такой навигационной спутниковой системы. Речь шла о достижении точности позиционирования наземных и морских объектов до 20-30 метров, устранении ошибок на картах и применении спутников в качестве технического средства для ведения боевых действий, осуществления манёвра на местности, ведения высокоточного огня в любых погодных условиях, бомбометания и нанесения ударов ракет различного класса.

В новую испытательную группу прибыло много молодых офицеров, вчерашних выпускников академии им. А. М. Можайского. Началось комплектование команд и отделений. Становление коллектива, «притирание», связи в нём складывались уже в ходе проведения опытно – испытательных работ. Рядом с молодыми инженерами отделений работали опытные испытатели научно-испытательных отделов управления, представители промышленности. Как тогда говорили, все учились и сами учили других. Многим выпускникам академии тогда часто не хватало общей военной подготовки и умения работать с солдатами. В общем, тех необходимых качеств, которые всегда отличали любого офицера от обычного гражданского инженера или научного сотрудника.

Первая задача, которую пришлось решать прямо с колёс – это приёмка рабочего места для испытания космического аппарата. Строители запаздывали с вводом в строй нового монтажно-испытательного корпуса. Представьте себе огромное, с футбольное поле сооружение, предназначенное для размещения специального оборудования, ступеней, блоков и отдельных узлов космических аппаратов, их разгрузку, хранение, сборку, испытания, проверку, пристыковку и перегрузку на транспортно-установочный агрегат. В таком большом сооружении можно было собирать и испытывать одновременно несколько космических аппаратов. Всё это могло бы выглядеть идеально, но военные строители сдавали свой объект заказчикам по частям. Если в одном месте у испытателей уже шла приёмка и монтаж испытательного оборудования, то рядом, за стенкой, всё ещё продолжались строительные работы. Надо ли говорить, что прибывшее с завода наземное оборудование, как и все последующие работы имели самый высокий гриф секретности.

Так шло оборудование рабочих мест и подготовка «чистой зоны» к приёмке космического аппарата «Ураган». Эту зону не случайно называли «чистой» поскольку она представляла собой особое помещение с классом чистоты – не более ста тысяч пылинок на кубический метр. Специальная система терморегулирования обеспечивала зоне постоянную температуру и влажность. В ней проводились предстартовые испытания космического аппарата и разгонного блока. Работали там только в белых халатах и бахилах.

Вряд ли стоило говорить о том, что всё это потребовало от инженеров-испытателей дополнительного напряжения сил. Наверное, так был устроен советский человек, что он обязательно должен справиться, а если требовалось, проявлял героизм, не жалел своей жизни и здоровья. Конечно, уже тогда многие офицеры хорошо понимали, что при правильной организации, героизма и трудовых подвигов никому не требовалось. Способ выполнения любых задач оставался предельно затратным по части использования людского ресурса.

По-видимому, труд людей в военных погонах обходился государству не слишком дорого. Барков помнил, как его самого после трёх лет напряжённой работы едва успели довезти до госпиталя с тяжелейшим приступом язвенной болезни. Их рабочая площадка тогда находилась в 70 километрах от города. К тому времени он уже не служил в группе и перешёл в отдел научно-испытательного управления. Оказавшись на койке в госпитальной палате, Барков понимал, что его служба на космодроме тогда могла легко закончиться. В общем, ему было о чём подумать… Неизвестно, как об этом узнал его бывший начальник группы, но он в его палате, оказался одним из первых. Баркову всегда везло в жизни на хороших людей.

Всё это было потом, а тогда офицеры испытательной группы с нетерпением ждали оценки своей работы. Её, как известно, всегда делал конечный результат. Уже 12 октября 1982 года был произведён успешный запуск первого навигационного космического аппарата 11Ф654 «Ураган» и двух габаритно-весовых макетов. Всё это стало только началом большой работы. За время развертывания навигационной системы 6 спутников «Ураган» оказались на нерасчётных орбитах из-за отказов разгонного блока. В общем, почти каждая новая идея шла в космонавтике своим непростым тернистым путём. Только 24 декабря 1993 года эта система была официально принята в эксплуатацию с орбитальной группировкой в 12 спутников. В 1995 году она была доведена до своего штатного состава в 24 спутника. Орбитальная группировка должна была стать основой системы спутниковой навигации двойного назначения, аналогичной по принципам измерения американской системе NAVSTAR GPS. Необходимый паритет в стратегической гонке вооружений тогда был достигнут.

После расформирования в 1997 году военно-космических сил прекратились запуски «Ураганов», а летавшие в космосе спутники стали изнашиваться и выходить из строя. Интерес к космической навигации у министерства обороны появился лишь после агрессии НАТО в Югославии в июне 1999 года. Благодаря использованию своей системы GPS США смогли наносить точные удары обычным оружием. К тому времени, из-за недостаточного финансирования число российских спутников, работавших на орбитах, сократилось уже до 5. Всё было готово к полной ликвидации российской навигационной системы. Только в августе 2001 года к этой проблеме вернулись и приняли известную сегодня федеральную целевую программу ГЛОНАСС.

Теперь Баркову нетрудно мысленно отмотать назад лет двадцать и вспомнить, как каждое утро, ровно в семь утра, они вместе садились в поезд и ехали на свою 95-ю площадку. У всех ещё оставалось чуть больше часа свободного времени, и каждый проводил его по-своему. Пусть никого не удивляет, но в купе талантливые молодые офицеры с «математическим складом ума», склонные к большой науке, в это время добирали утренние сны на верхних полках, вязали шарфы своим жёнам, читали книги, решали на крохотных досках шахматные задачи или попросту «забивали козла» в домино. Каждый раз нужно было настроиться на трудный рабочий день, после которого они возвращались в город не раньше одиннадцати вечера. К этому последнему «мотовозу» бежали, часто рискуя остаться на площадке до следующего дня. Зимой с холодными, а летом с раскалёнными солнцем вагонами, он отличался отсутствием самых простых бытовых условий. Пассажиры в распахнутых вагонах, с открытыми до конца окнами сходили с ума от духоты, но у них была уверенность, что они сегодня вернутся домой. Последний «мотовоз» шёл медленно, почти два часа, собирая дежурные смены со всех полустанков длинного железнодорожного пути. В общем, как часто бывало, такие трудности не разобщали, а ещё больше сплачивали людей. У многих из них, работавших тогда в одном коллективе, сложились не только служебные, но и близкие товарищеские отношения. Они поддерживали их в течение всей дальнейшей службы на Байконуре и далеко за его пределами.

Суровые случались на Байконуре зимы. О них было хорошо написано у Ченгиза Айтматова в романе «…И дольше века длится день»: «Набухала, напрягалась стылая мгла в непроглядных сарозекских небесах. Дико, уныло, пусто просвечивалась с трудом луна блеклым одиноким пятном. Мороз жёг щеки… Весь тот январь был очень морозным и мглистым… теперь и вдохнуть морозный воздух страшно – казалось лёгкие разорвутся». В такое время больше всего доставалось наземным стартовым расчётам и особенно работавшим непосредственно на фермах и площадках обслуживания. Нередко на пронизывающем ветру от мороза прилипали руки, не выдерживала и отказывалась работать техника, под нагрузкой лопался металл. Могли выдерживать только люди, и они продолжали работать. Ракету готовили точно к сроку, в установленное расчётное для запуска время.

Зимы здесь были суровы ко всем. Случалось, что степь покрывалась коркой льда, и тогда бродившие стада сайгаков оставались без корма. Отбросив страх, они сотнями брели к городу в надежде на помощь человека. Она приходила от него крайне редко. Здесь всегда выполнялись большие и важные государственные задачи, и всё остальное просто не имело значения. У человека в таких случаях чаще срабатывал вековой инстинкт охотника, сайгаков убивали, иногда обессиленных животных просто забивали палками. Это была уже не охота, а самое настоящее убийство. Не могли соперничать быстрые тонконогие антилопы с вооружёнными людьми, преследовавшими их на вертолётах, стрелявшими в упор с автомобилей повышенной проходимости. Ведомый голодом, хищный зверь тоже убивал, но он делал это, чтобы выжить самому. Люди – полубоги совершали убийство ради своей забавы и снятия стресса после работы. Кажется, так человек жестоко подставил и самого себя. На крутых поворотах истории его жизнь тоже потеряла свою прежнюю стоимость.

Самым волнующим событием такой долгой и напряжённой работы каждый раз становился запуск. В это время всех людей с близлежащих жилых и производственно-технологических площадок эвакуировали на безопасное расстояние. На старте оставался только расчёт, занятый в пусковых операциях, находящийся в защищённых сооружениях. Тщательно отслеживалась метеосводка и направление воздушных потоков в зоне проведения работ. Точное время запуска знали все. С каждой минутой волнение нарастало. Задержек не было, всё шло точно по регламенту. Отошли фермы обслуживания. Теперь ракета стояла одна, словно Александровский столп на Дворцовой площади. Начался запуск мощных ракетных двигателей. Мерное дрожание земли постепенно перерастало в сплошной гул, а потом на старте всё вспыхивало яркой, ослепительной вспышкой. Вблизи людям казалось, что от мощного грохота лопался воздух. Многотонная ракета-носитель «Протон» на мгновение зависала над стартовым комплексом, а потом стремительно уносилась в небо. Можно было увидеть, как в небесной синеве отделялась первая ступень. Ракета уходила дальше, превращаясь в святящуюся звезду.

Потом все считали секунды, минуты времени отделения ступеней, включения разгонного блока и вывода космического аппарата на расчётную орбиту. Космическому аппарату важно было не потеряться. C ним поддерживалась постоянная связь, он должен начать свою работу на орбите. Только после этого можно было пить шампанское за успех. Впрочем, иногда за испытателей это делали совсем другие люди, кто к работам не имел отношения. Случалось, что в состав боевых расчётов при запусках включали людей посторонних, не служивших на космодроме. Участие в таких пусковых работах для многих считалось делом престижным. Оно способствовало служебному росту и открывало дорогу к правительственным наградам.

На скромном праздничном столе многих испытателей в такие дни чаще присутствовал другой напиток, более доступный для всех спирт, выделявшийся на обслуживание техники. Говорят, что «голь на выдумки хитра»: среди офицеров находились мастера, превращавшие технический спирт в напитки с изысканным вкусом рома, ликёра и коньяка. Зато там всегда было о чём вспомнить и кому сказать доброе слово.

Если быть честными, то такая романтика стартового комплекса мало касалась большинства инженеров испытательной группы. Их работа завершалась стыковкой космического аппарата с разгонным блоком и его выводом из монтажно-испытательного корпуса. Сфера их интересов – телеметрия, предполётная проверка готовности космического аппарата. Для непосвящённых – это получение информации об исправности его узлов и систем на основе измеряемых параметров: напряжения тока, давления, вибраций, температуры, точном выравнивании антенн, раскрытии солнечных батарей и многом другом, что в дальнейшем происходило с космическим аппаратом после пуска ракеты…

Вряд ли кто-нибудь из этих молодых лейтенантов сожалел об этом времени, считал его потерянным для себя. Большинство из них и теперь называют его лучшим в их жизни. Представьте себе удивительный мир, где утром в вагоне вам улыбались, выслушивали, а при домашних неприятностях пускали к себе ночевать и одалживали до получки денег. Им можно было ходить без страха по самым дальним ночным улицам военного городка, а в их подъездах не выкручивали лампочек. Было удивительное чувство, что каждый человек – друг и впереди всех их ждёт жизнь, исполненная самого глубокого смысла.

Возможно, что кто-то из них может размышлять о незначительности своей сегодняшней жизни. Быть знаменитыми и успешными, богатыми теперь выпадает на этом свете ничтожно малому числу людей. Жизнь проходит, а впереди уже ничего не осталось, кроме нищей старости и противного незнакомца в тёмном коридорном зеркале. Что, уже страшно? Потому что это кому-то из нас давно знакомо. Поверьте, но тогда такое не могло прийти никому из них в голову. У этих молодых офицеров было всё, они даже космос считали своим. Жить бы и жить в этом мире, да только нет уже его, а может, и не было никогда? Теперь всё это один большой и странный иллюзион…

Испытатели. Ящик Пандоры

Спустя годы Барков вспоминал, как в начале службы на Байконуре сделал для себя немало любопытных открытий. Люди, которые запускали в космос ракеты, не были «железобетонными сверхчеловеками», как их нередко представляли «прилизанно-героические» биографические статьи и очерки советского времени. Пришло понимание, что историю творили самые обыкновенные люди. Другое дело, что информация, которая нередко доходила о них на газетных полосах – всего лишь мифы, которым не стоило верить «на все сто». Этих людей делало время и космодром.

В своей более чем 60-летней истории первый звёздный причал планеты никогда не был обычной военной организацией. У Баркова в испытательной группе до её трети составляли офицеры. Где вы ещё такое в войсках видели? В 4-м НИУ отделы и лаборатории, с которыми они работали, полностью состояли из офицеров инженеров – испытателей. Космические части и соединения уже тогда комплектовались на профессиональной основе. Так готовили войска для будущих звёздных войн. В современных локальных конфликтах, проведении воздушных, наземных и морских операций им уже давно нашли достойное применение.

На первом плане здесь испытательная работа на ракетно-космической технике и несение боевого дежурства. Не в обиду сказано, но пришедшие сюда солдаты срочной службы обыкновенно выполняли самую простую работу. Для всего остального была нужна специальная подготовка и соответствующая техническая квалификация. Её в войсках за два-три месяца в учебном подразделении не освоить. Вот и получалось, что солдаты в испытательных частях только «обеспечивали самих себя»: выполняли хозяйственные работы или ходили в суточные наряды.

Среди испытателей тогда ходил анекдот о том, что «среди гражданских людей они военные, а среди военных – гражданские». Рядом с офицерами в боевых расчётах обычно работали опытные гражданские специалисты: представители КБ, НИИ и предприятий оборонного комплекса. В свою очередь полностью отказаться от офицеров-испытателей на полигоне тоже не могли, поскольку они необходимы в такой высокотехнологической отрасли, как ракетно-космическая техника. Во-первых, военные специалисты обладали необходимыми знаниями и навыками, а во-вторых, они не были «зациклены» на строгом соблюдении трудового законодательства. Офицеры работали столько, сколько нужно, пока не выполнят поставленную задачу. В таком необычном по своему составу рабочем коллективе получался прочный сплав знаний, опыта и молодости. Любой человек со «среднестатистическими» инженерными знаниями и навыками постепенно подтягивался в нём на требуемый уровень или был вынужден уходить. К слову, таких в конечном итоге, оказывалось совсем немного. Правда, откомандированные на космодром гражданские специалисты в свободное от работы время могли позволить себе немного «расслабиться». Благо, что их семьи в это время находились за тысячи километров, где-нибудь в Москве, Днепропетровске или Куйбышеве. Для их молодых военных коллег такое «расслабление» могло стать началом служебной катастрофы.

Помнится, как один из больших начальников после знакомства с войсковыми частями полигона был потрясён состоянием дисциплины и порядка. Прежде этот генерал был командиром ракетной дивизии и заместителем командующего армии. Он искренне не понимал, как в таком «бардаке» испытатели могли успешно решать важные государственные задачи. Желания внимательно присматриваться к опыту работы своих предшественников у генерала не было, незамедлительно началась ломка старых порядков. Попытка «поставить в строй» испытателей, многочасовые совещания с заслушиваниями и административными разносами, встретила глухое сопротивление подчинённых и стала препятствием для нормального проведения опытно-испытательных работ. Спустя время генерал был освобождён от должности начальника НИИП-5…

Между нами говоря, ответственность за выполнение технологического графика и специальных инструкций у инженеров – испытателей нередко оказывалась неизмеримо выше соблюдения требований общевоинского устава. 26 сентября 1983 года на стартовой площадке №1 во время запуска «Союза Т-10» возникла аварийная ситуация. По команде генерала Шумилина офицеры ИП-5 лейтенанты Михаил Шевченко и Александр Мочалов уверенно и быстро включили двигатели системы аварийного спасения (САС). Спускаемый аппарат с космонавтами Владимиром Титовым и Геннадием Стрекаловым отделился от ракеты, и космонавты приземлились в 4-х километрах от стартовой площадки. Через пять секунд после срабатывания САС на старте произошёл взрыв, начался сильный пожар.

Тот день не предвещал беды, всё шло штатно. Прошли комплексные испытания, завершилась заправка. Ракета замерла на старте и слегка дымила из-за дренажа жидкого кислорода. Всё это привычная для каждого опытного испытателя картина. Космонавты заняли свои места в космическом корабле, а Алексей Шумилин в бункере, на месте «стреляющего». Рядом дублирующий его действия представитель промышленности, известный в стране конструктор Александр Солдатенков. Здесь же академик Юрий Семёнов – главный конструктор «Союзов», «Протонов» и «Бурана», председатель Госкомиссии Керим Керимов. Прошёл приём телеметрии от корабля. Всё в норме, объявлена готовность 30 минут.

Шумилин хорошо запомнил этот момент: «Всматриваюсь в окуляры перископа – ракета слегка «парит», освещённая прожекторами. Прошли команды: «Ключ на старт!», «Протяжка один», «Продувка!». В этот момент начинают продуваться азотом коммуникации подачи топлива в камеры сгорания двигателей носителя. Дальше, когда двигатели начинают работать, старт ракеты остановить уже невозможно. Машинально отсчитываю про себя секунды, глядя в перископ: яркое пламя, клубы дыма, стартовый козырек не вижу. Мелькнула мысль, как быстро прошло зажигание… Автоматически отсчитываю секунды… Нет, что-то не то…

Сейчас это трудно объяснить… Какое-то интуитивное чувство – ощущение надвигающейся беды. Не помню, как произнёс кодовое слово. Потом, когда воспроизводилась запись, оказалось, что я три раза его прокричал, а Солдатенков, наоборот, прошептал, хотя думал, что кричит он… дежурившие в измерительном комплексе по САСу, среагировали практически одновременно и четко – нажали кнопки и отстрелили спусковой аппарат с космонавтами. Весь боевой расчёт вступил в единоборство с огнем. Было разрушено главное сооружение стартового комплекса и ряд его коммуникаций».

Что было потом? Несколько часов все тушили пожар. Горели кабели, ведущие к кислородному сооружению, их удалось перерубить. Горели подземные сооружения стартового комплекса. Как туда добраться? Тогда Шумилин вместе с генералом Булулуковым решили пустить на огонь жидкий азот. Его выливали под стартовое сооружение шлангами. Это здорово помогло, пожар скоро стих. Сколько потом было ещё стартов…

Когда лейтенанта Александра Мочалова попросили рассказать о его действиях, его ответ прозвучал очень лаконично: «Просто выполнил команду». Потом, правда, добавил немного: «Когда у меня спрашивают, про ощущения в момент нажатия кнопки, я обычно отвечаю: никаких! И это действительно так. Многочисленные проверки перед работой приводят к тому, что все операции выполняются «автоматически». Проще говоря, получил команду – нажал кнопку. И никаких геройских действий, как некоторые думают, не грудью на амбразуру, не с гранатой под танк. И даже сжимать зубами перебитый провод не пришлось».

В первый момент после загорания надписи «Пуск», говорящей о том, что оба оператора САС одновременно нажали кнопки, началась выдача команды «Авария», возникло чувство отрешённости от происходящего. Дали команду, нажал кнопку, где-то что-то сработало, но всё это было не здесь, а где-то за 20 километров отсюда. Вроде теперешних компьютерных игр со «стрелялками». В комнате оператора САС светло и тихо, негромко гудели магнитофоны, которые уже несколько часов назад подряд записывали все переговоры между «бункером» и операторами.

Только спустя время оператор мог представлять себе всю эту длинную цепочку событий и действия людей. Ракета, стоящая на стартовом комплексе; пожар за полторы минуты до пуска и принятие решения на спасение экипажа; нажатая кнопка – выдача команды «Авария»; срабатывание двигателей системы аварийного спасения; отстрел отсека с экипажем и приземление; развороченный стартовый комплекс и спёкшийся металлический «блин» из остатков ракеты и стартового оборудования.

То, что среди этой груды металла не оказалось человеческих жизней – результат чёткой и слаженной работы всех номеров расчета, как на стартовом комплексе, так и на комплексе «Сатурн». И дай бог, чтобы никому и никогда не пришлось ещё раз нажимать такую кнопку.

Другой непосредственный участник этих событий старший лейтенант Шевченко рассказывал: «Эта работа была довольно привычной, уже не раз участвовал в запуске орбитальных аппаратов в составе боевого расчёта САС, в многократных тренировках на этой системе, как в составе комплекса «Сатурн-МС», так и в составе расчёта космодрома. Чувствовал себя спокойно, тем более все привыкли, что пуски проходили без осложнений, и нам отводилась роль статистов. Так же спокойно шли и эти два часа. Кроме обычных проверок связи и объявлений готовности, предусмотренных технологией работ, ничего не поступало… Вот уже объявлена готовность пять минут – всё идет по плану. Готовность одна минута, и я занял удобное положение, как вдруг услышал по аппарату связи, соединяющему меня со «стреляющим»: «Днестр!», «Днестр!», «Взрыв на старте!». «Днестр!» – это условная пароль – команда на данный пуск, при поступлении которой оператор должен нажать на кнопку системы САС. Это я и сделал. Всё произошло практически мгновенно, и никаких колебаний, ни других чувств не испытывал. Сказались длительные тренировки, проводимые ранее. Потом зажёгся транспарант «Пуск», свидетельствовавший, что команда исполнена, и тогда я с трудом оторвал палец от кнопки. Вот тут уже хлынули чувства. Сидеть на месте больше не мог: ходил по комнате из угла в угол, ожидая известий. Никакой связи, кроме как с бункером, здесь не было, в комнате был я один. С одной стороны было чувство, что сам сработал уверенно, а с другой, даже страх: сработала ли система на старте? Как там космонавты? В этом состоянии пребывал ещё минут десять, пока в комнату не вошёл заместитель начальника отдела испытания Кулепётов и не сказал, что всё сработало, космонавты живы и здоровы. Вот тут пришло огромное облегчение, нас поздравляли с отлично выполненной работой, хотя в данном случае это была не очередная победа в освоении космоса, а совсем наоборот»…

Нужно сказать, что на космодроме эти события не получили широкой огласки. О неудачных запусках и авариях старались много не распространяться, окружая происшедшее режимом секретности. В любом случае тогда требовалось разобраться в причинах случившегося, найти виновных и провести серьёзные работы по восстановлению стартового оборудования.

Как-то, на одном из юбилейных мероприятий ветеранов космических войск один из приглашенных столичных журналистов с иронией поинтересовался, почему так много хорошего говорят о генерале Шумилине. Барков тогда не удивился искреннему возмущению ветеранов. Теперь в средствах массовой информации, если и дают материал о каком-нибудь генерале, то непременно ждут чего-то плохого, рассказа о коррупции или его личной нескромности. Барков мало знал Алексея Александровича по космодрому. В армии дистанция между начальником космодрома, генералом и простым офицером всегда большая, да и различие в возрасте тоже немало сказывалось. Вроде, были они уже совсем из разных поколений на космодроме.

Уже после увольнения, на встречах своих однополчан в Петербурге он сумел разглядеть поближе его сослуживца, генерала Булулукова Владимира Алексеевича. Интересным он показался ему человеком, доступным и открытым. Многих своих товарищей генерал помнил по имени и отчеству. Его выступления всегда были живыми и интересными, вспомогательными шпаргалками никогда не пользовался. Несмотря на то, что Булулукову к тому времени исполнилось 90 лет, блеск глаз выдавал в нём активного и энергичного человека.

Из четырёх друзей однокурсников по академии имени А. Ф. Можайского, прибывших вместе с Шумилиным в марте 1959 года на станцию Тюра-Там, теперь в живых было только двое, а захороненный в братской могиле Солдатского парка Николай Котов, навсегда остался молодым. Понятно, что Шумилин давно стал дедом для своих внуков, но и многие седые ветераны космодрома тоже уважительно называли его в своём кругу: «дед».

Незадачливому журналисту тут же напомнили, что Шумилин был одним из тех, кто защищал королёвскую программу Н-1 на самом высоком уровне, а ещё лейтенантом, в 1961 году, сумел определить единственную неисправность, которая могла стать угрозой запуску первого пилотируемого космического корабля. Даже то, что генерал ездил со службы на «свою фазенду» не на служебной машине и продолжать жить в самой обычной квартире четырёхэтажного дома, засчитывалось ему как человеческая скромность и порядочность. К слову, такими качествами отличались далеко не все генералы на космодроме Байконур. В общем, звание Героя Социалистического Труда тоже, так просто не давалось…

Иногда в инженеры – испытатели раньше попадали самые разные люди. Виктор Никулин с детства мечтал о военно-морском флоте. После школы он поступил в Ленинградское военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. Через два месяца его учебный взвод перевели в Ригу, в училище береговой охраны. Форма морская осталась, но служба уже предполагалась другая – офицер береговой артиллерии. В результате из него получился офицер-ракетчик. На распределении ему предложили Казахстан.

Это был 1962 год, когда в космос уже летали Юрий Гагарин и Герман Титов, и для многих специалистов – ракетчиков уже не было большим секретом то, что оставалось военной тайной для всего остального мира – откуда совершались старты ракет с космонавтами. Среди профессиональных военных это место всегда называлось 5-м научно-исследовательским испытательным полигоном, который больше знали как город Ленинск и космодром Байконур.

Конечно, приезжавшим туда молодым офицерам хотелось быть причастными к большим космическим событиям. «Было очень жарко, градусов под 40, а я в общевойсковой форме, рубашке с длинным рукавом, с галстуком, в кителе. В кузове попутной машины добрался до городка, на улицу Космонавтов, в офицерское общежитие. Мест свободных там не было. Пришлось переночевать в солдатской казарме. Утром со всеми документами прибыл в управление кадров. Инженеров – ракетчиков не хватало, и меня сразу направили в испытательную часть на площадку №2. А я и хотел попасть туда, потому что мы уже знали, что это и есть та самая площадка, откуда запускали Гагарина и остальных космонавтов», – рассказывал ветеран космодрома Виктор Никулин.

Так началась его служба на полигоне, в отдельной войсковой испытательной части, которой командовал полковник, участник войны Валентин Юрин. Никулина назначили помощником по контролю за топливно-заправочным оборудованием. Жить определили в офицерском общежитии, там же, на площадке, как раз через дорогу от знаменитых сегодня домиков Королёва и Гагарина. «Так что мы всегда видели, когда приезжал Сергей Павлович и космонавты, когда они входили или выходили из домиков. В домике Юрия Гагарина останавливались перед стартом многие космонавты из первого отряда. Гагарин тоже приезжал сюда на пилотируемые пуски. Королёв обязательно прибывал перед самым пуском. Первым пилотируемым стартом, который состоялся уже во время моей службы, стал полёт третьего космонавта, Андриана Николаева. Потом были старты космонавтов первого, «гагаринского» набора: Попович, Терешкова, Быковский, Беляев, Леонов, Комаров», – рассказывал Виктор Никулин.

Несмотря на близкое соседство с космонавтами, тесно общаться с ними было почти невозможно. На полигоне все работали и жили по своей программе и расписанию. По словам Никулина, ему ещё повезло. Судьба подарила несколько интересных встреч с этими замечательными людьми. Он с особой теплотой вспоминал, как случайно познакомился с Алексеем Леоновым и долго беседовал с ним, не подозревая, что этот летчик тоже скоро полетит на орбиту и станет первым человеком, вышедшим в открытый космос. Никулин рассказывал, что часто встречал Сергея Павловича Королёва на площадке до и после пуска, а однажды им вместе пришлось стоять в одной очереди в обычном магазине города Ленинска, где главный конструктор страны покупал себе колбасу. Пожалуй, в современной России такое представить уже трудно. Работая непосредственно на площадке, он часто видел, как после пуска Сергей Павлович Королёв и заместитель начальника космодрома Анатолий Семёнович Кириллов обязательно заходили в бункер и благодарили боевой расчёт. Любопытно, что женщин, которых на полигоне тогда служило достаточно много, непосредственно на старт, особенно во время пусковых работ, действительно никогда не пускали.

Виктор Никулин и сам мог стать космонавтом. В 1965 году Сергей Павлович Королёв высказал мысль о возможности включения в отряд космонавтов инженера-ракетчика, непосредственно работавшего на полигоне. В космос тогда летали в основном военные лётчики. Кандидатура Никулина была одобрена командованием части и на общем партийном собрании, после чего его направили на предварительную медицинскую комиссию. Комиссию в госпитале полигона он тоже прошёл, но дальше этого дело не пошло. Как он сам говорил: «До сих пор жду результата этой комиссии!».

Тем не менее, один из инженеров-испытателей космической техники всё же был включён в отряд космонавтов. Правда, он оказался не с Байконура, а из Плесецка. Им стал инженер Виталий Жолобов, который уже позже, в 1976 году, совершил свой полёт в космос вместе с опытным лётчиком – космонавтом Борисом Волыновым.

Интересными представляются воспоминания другого военного испытателя Владимира Порошкова, прослужившего на Байконуре с 1957 по 1987 год. Сегодня он автор нескольких книг об истории советской и российской космонавтики. «Нам сказали, что поезд в Тюра-Таме стоит одну минуту, поэтому мы, задолго до остановки, были уже в тамбуре. Подошла какая-то старушка и сказала: “Там в пустыне целину поднимают, только почему-то все целинники военные”. Соскочили мы на полустанке. Жара стоит жуткая, чувствую – какие-то горячие капли упали на лицо. Спрашиваю, что это такое, а мне говорят: “Так это у нас дождь такой”. От станции долго ехали до штаба по ужасной дороге. Вокруг жуткая пыль – машина проедет, а облако потом после неё ещё час висит. Когда приехали, увидели бараки, небольшой «парк» с только что посаженными деревьями. В штабе сказали, что сегодня суббота, рабочий день окончен, и поэтому командования на месте нет. Нас отправили в гостиницу, сказали прийти в понедельник. В столовой официантки были из нашей академии. Они рассказали, что их уговорили сюда приехать на полгода работать. От них узнали, что за окраиной города есть река, в которой можно искупаться. Едва только нырнули в эту рыжую, как кофе воду, видим, как какой-то лысый дядька подошёл к берегу, плюхнулся с головой в реку, а потом сказал: “Генерал нырнул, воды хлебнул”.

Тогда поняли, что перед нами начальник полигона. Других генералов здесь быть не могло. Решили быстро ретироваться, поскольку старая военная мудрость гласит, что любая самая длинная кривая вокруг начальства всегда лучше, чем самая короткая прямая. В понедельник нас приняли, выписали служебные пропуска, и очень скоро впервые увидел ракету. Она была огромная, красивая, совсем не такая, какой я её себе представлял. Сразу же в неё влюбился, поэтому 30 лет и проработал на Байконуре.

На полигон тогда прибыли 22 июня 1957 года, после первого запуска первой ракеты Р-7. Нужно понимать, что эта ракета создавалась как боевая межконтинентальная баллистическая, и первоначально никто не думал о космосе. Самый первый пуск оказался неудачным – она пролетела 300 километров и упала, а второй раз ракета вообще не ушла со старта, потому что на заводе перепутали направление установки одного из клапанов. Вот на третьем пуске я и присутствовал. Товарищи мне сказали, что поначалу это очень страшно – кажется, что ракета поднимается и идёт прямо на тебя. Действительно, когда она резко уходит вверх, то на земле кажется, что она сейчас рухнет прямо тебе на голову. Я-то знал, что этого бояться не надо, а вот гражданские специалисты полезли под машины. На 40-й секунде ракета начала вращаться вокруг своей оси, от неё отвалились боковые блоки, и она рассыпалась. Обломки ракеты упали в пустыню, и над ней ещё долго стояли огромные, похожие на ядерные “грибы” из дыма. Слава богу, что тогда никто не пострадал».

Вообще многие аварии на космодроме долгое время были засекречены, причём даже те, во время которых гибли люди. Обычно «стартовики», которые «нажимали на пусковую кнопку», находились в защищённом бункере на глубине восьми метров, над которым специально делались бетонные надолбы, похожие на противотанковые, чтобы при прямом попадании ракеты, она не взрывалась, а разлеталась на части. Не было случая, чтобы в бункере кто-то погиб. Всех остальных участников работ на период пуска ракеты эвакуировали за несколько километров. Трагедии с гибелью людей в основном происходили на стартовой позиции при подготовке к пуску.

24 октября 1960 года на 41-й площадке произошла крупнейшая катастрофа в истории освоения космоса. Тогда на старте погибло 78 человек, в том числе и маршал Митрофан Иванович Неделин. Когда Барков заканчивал в Ростове-на-Дону военное училище, оно уже носило его имя. Неделин для курсантов считался легендарной личностью. Он был участником войны в Испании, добровольцем – военным советником в армии республиканского правительства, героем Великой Отечественной войны…

Эти октябрьские дни 1960 года стали неудачными не только для русских испытателей, но и для американцев. Через два дня после так называемой «неделинской» катастрофы, 26 октября 1960 года, на Западном испытательном полигоне в штате Калифорния, США потерпела крушение ракета, которая должна была вывести на околоземную орбиту американский спутник фоторазведки Discoverer-16.

Вообще, в развитии мировой космонавтики тот месяц вошёл под названием «чёрный октябрь». 24 октября 1963 года, ровно через три года, на Байконуре произошла ещё одна катастрофа межконтинентальной баллистической ракеты Р-9А, где погибло 8 человек.

С тех пор 24 октября на космодроме уже никогда не проводили пусков. Не то что испытатели были людьми суеверными, но реагировать на это тоже как-то нужно. В общем, оно того стоило. Этот чёрный для космонавтики день стал на полигоне Днем памяти испытателей. Теперь 24 октября принято вспоминать не только жертв одной катастрофы, но и всех, кто погиб при освоении космоса.

О самой трагедии 24 октября 1960 года сегодня написано много. Шла подготовка к пуску первой ракеты дальнего радиуса действия Р-16. Она могла нести мощный ядерный заряд или вывести в космос межпланетный корабль. Такое изделие весило 140 тонн, из которых 130 являлись топливом. За 30 минут до старта произошёл несанкционированный запуск маршевого двигателя второй ступени, вызвавшей разрушение топливных баков. В этот момент на старте находилось около 200 человек.

На космодроме велась практика съемки на кинокамеру всего процесса предстартовой подготовки и запуска. Проще было потом разбираться с возникшими неисправностями. Так, на основе этой записи, появился секретный учебный фильм о взрыве на старте 24 октября 1960 года. Барков увидел его впервые ещё курсантом. Они смотрели этот фильм и запоминали страшную цену человеческой ошибки. Как же всё это тогда крепко врезалось в его память…

Вокруг пылали костры, но перейти через них уже было невозможно. На стартовом комплексе, где рвались топливные баки, шёл страшный огненный смерч, сметавший всё вокруг. Тёмные фигуры рядом вспыхивали и исчезали, превращаясь в тени. В тот день маршал сидел на «нулевой отметке». Это примерно 17 метров от заправленной ракеты. Наверное, таким образом, он ещё подавал окружающим пример своего командирского бесстрашия. Температура в зоне последовавшего пожара была так высока, что от него остался только едва заметный тёмный след на асфальте возле ракеты. Были найдены сильно оплавившаяся Золотая звезда Героя Советского Союза, один его погон и наручные часы. Главный конструктор Михаил Кузьмич Янгель спасся только потому, что в этот момент ушёл со старта покурить.

После этой трагедии на космодроме ещё долго вспоминали, что Неделин был особым начальником, военным технократом до мозга костей, которого уважали военные и гражданские специалисты. Ему всё было нужно видеть и знать самому. За десять лет командования ракетными войсками он успел сделать очень многое, а после его гибели всё пошло совсем по-другому. В общем, применительно к ракетным и космическим войскам, разумный и естественный порядок тогда был сильно нарушен.

Офицеров и солдат тихо похоронили в парке города Ленинска. Теперь там есть две братские могилы – после катастроф 24 октября 1960 и 1963 года. На этом месте потом стали принимать присягу молодые солдаты. Погибших гражданских специалистов развезли по разным городам: в Москву, Киев, Днепропетровск, Харьков, Загорск. Все траурные мероприятия проводили скрытно. Было только короткое официальное сообщение о гибели маршала Неделина в авиационной катастрофе. Его похоронили у Кремлёвской стены, но что тогда положили в могилу вместо него – одному богу было известно.

О катастрофе американцы узнали раньше советских людей. Эту тайну им раскрыл агент британской разведки Пеньковский, работавший тогда в советской спецслужбе. Достоянием общей гласности всё стало только после 1985 года. Тогда много и других важных секретных материалов легко открывали. Но на космодроме о катастрофе сразу узнали во всех подробностях и передавали из поколения в поколение, каждому новому испытателю.

Пройдет время, и президент России Борис Ельцин подпишет указ о награждении Главного маршала артиллерии Митрофана Ивановича Неделина российским орденом Мужества. Сделает он это за несколько дней до своей отставки, 24 декабря 1999 года. То есть уже после того, как принял окончательное решение о своём уходе. Известно, что 22 декабря Борис Ельцин приглашал к себе Владимира Путина, и убедил его принять руководство страной. Что именно подвигло Ельцина посвятить один из своих последних указов награждению посмертно, спустя 39 лет, Неделина и его товарищей, так и осталось тайной. Правда, это коснулось только россиян. Про тех, кто после трагедии был похоронен на украинской земле, вспомнить тогда позабыли.

Спустя десятилетия в этом месте возвели одетый в гранит скромный мемориал памяти, где поименно написали все известные имена погибших испытателей. Привели в порядок и само место захоронения в жилой зоне города.

В 90-е годы на космодроме многое потеряли. Его содержание постоянно требовало вложения значительных средств. Космодром оставался тем же сложным научно-техническим комплексом, связанным с институтами, оборонными предприятиями и ресурсами многих союзных республик большой страны. Только теперь все они пытались выживать в одиночку. Заметно сократилось количество запусков, стартовые и технические комплексы часто простаивали без работ. Необходимых средств для консервации и надлежащей охраны выводимого из эксплуатации оборудования тоже не было. Многие офицеры испытатели месяцами сидели без дела.

К этому времени на космодроме появились первые уголовные дела, связанные с хищением микросхем и плат с космической техники и наземного оборудования. Иногда складывались целые преступные сообщества, когда извлечённое там золото и серебро сбывалось в Казахстане и Узбекистане. Случалось, что в числе обвиняемых оказывались и испытатели космодрома.

Баркову однажды пришлось разговаривать с таким офицером. Именно разговаривать, потому что допрашивали его уже другие. Запомнились глаза офицера, какие-то совершенно опустошённые. Похоже, что он чувствовал себя низко павшим в глазах сослуживцев, которые теперь сторонились его. В преступной группе этот офицер играл далеко не первую роль. Теперь он пытался вызвать сочувствие товарищей сложностью своего материального положения.

Задержание тогда проводила служба безопасности Казахстана. В ходе его изымались слитки золота и серебра, килограммы ртути, крупные суммы денег, платы и микросхемы, а также приспособления для извлечения из них драгоценных металлов. В этот момент Барков остро почувствовал, что космодром для него закончился окончательно и бесповоротно, его работа здесь, тоже.

После своего увольнения он думал когда-нибудь снова вернуться на космодром, где прошли 20 лет его военной службы. Сейчас это можно было сделать, как обычному простому туристу. Каждый раз его что-то удерживало. Может быть то, что там прошли лучшие годы, а в этой сегодняшней, чужой ему жизни Байконура, его уже никто не ждал. Это, как путешествие к женщине после невинной переписки по интернету. Нужно было просто убедиться, что ты ей совершенно не нужен, что всё это только игра.

Шекспир говорил, что «мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь». Нам нужно непременно пережить чувствительные потери, чтобы оценить их настоящее значение. И всё-таки хороший человек сумеет пройти через любые трудные времена и не замараться, сохранить своё человеческое достоинство и даже может умудриться быть немного счастливым. Ведь все наши несчастья от того, что кто-то из праздного любопытства или своего недомыслия однажды открыл эту странную коробочку, ящик Пандоры, с которым мы теперь все мучаемся, по сей день…

Космодром. К вопросу о национальностях

Попасть в испытательный отдел управления офицеру части всегда было непросто. Вместе с Барковым тогда служил старший лейтенант Беркович. В общем, на первый взгляд такой же офицер, как и все остальные. Поработав сначала в подразделении, он потом перешёл в службу ракетного вооружения полка: нужно было как-то капитанское звание получать. Ставить его начальником команды не имело смысла, не вырос из него командир. Тут всё и началось… Оказалось, что Беркович вовсе не белорус или украинец, как это могло показаться по его фамилии, а самый настоящий еврей. Причём это было чётко записано в пятом пункте офицерского удостоверения и во всех прочих документах, хранившихся в увесистой красной папке его личного дела.

Каждый офицер глубоко уверен, что в кадрах о нём знают всё. А Беркович никогда и не скрывал своей настоящей национальности и не рассказывал про евреев анекдотов, как это нередко делали другие его соплеменники. В общем, с некоторого времени Берковича стали откровенно тормозить по службе под разными благовидными предлогами. Понятно, что про «еврейскую национальность» ему никто прямо не говорил. Причину, чтобы задвинуть какого-нибудь офицера, его начальникам всегда можно легко найти. Был бы человек, а повод для очередной экзекуции в армии всегда найдётся.

Дело это было сразу после 1985 года, когда в Советском Союзе обозначилась проблема с выездом граждан еврейской национальности на свою историческую родину. В их числе оказалось немало высококвалифицированных специалистов, в том числе и работавших в оборонной промышленности. Получалось, что по этой самой причине Даниила Наумовича Берковича ни как не нельзя было допускать к большим военным секретам. О практическом использовании права нации на самоопределение тогда ещё никто не говорил, но по части их отдельных представителей, как тогда говорили, «процесс уже пошёл». Когда Беркович, наконец, понял, что у него «неправильная национальность», он сильно обиделся. Что же, ему теперь весь век в капитанах ходить, чтобы под «дембель» стать начальником химической службы полка? Должность эта среди офицеров никогда не считалась престижной.

Он тогда даже признался Баркову, что многоопытная тётя Циля уже предупреждала его о возможности такой перспективы. Она говорила, что в армии их не очень любят, что еврейскому мальчику лучше быть врачом или адвокатом. На самый крайний случай можно было стать даже музыкантом.

Даниил с детства рос упрямым и против родительской воли решил стать офицером. Музыкального слуха он не имел, но «Гамбринусом» Александра Куприна крепко зачитывался и даже потом горько плакал в подушку. Будучи от рождения болезненным ребёнком, Даниил стал обливаться по утрам холодной водой и даже записался в спортивную секцию.

На полигоне Беркович себе не изменил и твёрдо решил доказать всем, что обязательно добьётся своего. Другой бы на его месте махнул рукой, но здесь оказалось задетым достоинство. Даниил по природе был страстен, а «страсть владычествует над миром». В общем, он ничем не хуже других офицеров. Может, даже лучше некоторых. Беркович считался в части хорошим рационализатором, оформил несколько заявок на изобретения и написал пару приличных статей в серьёзный военно-научный журнал. С этого времени он стал служить ещё усерднее, а параллельно принялся ходить на приём по разным высоким кабинетам и просил пояснить, на каком основании ему не дают продвигаться по службе.

Скоро начальники уже не знали, куда можно было от него спрятаться. Говорил он аргументированно, ссылался при этом на классиков марксизма – ленинизма. Его выставляли из одного кабинета, а он шёл во второй и третий. Потом подключил туда свою партийную организацию. Как ему теперь откажешь? Офицер он хороший, склонность к научной работе имеет. Вдобавок не пьёт лишнего и хороший семьянин. У него дома четыре девочки: Гила, Дина, Рахель и Хана. Жена – тихая и приятная женщина, медицинский работник с высшим образованием. В общем, теперь это дело грозило получить большую огласку. Даниил Беркович таки добился своего. Командование не выдержало упорной осады и решило вовремя сдаться. Уже спустя год он деловито расхаживал с красивой тесненной папкой по штабу полигона, где теперь трудился в научно-испытательном отделе. Такой чести удостаивались не многие заслуженные офицеры космодрома. По этому случаю Барков, в числе немногих своих сослуживцев, оказался приглашённым на званый ужин к Берковичам. К столу тогда подавали жареного индюка, мудрёные салаты и фаршированную рыбу.

С солдатами по этой части на Байконуре тоже происходило немало интересного. В средине 70-х годов у Баркова в подразделении служили немцы из северных областей Казахстана. Фамилии у них – самые настоящие, немецкие: Мауль, Майер, Крюгер, зато имена, по большей части, были уже русскими. В общем, всё это дети и внуки тех, кого в 1941 году насильно депортировали с Крымского полуострова и Поволжья. Как все они любили свою социалистическую Родину, было никому неизвестно, но служили исправно. Своей национальностью, по большей части, немцы очень гордились. Иногда даже заносились этим перед другими солдатами. Немцы были исполнительны и отличались особой аккуратностью по части ношения военной формы и личной гигиены. Во всём остальном, они могли оказаться лоботрясами, как и некоторые другие солдаты. Среди них потом оказалось немало любителей алкоголя и желавших приударить за местными девицами. В этом их не смогли остановить запреты командиров и самые высокие заборы с колючей проволокой.

Вопреки существовавшему мнению, этнических немцев или имевших немецкие корни, на космодроме служило много и потом. Были они и среди гражданского персонала. После падения Берлинской стены и объединения Германии 3 октября 1990 года, начался массовый исход немцев на свою историческую родину. Затронул он и некоторые воинские части Байконура. Правда, среди уезжавших в Германию никогда не было специалистов, выполнявших работы непосредственно на космической технике…

Позднее в подразделения космодрома хлынул массовый поток солдат призванных с Северного Кавказа и республик Средней Азии. Всё это объясняли сложившейся в стране демографией. Тогда некоторые командиры попросту теряли управление в своих частях, другие всерьёз задумывались над политическим завещанием вождя в его последних письмах и статьях. Что-то уже не складывалось, и многим это показалась не под силу. Запущенный механизм развала огромной, многонациональной страны стремительно набирал силу, увлекая за собой целые регионы. О национальной гордости великороссов теперь пришлось надолго забыть.

Наверное, многое из этого кому-то потом показалось неизбежным. У других, ещё долго сохранялись иллюзии и надежды на победу здравого смысла. Что делать, если здравый смысл и политическая целесообразность часто ходили по разным сторонам тротуара? Увы, но сегодня патриотом нужно быть в фейсбуке, а не в жизни. Там уже можно быть, кем угодно. Патриотизм теперь, что-то вроде вчерашнего партбилета, пропуска и путёвки для движения по этажам государственной службы. А чем был этот документ без веры в коммунизм? Так, простая картонка. Не потому ли рухнул многонациональный Советский Союз, что все эти коммунисты с партийными билетами, исправно ходившие на свои партсобрания не вышли его защищать в суровый час испытаний? Неужели снова наступим на эти грабли?

Теперь Баркова тянуло назад, в прошлое. Многое лучше виделось на расстоянии. Ему вспомнилось старое кладбище, где покоился прах первых строителей космодрома. На нём никогда не было красивых гранитных плит, туда не водили почётных гостей. Там была могила двух солдат из его первой части на космодроме. Они погибли ещё в 1976 году, когда везли в пять утра хлеб на самую дальнюю площадку. Русский и немецкий парень, оба были земляками из Северного Казахстана. Один из них просто уснул за рулём. Они так и остались тогда вместе, теперь уже навсегда…

Звёздная пыль

Иногда происходят события, которые на долгие годы определяют нашу жизнь. Николая Баркова тогда вызвал к себе начальник политотдела. Человеком он был солидным, в преклонных летах и с подчиненными общался по-отечески, запросто, не слишком утруждая себя соблюдением требований воинского этикета. Многие большие партийные начальники считали это удобной формой доверительного общения с подчинёнными. Отказать им становилось труднее, даже если это выходило за рамки устава.

«Знаешь, Николай, это даже не приказ, а просьба командования. Конечно, ты можешь отказаться, но я бы тебе не советовал. К нам из Москвы едет большая комиссия. В её составе будет полковник Семёнов, известный военный журналист и писатель. Ему будет нужно помочь посмотреть космодром, была у него такая просьба. Пропуска для проезда на площадки служба режима вам уже подготовила, штаб выделит машину. Посетите «двойку», он там с людьми поговорит. Их там уже готовят. Казарму для показа тоже определили, а музей космонавтики у нас для гостей всегда готов. Потом отвезёшь его к себе на левое крыло. Там вместе 7 июля пуск посмотрите. Понятно? В общем, самый подробный план на все эти дни мы вам сделаем. Юрий Давыдович – человек необычный, у него за плечами командировки на Кубу, в Ливию, Афганистан и в разные горячие точки, о которых мы с тобой даже представления не имеем. Встречался со многими известными людьми.

Ты его книгу «Скалы в огне» не читал? Впрочем, я тоже… Мне книгу сейчас принесут, ты тоже её посмотри. Семёнов собирается писать о космодроме. Понимаешь, как нам сейчас важно, чтобы у него сложилось правильное представление? Тебе нужно установить с ним хороший контакт. В общении он держится просто, человек открытый, располагающий к себе. Смотри, не сболтни там чего-нибудь лишнего! Минёр, как известно, ошибается один раз. Сам понимаешь, кому ещё можно поручить такое деликатное дело? Ты же тоже что-то в журналы пишешь. Вот и поговорите с ним о космодроме, о своих творческих планах. В общем, у тебя будет возможность увидеть настоящего писателя живьём».

Барков согласился сразу. Познакомиться с известным журналистом, да ещё и писателем, было интересно. Уже сама поездка по космодрому давала возможность заглянуть на другие площадки. Об этом многие испытатели даже не могли мечтать в силу определённой специфики службы. Каждый офицер знал и видел на космодроме только в пределах своей служебной необходимости.

Юрий Семёнов оказался крупным мужчиной с пышной курчавой шевелюрой. Поздоровавшись, он всей тяжестью рухнул на стул. В кабинете сразу стало тесно, словно туда втиснули большой шкаф. Стул под маститым писателем предательски заскрипел. Семёнов повернулся широкой спиной к работавшему кондиционеру и на мгновение застыл в блаженной улыбке: «Здорово, что я к вам сейчас подскочил». Потом он спокойно принялся рассказывать, как однажды в Анголе наши военспецы не смогли подобрать ему нужный по размеру бронежилет: «Коротковата кольчужка оказалась».

Так, в штабе космодрома у Николая Баркова состоялось первое знакомство с Юрием Давыдовичем Семёновым, автором известного тогда афганского романа «Скалы в огне». Через три года он встретил автора этой книги в Москве, ещё одетого в форму полковника Советской армии. Позднее ему довелось побывать в Ростовской области, неподалёку от тех мест, где вырос Юрий Семёнов. Он тогда понял, что источник, питавший его талант, – всё тот же, что у любого настоящего художника – простой народ.

Работа от зари до зари, голодные зимние месяцы, когда люди радовались краюхе чёрного хлеба, зелёные вёсны и золотые осени, полные напряжённого труда на полях, а по ночам – удивительные миры, открытые книгами, в которых бессмертные образы шолоховских героев уживались с героями Майн Рида – так проходило детство Юрия Семёнова.

В отрочестве – скитание по разным сельским школам и первые опубликованные строки в районной газете, прерванные громом немецких орудий, пожарами и оккупацией. После войны всё шло как у многих других: военное училище, где на последнем курсе он начал писать стихи и прозу. С тех пор судьба Юрия Семёнова определилась окончательно и бесповоротно. Дальше были годы работы корреспондентом газеты «Красная звезда» на Кубе, в Афганистане, Никарагуа, Камбодже, Анголе. Его очерки и рассказы публиковались на страницах журналов «Молодая гвардия», «Наш современник», потом вышли его первые книги: «Знак скорпиона», «Охотник», «Снег и пепел»…

С первых же минут известный журналист предложил Баркову приятельские отношения. Семёнов заявил, что Николаю не стоит завидовать своим военным столичным коллегам, «аппаратным работникам с нежным кабинетным загаром». Да, на космодроме много всяких трудностей, жарко. Наверняка кто-то мечтает отсюда поскорее вырваться:

– Когда это случится, ты поймёшь, что твои лучшие годы прошли на Байконуре. Тут жизнь бьёт ключом, интересная, полная событий. Самые лучшие друзья тоже окажутся здесь. У меня сейчас всё есть: московская квартира, машина, дача на Можайском шоссе. Чего же ещё можно желать? Живи в своё удовольствие, а радости нет. Как тебе такое? Потому что с детства не было тяги к таким вещам. Человеку для жизни очень мало нужно. Потом, на все эти прелести не остаётся времени. Кстати, по иронии судьбы бывает, что когда можешь себе многое позволить, то выясняешь, что тебе всего этого давно нельзя. Начинаешь узнавать, где у тебя где-то есть сердце, печень и многое другое…

– Если честно, то я бы сейчас не стал бы сильно отказываться от такой жизни, – усмехнулся Барков. – Чтобы она успела надоесть, её нужно ещё успеть попробовать. Да и печень у меня пока всё позволяет.

Хорошо жить можно было и здесь, на их космодроме. Помня предупреждение замполита о минёре, он решил, что ему не стоит рассказывать журналисту о местном продовольственном магазине «Тополёк», в котором отоваривалось их начальство. Про этот магазин знали абсолютно все. Разве можно было что-то утаить в гарнизоне, если там жили жёны военнослужащих? С виду самый обыкновенный магазин в «деревянном городке». Зато о его подсобках, забитых дефицитными товарами и «чёрном ходе» для уважаемых людей, ходили настоящие легенды. Там было всё…

– Знаешь, по какому «джентльменскому набору» нас теперь нередко оценивают в обществе? – продолжил Семёнов. – Как говорят, «встречают по одёжке», определяют, чего ты можешь стоить. У нас сложилась любопытная ситуация, напоминающая классическую мелодраму, в которой постепенно выясняется, что оба супруга имеют связь на стороне. В общем, наша страна тоже ведёт такую двойную жизнь, которая когда-нибудь может выйти наружу и разрушить семью. По провозглашённым программным заявлениям и решениям партийных съездов мы продолжаем строить коммунизм, а на самом деле превращаемся в потребительское общество. У людей всегда было стремление жить лучше, они давно это заслужили. Хуже то, что немалая часть общества добивается своего благополучия с помощью нетрудовых доходов, всяких разных «шабашек» и банального воровства. Партийные начальники и хозяйственники давно почувствовали вкус больших денег и хотят жить как на Западе. И что, всем им теперь нужен социализм? Наша система пока всё это ещё придерживает, не даёт развернуться в открытую. Разве честные члены партии этого не видят? Размываются границы между плохим и хорошим, нравственным и безнравственным. У нас же раньше такого никогда не было! Тяжелее всего доказывать это своим друзьям писателям. А что делать? Сейчас такое время, что нам нельзя оставаться в стороне. Голос писателя власть должна слышать…

В общем, в Москве я теперь почти как транзитный пассажир. А что? Всё лучше, чем друг другу головы в редакции отгрызать. Мы из самоедства скоро новую профессию сделаем. Очень это будет в нашем русском характере! У меня есть чувство, что мы стоим на пороге больших перемен.

В Семёнове сразу чувствовалась хватка опытного журналиста. Он умел терпеливо выслушивать любого собеседника, что уже само по себе, показалось Баркову редким даром. При этом любой разговор у него неизменно направлялся в нужное русло, а блокнот пополнялся информацией. Обладая хорошей памятью, Семёнов никогда не делал записей в присутствии своего собеседника. При встрече с людьми он показывал свою заинтересованность, даже когда ему несли откровенную ахинею. Баркова тогда неожиданно «прорвало». Он непрерывно что-то рассказывал Семёнову, отвечал на его всевозможные вопросы. Юрий Давыдович только одобрительно кивал головой.

«Знаешь, а ты интересно рассказываешь, – заявил он Баркову после их очередного общения. – Часом, сам книги не пишешь? У тебя цепкий взгляд на окружающее, хорошая память и способность анализировать».

В ответ Барков только пожал плечами, но на следующий день не удержался и показал ему несколько газетных вырезок со своими публикациями. Семёнов внимательно посмотрел их и даже похвалил, хотя и сразу сделал несколько замечаний.

– Тебе нужно больше работать над текстом.

– Времени здесь маловато…

– Не огорчайся. Пока просто записывай всё, что приходит тебе в голову. Блокнот и ручка всегда должны быть рядом. Мы с тобой оба писатели, и это наше главное оружие. Накапливай самое интересное: наблюдения, записывай фамилии людей, характеристики, меткие выражения, наконец. Мне в этом тоже крепко помогает работа журналиста, успеваешь держать руку на пульсе страны. Когда-нибудь время у тебя появится, и тогда будешь не с пустыми руками. Место службы у тебя интересное, жизнь видишь изнутри. Поверь, у каждого нашего поколения должны быть свои честные летописцы.

Понимаешь, для многих из вас запуски ракет в космос стали делом привычным, а про работу космонавтов на орбите сейчас читают практически каждый день. Человеку непосвящённому трудно представить всю сложность работы огромного количества людей, благодаря которым поднимается в небо ракета, несущая корабль с грузом или космонавтами. Кто расскажет о них лучше тебя? А что видят здесь приезжие журналисты? Они едут на пуски, им нужны заметные эффектные репортажи и заметные люди для первых полос.

– А всё остальное – это только звёздная пыль, – усмехнулся Браков.

– Пыль, говоришь? – Семёнов на мгновение застыл с карандашом в руке.

– Да, я про тех, кого не знают за пределами нашего космодрома. Отблеск победных рапортов космонавтов на них не попадает. О простых испытателях никто никогда не узнает за пределами космодрома. Вот и получается из них галактическая звёздная пыль. Вроде, есть где-то там такой загадочный мир, о котором никто толком ничего не знает. Потому что он находится за пределом земной видимости. Чтобы всё это понять и увидеть, нужно здесь надолго задержаться, а ещё лучше, послужить.

– Вот, именно! Только не все кто здесь работает, могут о себе написать. Если этих людей хорошенько рассмотреть, то окажется, что это совсем не пыль, а такие же светила. Может быть, даже ярче.

Была у нас война, самая страшная. Мы теперь о ней больше знаем по фамилиям великих полководцев и героев. Не они же одни принесли эту победу! А чего стоит полководец без своей армии? Потому у нас главный памятник поставлен неизвестному солдату. А ты, Николай, обязательно будешь писать. Поверь, и не теряй сейчас времени зря!

Вот, как! Оказывается, он тоже может стать здесь писателем. Конечно, Барков понимал, что ему до этого ещё очень далеко. Особенно после того, как Юрий Давыдович подарил ему журнал «Молодая гвардия» со своим очерком. Вначале он показался ему довольно скучным. О героических буднях своих героев, воинов-афганцев, автор рассказывал спокойно, как о самой обычной работе. Семёнов был скуп на живописные и эмоциональные описания. У него всё получалось деловито, без патетики, с заметным интересом к подробностям военного быта, окрашенного афганским колоритом. Раз за разом текст очерка пробивал жёсткий язык войны. Сидя в Москве, такое не напишешь: «Если ты на поле боя и отовсюду стреляют, ты ляг и послушай, откуда стреляют, кто. Если будешь дергаться, побежишь – убьют сразу», «Ошибёшься – умрёшь, но тебе уже будет всё равно». У него в очерке командир своим молодым солдатам так говорил: «Если сразу не убило – значит выживешь»…

В тексте встречалось немало географических названий. Похоже, что автор вёл дневник и успел за время командировок побывать в разных местах. Постепенно сухая хронологическая запись превращалась у писателя в серьёзную художественную вещь. Повествование в очерке начиналось с мирной жизни его героев, которую позднее сменяла война в Афганистане, ставшая проверкой многих ценностей и их качеств. Семёнов показывал в очерке процесс становления солдата в условиях боевой обстановки. Этому автору хотелось верить, он предлагал думать шире изложенного им на страницах известного «толстого» журнала, печатного органа ЦК ВЛКСМ.

Тогда в мае 1988 года начался вывод советских войск из Афганистана, говорили об этом много. В общем, Николая Баркова тоже мучил главный вопрос, зачем всё это было нужно… Он не удержался и спросил об этом Юрия Семёнова.

«То, что сейчас произошло в ДРА – политическое решение нашего руководства. Там сложилась патовая ситуация. Этот бой нам уже не выиграть, но и выводить оттуда все свои войска тоже не следовало. Это не вытекало из сложившейся военной обстановки. На языке боксёров мы теперь получили сильнейший нокаутирующий удар. Последствия его скоро оценим, – уверенно заявил он. – Афганистан – это же «солнечное сплетение» Евразии с выходом на наши границы, Иран, Пакистан, Индию и Китай. Очень серьёзный район, который теперь отставляем американцам. А ещё в Афганистане у нас велась борьба за природные ресурсы. Когда мы туда вошли в декабре 1979 года, то уже в мае 1980 года качали оттуда газ, его запасы там огромные. Но самое главное богатство Афганистана – уран – 235. Думаю, что нам, военным людям, такое разъяснять не нужно»…

Они тогда заехали на знаменитый «Гагаринский старт». Гости Байконура всегда посещали его в первую очередь. Заглянули в музей космонавтики, домики, где провели свою последнюю ночь перед пуском Юрий Гагарин и главный конструктор, Сергей Королёв. Рядом располагался комплекс сооружений универсальной транспортной системы «Буран», растянувшейся вдоль основной дороги на 15 километров. Посетили монтажно-испытательный корпус, где находился «многоразовый челнок» и отдельные блоки ракеты «Энергия». Это техническое сооружение было самым большим на космодроме. Первоначально его создавали ещё по лунной программе Н-1.

Вечером в клубе состоялась встреча военнослужащих части с писателем Юрием Семёновым. Несмотря на короткое время, там успели подготовить хороший творческий вечер. Вовремя подоспели на космодром экземпляры новой книги писателя. Было заметно, как он воодушевлённо давал каждому желающему автограф. Семёнов искренне радовался искреннему, душевному общению. Таких встреч у него на космодроме получилось ещё две – три, и каждый раз народа на них собиралось полные залы. Говорил он всегда убедительно и откровенно, что нравилось военным, многие разделяли его точку зрения.

Барков сразу обратил внимание, что эту поездку на космодром не показывали центральные телеканалы и не освещали в газетах. Позднее поползли слухи, что этот талантливый писатель выступил против нового курса ЦК КПСС на демократизацию, не понял духа назревших перемен, его упрекали в сталинизме. В общем, «гласность перестройки» в центральном аппарате понимали по-своему. О несогласных часто старались умалчивать. Вроде, сам творческий человек ещё где-то жил и трудился, но для читателей его уже не было. Вокруг него создавали вакуум, переставали печатать. Тогда в перестройку вдрызг разругались многие литераторы, разошлись по разным лагерям. Кто-то ударился в публицистику, а это известное дело, изрядно губило литературу, отравляло душу и талант.

На Байконуре тогда отсняли о писателе небольшой фильм, который стал для него настоящим подарком. Вообще Юрий Семёнов выглядел на космодроме скромным и деликатным человеком, стремящимся не создавать своим присутствием лишних хлопот. Имея уже литературную известность, он даже малейшим намёком не показывал какого-нибудь своего превосходства. Барков подметил, как тщательно и ответственно Юрий Семёнов работал с каждым словом. Он даже свои книги подписывал крайне аккуратно и неспешно. Писатель не жалел тратить на это своего времени. Как на камне для потомков высекал свои строчки. Перечитывая потом его автографы, Барков каждый раз поражался их точности и меткости.

У Юрия Семёнова тогда было много встреч с самыми разными людьми. Они вместе колесили по дорогам космодрома, собирая по крупицам его живую человеческую историю. Однажды писатель встречался с группой специалистов, работавших по подготовке международной экспедиции на орбиту Марса в рамках программы «Фобос». Кто-то из присутствующих тогда военных спросил учёных о шансах на успех этого необычного фантастического предприятия и его целесообразности для народного хозяйства. «А какая выгода может быть от мечты человечества? Наверное, без неё мы бы всё ещё не умели летать», – убеждённо заявил молодой ученый. Потом спокойно изложил присутствующим все свои научные аргументы.

Барков вспоминал, что писатель Юрий Семёнов оказался для него первым, кто каким-то неведомым шестым чувством уловил в советском обществе первые грозные предвестники будущего развала страны. О том, что перестройка могла «выйти совсем в другую сторону», многие на космодроме не хотели, да и не могли думать. В те дни Барков решил, что обязательно напишет книгу о людях космодрома. Она станет главным делом его жизни. Нужно только научиться собирать историю человеческих жизней.

С Юрием Семёновым они прощались долго и тепло, расставались близкими друзьями и загадывали свою новую встречу в Москве. Барков не знал, что скоро произойдут события, которые круто изменят жизнь каждого из них. Да что говорить о людях, через три года уже не было великой страны, в которой все они жили…

Крылья Икара

Барков приготовил себе карандаш и несколько листов чистой бумаги. Он любил работать в ранние утренние часы. В комнате ещё стоял полумрак, над крышами соседних домов висела бледная луна. Она принимала на себя первые лучи солнца и таяла, словно льдинка. У Баркова был 17-й этаж, и почти всё пространство в его окне занимало небо…

Ночью к нему приходили воспоминания. Они спускались на тонких нитях, скользили неясными тенями, вворачивались в голову острыми винтами. Во сне воспоминания обрастали мыслями, разбуженными переживаниями, выстраивались в какие-то обрывки текста. Барков называл это своим «ночным мыслеписанием». Теперь он торопился записать очередной сон. Так у него иногда рождались целые страницы. Этот процесс не был беззаботной и лёгкой прогулкой. После такой мучительной работы он часто чувствовал себя совершенно выпотрошенным и обессиленным. Когда с записями было покончено, Барков сварил себе кофе и вернулся к отложенному с вечера чтению. Это были «Метаморфозы» древнеримского поэта Овидия в переводе Сергея Шервинского.

Барков, не торопясь, наслаждался необычным звучанием поэтического перевода античной лирики. Преображение человеческого облика, где седые волосы превращались в перья, а лицо вытягивалось в клюв, было не просто занимательным. Это возбуждало воображение. Хотелось включить фантазию и попытаться изобразить такой необычный процесс на бумаге. Получалось чтение со вкусом.

Он читал древнегреческий миф «Дедал и Икар». Ему показалось любопытным, что знаменитый скульптор и механик, создатель хитроумного лабиринта на острове Крит, стал известен миру своим воздушным полётом и именно этим вошёл в историю. Техническое решение Дедала было гениально простым. Он изготовил из птичьих перьев, скреплённых воском, две пары крыльев и бесстрашно взлетел в небо вместе со своим сыном Икаром.

Почему же именно это его изобретение было оценено современниками столь высоко? Сделав крылья, Дедал уподобился великим греческим богам. Ведь античные боги тоже были крылаты…

Каждый, увидевший их, рыбак ли с дрожащей удою,

Или с дубиной пастух, иль пахарь, на плуг приналёгший,-

Все столбенели и их, и их проносящихся вольно по небу,

За неземных принимали богов.

Так был описан в поэме Овидия первый полёт человека. Правда, завершился он трагически, гибелью Икара. Юноша, «стремлением к небу влекомый», вознёсся слишком высоко, к самому солнцу. Из-за этого он потерял свои крылья, а с ними и способность летать. Икар упал с высоты в море и погиб. Стремление человека к небу всегда было сопряжено с опасностью. Тем выше оно оценивалось потомками. Этот дерзкий поступок, стал символом полёта человеческой мысли и фантазии, стремлением к новым открытиям. Неудивительно, что легенда о полёте в дальнейшем вдохновила не только античных мастеров. К сюжету полёта Дедала и Икара трижды обращался Ван Дейк и другие известные художники. Их изображения всегда традиционно и банально соответствовали теме.

Больше других Баркова заинтересовала картина известного нидерландского художника Питера Брейгеля Старшего «Падение Икара» из собрания брюссельского Королевского музея. На картине художник изобразил традиционный для своего времени сельский ландшафт в коричневых и зелёных тонах. Композиция включала несколько ключевых точек: гибнувшего в море Икара, диск солнца на горизонте и крестьянина, шедшего за плугом на переднем плане. При более внимательном рассмотрении, можно было заметить в кустах человека, справлявшего свою нужду, пастуха с овцами и рыбака с удочкой на берегу. На беспомощно болтавшиеся ноги тонущего Икара никто из них не обращал внимания, все спокойно занимались своим делом. В его сторону никто не смотрел, кроме одной серой куропатки. Даже проходивший мимо корабль, не замедлил хода ради спасения утопающего. Как ни парадоксальна была изображённая ситуация, она оказалась гениальной по своей правдивой сути. Окружающая жизнь была так сурова, что гибель одного человека не могла даже на миг прервать её ровного течения. Всё получалось, как в старой нидерландской пословице: «Geen ploeg staat stil om een stervend mens» (Ни один плуг не остановится, когда кто-то умирает).

Все эти люди, изображённые на переднем плане, твёрдо стояли на своих ногах, а мечтатели, витавшие в облаках, подобно Икару, рано или поздно оттуда свергались и погибали. Окружающим не было дела до тех, кто стремился в небеса.

Такой вывод поражал своей обнажённой откровенностью. К тому времени уже произошли величайшие географические открытия, Коперник совершил революцию в астрономии, создал гелиоцентрическую систему мира. Из маленького замкнутого пространства он превратился в необъятный космос. Только у Питера Брейгеля этот мир по-прежнему жил своей тихой размеренной жизнью.

Изменилось ли что-либо с тех пор? Кто не слышал о русском учёном Константине Циолковском, основоположнике теоретической космонавтики, гениальном создателе модели ракеты способной полететь в космос? Многие современники знали его как скромного самоучку, чудака-изобретателя и школьного учителя из Калуги. Вдобавок ещё и глухого по причине застарелой детской болезни. В 1932 году он написал в своей работе: «Звездолёт – тот же аэроплан, только без воздушного винта в виду чрезвычайной быстроты движения крылья имеют едва заметную вогнутость. Элементы взрыва, то есть горючее и кислород, разъединены. Они накачиваются в карбюратор двумя поршневыми насосами. Здесь они встречают особую «решётку смешения» и взрываются разными известными способами. Из огненной камеры они устремляются в коническую трубу…»

Спустя полвека фантастическая идея Циолковского воплотилась в создании многоразового орбитального моноплана «Буран» и сверхмощной ракеты «Энергия». Барков разглядел в монаплане крылья легендарного Икара. Он оказался свидетелем этого удивительного космического эксперимента. Работы по программе «Бурана» начались ещё в 1973 году, а на всю подготовку ушло долгих 14 лет. На космодроме многие говорили, что крылатая авиационно-космическая система советского многоразового челнока внешне очень похожа на американскую систему «Спейс Шаттл». Основания для этого могли быть. По линии ГРУ советские конструкторы ещё в 1975 году получили чертежи и фотографии американского космоплана и в дальнейшем никогда не скрывали заимствования отдельных компоновочных решений. Другое дело, что оптимальная аэродинамика изделий неизбежно получалась очень близкой. Технический интерес конструкторов к разработкам главных конкурентов в таком деле тоже был понятен. Достаточно вспомнить про международную охоту за немецкими баллистическими ракетами «Фау» в период второй мировой войны.

В ходе дальнейшей работы быстро обозначились существенные отличия созданных кораблей. «Шаттл» сажали вручную, а «Буран» обладал полностью автоматизированной системой посадки. Наконец, советский моноплан мог возвращать с орбиты большую полезную нагрузку. Созданная советская ракета-носитель оказалась мощнее американской. Она в пять раз превышала возможности отечественного носителя «Протон» и в три раза систему «Спейс Шаттл». Полезная нагрузка новой ракеты составляла порядка 100 тонн, а с разработанным носителем «Вулкан» достигала уже 240 тонн. На такой мощной ракете можно было лететь на Венеру, Марс и другие планеты Солнечной системы. Как бы это не звучало парадоксально, но тогда, в 80-е годы, страна стояла гораздо ближе к межпланетным путешествиям, чем теперь. Отсутствие достоверной информации рождало много слухов, но все знали, что под эту программу на космодроме создавалось новое управление с большим количеством первоклассных военных и гражданских специалистов. Строились многочисленные наземные объекты и особая взлётно-посадочная полоса длиной в 4,5 километра. По легенде говорили о создании на космодроме нового современного аэродрома. В это можно было поверить, ведь военнослужащих этого управления сразу переодели в лётную форму. Особенно всем понравились фуражки с небесно-голубым околышем и золотистыми крыльями.

Подготовка программы вступала в завершающую стадию. Пуск ракеты назначили на семь утра 15 мая 1987 года. Поскольку первый пуск не исключал возникновения недоработок, его решили предварительно не освещать в средствах массовой информации. Теперь ракета-носитель «Буран» с макетом полезного груза «Полюс» стояла на стартовом столе только что построенного универсального стенда-старта в двухсуточной готовности к пуску и к этому времени примерно полтора месяца содержалась в режиме подготовки, который включал в себя «чистовой цикл» непрерывных частичных и полных проверок. Проверки в течение 20-25 суток происходили уже в ожидании приезда руководства. О том, что приедет Горбачёв, испытателям никто не говорил. Но когда проверки превратились в бессмысленное повторение и расход ресурса аппаратуры и обслуживающей техники, всем прозрачно намекнули на причину их «творческой работы». Так называемая двухсуточная готовность – это, по сути, начало заправки ракеты компонентами, начиная с захолаживания емкостей, баков и магистралей.

11 мая 1987 года на Байконур прибыл Михаил Горбачёв, началось его знакомство с космодромом. От таких больших руководителей всегда зависело многое, даже судьба космодрома. Желание командования показать свою работу с лучшей стороны было всем понятно. Горбачёв с первых минут демонстрировал окружающим своё дружелюбие, был прост и доступен. Так, по крайней мере, это казалось со стороны. Для непосвященных остались незамеченными беспрецедентные меры безопасности, для которых кроме специальных служб привлекалось ещё и огромное количество офицеров космодрома. Встречи Михаила Горбачёва с жителями проходили прямо на улицах города. Ему было важно слышать, что люди одобряют и поддерживают новый курс партии. Он часто оглядывался на сопровождающих и предлагал им самим послушать «голос народа». Активнее других были женщины, которые часто благодарили Горбачёва за решительные меры по борьбе с пьянством.

Ему задавали самые разные вопросы. Говорили о квартирах для увольняемых военнослужащих, об условиях жизни на космодроме. Одна из женщин сказала ему, что здесь в мае ещё не так жарко, а вот офицерам в самое пекло приходится ездить на службу в рубашках с длинными рукавами, ходить в наряд в кителе и сапогах. Горбачёв сразу повернулся к министру обороны – ведь есть же у вас облегчённая форма одежды? Вопрос решили здесь же, под аплодисменты собравшихся людей. Вскоре на космодроме официально разрешили офицерам ношение форменных рубашек с короткими рукавами.

Михаил Горбачёв был популярен, от него ждали перемен в стране. Баркову самому захотелось понять, в чём заключался главный секрет его успеха. Очень скоро ему многое стало ясно. Общаясь с людьми, Михаил Горбачёв всегда говорил то, что от него хотели услышать. «Нужно жить лучше», – убеждал он. Конечно, с этим все соглашались. Михаил Сергеевич общался простым языком с мягким южнорусским акцентом – «говором». Получался образ «своего в доску», «выходца из глубинки». Многие фразы в речи Горбачёва строились так, что могли без всякой дополнительной правки попадать на первые полосы газет и агитационные плакаты. Бросалось в глаза, что партийный лидер страны любил яркие инициативы.

На левом фланге космодрома, где служил Барков, к приезду высокого гостя подготовили показ космических аппаратов военного назначения, связи, телевидения, метрологии и исследования космоса. Руководству полигона хотелось, чтобы у Горбачёва сформировалось правильное отношение к осуществляемым здесь космическим программам.

Показ техники для высокого гостя проводил полковник Маслянцев, видный на космодроме инженер, ученый и большой патриот своего дела. По его словам, Михаил Горбачёв откровенно скучал и не проявлял интереса к космической технике. Возможно, он видел в этом показе рядовое протокольное мероприятие. Маслянцев сильно расстроился. Свою работу он любил и в каждое такое выступление вкладывал немало страсти. Любые, даже самые сложные вопросы полковник Маслянцев мог изложить понятным и доступным языком. В этот раз все его усилия оказались напрасны. После близкого общения с Горбачёвым многим впервые стало тревожно. Полковник Маслянцев высказался тогда со свойственной ему прямотой и откровенностью: «Как же люди с таким кругозором и мышлением могут руководить страной? Друзья, погубит он наш космодром…»

После этого Горбачёва с группой сопровождавших лиц повезли показывать самое главное – «Буран». Михаил Сергеевич в защитной каске пошёл осматривать стартовый комплекс. Глядя на «Буран», он сразу же ошарашил главного конструктора Бориса Губанова следующим заявлением: «Политбюро не разрешит вам пуск этой ракеты…». Губанов тогда даже немного растерялся. Понятно, что такое заявление было заранее обсуждено на самом верху. Спорить или что-то доказывать после этого не имело смысла. Поэтому Губанов просто приступил к своему докладу о ракете – габариты, масса, назначение систем, особенности, водород, криогенная температура, газовый лоток, мощность двигателей, сравнимая с Красноярской гидроэлектростанцией, расход воды на охлаждение лотка, равный секундному расходу водоподачи Москве…

Его слушали внимательно, по ходу доклада задавали вопросы. Горбачёва тогда почему-то поразила высокая температура газового потока работающих двигателей. Все обходили большой толпой ракету по часовой стрелке. Примерно на четверти окружности Горбачёв задумался и произнёс: «Надо обсудить…» Через полкруга: «Давайте серьёзно подумаем…» Из доклада главного конструктора Михаилу Горбачёву больше запомнилось, что при заправке водородного бака полюса верхнего и нижнего днищ сходятся, то есть длина бака уменьшается на 250 мм. Потом всем этим выездным составом политбюро и командования космических сил гости поднялись на верхнюю площадку ферм обслуживания и осмотрели с её высоты все сооружения…

Там Михаил Сергеевич предложил главному конструктору: «Мы вам дадим ещё месяца два – три, чтобы ещё всё проверили – перепроверили, и тогда…» Борис Губанов не выдержал и возразил ему, сказав, что так людям больше работать нельзя. Они уже падают у своих рабочих пультов, находятся там практически без отдыха. Всё уже проверено – остались только те проблемы, которые проверяются самим полетом. Горбачёв задумался, а выйдя из лифта, по дороге к автобусу, произнёс: «Хорошо, сегодня решим – кворум бюро мы имеем».

Вторым объектом показа стала левая стартовая площадка боевого старта. Здесь докладывал главный конструктор Владимир Бармин. Необычный вид крылатого орбитального корабля привлёк всеобщее внимание, посыпалась масса вопросов. Михаил Сергеевич остановился, ожидая, когда подойдёт основная группа, и, глядя на «Буран» (композиция ракеты и корабля тогда называлась одним именем), сказал: «Ну… видимо, кораблю мы вряд ли найдём применение… Но ракета, мне кажется, найдёт своё место…» Такое откровение вслух прозвучало для всех как приговор. Остальные приехавшие с Горбачёвым молчали и не высказывали своих возражений. Похоже, что это не стало для них особой неожиданностью.

После этого все дружно двинулись в монтажно – испытательный корпус ракеты-носителя. Гости и сопровождавшие их лица переоделись в белые халаты. В зале за лёгкой перегородкой уже собралась большая группа рабочих и инженеров. Кто-то из сопровождавших лиц сказал Горбачёву:

«Михаил Сергеевич, нужно подойти к народу». Он повернулся и шагнул к перегородке, сразу же послышались аплодисменты. Михаил Сергеевич поздоровался и спросил:

– Как живёте?

– Хорошо, – разом облегчённо выдохнули собравшиеся на встречу специалисты.

Можно было предположить, что перед ним оказались какие-то специально собранные и подготовленные люди. Но все они действительно там всегда работали. Горбачёв начал говорить, что ему известно о трудностях жизни на космодроме, проблемах городского быта и снабжения продовольствием.

– У нас всё нормально, – продолжали заверять его рабочие.

Баркову показалось удивительным и необъяснимым такое поведение людей, которых он до этого неплохо знал. Скорее всего, это было выражением их собственного достоинства. Они не хотели жаловаться в подобной ситуации, здесь должны были решаться другие, более важные для всех вопросы.

– Вот, главные конструкторы настаивают, чтобы пускать ракету, а как вы считаете? – совершенно серьёзно обратился к ним Горбачёв.

– Пускать! – разом и без задержки откликнулся ему многоголосый людской хор.

– Ведь при изготовлении этой ракеты прикладывались десятки тысяч рук – может быть внесена какая-нибудь неисправность. Вы гарантируете, что всё правильно? – не сдавался Михаил Сергеевич.

– Гарантируем, – опять дружно прокричали ему в ответ.

Всё это было настолько необычно, что многие рабочие, инженеры с удивлением оглядывали друг друга. Никогда ещё такие серьёзные вопросы не решались на митинге. В любом случае сейчас получалась нужная поддержка общего дела. В такой обстановке Горбачёв почувствовал себя народным любимцем. Теперь люди обступили его достаточно плотно. Он улыбался, кивал головой и пожимал протянутые ему руки:

– Вы делаете здесь большое и нужное дело.

– Михаил Сергеевич, как ваше здоровье? – спросила его какая-то женщина.

– Нормально, – с улыбкой ответил ей Горбачёв.

– Слава богу, – сказала женщина и почему-то заплакала.

Михаил Сергеевич был очень растроган. Такой необыкновенный «феномен», как поведение русских женщин в подобных случаях всегда оставался для Баркова необъяснимой загадкой. За короткую встречу, они уже успели полюбить руководителя своей страны, заранее прощали ему все настоящие и будущие ошибки. Горбачёв тепло благодарил ракетчиков за работу и пообещал принять «правильное решение».

Главный конструктор Губанов попросил его задержаться на пуск: «Михаил Сергеевич, мы находимся в двухсуточной готовности. Приглашаем вас присутствовать на нашем пуске. Понимаем, что ваше время чрезвычайно уплотнено, но пуск-то эпохальный – впервые в нашей стране стартует ракета такого рода… Если бы я был генеральным секретарем, то обязательно остался на пуск». Горбачёв промолчал, по-видимому, это не входило в его планы. За него ответил член политбюро Лев Зайков: «Потому ты и не генеральный секретарь, а только главный конструктор». Все засмеялись. Получалось, что пока решение руководством было ещё не принято.

Теперь по дороге из монтажно-испытательного корпуса к автобусу стояли работники из многих других цехов. Горбачёв обратился и к ним с вопросом: «Как живёте?» В этот момент к нему подошла какая-то женщина и принялась выкладывать о жизни на полигоне настоящую правду. Руководство космических сил, стоявшее возле генерального секретаря, застыло в напряженной улыбке. Михаил Сергеевич спокойно выслушал её и пообещал, что непременно сделает всё возможное…

Уже позднее, Барков выяснил, что ещё за сутки до приезда Михаила Горбачёва представители девятого «охранного» управления самым тщательным образом согласовали ему все запланированные и незапланированные встречи. Неожиданности и любые «экспромты» практически исключались.

После этого кавалькада высоких гостей направилась к орбитальному кораблю, а затем поехала на обед. За хорошим столом, в спокойной обстановке было принято положительное решение по проведению пуска. Получалось, что таким образом выездное заседание политбюро дало полигону своё разрешение.

Интересно, что сама универсальная ракета сверхтяжёлого класса тогда ещё не имела своего названия. Название «Энергия» появилось именно во время визита Михаила Горбачёва на Байконур. Было предложено назвать её «Энергией» в качестве нового девиза начатой в стране перестройки. Генсеку такое предложение очень понравилось.

Тем временем работы на старте продолжались. Начался этап повышенной опасности, когда ракета уже была заправлена топливом. В качестве горючего на ней использовался жидкий водород. После печального опыта катастроф к борту заправленной ракеты не прикасалась ни одна рука.

Следовало рассказать о загадочной космической станции «Полюс» (Скиф-ДМ), которая использовалась в качестве полезной нагрузки. Это была настоящая боевая станция, оснащённая лазерным оружием, наш советский ответ на американскую программу звёздных войн. В космосе предусматривалось проведение пяти военно-прикладных элементов, включавших отстрел мишеней. Горбачёв сразу выступил против этого эксперимента. Пришлось всё это отменить.

Такая настойчивость военных сильно раздражала Михаила Сергеевича. Он отказался от участия в запуске и 14 мая выступил с докладом перед руководящим составом и партийным активом космодрома в гарнизонном Доме офицеров. В тот день Баркову довелось «вживую» слушать доклад генерального секретаря. Горбачёв подробно рассказал о важности решений XXVII партийного съезда для всей страны. «Перестройка нацелена на решение задач в интересах человека и главное средство достижения этих целей – сам человек… Это ключевое звено для вывода нашей экономики на новые рубежи… А без этого, товарищи, ускорения не может быть… Если говорить о перестройке, то я прибегну к такому сравнению, начатая в стране перестройка – это как прорыв мощной ракеты в космос».

Говоря о значении Байконура, Горбачёв особо подчеркнул: «Надо всем понимать, что Байконур создан надолго, навсегда». Эти слова тут же украсили огромным плакатом въезд в город. «Наш курс на мирный космос, – продолжал Горбачёв, – не признак слабости… Всякие разглагольствования о защите от ядерного оружия – это величайший обман народов…» Далее было заявлено о полном совпадении интересов с американским народом по вопросам разрядки международной напряжённости и отказе от переноса гонки вооружений в космос. Об этой новой инициативе Горбачёва на следующий день говорила вся мировая пресса. Она сразу же получила одобрение американской стороны. Выступление Михаила Горбачёва вызвало неоднозначные оценки среди военных. Все понимали, что теперь Байконур ожидало сворачивание многих программ, на которые уже было отдано много сил и времени.

Успешный пуск двухступенчатой тяжёлой ракеты «Энергия» состоялся 15 мая 1987 года. В сообщении ТАСС от 17 мая отмечалось, что начало испытаний новой мощной ракеты «Энергия» в год 70-летия Великого Октября открыло новый этап в развитии советской ракетно-космической техники. Эту радость омрачала гибель 80-тонной боевой космической лазерной станции «Полюс» (Скиф ДМ). Объект не вышел на заданную орбиту из-за ошибки в системе управления, начал совершать сложный манёвр и упал в океан. Официально сообщалось о его приводнении в акватории Тихого океана вследствие нештатной работы бортовых систем. Ответственным за неудачу члены комиссии определили головного разработчика системы управления НПО «Электоприбор» (Харьков). Среди испытателей тогда откровенно говорили, что для первого запуска в качестве полезного груза стоило запускать упрощённый аналог без сложных боевых систем, иначе говоря, габаритно-весовой макет.

Сразу последовал комментарий со стороны западных СМИ. Сотрудник Университета Джорджа Вашингтона доктор Джон Логсдон прямо заявил в передаче телекомпании «Эй-би-си»: «СССР теперь имеет возможность выполнять те космические задачи, которые останутся недоступными для США даже, когда вновь начнутся полёты американских кораблей многоразового использования. Для того, чтобы приступить к выводу на орбиту таких полезных грузов, на какие рассчитана советская ракета, США понадобится от 6 до 10 лет». В Соединенных Штатах заговорили об угрозе создания Советским Союзом системы орбитальных боевых станций начинённых лазерами и малыми ракетами в космосе. Для создания действующей противоспутникой системы на орбите Советскому Союзу было достаточно всего трёх-четырёх запусков этой новой ракеты.

На Западе от Михаила Горбачёва ждали новых компромиссов. Программа «Энергия-Буран» теперь могла помешать таким инициативам. Никто уже не говорил, что американцы сами создавали систему «Спейс – Шаттл» для подготовки звёздных войн. Получалось, что наши конструкторы даже запаздывали с принятием своих ответных действий. Горбачёв стремился разрушить железный занавес и космические системы, имевшие военное значение ему были не нужны.

Между тем космодром готовился к самому главному событию. Многие друзья Баркова говорил, что уже ради одного этого им стоило служить на Байконуре. Наступило утро 10 октября 1988 года. Все работы по подготовке комплекса были завершены, и теперь огромный установщик массой в 3,5 тысячи тонн с ракетой и кораблем с помощью четырех мощных тепловозов, медленно поплыл в сторону старта. Такие моменты любили запечатлевать на пленку многие журналисты. Действительно, потом эти кадры вошли в историю страны.

Рядом с Барковым семенила в изящных туфельках журналистка столичной газеты: «Господи, – восклицала она. – Только что разговаривала с главным конструктором. В редакции мне уже обещали поставить этот материал на первую полосу! Фантастика, все просто сойдут с ума…» Барков подумал, что в такой ответственный момент главный конструктор вряд ли станет давать кому-то интервью. Слишком плохая примета…

Приехавшая госкомиссия дала «добро» на проведение заключительных операций. Теперь боевой расчёт работал спокойно. В этот раз первых лиц страны на старте уже не было. Штатно прошла заправка носителя. Утром 29 октября за 10 минут до старта приступили к автоматическому проведению операций по набору готовности. За 51 секунду до пуска работы были прекращены: не отделялась платформа прицеливания. Опять заговорили, о необходимости управиться с пуском к очередной годовщине Великого Октября. Правда, к этому времени подходы несколько изменилось. Из-за возникшей неисправности дали задержку на четыре часа, потом еще на десять часов тридцать минут. В итоге отработали слив компонентов топлива, а сам пуск отложили. Следующая попытка была назначена уже на 15 ноября 1988 года.

В день запуска сильно не везло с погодой. Небо хмурилось, где-то рядом блуждал циклон. Все вспоминали, как американцы откладывали свои пуски «Спейс Шаттла» из-за «нелётной» погоды. Только система «Энергия-Буран» создавалась как всепогодная. Ракета и сам корабль должны были летать практически в любых условиях.

Барков вспоминал, как тогда выехали ночью на этот пуск. С ближайших жилых и технических площадок эвакуировали военнослужащих и гражданский персонал. Заправка ракеты составляла две тысячи тонн топлива. Кругом стояли посты оцепления, на дорогах тянулись колонны пожарных машин и аварийно-спасательных групп. Они долго проезжали разные посты. Очень скоро всех их охватило нетерпение и нервная дрожь, как перед последним выпускным экзаменом. Баркову даже начало казаться, что водитель нарочно вёз их таким образом, чтобы они никуда не успели. Наконец, проехали самое последнее КПП перед въездом на охраняемую территорию. Дальше все пошли пешком. У входа в сооружение стоял высокий подтянутый офицер в полевой форме. Внимательно проверив документы, он кратко объяснил, куда им следовало идти дальше. Они разместились в объединённом командно-диспетчерском пункте, это было почти рядом с посадочной полосой.

Подготовка пуска шла штатно, только погода всё больше ухудшалась. Пуск намечался на шесть утра по московскому времени. Отсюда было хорошо видно весь стартовый комплекс. В свете прожекторов он выглядел очень эффектно. Их лучи упирались в низкую облачность. По крышам зданий гудел ураганный ветер, где-то рядом сыпалось разбитое оконное стекло. По взлётной полосе разбегался юркий и быстрый МиГ – параллельно шло воздушное наблюдение за стартом и подъёмом ракеты. Потом поступило сообщение о штормовом предупреждении. Многие говорили, что в таких условиях самым трудным будет посадка «челнока».

«Буран» – крылатый летательный аппарат самолетной конфигурации должен был спланировать и совершить свою безмоторную посадку подобно крылатому Икару. Этот орбитальный корабль не имел двигателей для полёта в атмосфере, а на его борту тогда не было экипажа. Проще говоря, космоплан приземлялся не как самолёт, а как планер или парящая в воздухе огромная птица.

В расчётное время на старте появилось оранжевое облако, все ощутили тяжёлую дрожь земли, потом послышался грохот и гул могучих двигателей. Позднее местные жители рассказывали, что ощущали колебание поверхности земли за десятки километров от старта. Ракета с космопланом медленно оторвалась от стартового стола и почти сразу нырнула в облака. Больше с земли ничего не было видно. Через восемь минут поступило сообщение, что ракета завершила работу, и «Буран» начал свой первый самостоятельный полёт в космосе.

Орбитальный корабль «Буран» провёл два манёвра, вышел на рабочую орбиту. В восемь часов двадцать минут последний раз включились маршевые двигатели. Он начал снижение. На высоте четырёх километров вышел на посадочную полосу. На сближение с ним вылетел самолёт сопровождения – «МиГ-25». В 9.24, точно в расчётное время, «Буран» мягко коснулся взлётно-посадочной полосы и замер после короткого пробега. Целый и невредимый…

Всех охватил неописуемый восторг, присутствующие люди обнимались и не скрывали слёз радости. Это была большая победа и общий праздник, испытатели говорили об открывшихся после этого возможностях в освоении космического пространства Солнечной системы и новых перспективных запусках. Давно ли говорили о Венере, как горячем мире с динозаврами или древней планете Марс с рукотворными каналами? Все верили, что теперь межпланетные полёты станут делом самой ближайшей перспективы. Многим хотелось оказаться свидетелями и участниками этих новых открытий.

В те годы советские люди ещё пели песни о садах, которые будут цвести на Марсе, но на первый план уже выходили проблемы дезорганизованной экономики страны. Вместе с ними появились популярные частушки другого содержания:

В век космических открытий –

до звезды подать рукой

братцы, к звёздам не спешите

ой, перспективы никакой…

Тема применения комплекса «Энергия-Буран» всё ещё обсуждалась, составлялся план дальнейших лётно-конструкторских испытаний с выведением на орбиту различных грузов специального назначения. Создание такой мощной ракеты надолго опередило своё время. Масштабных проектов для её использования создано ещё не было. Одновременно в стране развернулась активная дискуссия о целесообразности такой сложной и дорогостоящей ракетно-космической системы. Она была похожа на атаку, развёрнутую по всему фронту. Газета «Труд» в те дни писала: «Похоже, мы, наконец, всерьёз начнем считать деньги. Отказались от баснословных затрат по переброске рек… сокращаем армию и вооружения. В этой связи, не пора ли сократить ассигнования на освоение космоса?» Тон этому всенародному обсуждению задавала газета «Правда», публиковавшая по этому поводу многочисленные письма трудящихся. Организовать такое волеизъявление народа в стране умели давно. Её активно поддержала молодёжная газета «Комсомольская правда» в публикации: «Сколько стоит Буран?»

Следовало признать, что вывоз груза при помощи комплекса «Энергия-Буран» действительно оказался более затратным, чем у американцев. Не удалось сделать многоразовыми топливные ускорители из-за размещения Байконура в казахстанской степи. Американский космоплан отстыковывал свои ускорители над океаном, что позволяло им мягко приводняться. При падении на твёрдую землю сделать такое было уже невозможно. Кроме этого вторая ступень вместе с топливными баками, двигателями, системами контроля и управления тоже утрачивалась после старта. Таким образом, у «Энергии-Бурана» во время эксплуатации оказывалось слишком много одноразовых систем, что представлялось невыгодным в экономическом отношении.

За политическими потрясениями начала 90-х о «Буране» совсем забыли, а скоро и всю программу закрыли на неопределённое время. В последующее время вокруг «Бурана» произошла серия странных фатальных событий. Оказалась утраченной конструкторская информация об автоматической системе управления кораблём. Большинство документации было утеряно в 90-е годы по разным причинам. Вскоре после первого полёта «челнока» одному из главных конструкторов системы пришла посылка, открыв которую, он погиб от взрыва. Таким образом, погибли и знания, на основе которых была создана уникальная система. Не смогли сохранить и водородные технологии ракеты-носителя «Энергия».

Венцом этих трагических событий стало обрушение крыши в монтажно-испытательном корпусе площадки 112 на Байконуре 12 мая 2002 года. В результате этого погибло 8 человек, а так же находившийся там исторический орбитальный корабль «Буран», который побывал в космосе и имел полностью обкатанную рабочую программу. Вместе с ним под обломками крыши погибла ракета «Энергия». Их остатки позднее растащили на сувениры или просто металлолом. Говорят, что какие-то узлы были проданы Китаю. Всем этим событиям, похоже, способствовала чья-то расчётливая злая воля.

У обоих крылатых героев, Икара и Бурана в жизни был только один полёт. Дальше их судьбы сложились по-разному. Легендарный Икар стремился к Солнцу и героически погиб в полёте. Буран умел летать хладнокровнее, был искуснее своего крылатого собрата. Он вернулся на землю со славой, чтобы потом погибнуть на земле самым нелепым образом.

Программа «Энергия-Буран» оказалась неподъёмной для новой России. Утраченная в значительной степени технически, она стала невозможна для восстановления по широте своего размаха, силам и средствам. Мнения на этот счёт разделились. По мнению одних специалистов полёт являлся фантастическим прорывом, похороненным под обломками советской империи, а другие считали выбранное направление запоздалым и тупиковым в развитии современной космонавтики.

На Байконуре, в мае 1994 года, газета «Космическая школа» опубликовала сказку в стихах, посвящённую «Энергии-Бурану». Этот образец народного творчества заканчивался следующими строками:

Вот уж 6 годков минуло,

СССР как ветром сдуло.

Испытатель видит сон:

Снова на площадке он…

Видит он пейзаж давнишний,

Там, за будкою гаишной,

Как посмотришь чуть левей,

МИК без окон, без дверей…

Там ни шороха, ни света…

(Голос слышится поэта):

«Спит в гробу твоя ракета».

Что же действительно осталось после этого славного полёта? Один из уцелевших орбитальных кораблей «Буранов» был установлен на Пушкинской набережной Москва – реки в Центральном парке культуры и отдыха. В нём для посетителей организовали познавательный аттракцион. Другой, такой же моноплан, был продан музею техники в Шпайере (Германия). Он обошёлся его хозяину Герману Лайру всего в 10 миллионов евро. В музее Байконура сохранился ещё один образец, который теперь находился в собственности Казахстана.

Кто же наверху решает за всех, жить нам или нет? Эй, люди! Может, оно так и надо? Кто знает…

На этом Николаю Баркову можно было закончить повествование об этом беспримерном полёте, ставшем воплощением давней мечты человечества. Когда-нибудь люди увидят историю Бурана изваянной в мраморе, как миф о славном мастере Дедале и его сыне Икаре. Только пока это представлялось ему маловероятным и очень отдалённым будущим…

Над пропастью

В те дни космодром жил ожиданием политических новостей. Барков раньше не проявлял к ним такого повышенного интереса. Всё это казалось ему скучным и предсказуемым. В эпоху застоя в стране по официальным сводкам вообще мало происходило интересного. Это было довольно скучное и спокойное время. Новости в СССР всегда давались по принципу: «У нас погода ясная, а в Лондоне туман…» Признаться, никогда не думал, что после последовавших десятилетий перестройки и разрушения прежней системы, период советского застоя станут называть золотым веком.

Барков хорошо помнил, как 10 ноября 1982 года пришло известие о скоропостижной кончине генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Весь день 15 ноября центральные каналы до глубокой ночи транслировали траурную церемонию похорон, раз за разом слышались залпы прощального салюта у Кремлёвской стены. Неизвестно почему, но в сердце Николая Баркова тогда вошла смутная тревога. Каким будет завтра? Что-то подсказывало ему, что спокойное время для страны заканчивалось, и её ждут большие перемены. Их хотели тогда очень многие, но неизвестность всегда пугала…

Теперь новостей ждали с нетерпением, они касались всех и каждого. Информационные программы и экстренные сообщения без команд командиров собирали у телевизоров солдат и сержантов вместе с офицерами. Каждый стремился первым услышать что – то важное для себя. Острое обсуждение действия или бездействия власти, политических событий в стране стало непременной чертой армейской жизни. К этому добавлялись слухи, тревожные звонки знакомых и родственников. Напряжение нарастало с усилием плотно сжатой пружины.

Наконец, 29 декабря 1991 года военнослужащие услышали заявление Михаила Горбачёва: «В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества независимых государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР. Принимаю это решение по принципиальным соображениям… Я твёрдо выступал за самостоятельность, независимость народов… но события пошли по другому пути… я не могу согласиться… я буду делать всё, что в моих возможностях…»

Потом это заявление ещё много раз транслировали в телевизионных новостях. Барков впервые услышал его в приёмной начальника штаба. Там уже собралось десятка полтора офицеров управления. Все присутствующие бурно обсуждали слова президента.

– Всё же какая-то определенность наступит в стране…

– Теперь всё только начнется, мало не покажется…

– Нет, ты посмотри на него: он уходит по доброй воле, он не согласен, обиделся! «Уходить так, уходить, – сказал попугай, когда кошка потащила его за хвост из клетки».

– Неужели он не понимает, что лучше застрелиться, чем испытывать на себе брезгливое отношение людей, глядящих на тебя, как на падаль?

– Он плохо закончит…

– Нет, господа, это плохо закончится именно для нас!

Барков знал начальника штаба полигона полковника Барановского ещё со времени его службы начальником группы. Это был культурный и образованный офицер, пользовавшийся доверием и уважением многих сослуживцев. В тот день он сказал Баркову: «Похоже, что мы ещё плохо представляем себе нынешнее положение. Сейчас в столице вяжутся такие узлы, которые уже просто не распутать».

– Вы хотите сказать…, – неуверенно начал Барков.

– Ничего я не хочу, – резко оборвал его полковник Барановский. – Эти события давно назрели. Наши политические вожди тоже изучали ленинское учение о революционной ситуации. Двоевластие в стране закончилось. Власть не делят, её берут силой. Сейчас всё рухнет и на обломках нашей великой державы посеют зёрна ненависти, зубы убитого дракона. В СССР всё держалось на КПСС. Горбачёв начал пилить ножки у этого стула. Забыл, что сам на нём сидел. Запомни, нам ещё воевать придётся. Наши прежние внутренние склоки часто заканчивались большим гражданским противостоянием. Участие в этом военных – самое паскудное дело. Горбачёв оказался у нас слабым правителем, подставил страну…

– Кстати, ты в каких отношениях с полковником Александровичем?

– Мы были знакомы ещё по Ростову, учились вместе, дружили. С тех пор наши пути больше не пересекались. Он давно в Москве, а я без малого двадцать лет здесь, на космодроме. Теперь для встречи потребуется весомый повод. Легко представить себя в роли просителя, а я этого не хочу.

– Повод для вашей встречи мы найдём. Его дружеское расположение тебе не повредит. Он сейчас возглавляет комиссию по нашему соединению. Будут рассматривать вопрос благонадёжности ряда офицеров, их лояльности к новой власти. Что-то вроде аттестации кадров и соответствия занимаемым должностям. По первым лицам космодрома всё давно решили в Москве. Попробуй использовать свои возможности. Сейчас легко опорочить любого честного офицера, обвинить его в чём угодно. Всегда найдутся люди, чтобы использовать ситуацию в своих интересах. Помнишь, как с началом гласности в наших частях появились борцы за демократию, которые строчили письма на своих командиров, выступали на собраниях, а потом первыми сдавали свои партийные билеты? Среди них было немало политработников.

– Крысы всегда бегут с корабля самыми первыми.

– Да, уж, это точно, они не соколы. Придёт время, со всех спросим.

– Думаешь, что ещё спросим?

Барановский не ответил, а только сдвинул брови и затянул свою любимую:

Дивлюсь я на небо – та й думку гадаю:

Чому я не сокiл, чому не лiтаю?

Чому менi, Боже, ти крила не дав?

Я б землю покинув и в небо злiтав…

– А ты знаешь, что космонавт Павел Попович пел эту песню во время своего полёта? Нет, зачем тебе это знать? Он же не твой земляк. Между прочим, Сергей Павлович Королёв тоже наш, житомирский. Вот это были настоящие люди, орлы, – Барановский хохотнул густым командирским басом.

– Соколы, – осторожно уточнил Барков.

– Ладно, пусть они будут соколами. Давай теперь дальше поговорим серьёзно…

Не сказать, что тогда оправдались худшие опасения. Самые большие кадровые перестановки действительно произошли в Москве. В министерство обороны пришли новые, неизвестные раньше люди, часто невысокой квалификации, но обладавшие важным преимуществом – политическим доверием руководства страны.

Полковник Александрович оказался информированным во всех делах космодрома в самой превосходной степени, а его кадровые предложения были уже подготовлены и согласованы. Держался он с достоинством настоящего британского лорда. На их короткой встрече Александрович сказал, что стал убеждённым демократом, но его новые политические взгляды не мешают ему видеть истину и быть патриотом своей страны: «Что ты сам теперь думаешь делать? Байконур ожидают непростые времена. Тебе пора возвращаться назад, в Россию»…

Барков в ответ только пожал плечами. Разве такой перевод зависел от его собственного желания? Он никогда об этом не думал всерьёз. Все прежние назначения по службе происходили без его участия. Барков только давал своё согласие или просил командование оставить на прежней должности. На прощание полковник Александрович обещал похлопотать за него в управлении кадров, но скорого перевода советовал не ждать.

В наступивших бедах офицеры космодрома чаще других винили ушедшего в отставку Михаила Горбачёва. Солдат срочной службы к таким обсуждениям старались не подключать. Они и так были чрезвычайно чувствительны к любым разговорам. Их теперь с нетерпением ждали дома. Все сходились в том, что именно Горбачёв своими инициативами натворил много бед и довёл страну до полного развала. Он не ко времени запустил процесс подготовки нового Союзного договора. При этом успевал активно громить руководящие партийные органы. На деле они оставались самым последним связующим звеном центра с союзными республиками. По всему получалось, что могилу государству и себе, партийная верхушка вырыла сама.

Ещё 17 марта 1991 года на космодроме, как и по всей стране, прошёл референдум о сохранении СССР, как обновлённой федерации равноправных республик. Все жители Байконура дружно проголосовали за сохранение Союза. Некоторых участников референдума интересовала не слишком понятная фраза про «обновлённую федерацию». Этого толком никто объяснить не мог. Уточняющие вопросы перед референдумом считались излишними и вредными. Бытовало мнение, что там, на самом верху, всё знали лучше. Местные политорганы больше заботились о массовости участия военнослужащих в референдуме. Оно приобретало характер соревнования между отдельными участками для голосования. Положительный результат референдума был ожидаем. Как тогда с иронией высказался Барков, ему «предлагали такой винегрет, поскольку другой еды в меню этого общепита больше не было». Народ валом валил на избирательные участки и обеспечивал нужный результат. На каком-то участке в день голосования даже снесли двери. Всё это потом отнесли на счёт повышенной активности избирателей и одобрения курса партии на перестройку.

К тому времени многие слышали о выступлении беспартийного депутата писателя Валентина Распутина на Первом съезде народных депутатов СССР. Там он прямо заявил, что «Никогда ещё со времён войны её державная прочность не подвергалась таким испытаниям и потрясениям, как сегодня… Шовинизм и слепая гордыня русских – это выдумки тех, кто играет на ваших национальных чувствах, уважаемые братья… Но играет, надо сказать, очень умело. Русофобия распространилась в Прибалтике, Грузии, проникает она и в другие республики… Антисоветские лозунги соединяются с антирусскими…» Стало ясно, что в стране уже запущен механизм разрушения…

Решающий удар по Союзу был нанесен после событий ГКЧП, когда Борис Ельцин подписал свой знаменитый указ о приостановлении деятельности Коммунистической партии России. Фактически это стало запрещением КПСС. Потом Михаил Горбачёв объявил о своей отставке с поста генсека и призвал всех честных коммунистов выйти из партии. Барков партийный билет сдавать не стал: «С партийным билетом без партии». Так тогда делали многие коммунисты. Они говорили, что состояли с Михаилом Горбачёвым в разных партиях. С этого момента начался парад суверенитетов союзных республик. Рассказывали, что сразу после этого Горбачёву позвонил президент США и заявил, что он признаёт независимость Украины. Похоже, что при развале Союза это интересовало американцев больше всего…

25 декабря в 19.38, под покровом наступившей темноты над московским Кремлём тихо спустили красный советский флаг и подняли российский триколор. В тот день Барков и его товарищи совершенно неожиданно для себя оказались за границами родного государства.

Власти Казахстана предложили офицерам космодрома принять новую военную присягу и перейти к ним на службу. Командование полигона никому не мешало делать свой выбор. Офицеров готовых служить Казахстану оказалось совсем немного. Все они были этническими казахами или русскими, призванными с территории соседних областей.

Барков слышал, что один из его знакомых, командир отдельного батальона обеспечения подполковник Кенжибаев принял такое предложение и в скором времени оказался в аппарате министерства обороны Казахстана. Там он был сразу повышен в воинском звании. Его новая работа оказалась связанной с Байконуром. Казахстану предстояло определять статус космодрома и делить союзное имущество. Намечались очень непростые переговоры.

Николаю Баркову запомнился первый приезд президента Казахстана Нурсултана Назарбаева на космодром. Это было ещё в январе 1991 года. Свой визит туда он начал с посещения ближайшего к Байконуру посёлка Тюра-Там и встречи с его жителями. Барков тогда находился в группе офицеров представителей космодрома. Зрелище оказалось запоминающимся…

Собравшиеся люди на фоне радостного ликования, относились к лидеру нации, как ожившему божеству. Они старались подойти ближе к Назарбаеву и обязательно прикоснуться рукой к его одежде, подводили туда маленьких детей. Многие искренне верили, что уже только одно это сможет навсегда избавить их от всяких болезней и невзгод. Со стороны казалось, что эти люди совершали какой-то средневековый обряд. Нурсултан Назарбаев заговорил с ними о неравенстве, которое сложилось между уровнем жизни этого бедного посёлка и отгороженным от него закрытым военным городом. Тогда впервые прозвучала идея открытия жилой зоны космодрома для граждан республики. Космодром был уже объявлен собственностью Казахстана. Другое дело, что молодое государство, создавшее национальное космическое агентство, возможностями для самостоятельной эксплуатации этого сложнейшего военного и научного комплекса не располагало.

Решение по космодрому давалось трудно. Желая ослабить позиции России, представители Казахстана предлагали на основе Байконура сделать международный космодром и привлечь на его эксплуатацию средства Запада. Одним из главных условий был вывод всех военнослужащих с Байконура. Одновременно с этим Казахстан вёл переговоры с Украиной и США об их участии в эксплуатации космодрома. Украине тогда было не до этого, а США отнеслись к этому предложению с осторожностью.

Возможно, трудность переговоров имела и некоторые причины личного характера. Руководство Казахстана болезненно относилось к проведённым Беловежским соглашениям 1991 года. Известно, что Назарбаев в Минск не поехал и видел для себя совсем другие решения сохранения союзного государства…

Российской стороне тогда удалось доказать, что на тот период без участия военнослужащих, осуществлявших подготовку и запуск космических аппаратов, Байконуру пока не обойтись. Затем Казахстан выставил цену за аренду территории космодрома сравнимую с бюджетом всей республики. В конце концов, ценой взаимных уступок, удалось договориться о придании космодрому «статуса российской военной базы на арендуемой территории сроком на пятьдесят лет». Байконур так и остался единственным российским космодромом, способным осуществлять пилотируемые программы и выводить космические аппараты на геостационарную орбиту.

По правде говоря, Барков и его сослуживцы, уже давно не находили для себя объяснений происходящему. Получалось, что сравнительно небольшая группа людей, облачённых властью, активно навязывала свою волю остальной части населения страны. Активное меньшинство оказалось сильнее большой, но пассивной инертной массы. Спасители нации не отличались особыми способностями или прозорливостью. В их среде часто преобладало стремление к разрушению старой государственной системы. На создание нового и конструктивного у них часто не оставалось ни сил, не времени. Иногда проявлялось откровенное желание отхватить кусок общественного пирога, не считаясь с общими национальными интересами.

Когда к людям пришло осознание новых перемен, то для многих этот поезд ушёл безнадёжно далеко. Что-то подобное уже случалось с Россией в начале XX века, но было и новое. Никогда ещё её граждане не оказывались разделёнными в таких гигантских масштабах. Русский народ на этот раз пострадал больше других. В новых суверенных государствах, возникших на месте великой державы, русское население часто оказывалось на положении изгоев, лишённых своего права на родной язык и культуру.

Как-то, прощаясь с гостившей сестрой, Барков разорвал на две равные части выведенную из обращения обесцененную российскую банкноту в тысячу рублей. Они написали свои имена, и каждый тогда взял по одной части. Если бы снова встретились, то сложили их вместе, в одно целое. Барков и сам не понимал, зачем это сделал. Наверное, из-за того, что выросшие когда-то в одной семье, они теперь всё дальше отдалялись и скоро совсем перестали понимать друг друга. Потом сестра уехала к себе домой на Украину. Больше они уже никогда не виделись. Он снова, и снова задавал себе один вопрос: была ли нужна такая страшная цена для смены власти в стране? Рушились связи между людьми, семьи, налаженные производственные отношения.

В бывших союзных республиках развал страны люди принимали по-разному. Получилось так, что летом 1992 года Барков вместе с группой офицеров штаба космодрома сопровождал гроб с телом умершего генерала Г. К. Дорошека в Гродненскую область. На подписанных в Беловежской пуще документах тогда чернила едва высохли. Летели в Беларусь на Ан-12. Были такие надёжные машины для переброски грузов и личного состава на Байконуре. Получалось, что теперь они летели уже за границу. Гроб установили и закрепили в грузовом отсеке. Сиденья у сопровождающих – рядом с грузом, вдоль бортов. Взяли курс на Лиду. Там находился принимающий их «борт» военный аэродром. Разницу между перелётами на грузовых и пассажирских самолётах Барков ощутил почти сразу, но добрались они тогда без всяких приключений.

Пересечения границы не заметили, таможенного досмотра в Лиде им никто не чинил. У всех военных была одинаковая советская форма и подчёркнуто уважительное отношение к цели прибытия. К самолёту подогнали автобус из местной войсковой части. Быстро загрузились и поехали по шоссе в сторону Гродно, потом свернули на просёлочную дорогу. Лес вокруг высокий, тёмный. У развилки автобус встретил брат покойного генерала на «жигулях». Он должен был повести их дальше, до места назначения. Барков вместе с другими офицерами вышел из автобуса и поздоровался. Едва он поднял глаза на встречавшего человека, как сразу вздрогнул, будто током его ударило. Брат генерала оказался удивительно похожим на покойного, совершенно одно лицо.

Гроб с телом весь неблизкий путь к кладбищу односельчане несли на руках, по очереди сменяя друг друга. Всё сделали честь по чести: эскорт с оружием, подушки с орденами и военный оркестр. Первый раз люди из этой деревни хоронили своего генерала. У могилы говорили немного, но хорошо. Разговор получился, поскольку генерал служил в общей для всех стране, которой теперь не было. На космодроме его уважали, и солдаты, и офицеры. Он был спокойным и рассудительным человеком. Оркестр сыграл по очереди два государственных гимна того времени: «Жыве Белорусь» и «Патриотическую песню» на музыку композитора М. И. Глинки. У многих приехавших с космодрома даже скулы заходили – так это показалось непривычным без гимна СССР. Эх, какую великую страну потеряли! Гроб опустили в могилу и дали три холостых залпа, как это было положено делать в таких случаях…

В родительском доме генерала, аккуратном и скромном, усопшего помянули. После застолья и выпивки все немного оттаяли и заговорили уже о сегодняшнем дне, что больше кого беспокоило. Народ кругом простой, с добрыми застенчивыми лицами и ясными голубыми глазами. Так и подталкивало на откровенный, душевный разговор. Довольно скупые и сдержанные на эмоции местные мужики задавали военным людям один и тот же вопрос: зачем русские братья отдали их польским панам?

– Жили-то все раньше хорошо, чего вам в Москве не хватало?

– На панов мы спину гнуть не будем, в лес уйдём. У нас схроны с оружием ещё с партизанской войны остались!

Русские гости объясняли, что приехали сюда из Казахстана и сами не рады такому повороту событий. Белорусы только вздыхали и недоверчиво качали головами.

Барков вышел на улицу и огляделся. Деревня небольшая, чистые опрятные дворы с гнёздами аистов, словно рисованные на лубочной картинке. Теперь это было для него чужой страной. Осмыслить такое трудно. Пока отец служил в армии их семья часто переезжала. Какое-то время они жили в Бресте у самой польской границы, и он там появился на свет. Получалось, что Беларусь никогда не была для него чужой…

Осенью 1993 года Николай Барков на поезде возвращался из очередной командировки на космодром. После железнодорожной станции «Озинки» они пересекли границу с Казахстаном. Из динамиков ворвались унылые мелодии вольного степного народа. За окном голая выжженная степь, маленькие глиняные домики и верблюды. Следовало привыкать к новым негласным правилам. На каждом полустанке проводники беспрестанно подсаживали всё новых пассажиров, словно их купированный вагон стал общим. Обычно добродушные и приветливые, местные жители теперь изменились. Они перестали понимать русский язык. Иногда вели себя по отношению к военнослужащим российской армии подчёркнуто неуважительно. Вроде, показывали, что они здесь уже лишние, оккупанты.

Барков понимал, что это временная болезнь растущего национального самосознания молодого государства. Так каждый весенний росток среди тающего снега чувствовал себя самым первым. Пассажиры поезда №7 Москва – Алматы (Алма-Ата) словно малые дети радовались знаменательному событию: введению национальной валюты – тенге. Многим это было ещё в диковинку. Молодой человек в модном европейском костюме и галстуке, показывал в купе банкноту в пять тенге с портретом Курмангазы – народного музыканта – домбриста, композитора и участника национально-освободительного движения.

Барков посмотрел на тенге и улыбнулся. Все вокруг тоже сразу заулыбались. Он поздравил своих соседей казахов. Действительно, это было здорово. Теперь у республики будет своя национальная валюта, на которую можно что-то купить или обменять её на доллары. Можно уехать в далёкую Америку и получить образование, чтобы вернуться в Казахстан и стать настоящим бизнесменом.

Молодой человек в галстуке рассказывал, что тенге были в Золотой Орде. Именно туда входила раньше территория современного Казахстана. Такой здесь представлялась история его страны, в которой уже не любили вспоминать, что тогдашняя столица республики, расположенная у подножья Заилийского Алатау, была основана русскими военными и носила говорящее название «Верный».

Пока бывшие братские республики разбегались по своим национальным квартирам, занимались обустройством своей новой государственности и делили союзное имущество, космодром Байконур на большой промежуток времени оказался совершенно забытым и брошенным. При этом никто не отменял его специалистам выполнения плановых космических программ. Первые месяцы на Байконуре сохранялся накопленный запас прочности, и пуски с космодрома ещё осуществлялись строго по графику. Потом началось постепенное свёртывание объёмов опытно-испытательных работ.

Байконур часто называли «Советским Союзом в миниатюре» из-за того, что там работали предприятия со всех концов страны. На космодроме в прежние времена можно было встретить специалистов из любых братских союзных республик. Барков помнил, как в советские времена вокруг жизни на космодроме в народе ходили мифы о сказочном благополучии тех счастливчиков, которые живут в закрытом военном городе. Действительно, для жителей соседних казахских посёлков магазины Байконура выглядели по тем временам земным раем. На прилавках не изобилие, но сгущённое молоко, масло сливочное, мясо, как тогда говорили, отпускались по твёрдой государственной цене. Правда, всё это продавалось исключительно по талонам.

Карточная система исключала утечку продовольствия из города. Такое распределение многим жителям Ленинска представлялось уравниловкой послевоенного времени, поскольку нормы отпуска продуктов были сравнительно небольшими. Теперь, в условиях всеобщей разрухи и дезорганизации об этом приходилось только вспоминать.

Получалось, что развал союзного государства ударил по космодрому самым сильным образом. Прекратили действовать договорные соглашения по поставкам продовольствия в город и войсковые части космодрома. Поиск новых поставщиков часто приводил к срывам и перебоям в снабжении. Полки в магазинах стремительно опустели, личному составу в войсковых частях заметно сократили нормы довольствия. Вместо мяса в солдатском рационе появилась тощая килька в томатном соусе. В казарменных помещениях стоял холод. Это грозило большой бедой. Врачи гарнизонного военного госпиталя зафиксировали быстрый рост числа солдат с хроническим дефицитом веса. Причина была очевидна для всех – недоедание…

Многие сегодня могли бы сказать, что всем этим в современной России уже никого не удивишь. Но на Байконуре была ещё одна особенность – в нём до начала 90-х годов не было ни одного базара. Если продукты отсутствовали в магазинах, значит, их не было в городе вообще. Первый базар в черте города появился в 1991 году, когда полки магазинов опустели настолько, что из них сбежали даже голодные тараканы. Некоторые офицеры космодрома в то время уже начали понемногу «челночить». В один из весенних воскресных дней люди увидели, что на заасфальтированной площадке возле городской ТЭЦ, служившей стоянкой для автотранспорта, собралась толпа. Оказалось, что предприимчивые сограждане выложили на газеты и картонные ящики российскую «варёнку», китайский и турецкий ширпотреб, корейские кроссовки и многое другое. Чаще всего, завоз этого товара осуществлялся из Ташкента. Купить за деньги там можно было почти всё, включая «палёный» импортный алкоголь с яркими цветными наклейками. Многим тогда понравилась горьковатая на вкус германская водка «Распутин». Правда, стоило всё это очень дорого, даже для неплохого по тем временам офицерского жалования. Российские деньги стремительно обесценивались. Твёрдую валюту – доллары, имели в городе только торговцы. Эту местную барахолку жители города в первый же день окрестили «Полем чудес».

Первый зародыш дикого капитализма почти сразу подвергся «нападению» командования полигона. Такой объект явно не соответствовал высокому статусу космической гавани. Накануне известного августовского путча ГКЧП по приказу начальника тыла космодрома в ночь с 18 на 19 августа всю территорию автостоянки густо залили гудроном. Однако, торговля в следующий выходной продолжилась, а продавцы расположились вокруг залитого участка. После окончательного провала августовского путча, торговать здесь стали уже открыто. Люди совсем перестали бояться.

Видеть своих сослуживцев в качестве уличных торговцев и таксистов, по первому времени было непривычно. Многим казалось нечестным зарабатывать на своих товарищах. А как же тогда офицерская честь и войсковое братство? Они же раньше всегда помогали друг другу без всякой личной выгоды. Завтра им рядом воевать придётся! А как это тогда делать? За торговлю офицеров в воинских частях командиры даже пытались наказывать в дисциплинарном порядке. Здесь вам не Ближний Восток с их непонятными для русского офицерства традициями. Там кадровые военные днём ходят на службу, а вечером сидят в своих лавках. «Торговцы в офицерских погонах» оправдывались перед сослуживцами: «Откройте глаза, это нормальный капитализм! Вы здесь, как на другой планете, вся страна давно живёт по-другому». Действительно, на таких бизнесменов скоро перестали обращать внимание. Такую позицию занимали далеко не все офицеры. Дело даже не в человеческих способностях приспосабливаться к новым условиям. У многих советских людей тогда был особый стержень, гордость за принадлежность к своей касте, профессии. Барков как-то спросил у матушки, почему она не ушла из профессии учителя, несмотря на свою низкую зарплату. В ответ ему она только улыбнулась и не стала говорить красивых слов. Её всегда любили ученики, которые за долгий педагогический стаж могли бы составить население небольшого города.

С самого начала на Байконуре абсолютно всё городское коммунальное хозяйство обслуживалось исключительно военнослужащими специальных батальонов обеспечения. Даже хлеб жителям города пекли солдаты срочной службы. Они же подавали в городские квартиры свет, воду и тепло. Отстранение военного руководства и переход этих функций в руки неподготовленного гражданского персонала, сказалось самым негативным образом. Начался стремительный развал всей системы жизнеобеспечения города. Накануне отопительного сезона городская администрация забрала у военных ТЭЦ. Последствия этого не заставили себя ждать. Зима 1993–1994 года оказалась для города самой тяжёлой. Участились перебои со светом, газом, отключилось отопление. Ленинск преобразился и стал похож на город, находившийся на осадном положении. Пустые прилавки магазинов, повсюду разрытые тротуары и дороги, зияющие глазницы окон без рам в брошенных квартирах, из других торчали покрытые копотью трубы самодельных печек-«буржуек».

Барков вспоминал, что в это трудное время люди выживали только благодаря своему неистощимому оптимизму и изобретательности. Для обогрева квартир на газовых и электрических плитах грели кирпичи, рядом с ними и спали. Когда в домах прекращалась подача газа и света, топили самодельные печки. Случалось, что в результате этого в квартирах возникали пожары, гибли люди. В ту зиму сгорел Дом офицеров, перестал работать хлебозавод, закрылся мясокомбинат. Офицеров и прапорщиков тогда перевели на выдачу по карточкам натурального продовольственного пайка.

Новый 1994 год на космодроме семьи военных встречали в промёрзших квартирах, без воды и света. Окна пустующих первых этажей во многих жилых домах стали закладывать кирпичом из-за непрекращающихся случаев хищения систем отопления. Офицеры и прапорщики пытались устраивать дежурства и задерживать мародёров из соседних посёлков. К тому времени город уже не был закрытым гарнизоном. Покрытые слоем инея стены квартир и пустые полки в магазинах. С этим приходилось мириться, так тогда жили в России и Казахстане не только на космодроме. Хуже, когда из строя выходило специальное наземное оборудование и космическая техника. Возможностей для их восстановления уже не оставалось. Это было самое сложное время для космодрома во всей его истории. Многим военнослужащим дома тогда было трудно встречаться взглядом со своими жёнами. В их глазах читались обида, боль и отчаянье. У этих молодых женщин, приехавших сюда из Ленинграда, Харькова, Ростова и других городов страны, такая же работа, да ещё и забота о детях. Нужно было что-то делать…

Как-то вечером после службы Баков вернулся домой. Его отношения с женой к тому времени дали серьёзную трещину. По сути, каждый вёл свою жизнь, стараясь соблюдать общие неписаные правила. Быстро сообразили скромный семейный ужин. Барков машинально включил свой приёмник «ВЭФ-202» и сразу поймал трансляцию концерта фортепианной музыки Фредерика Шопена. Его передавали из Большого зала филармонии Петербурга. Окинув невесёлым взглядом промёрзшее жилище, Барков предложил представить, что они сейчас тоже на этом концерте. Там было тепло и светло. Вот они, красиво одетые, зашли в буфет, выпили золотистого шампанского. Теперь можно было занимать свои места в зрительном зале. Тогда они просто сели напротив закрытого тёплым одеялом окна и слушали музыку. Каждый из них думал о своём.

Жизнь проходила, раньше срока появлялась седина. Было ли у них счастье, и с какого момента оно начало постепенно теряться? Барков всё время находился на службе, в своём, мало знакомом для семьи мире. Дома Николай до глубокой ночи работал, писал свои дневники. К нему снова нельзя было подойти. Он становился недоступным, словно затянутый в парадный мундир знаменосец гибнущего полка. Ничего с собою сделать или изменить он уже не мог. Со стороны казалось, что в его жизни многое получалось легко. Недурно играл в шахматы, пел в самодеятельном хоре, пробовал писать картины масляными красками. Он и старшего сына учил тому же. Жизнь для мужчины – это посвящение себя профессии, главному и любимому делу…

Утром Барков вместе с соседом по дому договорились съездить за продуктами. Взяли для обмена имевшееся у них неиспользованное тёплое полевое офицерское обмундирование. У военных в соседних казахских посёлках ещё хорошо брали спирт, остававшийся после проведённого технического регламента. Поехали на машине и к вечеру следующего дня вернулись домой с тушей неизвестного науке животного. На базаре под Джусалами им объяснили, что это баран. Дальше его следовало поделить поровну и переварить в тушёнку. Жира в банках получилось много. Такая калорийная добавка заметно меняла рацион семьи к лучшему.

Потом, за рюмкой подкрашенного чаем спирта, они вспоминали, как в советское время ездили в областной центр за книгами. Тогда тоже совершали «бартер», доставали их за хороший индийский чай. При этом, конечно, оплачивали в магазине их полную стоимость. Барков из всех своих командировок привозил книги. У него дома постепенно собралась неплохая библиотека русской и зарубежной классической литературы. Книги всегда помогали людям жить. Теперь времена сильно изменились, человеческие нравы тоже.

Иногда на сельских рынках им перепадала конина. Вначале к ней относились насторожено. Кому-то из офицерских жён она показалось похожей на человечину. Будто они её тоже успели попробовать! По внешнему виду такое мясо действительно выглядело не совсем необычно: сухое, ярко красного цвета, с крупными волокнами. После длительной варки конина превращалось в хороший пищевой продукт.

Конечно, самое главное решалось не здесь, а на стартовых комплексах и технических позициях. Кто тогда не искал себе причин для увольнения, отправлялся туда, как заведённый однажды механизм. Между тем, количество отказов и аварий на технике, всё больше возрастало. Каждый новый пуск давался испытателям ценой больших усилий, причин было много. Обоснованно говорилось об общем снижении качества поступавших на лётные испытания изделий, неполной укомплектованности состава боевых расчётов. Всё чаще срабатывал человеческий фактор: люди, их отношение к делу постепенно становились другими. В любом случае следовало проводить свою работу над ошибками. Иначе они повторялись снова и когда-нибудь могли привести к тяжёлым и невосполнимым потерям.

Иногда новые люди на космодроме находили весьма необычные подходы. Баркова, как и многих других, долго учили быть атеистом, хотя где-то, в самых недрах сознания, ему всегда хотелось верить в бессмертие души или высший разум. Неверное, это передалось ему вместе с кровью и чертами национального характера. После десятилетий воинствующего атеизма, наступило время возврата к вере. Похоже, что так пытались заполнять в головах офицеров вакуум, образовавшийся после отказа от коммунистического прошлого. Как-то раз Барков оказался на представительном собрании командно-инженерного состава. Туда пригласили священника, и тот два часа подряд, не отрываясь от текста, старательно читал им лекцию по курсу богословия. Эту инициативу космодрома отметили на самом верху. Потом, из помещения одного из магазинов в военном городке наскоро соорудили православный храм. Купола там не было, просто крест закрепили на крыше. Начали проводить службу. Первыми туда пришли жёны военнослужащих. Мужчины надолго заняли выжидательную позицию. Слишком непривычным это было для космодрома. Мероприятие снова оценили положительно и предложили идти ещё дальше.

Перед запуском каждого космического корабля или аппарата священник теперь обязательно освящал и кропил водой ракету на стартовом комплексе. Правда, после провала очередного запуска, от этой практики поспешили отказаться. Инженеры-испытатели на космодроме были ближе к богу, чем их московские начальники, но чаще верили в свои особые приметы и суеверия. «Я совсем не против религии, – размышлял по этому поводу его друг майор Сотников, – Может быть, даже очень «за». Только всё это здесь отдаёт удивительной фальшью. Это, как на рояле, когда необходимо точно отыскать единственную клавишу, которая нужна для твоей мелодии. Вместо этого ты слышишь посторонний неприятный звук…»

Бунт

Недовольство солдат тлело медленно, а потом рвануло так, что мало уже никому не показалось. Сначала в феврале 1992 года вспыхнули беспорядки в строительных войсках, дислоцированных на территории космодрома. Следом за ними взбунтовались солдаты гарнизона города Ленинска. В газетах об этом было сделано всего несколько коротких сообщений. В те времена и без солдатских выступлений хватало тяжёлых и кровавых событий. Шёл передел большой страны. Несмотря на кажущуюся незначительность этой истории и прошедшее время, споры их участников и свидетелей не утихли до сих пор.

«Стройбат»… особая, как тогда говорили, низшая каста в армии или «королевские войска»… По негласным правилам туда брали всех, кого не следовало по разным причинам призывать в другие рода войск. Военные строители не ходили на стрельбище, они рыли котлованы, заливали бетон под будущие космические старты и возводили монтажно – испытательные корпуса. Двенадцать управлений начальников работ, строительных отрядов – это почти двадцать тысяч солдат, отрезанных голой казахской степью от внешнего мира.

Рядом с ними объекты испытательного полигона, ракетные комплексы, стоящие на боевом дежурстве. На пике общих трудностей в стране положение в стройбатах стало просто катастрофическим. Условия жизни военных строителей во временных сборных бараках простыми не были никогда. Только теперь им уже перестали менять постельное бельё, кормили всё хуже, причём часто продуктами самого низкого качества.

Накануне Дня Советской армии военная комендатура на 110-й площадке подверглась нападению военных строителей, попытавшихся освободить арестованных сослуживцев. Солдатская толпа видела в них героев, пострадавших за «правое дело». Несколько сот военных строителей двинулись на выручку товарищам, по пути едва не захватив оружие в комендатуре. Автоматная очередь часового, ранила водителя грузовика, шедшего на таран ворот комендатуры. Это не позволило разъярённой, пьяной толпе вооружиться. Потом часового самого запрут в камеру этой же гауптвахты, будут долго выяснять обстоятельства дела и степень его вины.

Огромная взбунтовавшаяся солдатская масса была опасна и без оружия. Следом они буквально стёрли с лица земли ближайший городок военных строителей. Оставив позади себя разгромленный штаб, сожжённые казармы, разграбленные склады, магазины и пополняясь солдатами из соседних строительных военных городков, мятежники на пятнадцати грузовиках двинулись к Ленинску. Шли не мирно, а попутно мародёрствуя и избивая встречных офицеров своих гарнизонов.

Среди бунтовщиков подавляющее большинство составляли выходцы из соседних областей Казахстана. Говорили, что там не обошлось без участия представителей радикального крыла национальной организации «Азат». Они уже успели отметиться призывами о закрытии Семипалатинского ядерного полигона, космодрома Байконур и столкновениями с казачеством в северо-восточных районах республики.

Городу тогда сильно повезло. Несмотря на призывы громить Ленинск, большинство солдат все-таки увлекли мятежную толпу к вокзалу. Иначе, всё могло закончиться настоящей трагедией с жертвами среди мирного населения. Просто многие бунтари, устав от своей службы и участия в беспорядках, теперь просто захотели уехать домой.

На станции Тюра-Там, находившейся рядом с городом, их уже ожидал глава городской администрации и командование строительных частей. Весь день на привокзальной площади шёл жаркий стихийный митинг, едва не перешедший в новые погромы. К вечеру толпу солдат увели на ночлег в одну из войсковых частей строительного главка. Уехать домой в тот день они всё равно не смогли бы. По специальной правительственной директиве все поезда в течение двух суток проходили станцию без остановок. В конце концов, всех мятежных солдат потом отравили домой. Документы им выписывали в отпуск, из которого на Байконур вернулись только единицы. Уже на следующий год в вооружённых силах приняли решение о сокращении сроков действительной военной службы…

Всё это время город жил исключительно поступавшими тревожными слухами. Командование полигона скупо сообщало об этих событиях, не желая накалять общую обстановку в городе. Как водится, образовавшийся информационный вакуум, обеспечил обратный результат. Досрочное увольнение военных строителей вызвало цепную реакцию на самом космодроме. Солдаты поняли, что вопросы увольнения из армии можно решать силой. Теперь взбунтовались солдаты войсковых частей обеспечения Байконура. Особую опасность представляло то, что все они располагались непосредственно в городе. Часто солдаты знали больше своих командиров, поскольку сами обслуживали поезда «мотовозы», курсировавшие между городом и всеми площадками, круглосуточно несли дежурство на узлах связи. Живой «солдатский телефон» каждый раз срабатывал быстрее нерасторопных командиров, ожидавших распоряжений от своих старших начальников.

Вся эта, на первый взгляд, неуправляемая масса оказалась неплохо организованной изнутри. Отказавшиеся подчиняться своим командирам солдаты, даже попытались создать свой рабочий комитет. Примеров в стране хватало, тогда многие спорные вопросы решались на митингах. Взбунтовавшиеся солдаты хотели взять под контроль и остановить важнейшие объекты жизнеобеспечения города: хлебозавод, ТЭЦ, водозаборную насосную станцию на 17-й площадке. После этого можно было смело выдвигать командованию свои требования. Вооружённые прутьями и камнями они попытались блокировать ТЭЦ. Толпу остановили на самых подступах. Снова начались долгие переговоры, а в город, по слухам, уже готовили перебросить республиканский ОМОН. Офицеры космодрома и подразделения батальона охраны для подобных принудительных и карательных акций совершено не годились.

На политзанятиях ленинскую работу «Марксизм и восстание» с солдатами никогда не изучали, но они неплохо применили её на практике. Дальше всё шло уже хрестоматийное: «Взять мосты, почту, телефон и телеграф…» Баркову приходилось в очередной раз констатировать для себя, что глубинный русский народ, всегда оставался сильно недооценёнными его верховными правителями. Была ли в том самоуверенность власти или своим долготерпением люди в очередной раз давали такой повод, осталось неизвестным по сей день. И всё же, было полезным извлекать нужные уроки, поскольку в отечественной истории не раз наступали на эти грабли. «Не приведи бог, видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». Всё это по тексту повести «Капитанская дочка» великого Александра Сергеевича Пушкина. Что тут ещё добавить?

Барков видел, как солдаты свободно разгуливали по городу, толпами собирались на центральной площади перед штабом полигона. Ещё недавно слаженные и организованные строи подразделений теперь превратились в неуправляемую массу в солдатской военной форме. Любая неосторожность в действиях могла окончательно взорвать обстановку. По степени морального разложения военнослужащих, это сильно напоминало исторические события февраля 1917 года. Все же до откровенных погромов, грабежа и насилия на объектах космодрома тогда не дошло.

На космодроме работа всех служб отлаживалась многими десятилетиями. Это было нечто большим, чем обычный воинский порядок в армейских гарнизонах. Байконур не мог иначе выполнять сложные задачи по подготовке и запуску космических кораблей и аппаратов. Как же было соединить всё это с гневной солдатской толпой, выплёскивавшей грубым языком улицы политические лозунги и больше не желавшей выполнять приказы своих командиров? Можно было нанести непоправимый ущерб космодрому, общему делу. Приходилось многое терпеть, договариваться с солдатами без нажима и постепенно налаживать прежний порядок. Барков в числе других офицеров принимал участие в этой непростой работе. По странному стечению обстоятельств, он тогда ни разу не увидел рядом сотрудников безопасности. Многие откровенно говорили, что «особисты» на космодроме просмотрели эти события и оказались к ним совершенно не готовы.

В прежние времена Баркову доводилось попадать в их кабинеты и давать объяснения по поводу своей работы. Это было не самым приятным воспоминанием, но он, как другие, относился к этому с пониманием. Все тогда работали «под неусыпным контролем», этого требовал характер службы на космодроме. Другое дело, что к тому времени, сами органы безопасности подверглись кадровым чисткам и большим сокращениям. Как они тогда вообще могли работать, никому не известно.

К тому времени в штабах соединений уже появились подготовленные офицеры, специалисты по связям с общественностью и политическими партиями. Они следили, чтобы военнослужащие не попадали под нежелательное влияние. Это оказалось непростым делом. Политика часто врывалась в работу воинских частей стихийно, ломала привычные схемы работы с людьми.

Уже на следующий год в вооружённых силах приняли решение о сокращение сроков действительной военной службы в армии до полутора лет. К этому времени кто-то успел прослужить больше этого срока. Опять вспыхнули солдатские беспорядки. В воинских частях едва успевали подсчитывать военнослужащих, самовольно оставивших свои подразделения. В ряде случаев это приобретало массовый характер. На самой дальней 95-й площадке, где раньше проходил службу Николай Барков, снова взбунтовалась группа солдат. Они попытались уехать с площадки на поезде. После неудачи солдаты захватили грузовой автомобиль и скрылись в степи. Как потом сообщали, «причиной недовольства военнослужащих стала нехватка личного состава в подразделениях, из-за которой всем приходилось больше работать». На этот раз, обошлось без стрельбы и грабежей. Такие настроения у военнослужащих не способствовали чёткому выполнению космических программ. Дошло до того, что в монтажно-испытательном корпусе на этой же площадке при невыясненных обстоятельствах вспыхнул пожар, который полностью уничтожил готовящийся к полёту космический аппарат.

Беспорядки в строительных частях впоследствии привели к катастрофе – космодром стали спешно покидать офицеры-строители вместе с семьями. А ведь всю космическую гавань, в том числе и город Ленинск, возводили именно они…

Массовый отъезд военных строителей с Байконура порой напоминал паническое бегство. Уезжали часто, не дожидаясь появления свободных контейнеров, бросали своё имущество. В результате исхода большого числа жителей в городе появилось много свободных квартир. Туда сразу же стали самовольно вселяться из окрестных посёлков. К тому времени в городе уже работала гражданская администрация, которая принялась узаконивать эти действия, сделав военный город совершенно открытым. Впрочем, это была уже совсем новая страница его истории…

Подошло время, и Барков тоже получил долгожданное назначение в один из закрытых военных научных центров Петербурга. За его плечами осталось 20 лет проведённых на космодроме. Дорога к станции не была длинной, ещё оставалось немного времени. Барков попросил водителя служебной машины остановиться за шлагбаумом КПП. Выйдя на дорогу, он молча поклонился Байконуру.

В этом не было ни малейшей рисовки. Слишком многое теперь прочно связывало его с этим гарнизоном. Здесь навсегда осталась молодость. Пожалуй, самая лучшая часть его жизни. В ней было так много надежд, сбывшихся и оставшихся только мечтой…

Ленинград – Петербург

Николая Баркова всегда тянуло в Ленинград, город молодости его родителей. Вот только дорога туда оказалась для него долгой. Барков приехал совсем в другой город, Петербург. Шёл февраль 1994 года. Казалось, город выдержал длительную осаду и теперь сдался на милость своему победителю. Что-то надломилось в знакомом ему облике. Теперь он поражал своей неухоженностью и какой-то растерянностью лиц его жителей.

По улицам города уже шагал новый хозяин, молодой российский капитализм. Как грибы после дождя, то там, то здесь, на улицах и проспектах Северной столицы вырастали нелепые киоски и торговые палатки, возникали стихийные рынки. Разворачивалась смертельная схватка за передел государственной собственности, вошедшая в печально знаменитые сериалы о бандитском Петербурге. Казалось, что теперь «сильным» дозволено всё, по принципу естественного отбора и борьбы за выживание. В водовороте этих событий бурлила политическая жизнь, поднимавшая на поверхность пену, порой не самую чистую.

Поселившись с семьёй в офицерском общежитии, Барков принялся осваивать новую работу в военном научно – исследовательском центре. Теперь её и военной службой назвать было трудно. Его войсковая часть больше походила на обычное неприметное гражданское учреждение. Подобных организаций рядом с ними в Петербурге было пруд пруди, с той лишь разницей, что на проходной у них сидел не вахтёр, а дежурный офицер. Свою военную форму научные сотрудники одевали только на общие построения. Рабочий день у офицеров и гражданского персонала обычно начинался в девять часов утра, а дальше никого уже не контролировали, поскольку ценность сотрудника в их центре никогда не определялась количеством часов проведённых на службе. В зачёт шла выполненная работа: отчёты, изобретения, совершенствование опытно – экспериментальной базы, публикации в научных журналах, защита диссертаций и ещё много чего другого. Никого из начальников не интересовало, как и где это будет делать их сотрудник.

Рабочий кабинет Николая Баркова оказался рядом с помещением профессора Ильи Самойловича. Профессор имел одну любопытную привычку. Каждое утро, много лет подряд, он с научной добросовестностью записывал на страницах настольного календаря температуру воздуха в своём кабинете и на улице. По этим данным Самойлович потом составлял для себя перспективные прогнозы погоды. Часто, довольно интересные и удачные.

Необходимость подобных учреждений для повышения обороноспособности страны в разное время вызывала немало споров. Чаще всего, они ничем не заканчивались, поскольку позволяли благополучно пристраивать в Петербурге немалое количество молодых офицеров, выпускников академий, за которых хлопотали уважаемые люди. КПД у таких сотрудников часто был невелик и заключался в старательном переписывании старых отчётов под видом выполнения плановых заданий их центра. Другое дело, что рядом с ними всегда работали настоящие подвижники своего дела, видные военные учёные, имевшие свои научные школы, авторы многочисленных трудов, а так же немалое количество талантливых молодых сотрудников.

Стеснённая жизнь в офицерском общежитии тоже вносила свои коррективы, и полным составом семьи собирались только к глубокой ночи. Все последние новости и коммунальные склоки жёны офицеров перетирали на общей кухне. По тому времени, самой главной темой разговоров были длительные задержки выплат денежного содержания их мужьям. Отложив в сторону научную работу, многие офицеры по осени выезжали на сезонную уборку овощей в ближайшие пригородные хозяйства. Обычно, горожанам за такую работу платили частью собранного ими урожая. Это позволяло сотрудникам делать зимние заготовки картофеля и квашеной капусты. С этого времени во всех коридорах военного научного учреждения поселялись стойкие кислые запахи, обеспечивавшие надёжное прикрытие проводившейся там секретной работы. Спустя годы, многие офицеры любили вспоминать о трудностях своего советского коммунального быта и написанных в туалетах «ночных» кандидатских диссертациях.

Теперь Николаю Баркову следовало «научиться жить не торопясь», работать в общем ритме своего нового коллектива. Сроков «исполнить завтра» здесь не существовало, как и в некоторых других научных институтах. Любой документ должен был ещё «повариться» или «дозреть» на рабочем столе. После этого его следовало представить на обсуждение, где предложенное могли легко «завернуть» или отвергнуть. Тогда работа исполнителя начиналась сызнова. По первому времени, всё это показалось Баркову непривычным и непростым занятием. Он чувствовал себя бегуном – стайером, которому неожиданно предложили остановиться на дистанции и дальше пойти шагом. Сбив взятый ритм, спортсмен терял привычное ему дыхание. Привыкшие к расстояниям космодрома, его ноги упорно продолжали бежать, обгоняя остальные части тела…

У Баркова появилась масса свободного времени, которое он начал заполнять знакомством с городом. Петербург с первых же дней ошеломил и оглушил его своим имперским блеском, парадным видом дворцов, улиц и площадей. Он быстро втянулся в посещение театров. «Ходить» на Евгения Лебедева, Олега Басилашвили, Алису Фрейндлих или Игоря Дмитриева доставляло ему массу удовольствия. К тому же билеты на верхние ярусы в любых театральных залах можно было найти за ничтожно малую цену. Прекрасных музеев в Петербурге тоже всегда хватало. Наверное, за последние 20 лет гарнизонной службы у него по этой части внутри образовалась большая пустота, которую он теперь заполнял с чувством давно изголодавшегося человека. Раньше Барков даже не представлял, что так можно было служить в армии.

Слегка поостыв от первых сильных впечатлений, он принялся отыскивать для себя в городе особые символы, которые можно было сделать своими. Такой предмет для него действительно скоро нашёлся: серебряный ангел с купола православного храма святой великомученицы Екатерины возле Тучкова моста. Барков шёл по Васильевскому острову и каждый раз мысленно общался с ним.

Иногда он просто бесцельно бродил по улицам, разглядывая мемориальные доски и висевшие рядом с ними иностранные вывески дорогих магазинов и ресторанов. На улицах и в подземных переходах бросалось в глаза обилие нищих и калек. Неустроенность человеческой жизни начиналась сразу же за фасадами парадных проспектов, во дворах и тёмных подъездах. Роскошь и нищета теперь всегда шагали рядом.

Политическая жизнь в городе отличалась пёстротой, достигавшей высшего накала накануне очередных выборов. Николай Барков с интересом наблюдал за разворачивавшейся межпартийной схваткой, не являясь сторонником ни одной из них. Грязные потоки взаимной клеветы, подъезды домов, заваленные агитационными листовками. Прежняя жизнь в военном гарнизоне теперь казалась ему тихим болотом. Однажды, он оказался на Дворцовой площади, где шёл оппозиционный митинг. Непостижимым образом на нём соединились две партии коммунистического толка и анархисты с националистами. Внушительная толпа на площади пестрела знамёнами самых разных цветов и символики. В руках у людей рядом оказались портреты Ленина, Сталина и погубленного ими последнего русского государя Николая II.

Выступавшие ораторы сменяли друг друга, но их речи мало отличались. Все они дружно, не стесняясь в выражениях, клеймили действующего президента, «антинародный режим» и партию власти. Досталось от них «продажному» мэру Собчаку, американскому империализму и «международному масонскому еврейскому заговору». Неизвестно почему, но происходившее на площади вызвало у Баркова стойкое внутреннее отторжение. Он всегда сторонился в жизни скандалов и грязи. «Всё это уже было», – разочарованно думал Барков. Ему хотелось услышать для себя что-то новое, рациональное и дельное, но дальше привычного навешивания политических ярлыков и призывов «пригвоздить врагов народа к позорному столбу», дело не шло. Немногочисленная группа милиционеров наблюдала за происходящим с заметным равнодушием. Похоже, что к этому здесь давно привыкли. Политические страсти на площади кипели мирно и не собирались перерастать в потасовку.

Другая политическая акция вызвала у Баркова куда больше впечатлений. Он не помнил, по какому поводу тогда оказался в центре города перед Александринским театром возле бронзового многофигурного монумента императрице Екатерине II. Там обычно разворачивалась уличная выставка – продажа работ петербургских художников. За двадцать минут здесь могли сделать любому желающему приличный портрет.

Николай Барков увидел шагавший рядом строй молодых людей в чёрной форме с косым крестом и восьмиконечной звездой на рукавах. Решительные лица, вскинутые в приветствии руки со словами: «Слава России!» У памятника неожиданно начался митинг. Выступавшие люди говорили о засилье евреев и инородцев, об особой миссии русского народа. Увидев тогда всё это, Баркову пришлось пережить сильный шок. Воинственная политическая акция выглядела попыткой открытой демонстрации силы: «Нас никто не остановит, мы придём и сделаем это». Случайно оказавшиеся рядом прохожие старались не задерживаться, опускали глаза и быстрее проходили мимо. Это событие ему хорошо запомнилось. Прежде Николаю Баркову казалось, что у русского народа имелась стойкая прививка от проявлений фашизма в любой форме. Его поколение помнило о Великой Отечественной войне, о цене доставшейся победы. Это было так естественно, как воздух, которым он дышал.

Теперь свастиками в Петербурге расписывали гранитные плиты мемориала на Марсовом поле, еврейские могилы на кладбище «Памяти жертв девятого января», продолжали рисовать их на стенах домов и в вагонах метро. На расовой и националистической почве происходили избиения и убийства. У нормальных граждан это вызывало справедливое возмущение, ведь оно происходило в городе больше других пострадавшего от нацизма. Как же можно было не помнить ужасов войны и миллионов погибших? Обвинив таких людей в беспамятстве, в обществе будут правы, но не ответят на главный вопрос, а значит, они ничего не изменят.

Николай Барков подумал, что после крушения коммунистических идеалов в России не возникло ни одной объединяющей идеи кроме культа обогащения. Люди тонули в потоке противоречивой информации, утрачивали ценности, ради которых стоило жить и умирать. Оставалось добавить сюда бедность и отсутствие жизненных перспектив у половины населения страны. Это разобщало гражданское общество, порождало у людей ощущение тупика и создавало почву для экстремизма. Фашизм, напротив, предлагал единство и объединение, привлекал иллюзиями стройности мышления и своей абсолютной правоты. Он выдвигал простые решения и указывал на врагов общества в лице коммунистов, демократов, продажной интеллигенции, «компьютерных хлюпиков», евреев и вообще, лиц нерусской национальности.

Теперь они уверенно шагали мимо Николая Баркова по Невскому проспекту, крепкие бритоголовые молодые парни в чёрной одежде и высоких армейских ботинках. Они больше не прятались, и люди сторонясь, уступали им дорогу.

Такая обстановка не могла обойти воинские части, несмотря на все усилия оградить их от политики. Доходили слухи об участии некоторых сослуживцев Николая Баркова в событиях чёрного октября 1993 года в Москве на стороне противников президента Бориса Ельцина. Из главка им присылали директивы и распоряжения о необходимости усиления контроля за деятельностью офицеров вне службы. Из войсковых частей в Москву командиры отправляли донесения о благонадёжности подчинённых офицеров и их неучастии в политических событиях. Кажется, руководство было вполне удовлетворено таким формальным подходом к выполнению своих указаний.

Запущенный в стране процесс продвигался дальше. Николая Баркова часто не покидало ощущение театральности многих политических событий в России, начиная ещё с августовского путча 1991 года и выраставших тогда баррикад на улицах Москвы. Всё самое главное потом тихо решалось за закрытыми дверями. Об этом доходили только слухи.

Теперь вокруг Николая Баркова постоянно что-то происходило. Окружающая жизнь, то затихала, то снова напоминала ему стоявший на огне кипящий котёл. У политиков на военных людей по-прежнему имелся повышенный спрос. Как-то, один из его сослуживцев «под большим секретом» рассказал ему, что в стране готовятся большие перемены и скоро к власти придут совсем другие люди, патриоты, близкие к силовым структурам: «Страну сейчас нужно спасать и все честные офицеры должны быть с ними». Говорили о каких-то закрытых от посторонних спортивных базах, где специальные службы готовили молодых людей для уличных боёв. Что из этого было действительно правдой, оставалось на совести этого рассказчика. Вдобавок ему тогда ещё дали некий программный документ, который предстояло принять этой общественной организации. Барков проявил осторожность и взял время подумать, не обижая офицера своим отказом. Сработал исследовательский инстинкт, ему стало интересно.

В полученном Николаем Барковым документе на сорока листах подробно говорилось о неких существовавших «самостоятельных центрах управления миром с глобальным англосаксонским доминированием», о необходимости противостояния западным моделям цивилизации. Россия представлялась авторам доктрины особой духовной средой, в которой русский человек наделялся исключительными качествами. Предлагалось вернуться к истокам русской государственности, соборно – земской системе управления. Документ не был лишён некоторых здравых мыслей, но оставлял ещё больше открытых вопросов. При этом он изрядно попахивал откровенным шовинизмом. Нет, это не могло стать его политическим выбором. Брошюра заканчивалась Обращением владыки Иоанна, митрополита Петербургского и Ладожского к народам, где с большой страстностью говорилось о разрушении России. Владыка тогда был видным историком церкви и страстным публицистом. Его перу принадлежал ряд фундаментальных трудов, таких как «Русь соборная», «Самодержавие духа», «Одоление смуты» и ряда других.

Конференцию и организационные мероприятия решили проводить в клубе одной из войсковых частей. С докладом о концепции общественной безопасности выступал незнакомый Баркову генерал. Говорили, что прежде он тоже служил на Байконуре, а потом стал заместителем начальника одной из известных петербургских военных академий. В зале собралось довольно много народа, в основном, люди военные. Неожиданно в клубе погас свет. Работу дальше продолжали в темноте, а докладчику принесли керосиновую лампу. Потом сообщили, что зал заминирован…

В общем, каждый тогда боролся со своими политическими оппонентами, как умел. Рассказывали, что генерал потом выступал с этим докладом на парламентских слушаниях в Государственной думе, где он был одобрен, несмотря на содержавшуюся в нём резкую критику в адрес власти. Правда, сразу же после этого генерал был досрочно уволен Павлом Грачёвым из армии «за постороннюю научную деятельность». Власть наносила свой ответный удар. Впереди у страны было ещё много перемен…

Космическая Пасха или полёт к Красной планете

Барков с любопытством посмотрел на висевший рядом календарь 2015 года. Пасха – праздник Воскресения Христова, которую отмечал весь православный мир, впервые на его памяти совпадала с безбожным Днём космонавтики, датой первого полёта человека в космос – Юрия Алексеевича Гагарина. В общем, из всего этого в Петербурге обещал получиться самый настоящий коктейль…

В этот день он отправился в Петропавловскую крепость на городской праздник «Открытый космос». Его организаторами выступила Северо-Западная организация космонавтики и молодёжная организация «Мир». Возле Петропавловского собора среди каменных стен Барков с наслаждением слушал гулкий пасхальный колокольный звон. Потом стал смотреть, как в небо взлетали модели ракет у Головкина бастиона. Это была давняя ленинградская и петербургская традиция. Когда-то здесь размещалась мастерская первой опытно-конструкторской организации по разработке ракетных двигателей…

В атриуме Комендантского дома можно было увидеть любопытную выставку картин созданных космонавтом Алексеем Леоновым в соавторстве с художником Андреем Соколовым. Мир глазами космического странника, изображённый кистью художника. Всё это было похоже на открытое окно в неизвестное. На картинах перед Барковым бежала граница дня и ночи по вращающейся поверхности Земли. Космонавты смело шагали в открытый космос и парили как птицы. Среди неземных кратеров стартовали ракеты, а на неизвестных планетах строились новые города. Здесь можно было увидеть мир звёзд дальнего космоса: Цефея, Бета из созвездия Лиры, загадочная туманность № 443. Фантастическое и реальное действие легко переплеталось на картинах и переставало восприниматься как придуманное.

Кого-то это могло удивить, но в 80-е годы советские ученые планировали такую задачу уже на начало третьего тысячелетия. Значит, кому – то туда можно было полететь. Ракетные двигатели, способные разогнать космический аппарат до межзвёздных скоростей тоже когда-то создавались. Они были теоретически обоснованы, спроектированы и даже построены: ионные, плазменные и электроракетные. Скорость рабочего тела с такими двигателями могла достигать 100 километров в секунду и выше. Правда, все они ещё не годились для практического применения. Значит, следовало ожидать очередного прорыва в фундаментальной науке и открытия новых физических принципов, применимых для освоения космического пространства…

Тем временем, энергичные юноши и девушки из молодёжного общественного движения «Мир» организовали за соседними столиками мастер-классы для детей по космической тематике. Баркову было приятно, что они проявили интерес к его рассказам о Байконуре. Значит это нужно сегодня, и кто-то мог снова сделать свой выбор в пользу далёкой космической гавани? Он подумал, что на этом месте в Петербурге теперь сошлось много разных дорог. Получалось, что – то вроде перекрёстка времени из разных эпох. Один из таких маршрутов уходил отсюда в космос…

Что же они могли оставить этому новому поколению, которое уже не выбирало себе профессию авиатора и космонавта? Его рассказы казались молодым людям любопытными историями, не более. Когда всё это ещё было? Они никогда не жили в его стране и больше не болели космосом. Они и в бизнес теперь шли с большой осторожностью. Наверное, у них уже не было той уверенности, которая двигала молодёжь его поколения.

А может, прав его друг, Василий Федорович Шкода, командир испытательной части, знаменитой «подлодки в пустыне»? Он говорил, что их поколение замесили из другого теста, пополам с дорожной пылью и солью, они могли долго держаться и терпеть. Его друг умер на службе, сидя за рабочим столом. Вечный спор поколений продолжался дальше…

К Баркову подвели хрупкую девушку с симпатичной рыжей чёлкой. Её звали Оксана. Когда – то она запоем читала книги о далёких звёздных мирах. Потом случайно узнала о готовящемся полёте на Марс: представители международного проекта набирали себе добровольцев. Послала заявку и после долгого отбора оказалась в числе вероятных кандидатов. Ждать ей оставалось ещё долго, их полет планировался на 2024 год. «Может организаторы ещё вспомнят про меня?» – робко спросила она. Ей уже было неинтересно рыться в земных проблемах и хотелось осваивать новые миры. Девушку не пугала жизнь в суровых марсианских условиях и обязательное условие – билет в один конец.

Наверняка, всё это так и останется мечтой. Барков слушал её с удивлением и интересом, ничего подобного он давно не слышал. Она здесь как фантастическая инопланетянка, Аэлита… Могло ли такое произойти сегодня в их стране? Он сомневался и одновременно хотел ей верить. В любом случае даже такая «бредовая» мечта заслуживала уважения. Ещё в 1967 году в СССР проводили похожий эксперимент Марс-500, в ходе которого имитировали в земных условиях полёт к Красной планете. Тогда добровольцы провели в полной изоляции целых полтора года. Значит, сегодня тоже можно было об этом мечтать.

Сейчас в мире было известно о нескольких программах пилотируемых полетов к Марсу, по большей части американских. Сроки предполагались самые разные: от 2018 до 2030 года. Они тоже изменялись и сдвигались по времени. Другое дело, что у России в этом направлении вообще не было чёткой программы. Известный военный испытатель Владимир Гудилин, руководитель подготовки и пуска ракеты-носителя «Энергия», ракетно-космической транспортной системы «Энергия-Буран», в беседе с журналистами, пояснил это предельно откровенно: «Лететь туда нам не на чем. У нас была «Энергия», которая имела огромный модернизационный потенциал… При постановке задачи мы могли достичь Луны или Марса, в течении трёх лет могли запустить пять ракет по 240 тонн и состыковать их на орбите… Недавно меня попросили сделать экспертную оценку места России в космосе к 2030 году. Я написал, что это максимум, четвёртое – пятое. Мы будем страной, которая использует чужие результаты… Скажу больше, когда в России над этой проблемой только думали, американцы продолжали работать… За это время они создали ракету-носитель Дельта IV в пяти версиях. Теперь американцы создают сверхтяжелую ракету-носитель SIS на 70 и 130 тонн, почти закончили свой MPCV Орион – многоразовый пилотируемый космический корабль, а мы всё ещё возимся с МКС…»

Всё это звучало непатриотично, но было правдой. Барков знал, что на строящемся космодроме Восточный уже течении многих лет готовили уникальный ракетно-космический комплекс Ангара – достойную замену прежним советским ракетам. Только сверхтяжёлая ракета из неё получиться не могла. Максимум, на что можно было рассчитывать в перспективе – это 75 тонн полезного груза. О планах межпланетных перёлетов на ней следовало сразу забыть. Действительно, в стране сегодня было много и других насущных земных забот.

Правда, в России позднее велись разработки для сверхсекретной программы «Спираль» по созданию носителя с возвращаемым орбитальным космическим планером МиГ-105, которые потом были остановлены из-за отсутствия финансирования. Зато американская фирма Sierra Nevada вскоре инициативно представила в НАСА облик своего нового космического корабля Dream Chaser, очень похожего на МиГ-105. При этом они не скрывали, что документацию приобрели в России. Теперь это один из пилотируемых кораблей, на который в Америке делали основную ставку в будущем.

Значит, пока в России оставалось только мечтать. Существовала же фантастическая версия о том, что советско-американская экспедиция всё же высаживалась на Красной планете? Даже называлась конкретная дата для этого старта: 8 июня 1971 года. По всем расчётам астрономов в такой срок был наиболее благоприятный период великого противостояния планет, когда расстояние между Землёй и Марсом сокращалось до минимума. Одному британскому астроному даже удалось перехватить одно странное сообщение оттуда: «Мы на Марсе, здесь есть жизнь!»

А недавно американский марсоход прислал на Землю очередную порцию фотоснимков поверхности Красной планеты. На одном из них среди выжженной испепеляющим солнцем пустыни был виден одинокий могильный крест. Значит, находившиеся там космонавты кого-то уже похоронили? Потом обнаружили странное рукотворное сооружение белого цвета, похожее на космическую станцию. Теперь можно было всерьёз предположить существование марсианской колонии.

Ведь были в прошлом такие люди, которые рискнули променять родную Землю на полную независимость. Это был отважный экипаж «Аэлиты». Такой проект действительно появился в 1969 году. В его рамках планировалось создать целый город-корабль с пятью отсеками, аппаратами для полёта в марсианской атмосфере и два модуля для посадки на планету.

Может, действительно, сегодня люди уже чего-то не знали, и сверхтяжёлая ракета Н-1 Сергея Королёва всё же улетела на Марс с этим героическим экипажем? Возможно, космонавты остались живы и теперь успешно осваивали Красную планету. В таком случае на Марсе уже должны были появиться новые поколения землян. Оставалось предположить, что они, как астронавты из «Марсианских хроник» Рэя Брэдбери, нашли там свой дом и теперь звали землян к себе с гости…

Обо всём этом Николаю Баркову хорошо мечталось в День космонавтики. Совсем не хотелось думать о том, что в его стране за последние четверть века практически ничего нового и прорывного не было создано. Космическая отрасль постепенно превращалась в заурядного «извозчика» и до точки невозврата теперь оставалось совсем немного времени…

Снова гулко ударил колокол в соборе святых апостолов Петра и Павла. Его колокольня уходила своей иглой вверх на 122 метра. Когда-то этот собор считался самым высоким в городе. Здесь всегда находилось его сердце, усыпальница русских императоров. Теперь он был в этом высотном списке только четвёртым. Его «по росту» уже обошли башня «Лахта Центра», небоскреб «Лидер Тауэр» и жилой комплекс «Князь Александр Невский».

Правда, сегодня всё это уже не имело никакого значения. Здесь, у светлых стен собора, выше было только синее небо. Сам он, устремлённый вверх всеми своими линиями и многими ярусами, казался Баркову удивительно похожим на ракету, стоявшую на боевом стартовом комплексе. Где-то там, на самом верху, уже летели в небо золотые крылья…

Памятник солдату

Дорога петляла по склону горы мимо теснившихся уступами домов. Город мёртвых был дальше, у вершины горы Кабахаха. Местные говорили, что там к Богу ближе. Здесь и земли-то не было в обычном понимании, только щебень да растрескавшаяся от зноя глина. Гудел, пел унылую песню ветер. Николай Барков присел у скромного памятника с выбитой звездой: «Здравствуй, отец! Вот мы и снова свиделись». Николай глянул на фотографию отца, пытаясь определить его сегодняшнее настроение. Отец смотрел на него и молчал. Выражение его лица с орлиным носом, с жёсткой линией рта, обрамлённого глубокими складками, показалось Николаю немного насмешливым. Барков печально вздохнул и провёл рукой по серому мрамору обелиска…

Его отношения с покойным отцом нельзя было назвать простыми. Николай запомнил его строгим и суровым человеком, от которого было необычайно трудно дождаться похвалы или одобрения. Казалось, что он всегда ждал от своего сына какого-то особенного поступка, словно видел в нём что-то значительное, чего не замечали другие. Время шло, а его сын мало чем отличался от своих сверстников. Наверное, это было разочарованием, но он очень любил его, оберегал и не торопился открывать перед ним несовершенство окружавшего мира.

Люди говорили, что у отца, при многих его талантах и достоинствах, тяжёлый характер. Он вспыльчив и высокомерен, рядом с ним находиться было непросто. Отец сам всю жизнь работал не покладая рук и так же истово заставлял трудиться всех, кто находился под его началом. Он был глубоко убеждён, что только труд может быть смыслом жизни. Позднее, Николай узнал, что отец происходил из очень бедной крестьянской семьи. Его мать была полькой, на которой дед Николая женился по большой и страстной любви. Будучи последним, десятым по счёту ребенком в семье, он уже в восемь лет потерял своих родителей и воспитывался у родственников, для которых «лишний рот» считался непосильным бременем. Не желая слушать упрёков, свой кусок хлеба отец начал зарабатывать рано. Чтобы выбиться из бесконечной нужды, он всего себя посвятил учёбе и будущему образованию.

Отец хорошо понимал, что теперь всем обязан только себе, своему труду, шёл к поставленной самому себе цели упорно, работая изо дня в день. Он успешно окончил педагогический техникум и стал уважаемым на селе человеком – учителем. Перед войной его отец успел заочно закончить четыре курса истфака в МГУ, а потом был призван в армию и поступил в военное училище. Иногда Николаю казалось, что добиваясь очередного успеха, отец каждый раз кому-то что-то доказывал, вспоминая о своём трудном детстве и перенесённых унижениях.

– Эх, папа, папа! Мы так мало раньше разговаривали друг с другом…

В этот момент в изображении отца на памятнике что-то изменилось, словно тень по нему пробежала. Барков вздрогнул, может, почудилось? Шорох какой-то, видно ящерка меж могильных камней юркнула…

– Сейчас это трудно сделать, сынок. Посмотри, какой у меня теперь низкий потолок.

– Что это за место? Папа, я его не узнаю.

– Ты никогда не был здесь. Мы с тобой уже не на кладбище, Николай. Ты же хотел поговорить со мной, слушай. Иногда у солдата на войне появлялось своё поле, высота или река. В общем, не это важно. Главное, туда потом всегда возвращалась его душа. Это Северная Осетия, недалеко от Моздока. Видишь частокол неубранной кукурузы у подножья хребта и высоту рядом? Мы её держали осенью 1942 года. У неё даже названия не было, просто высота 390,9. Так её обозначали во всех сводках и оперативных документах. А там, дальше, уже позиции немцев. Местами расстояние между нами было меньше одного километра.

Погода в горах стояла плохая: туман, снег, оттепели с дождём, кругом непролазная грязь. В траншеях и окопах переднего края было настоящее болото, бойцы всё время в мокрой одежде, грязные и обросшие. В землянках нас крепко донимали полевые мыши. В ту осень их почему-то развелось великое множество. Потом все они куда-то ушли, и нас начали заедать вши. Несмотря на временное затишье, потери среди личного состава были ежедневно. Из строя солдат выводила простуда, кишечные заболевания, да и немцы своих снарядов никогда не жалели.

Для пополнения выбывшего личного состава к нам в дивизию прибыли молодые ребята, которым не исполнилось и 18 лет. Жалко было смотреть на худых, тщедушных подростков, одетых в армейскую форму. Они заметно отставали в росте и имели детское сложение из-за скудности питания военного времени и тяжёлой работы, выпавшей на их долю после ухода взрослых на фронт. Так выглядел военный призыв осени 1942 года. Многим мальчикам даже не удавалось дотянуться до кончика штыка своей винтовки.

Большинству из них не пришлось стать настоящими, взрослыми мужчинами. Нашему пополнению сразу же пришлось участвовать в бою. В атаку мы пошли после жиденькой артиллерийской подготовки. Что сделать, если боеприпасы у нас строго лимитировались? Без них орудия и миномёты – бесполезная груда металла. Огневые точки противника артиллерия не подавила. Наша атака получилась короткой и вымученной. Она застопорилась, не дойдя до передней траншеи противника. У нас было много убитых и раненных. Некоторые из погибших бойцов полученного пополнения, идя в атаку, ни разу и не выстрелили из своих винтовок. Потом выяснилось, что некоторые из них не умели заряжать винтовку. Не умели или даже не пытались этого сделать.

При первой же возможности опытные сержанты организовали с прибывшим пополнением занятия прямо в окопах. В общем, процент умелых бойцов в ротах дальше только повышался. Это происходило при наших больших потерях. Объяснялось всё просто: кто не успевал освоить нехитрую солдатскую науку, просто быстрее погибал.

Наш полк должен был любой ценой удержать безымянную высоту 390,9. Она являлась ключом в системе обороны 337 стрелковой дивизии. Овладев высотой, противник мог продвигаться на станицу Вознесенскую, в Алханчуртскую долину и, в конечном счете, к Грозному и нефтепромыслам. Немцам как воздух была нужна нефть для успешного продолжения войны. В общем, на овладении этой высотой враг сосредоточил все свои лучшие силы.

Стало известно, что для проведения наступательной операции немцы перебросили сюда свою знаменитую 5-ю танковую дивизию СС «Викинг». О ней стоило рассказать особо. Это была надёжная и боеспособная дивизия Вермахта, отличившаяся в боях на Украине и Юге России, под Ростовом-на-Дону и Туапсе. В её составе были добровольцы: фламандцы, голландцы, валлоны, датчане, эстонцы, несколько сот финнов и норвежцы. С этими последними викингами вышла неувязка – добровольно идти на Восточный фронт в Норвегии почти никто не захотел. И всё же основной костяк дивизии «Викинг» составляли отборные, хорошо обученные молодые немцы из Эльзаса и Лотарингии не старше 26-27 лет. Воспитанные в духе «эсэсовской чести», они отличались беспредельной жестокостью и наводили ужас на наше мирное население. Командиром дивизии тогда был генерал Феликс Мартин Юлиус Штайнер, известный немецкий военный теоретик, создатель новой концепции ведения боя малыми танковыми группами.

С этими эсэсовцами у меня даже произошла встреча в первые дни. Решил я осмотреть местность перед нашим передним краем. Понятно, что своих солдат об этом предупредил. Ползу по кукурузному полю, потом привстал, чтобы немного оглядеться. И тут рядом со мной немцы ударили из пулемёта, головы не дают поднять. Понял, что обнаружили они меня раньше, чем я свою разведку провёл. В общем, отрезали огнём от наших позиций. Лежу и думаю, что теперь делать? Вдруг, в метрах пятидесяти от меня поднимаются двое здоровенных немцев в чёрной форме и на приличном русском языке обращаются ко мне: «Эй, Иван, мы давно за тобой наблюдаем. Ты у своих командир, иди к нам пить немецкий шнапс за великую Германию, а пить за Сталина русскую водку тебе уже поздно». Всё, думаю, пришёл мне конец. А жить-то, ой, как хочется! Поднимаюсь во весь рост и киваю головой, что иду к ним, а сам в это время прыгнул в сторону, в кукурузу, а потом ползком и перебежками обратно к своим. Снова ударил немецкий пулемёт, да только теперь меня уже наши огнём прикрывали. За своеволие от комбата получил тогда выговор. Ничего, война потом всё списала.

С начала ноября 1942 года немцы начали атаковать почти непрерывно. В условиях сложного горного рельефа они обычно использовали танки по нескольку штук при поддержке автоматчиков. Немцы долго и методично утюжили нашу оборону из шестиствольных миномётов и после тяжёлых, изнурительных боёв заняли безымянную высоту 390, 9, потеснив нас на 300 метров к восточному склону соседней горы. Кстати, плотность огня по нашим позициям тогда достигала одного снаряда на один квадратный метр.

К вечеру того же дня, лобовой атакой мы отбросили врага на 150 метров и вернули себе часть высоты. Немцы с этим не смирились и на следующий день нанесли удар вдоль Теркского хребта всеми силами своей «свирепой» и «отчаянной» танковой дивизии «Викинг». У них всё опять началось с мощной артподготовки. Страха перед ними мы уже не испытывали, но какое-то ожидание и томление перед неизвестностью, всё же было.

Отбили первую атаку, потом вторую и третью, танкоопасное направление у Чеченской балки и оврага перекрыли двумя рядами мин. Атаки немцев теперь продолжались изо дня в день. Обычно бой шёл всё светлое время и заканчивался только ночью. Хорошо, что в этих местах осенний день был коротким, и туман не уходил в лощинах, мешая прицельному огню противника. Продвижение немецких автоматчиков остановили только после того, как наша дивизия ввела в действие всю свою артиллерию и миномёты, израсходовав последние боеприпасы.

Потом немцы ещё не раз ходили в атаку, пытаясь вернуть себе высоту 390,9. Очень было нужно немцам прорваться в долину Алхан-Чурт. Доходило до ближнего боя, и тогда увидел, что у шедших прямо на меня эсэсовцев были совершенно стеклянные глаза, словно они ничего перед собой не видели. Точно, не от шнапса такое случилось. Они тоже боялись нас, и, как и мы несли большие потери. Позднее, нам рассказывали, что во время штурма высоты, немецкие солдаты иногда отказывались выполнять приказы своих офицеров. Пытаясь заставить их идти в атаку, они стреляли из пулемётов по своим с тыла. Немецкие солдаты в долгу не оставались и отвечали огнём по своим пулемётчикам.

Получалось, что мы тоже тогда неплохо воевали, раз немцев дальше не пустили. Другое дело, что силы наши быстро таяли, все резервы были израсходованы, и помощи дальше ждать было уже неоткуда. Только и немцы к тому времени тоже выдохлись, перестали атаковать и продолжали беспокоить нас артиллерийским и миномётным огнём. Да и какая теперь могла быть активная фаза войны, когда сыпал густой снег, а потом снова наступила оттепель с плотным туманом и непролазной грязью.

Скажу тебе, сынок, что награждали нас во время войны чаще после успешных наступательных операций. Но разве героизм проявлялся только в таких боях? Даже в самом бездарно задуманном и руководимом полководцами бою, солдаты могли драться отлично, не жалея себя. Они и здесь сражались до последнего дыхания, но не победили и не погнали немцев. Разве это была их вина?

Мы все с нетерпением ждали вестей со Сталинградского направления, где 19 ноября началось наступление Юго-Западного и Донского фронтов. Ещё не верилось, что в ходе этой тяжёлой войны уже наступал перелом. Потом пришло сообщение, что под Сталинградом окружена трёхсоттысячная немецкая группировка фельдмаршала Паулюса. Войсковая группа фельдмаршала Манштейна предприняла попытку вызволить окружённых под Сталинградом. А ещё через несколько дней стало ясно, что у немцев ничего не вышло, и Красная армия перешла в наступление.

Между тем наша дивизия на своём участке продолжала сидеть в обороне. К тому времени 5-я танковая дивизия СС «Викинг» уже ушла на помощь фельдмаршалу Манштейну. На рубеже Терек, отметка 155, 4 и наша высота 390,9 её сменила 111-я немецкая пехотная дивизия. Наступило время, когда выпавший в горах снег больше не таял. Это сразу почувствовали даже лошади. Они теперь не могли найти себе подножный корм, а фураж сюда поставляли всё хуже и хуже. Потом начались перебои с продовольствием, и мы ели одну кукурузу. Были и другие неприятности: у нас появились перебежчики к немцам и самострелы.

Дивизию готовили к наступлению на Кизляр. Говорили, что для этого нам будут приданы дополнительные огневые средства в виде дивизиона гаубиц и двух миномётных полков. Потом стало известно, что всё это уже передано в другие соединения. Тем не менее, приказ о наступлении никто не отменил. Без дополнительной огневой поддержки взломать оборону противника не удалось. Немцы хорошо оборудовали свои позиции, используя непростой рельеф горной местности. В результате начатое наступление успеха не принесло, ни на первый, ни на второй день.

В дивизии решили поставить полковую и противотанковую артиллерию в боевые порядки пехоты, чтобы вести оттуда огонь прямой наводкой. Это тоже помогло мало. Только за два дня наступления наша дивизия потеряла убитыми 476 человек и почти вдвое больше ранеными. Каждый следующий день приносил всё новые и новые потери. В общем, всё наше наступление окончательно провалилось, а в полках не досчитались больше трети личного состава.

С немцами воевать на «ура» нельзя. Они всегда были очень серьёзным противником. Нам здесь казалось, что немцы никогда не жалели боеприпасов. Давно миновали сроки, которые в газетах отпускали для них наши военные специалисты, заявляя, что экономика Германии выдыхается, и её ресурсы исчерпаны. Даже приводили примеры, что у противника не хватает своего металла, и немцы собирают металлолом на поле боя. У них нет своей нефти и почти нет горючего. Конечно, Германии действительно не хватало металла и нефти, но создавалось такое впечатление, что у них всего этого было в достатке.

Можно смеяться над педантичностью и шаблонностью мышления немецких генералов, над их скрупулёзностью при подсчётах материальных ресурсов, необходимых для боя. Тем более, что немецкий офицер мог отказаться начинать боевую операцию, если ему недодали солдат или какое-то количество снарядов. Да, они тоже несли серьёзные потери, но намного меньше нас, ведь они тогда уже стояли в обороне. Противник нервничал, вёл огонь, не жалея снарядов и мин. Потом начал сюда переброску подкреплений, резервов и стал переходить небольшими силами в контратаки. В общем, немцам здесь тоже было несладко. К тому времени наши войска уже вышли к Ростову, и теперь им неизбежно предстояло отводить свои войска, чтобы избежать окружения.

Казалось бы, азбучная истина военной стратегии, что для успешного наступления нужно обеспечить себе перевес в личном составе и огневых средствах на направлении главного удара. Тем не менее, нам вновь и вновь ставили задачу выбивать, выталкивать сильного противника, неся при этом огромные потери и расходуя последние снаряды и мины. Неужели этого не понимали наши начальники?

В конце концов, 23 декабря пришёл приказ перейти к обороне и закрепиться на достигнутом рубеже. К этому времени я уже третий день находился в полевом медсанбате. У высоты 390,9 попал под обстрел немецкого шестиствольного реактивного миномёта. Мы все тогда его называли «Ванюшей». У нас ведь тоже своя любимая «Катюша» была. Кого-то из тех, кто рядом был, тогда совсем поубивало, а мне ещё повезло. Раздробило стопу правой ноги и ещё три осколка оказались в бедре. Доктор мне потом все косточки на ней по кусочкам складывал, а я всё просил его, чтобы он ногу не отрезал. Лучше тогда совсем не жить. Уж больно не хотелось становиться калекой в 27 лет. Кому буду нужен, таким? Потом ещё семь месяцев лежал в военном госпитале и снова в армию…

Барков никогда не был под Моздоком и не видел высоты 390,9. Странно, что теперь ему всё это казалось иначе. После смерти отца многое изменилось. То, что раньше не складывалось в их отношениях, теперь превращалось для него в прочную связь. Они оба были солдатами. Главное – сохранить и передать память о своём отце. Он бывал здесь очень редко, всё как-то не складывалось. Да и дорога не близкая, почти двое суток поездом. Барков вспомнил, как приезжали сюда с дочерью Анастасией на третий год после похорон. Ходили они тогда среди заросших ежевикой могильных плит и не могли найти места захоронения. Барков с ужасом подумал, что всё это могло ничем не кончиться, и тогда они напрасно проделали весь этот долгий путь.

– Я не хочу быть сыном, не помнящим своего отца! Мы всё равно найдём и поставим ему памятник. Здесь, на этой земле, – крикнул он.

– Папа, это уже совсем близко, я знаю, – сказала ему Анастасия.

Действительно, теперь всё вокруг казалось знакомым, и его сердце уже было готово выпрыгнуть из груди. Они с дочерью разделились, смотрели сразу с двух сторон. На день похорон здесь мела метель, было много снега и лес на склоне тогда ещё не вырубили. Потом дочка позвала его: «Папа, я нашла!» Барков бросился к ней, посмотрел, точно, это была могила его отца. Они вместе, по буквам, разбирали старую надпись и радовались, что ещё успели сюда…

Потом Анастасия ещё дважды приезжала сюда вместе с дочерью и ухаживала за могилой. Он только радовался этому и каждый раз повторял:

– Значит, не прервалась наша ниточка, жива связь времён.

– Не прервалась, – эхом откликалась ему Анастасия. – Папа, я всегда хорошо здесь чувствую своего дедушку.

Барков снова посмотрел на портрет отца. Ему показалось, что его плотно сжатые губы тронула улыбка. Потом Николай поднялся на самую вершину и стал смотреть вдаль. Удивительно, как всё здесь было прочно связанно между собой: облака, ходившие теперь рядом, открывавшаяся внизу панорама города, где прошло его детство и безымянная отцовская высота за Маркотхским хребтом, обильно политая солдатской кровью…

Тюльпаны Байконура. Запретная зона

Байконур. «Гагаринский старт»

В монтажно-испытательном корпусе

Подготовка космического аппарата «Ураган»

Испытатели Байконура

Вывоз на старт ракеты-носителя «Протон»

Ключ на старт!

Байконур. Стартовая площадка № 90

Невский пятачок

Память. На Пискарёвском мемориальном кладбище

Из жизни аистов

Полёт над гнездом синицы

Сбылась давняя и необычная мечта. Подобранная однажды, едва живая синица, привела меня к своей обители, стенам Снетогорского женского монастыря. Стоящий на берегу излучены реки с лениво текущей водой, он затерялся среди буйной зелени вековых деревьев. Зато со стороны реки его стены, купола и башни видны далеко. Они поднимаются над обрывом на самой вершине Снятной горы. Сорвавшиеся оттуда многочисленные камни, кажутся внизу штурмующими неприступную крепость неприятельскими солдатами. Нет, им никогда не взять такую высоту…

Основанный в XIII веке, монастырь имел трагическую историю. Несколько раз он разрушался польскими и литовскими войсками, приходил в упадок и даже был упразднён. В его стенах устроили загородный архиерейский дом. В 1816–1822 годах здесь жил архиепископ Псковский и известный русский историк Евгений Болховитинов. Владыка много и серьезно занимался изучением истории Пскова, используя архивы Псковской духовной консистории. В 1825 году этот монастырь посещал поэт Александр Пушкин. Во время Великой Отечественной войны здесь располагался штаб группы армий «Север». Территория и здания монастыря были приспособлены для проживания немецких офицеров. В послевоенные годы территория монастыря использовалась как дом отдыха. Только в 1993 монастырь был передан Псковской епархии и открыт как женский, но что-то от присутствия прежней резиденции и дома отдыха здесь так и осталось.

Главным предметом притяжения для меня являются фрески собора Рождества Пресвятой Богородицы. Это ярчайший памятник древнерусской настенной живописи первой половины XIV века. Наконец, здесь просто интересно и красиво. Рядом с греческими или сербскими художниками храм расписывали мастера псковской художественной школы.

Собор закрыт для обычного посещения, и мне остается только дважды обойти его снаружи, чтобы окончательно убедиться в этом. Направляюсь в церковную лавку и объясняю монахине, что я художник, приехал сюда издалека и мне непременно нужно увидеть эти фрески. Готов ждать сколь угодно долго. Монахиня с минуту внимательно смотрит на меня. Потом начинает звонить по телефону сёстрам, которые могли бы открыть собор и провести такую экскурсию. Стою возле неё в ожидании явления чуда и про себя прошу об этом свою заступницу, пресвятую Богородицу. Наконец, узнаю, что получил от матушки такое благословение. Фрески мне будет показывать сестра Евдокия, нужно только подождать. К экскурсии уже просятся присоединиться ещё четверо подъехавших белорусских туристов. На это тоже дается разрешение. Не теряя времени, присаживаюсь возле разрушенной в 1934 году Вознесенской церкви-колокольни и начинаю рисовать древний храм. По своему внешнему облику он напоминает мне собор Спаса Преображения Мирожского монастыря, построенный на полтора столетия раньше.

Уже через час меня зовут подойти к церковной лавке. Сестра Евдокия, наш экскурсовод, ещё совсем молодая женщина. Свой рассказ о соборе и его фресках она ведёт со старанием прилежной ученицы. Вначале мы погружаемся из летней жары в холод каменных стен, а потом самостоятельно поднимаемся по строительным лесам, которые здесь заполняют почти всё свободное пространство храма. Это даёт возможность увидеть фрески с очень близкого расстояния. Хорошо видно, что внутреннее пространство храма выполнено в виде креста с примыкающими к нему меньшими по объёму помещениями. Многие изображения фресок мне заочно уже знакомы. Постепенно поднимаюсь по ярусам строительных лесов всё выше и выше.

Фрески здесь сохранились заметно хуже, чем в Мирожском монастыре. По их оставшимся фрагментам ещё нужно включить воображение, чтобы представить их в прежнем виде. Да, войны и время не пощадили эти изображения. Каждое прошедшее событие оставляло на стенах древнего собора свой отпечаток. Теперь их можно читать как составленную летопись, честную и правдивую, вместе с автографами, которые здесь нацарапали европейские варвары, польские завоеватели.

Продолжаю идти по строительным лесам рядом с фресками, наблюдая божественные события Рождества Богородицы, Введения во храм, Благовещенья, Распятия Христа или снятия с Креста, до его Вознесения под куполом храма. Самые большие фрески – Успение Богоматери и Рождество Христово. Они расположены в храме традиционно, напротив друг друга. Надолго задерживаюсь у изображения Богоматери с младенцем Христом. Этот оставшийся фрагмент фрески алтарной апсиды теперь стал особым символом Снетогорского монастыря. Частично сохранились только их пурпурные нимбы и тёмные лики, покрытые копотью бушевавших когда-то пожаров. От всего этого огромные глаза Богоматери и младенца Христа кажутся мне страдающими и полными слёз.

От всего увиденного вхожу в сильное возбуждение и, выйдя из храма, начинаю рисовать с ещё большим подъёмом. Сестры-монахини некоторое время наблюдают за мной издали. Слово «художник» произносится ими в самых разных интонациях и оттенках. Потом подходят и просят помочь передвинуть мебель в келье, отнести мешки с капустой на монастырскую кухню. Монахини проявляют чисто женское любопытство к моему занятию. Они рассматривают рисунки, сравнивают их с натурой и радуются как малые дети. Осторожно расспрашивают меня о мирской жизни и щебечут меж собой словно птицы. Здесь совершенно другой, необыкновенный мир.

Через пару часов окончательно не выдерживаю полуденного зноя и спускаюсь за стенами монастыря вниз, чтобы искупаться в реке Великая. Предупреждающие об опасности надписи на берегу меня совершенно не останавливают. Дно здесь мелкое, и я едва успеваю окунуться, как неожиданно пробиваю себе ногу бутылочным стеклом. Кое-как перевязываю её носовым платком и снова продолжаю рисовать на монастырском дворе. Происшедшее, воспринимаю стоически, словно некую жертву за полученную мною возможность увидеть и нарисовать этот замечательный мир.

Моё бедственное положение не остается незамеченным, и скоро добрые сёстры-монахини приносят всё необходимое для оказания первой помощи. Они смотрят на меня с большой жалостью, но далее этого их участие в моём лечении не идёт.

Уходя, оглядываюсь на ветки высокого старого дуба. Над головой, следом за мной, весело прыгает маленькая симпатичная лазоревая птичка в такой же сине-лазоревой шапочке. Она старательно и проворно обследует крону раскидистого дерева. Интересно, что она там сейчас говорит? Кажется, теперь она окончательно прощается со мной…

Из жизни аистов

Нас долго учили думать о будущем, а оно почему-то не наступало. Нет, я сейчас о нём не думаю, просто знаю, что мы нужны друг другу. Наверное, это самое главное. Тогда совсем не нужно ничего больше ждать. Можно просто жить, сейчас. Мир, разделённый границами, стенами и расстояниями… Не так важно, что это будет: берег холодного озера или склон горы с кудрявым виноградником. Главное, чтобы мы построили там свой дом. Мы уже летим туда…

– Ты устала, любимая?

– Да, немного…

– Тогда обопрись на моё крыло, уже скоро…

Сегодня мы вместе поедем искать аистов. Они не живут рядом с нами в городах. Даже если вы найдете старое деревянное колесо и укрепите его на вентиляционной трубе своей многоэтажки. Это не их среда обитания.

Большие мегаполисы постепенно выжигают людей изнутри, и они становятся пустыми, как барабан. Оттого нас так неудержимо тянет покидать их, хотя бы на самое короткое время. Иногда мне даже кажется, что в провинции люди интереснее нас. Они живут неторопливо и успевают видеть небо. Его там вообще лучше видно, особенно звёзды. А ещё в провинции люди пока не разучились что-то делать на земле своими руками.

Аисты у меня давно вызывают особые тёплые чувства. Не знаю, в силу каких причин это происходит. Может оттого, что они более других благосклонны к человеку. Дело в их какой-то необычной душевности, ведь аист когда-то был человеком. Стоит мне закрыть глаза и представить, как я вижу его ясно и отчётливо, словно при вспышке молнии. Аистов знаю ещё с раннего детства, когда в станице бегал смотреть на этих замечательных птиц к соседям, у которых они свили большое гнездо на камышовой крыше. Из года в год по весне аисты прилетали туда. Однажды утром, ещё затемно, с неба доносился необычный звук, будто телега скрипит: это они кричали и радовались, что вернулись домой. Потом там птенцов выводили…

Едва перестали лить обильные летние дожди, как мы сразу же умчались в своё Рождествено. Там есть над Киевским шоссе замечательно восстановленная и теперь постепенно приходящая в упадок усадьба писателя Владимира Набокова. Почему же именно туда? Этого вам даже не объяснить. У каждого есть такие места, где тебе особенно хорошо. Они проросли удивительно интересными, притягивающими нас событиями, человеческой историей. А ещё в этих местах живут аисты.

По дороге сначала заезжаем в соседнюю Выру и начинаем искать их там. Идём по кривой деревенской улочке, где самые скромные деревянные домики иногда чередуются с внушительными каменными владениями за коваными ажурными воротами. Всё это тонет в пропасти густой зелени, но гнёзд с аистами нигде не видно.

Очередной «аистиный» адрес, предварительно выуженный нами в глубинах интернета, окончательно подводит. Мы уже знаем, что аисты избирательнее цапли и где попало по болотам не селятся. Им поближе к человеческому жилью надо, крышу дома или удобное место на дереве подавай. А ещё говорят, что они гнездятся только у хороших людей.

Не отчаиваемся и продолжаем искать дальше. Гнездо аистов мы обнаруживаем на открытом и многолюдном месте. Оно словно вырастает перед нами между крышами домов на вершине трубы старой заброшенной котельной возле придорожного кафе.

– Вот он, – говорю я почему-то шёпотом, словно боясь спугнуть птицу, находящуюся от нас ещё в доброй сотне метров.

– Интересно, а он настоящий? – шепчешь мне ты.

Увиденная нами картина, действительно заставляет усомниться в её реальности. Изящная фигурка аиста, неподвижно застывшего на своих крепких и длинных ногах, кажется вырезанной на фоне синего неба. Рядом с ним в синеву вонзаются ребристые деревянные крыши. Поднятая на главную высоту в центре деревни, белая птица напоминает нам невозмутимого ангела, венчающего Александровскую колонну на Дворцовой площади Петербурга. Таким оригинальным расположением всё сходство заканчивается, поскольку в Выре дворцов никогда не строили. Получается, что все бестелесные ангелы тоже должны были лететь мимо, чтобы потом поселиться на уютных гранитных парапетах наших невских берегов.

Нет, этот аист был самым настоящим, из живой плоти и перьев. Хорошо, что он не декоративная кукла и не залётный небесный ангел. Возле котельной с нами стало происходить что-то необыкновенное. Танцуя и кружась, ты подхватила кончиками пальцев края своего белого палантина, и он неожиданно превратился в крылья аиста. Танец увлёк и меня, очень захотелось попасть в ритм твоих быстрых движений. Мы оба начали старательно вытягивать шеи, вышагивать, имитируя движения длинноногого голенастого аиста.

– Ты будешь сейчас белым аистом, а я чёрным.

– Почему, разве так бывает?

– Не знаю, но мне хочется быть чёрным аистом. Белым я стану потом…

Вот, ты опять смотришь с упрёком и говоришь, что у меня много иронии и мало веры. Это не так. Вера для меня всегда важна. Просто ирония часто закрывает от других всё остальное…

Кажется, что мы сумели привлечь внимание. Аист с любопытством посмотрел на нас сверху и несколько раз сменил позу. Каждый раз это получалось у него красиво. Он понимал, что являлся объектом нашего наблюдения. Теперь под ним кто-то задвигался. Затем из гнезда высунулась маленькая голова с жадным открытым клювом. Аист немедленно наклонил голову и превратился в один большой вопросительный знак. Потом он извлёк из своего зоба какую-то пищу, которая тут же исчезла в кричащем рте. Следом появилась ещё одна головка и тоже потребовала порцию еды. У этого аиста были дети. Временами мы видели их неуклюжие и неловкие в движениях пушистые тельца.

– Это самка, аистиха…

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю, просто так у нас устроена любая нормальная семейная жизнь.

Сладкая и красивая сказка? Нет, она оказалась суровой правдой жизни. Дальше кормить малышей было нечем, поскольку птица попросту сгребла их своими большими крыльями и заставила замолчать. Ветер пошевелил её оперение, и стало заметно, как она худа. Сейчас птица была похожа на истощённую кормящую мать, у которой от бескормицы и неприятностей пропало грудное молоко. Малыши её выпили и высушили всю, до последней капли. На какое-то время птица присела в гнездо, но потом снова поднялась на свои длинные ноги, поправила оперение и приняла изящную независимую позу. Она никогда их не бросит, но почему вокруг нас всё так трудно устроено? В Рождествено возле храма тоже было гнездо аистов, но теперь оно пустое. Говорят, что все птенцы погибли, и они улетели, не смогли там больше жить.

За всё это время птица не издала ни одного звука и внимательно смотрела по сторонам. Конечно, говорить по-человечески она не умела, зато обладала выразительностью движений, которыми могла рассказать наблюдательному человеку свою историю. Так иногда случалось среди глухих или слепых людей, когда обретённые ими физические недостатки компенсировались неожиданно проявившимися новыми способностями. Всё это тоже могло когда-нибудь исчезнуть, и тогда сильнее включалась память человека. Он продолжал жить своими воспоминаниями…

Люди могут общаться между собой без слов, если хорошо понимают друг друга.

– Что такое счастье?

– Когда не нужно ничего объяснять, просто чувствуем друг друга.

– Это язык чувств и любви.

Мы берёмся за руки и целуемся. Аист с интересом смотрит на нас, а потом запрокидывает голову на плечи и издает своим клювом резкий, щёлкающий звук.

– Скажи, эта птица что-нибудь понимает?

– Она всё видит и понимает, даже пытается нам что-то сказать. Наверное, сейчас смеётся над нами.

– Нет, она почему-то волнуется…

– Да, птенцы у неё совсем малы. У них даже нет настоящего оперения.

– Пусть они тогда больше спят. Все дети хорошо растут во сне.

– Когда эти птенцы подрастут и наберутся сил, то будут пробовать себя на крыле и станут взлетать над гнездом.

– А потом, в конце лета, они улетят в далёкие теплые страны, куда-нибудь в Индию или Африку.

– Между прочим, подросшие птенцы сделают это раньше своих родителей.

– Получается, что они их выкормили, воспитали и дали им путёвку в большую жизнь?

– Да, совсем как у людей. Когда-то я тоже так оперился и, ещё не умея толком летать, покинул родное гнездо ради другой взрослой жизни. Болезненных падений и ударов было много, но без этого нельзя научиться летать.

– Это звучит не слишком оптимистично. Тебе никогда не хотелось вернуться домой?

– Почему? Очень хотелось. Там всегда было тепло и уютно. Я возвращался туда, но ненадолго. Потому что каждый взрослый человек, как и аист, должен создать ещё и свой собственный дом.

Мы не сразу заметили, что здесь не одни. Посмотреть на гнездо аистов сюда пришла молодая женщина.

– Где же глава этого симпатичного птичьего семейства, неужели он оставил свою семью? – спросил я у неё.

– У аистов такого не бывает, – ответила она. – Отец семейства здесь появляется, кормит, а потом снова улетает. Совсем как наши работающие мужья. Вы, сами-то, из Петербурга будете?

– Да, оттуда…

– Вот и мой добытчик где-то там вам дорогу строит. Жаль, что вы раньше здесь не были. Временами на шоссе даже пробка образовывалась. Водители сигналили: «Давайте быстрее, не тормозите!» Подъехав ближе, они сами начинали сбрасывать скорость, выглядывали в окна и фотографировали. А снимать было что: два наших аиста вили гнездо на этой трубе. Делали они свою работу на редкость ладно и красиво. Вроде и не стройка это, а танец. Сначала взлетал один аист и летел искать веточки, а когда он возвращался, улетал другой.

Она улыбнулась и взяла за руку игравшего рядом сына, крепкого на вид большеглазого мальчугана лет пяти.

– Извините, пора нам. Нужно ещё мужа на завтра собирать. Когда теперь увидимся, даже не знаю…

Малы

Это место теперь больше знают как святую православную обитель. Мальский монастырь – тихий и уединённый уголок, который можно посетить сразу после Изборска. Нужно только проехать по сносной дороге четыре километра в сторону Печор. В Изборске нынче жарко и шумно, одна группа туристов сменяет другую, а здесь полная тишина, которую боишься нарушить и начинаешь говорить шёпотом. Пока рисовал, увидел возле скита только одного человека: высокого и крепкого физически монаха. Он неожиданно появился из леса и прошёл мимо, не проронив ни одного слова. Зелёная стена деревьев так быстро поглотила его, что оставила сомнение, видел ли я его на самом деле?

Колокольня Мальского монастыря – одно из лучших созданий псковского церковного зодчества. Ранее, это была не колокольня, а звонница. Она имела односкатную кровлю и плоскую южную стену, вверху которой было четыре арочных проема для колоколов, и соответствовала псковским строительным традициям. В 1902 году её перестроили, потому что нужно было укрепить верх, но и в этом новом исполнении звонница-колокольня чудесно смотрится с любой точки.

Прежде чем там окажешься, нужно ещё пройти через деревню, стоящую на берегу чистейшего озера. Название у неё очень уютное – Малы. Здесь привычные бревенчатые срубы изб чередуются с домами из плитняка – древнейшего строительного материала псковичей. Своего населения в деревне почти нет. Зато можно полюбоваться на семейную жизнь аистов, устроивших гнездо прямо на электрических проводах.

Деревня находится наверху, а к заброшенному старому монастырю нужно спускаться в глубокую лощину, укрытую густым лесом. Вершину колокольни видно ещё с горы. Дорога дальше есть, но свою машину лучше оставить в деревне и отправиться туда пешком. Больше увидишь, да и к природе такого уникального красивейшего природного заповедника, освящённого символами православной веры, нужно относиться с должным почтением. Скоро замечаешь на зелёном склоне древний каменный крест и источник с холодной вкусной водой. Её здесь всем хватает, и местным жителям, и приезжим паломникам.

На самом дне лощины расположился невидимый людскому глазу Мальский Спасо-Рождественский монастырь или, как его ещё называют, Онуфриева пустынь, по имени основателя монастыря преподобного Онуфрия Мальского. Суров и нелюдим был край во второй половине XV века, когда впервые пришёл сюда Онуфрий. Как водится на Руси, место это скоро обросло людской молвой, а потом обустроилось окрестными сёлами. На месте пустыни потом возник монастырь, от которого теперь остались только руины. Мощи святого Онуфрия почивают под этими развалинами. Время основания Мальского монастыря в точности неизвестно, но в некоторых источниках указывается 1471 год.

Монастырская жизнь начинается сразу, как только входишь в лес. Он здесь самый настоящий, берендеевский, с непроходимыми чащобами и причудливыми сказочными деревьями. После спуска по крутому склону, такой тёмный лес может показаться впечатлительному путнику настоящим подземельем. Продвигаясь дальше по лесной тропинке, незаметно для себя оказываешься на погосте. Хоронят там с давних времён, делают это и сейчас. На могильных крестах и обелисках рядом со знакомыми русскими фамилиями и именами можно встретить немало имен немецкого и прибалтийского происхождения. Есть и фотографии мужчин в чужой военной форме. Позже, у местных деревенских узнал, что они принадлежали малому народу финно-угорской этнической группы сето, что жили здесь в соседней деревне Сигово. Людьми они были православными, как здесь говорили «полуверцами». Этим словом им не высказывалось никакого пренебрежения. Православие они принимали в Печорском монастыре по своей воле, а жили дальше без Евангелия. Много своего в вере было.

Сказывают, что до XV века сето были язычниками, и предками их были эсты, бежавшие сюда от преследований рыцарей католического ордена на территории современной Эстонии. Потом ещё и Ливонская война добавила им многих разорений. Уже в 20-е годы прошлого века сето вместе со всем Печорским краем оказались в Эстонии. Многие там принудительно сменили свои русские имена и окончания фамилий. Так продолжалось до августа 1944 года, когда Печорский район вошёл в Псковскую область. После этого многие сето уехали обратно в Эстонию. Получился ещё один разделённый народ, что многое объясняло. Нам ли, русским, сегодня этого не понять?

Имя своё сменить – ещё не означает потерять память. В тот день группа сето из десяти человек приехала на Мальский погост из соседней Эстонии, чтобы посетить могилы своих предков.

По-русски они с местными жителями совсем не разговаривают. Вроде, теперь языка нашего не понимают. Получилось, что мы с ними тогда поздоровались по-фински: «терве». Они нам тоже так ответили: «терве». К этому времени, я ещё показал им свои рисунки. Тут у них и русский язык вспомнился. Дело это было у святого источника, который бил из-под самого алтаря храма. Воду пили мы вместе, а потом ушли, каждый в свою сторону. Не удержался и глянул им вслед, а они тоже, оглянулись и рукой нам помахали…

Есть ещё и другая версия, что этот финно-угорский народ, сохранившийся до наших времен, «осколок» древней псковской чуди, с которой встретились славяне при заселении северо-запада Восточно-Европейской равнины. Вот так. Хотите, верьте, хотите, нет. А ещё говорят, что чудь – это таинственные карлики белоглазые, что под землю ушли, прихватив с собой несметные сокровища. Все тогда конца света ожидали, ангелы-то начали над Псковским краем небо сворачивать. Даже картина такая есть у Николая Рериха. Чудеса, да и только…

Крылатые ворота

Ворота на погосте в деревне Сенно, рядом – церковь Георгия Победоносца… Это они впечатлили великого русского художника Николая Рериха на создание в 1904 году картины «Псковский погост». Художник изобразил их вместе с крыльцом ризницы Псково-Печерского Свято-Успенского монастыря, создав тем самым, непохожую на действительность, но зато предельно напряжённую по своему воздействию композицию.

Ворота в Сенно представляют собой типичное псковское сооружение, где сквозь известковую обмазку просвечивается кладка из грубо околотого плитняка. Только местные мастера, долго сохранявшие старые традиции строительства, могли в XVIII веке сложить такую необыкновенную постройку. Ворота имеют широкую арку для конного проезда и более узкий, меньший по высоте арочный проём для пешего прохода. Всё сделано просто и лаконично, но в этом и заключается их главный секрет. Они не кажутся тебе массивными и тяжёлыми. Будто, белый аист взмахнул здесь своими большими крыльями. Ещё мгновение, и он полетит ввысь. На всей Псковщине больше нет таких удивительных ворот…

Тогда придумал я себе фантазию, что их талантливый создатель когда-то жил рядом с гнездом аистов. Человек мог часами наблюдать за их семейной жизнью. Видел, как они летали над землей, как кормили птенцов малых и закрывали их своими крыльями от непогоды. Вспомнил, как однажды матушка рассказала мне о них красивую историю…

Аист – птица Божья, его нельзя трогать. Он был когда-то человеком. Однажды, Бог дал ему тяжёлый мешок и сказал: «Отнеси и брось его в пропасть». Но человек захотел знать, что знает Бог, и он заглянул в мешок, а там всякие гады. Человек бросил мешок в пропасть, но грех был содеян. Человек посягнул на тайну Бога. И сказал ему Бог: «Станешь ты птицей и пока не соберёшь со света всю нечисть, не обращу тебя в человека». Превратился человек в белого аиста, на котором содеянный им грех сделал свою черную отметку. С тех пор ходит он по болотам, по свалкам света и уничтожает зло, которое мы сами когда-то распустили…

Совсем неслучайно, что многие церкви Георгия Победоносца находятся по дороге из поселения Печоры на Псков. Иначе говоря, с западного рубежного направления. Отсюда часто начинались вторжения неприятеля. Кого же ещё могли выбрать жители Сенно в свои небесные покровители и защитники, как не Воина-Победоносца Георгия? Тем более, что именно Святой Георгий наиболее любим русским народом. Именно он является покровителем России, а также её столицы, города Москвы. Этот святой особо почитаем и на Псковской земле. Ему здесь посвящено двенадцать храмов: десять церквей и две часовни.

Сенной Свято-Георгиевский храм датируется XVI веком, но это в его теперешнем каменном исполнении. Деревянный, он появилась здесь намного раньше. В ряде источников говорится, что церковь была здесь с XIII века. Рядом с храмом поднимается двадцатиметровая звонница с массивной двухпролётной стенкой и двумя арками для колоколов на самом верху. На белёной поверхности видны вытертые места от верёвок. Здесь звонят прямо с земли. Окна на звоннице узкие, похожие на бойницы. Вроде сурового мужского взгляда, с прищуром.

В «Русском паломнике» так сказано о звоннице в Сенно: «…Крепко вросла звонница в землю. От неё веет каким-то упрямым, несокрушимым своеобразием. В её грузности, в тяжёлых очертаниях столько чего-то сильного и вместе с тем так много красоты. Века молитв, века глубокой веры были здесь». В течение двадцати лет после окончания гражданской войны Сеннская волость входила в состав буржуазной Эстонии. Рассказывают, что тогда в этих местах осело немало эмигрантов, бежавших из Советской России, а также офицеров из Северо-Западной белой армии генерала Юденича.

Уходя отсюда, непременно хочется ещё раз оглянуться на крылатые ворота, застывшие в ожидании своего полёта. Всего-то и нужно, что только оттолкнуться от земли, и ты уже рядом с белыми птицами взлетаешь в небесную высь…

Мелётово. Заколдованная красота

Наконец мы едем в деревню Мелётово, расположенную по старой дороге на Новгород и Москву. Кажется, без такой поездки впечатления о псковской настенной живописи всегда будут неполными. О самом населённом пункте, расположенном в 36 километрах от Пскова, сегодня известно немногое. Проживает там, что-то около десяти человек. Автобус ходит по расписанию, два раза в день. Большой погост возле маленькой деревни…

Вопреки ожиданиям дорога из Пскова для легкового автомобиля оказывается вполне проходимой. С некоторой осторожностью проходим два небольших участка после ухода с трассы, идущей в сторону Свято-Благовещенского Никандровского монастыря. В сухую погоду такие укатанные просёлочные дороги часто оказываются удобнее разбитого твёрдого асфальтового покрытия.

За окном редкие обезлюдевшие населённые пункты чередуются с участками леса и полями. Ближе к Мелётово начинаются синие луга похожей на церковные свечки колосковой вероники. В народе её ещё зовут змеиной травой за лечебные свойства и необычный внешний вид. Это ещё можно представить опустившимся на луга небом, которое сейчас отливает таким же цветом. А может быть, и наоборот. Отправившись навстречу Успению Святой Богородицы в Мелётово, мы уже оторвались от земли и режем колёсами небесную синь. Не выдерживаем, останавливаемся и идём пешком по небесному озеру. Трава колыхается под нами подвижными волнами. Отсюда начинается набор Мелётовской высоты.

Впереди на холме среди леса появляется и быстро исчезает главка храма Успения. Въехав в лес, мы через некоторое время оказываемся на старинном погосте. Жара разливается и звенит в ушах назойливым комариным писком. Вокруг всё кажется застывшим навечно в этой сказочной тишине: церковь, окружённая кладбищем, и покинутая своими жителями русская деревня…

Ощущение заброшенного места – это первое, что врезается в душу. Околдовали демоны святую красоту, опутали её по рукам и ногам паутиной человеческого забвения. Разрушающаяся церковь Успения, о которой известно, что это памятник мирового значения, где фрески псковских мастеров ставят на один уровень с Сикстинской капеллой Микеланджело. А ещё их называют вершиной православного искусства. Можно отказаться от громких сравнений, предоставив такое право знающим специалистам. Это бесценное наследие, доставшееся нам от талантливых предков, на которых мы теперь мало похожи. Здесь сохраняется тонкая нить, которая всё ещё связывает с прошлым. Оборвётся, и уже не будет нас, русских людей, кто-то другой останется, без памяти, без рода и племени.

Успенскую церковь Пресвятой Богородицы строили на протяжении 1461–1462 годов. Заказчиками строительства были псковские посадники, имевшие тогда немалый политический вес. Их имена сохранились на портале притвора церкви и барабане четверика – Иоанн Путков, Яков Кротов и Зиновий Михайлович. В 1465 году церковь была расписана фресками.

Считается, что настенные изображения интересны своей манерой исполнения и сюжетами, в основу которых были положены известные литературные произведения того времени. Есть предположение, что над ними трудились люди разных профессий. Их делали мастера фресковой живописи, художники, владевшие техникой книжной миниатюры и иконописцы. Не менее важно, что фрески писались местными красками – черленью, охрой, голубой глиной, которые были доступнее и относительно дёшевы. При всей внешней простоте, мастера находили в них большое количество тонких оттенков. Цветовая палитра росписей храма получилась сдержанной, но достаточно разнообразной. Это служило показателем мастерства для любого времени.

По предварительной договорённости в тот день нам открыли храм. Мы осторожно, шаг за шагом, обошли и внимательно осмотрели каждый участок настенных фресок. Прочные строительные леса помогали подниматься на любой уровень, до самого верхнего подкупольного пространства. О мелётовских фресках было столько прочитано, что в голове у меня образовался своеобразный путеводитель, по которому почти безошибочно отыскивались знакомые изображения святых. Смотрел на их лики с необычными белыми зрачками, и начинало казаться, что они непрерывно следили за нами, как только шагнули в храм. Взгляд у них суровый, с укором: «Коль пришёл сюда, держи ответ за прожитую жизнь, за свои грехи и избранное безверие».

Не без трепетного волнения искал на стене церкви изображение «Летящего Ангела», которого считал «своим». Встреча всё равно получилась неожиданной. В своём путешествии по храму я забрался в северную камору на хорах, крохотное замкнутое пространство. Рассматривал там сохранившиеся настенные изображения и затылком почувствовал его взгляд. Оглянулся и увидел своего Ангела на своде лестничного прохода, перед самым выходом на хоры. У него было упрямое, волевое лицо, а я наивно изображал его похожим на свою нежную, маленькую внучку. Ангел на церковной стене летел и сворачивал небо после окончания Страшного Суда. В его руках пространство превращалось в узкую серебристую спираль. Захваченное гравитационным притяжением, оно стремительно исчезало в галактической чёрной дыре. Правой рукой Ангел показывал на единорога – символ смерти. Изображение сопровождалось надписью о приближении конца света. Совершенно непостижимым образом мастер раздвигал замкнутое каменное пространство до бесконечных размеров космоса.

Печальный мотив фрески был понятен. Конца света ждали к 1492 году, а в 1510 году потеряла свою независимость Псковская республика, закатилось солнце Вольного стольного града господина Пскова, Дома Святой Троицы. Ангел с печалью сообщая о начале великих трудностей.

Наверное, сейчас у нас такое очередное трудное время, когда главные усилия мужей государственных уходят в другом, более важном для них направлении. А может быть, оно им только кажется таким? Не до гибнущих мелётовских фресок сегодня. Да и что с ними может сделаться? Простояли они пять сотен лет, ещё смогут столько подождать у нашего парадного подъезда. Реставраторами уже принимались аварийные спасательные меры по укреплению поверхности росписей. Для осведомлённых знающих людей понятно, что такая работа растянется на многие десятилетия. Она не терпит излишней суеты и непродуманных решений. Кто знает, может постоянно витающая угроза исчезновения сделала эти изображения такими пронзительными?

Скорее всего, многие теперь не смогут увидеть мелтовских фресок в храме. Хорошо, что в Пскове прошла выставка их авторских копий, выполненных профессором живописи, руководителем мастерской церковно-исторической живописи Санкт-Петербургской академии художеств Александром Крыловым и его ближайшими сподвижниками. Теперь о фресках Успения в Мелётово узнали больше в самом Пскове и за его пределами. Специалисты занимаются изучением этих росписей давно, начиная с 1912 года, но многие сюжеты так и остались загадкой. Некоторые из них, не имеют аналогов в русской настенной живописи. Наверное, они всегда будут привлекать внимание пытливых исследователей своим необычным, неканоническим исполнением библейских сюжетов. Тревожно, что со времени последних серьёзных ремонтных работ в церкви Успения прошло уже более полувека.

Этот процесс чем-то похож на лечение тяжёлого хронического заболевания. Представьте, что больны, а приехавшие врачи говорят вам о деньгах, электричестве, дорогах и вообще, пока не решили, кто и когда будет вами заниматься. Единства нет в умах даже у самых горячих сторонников спасения умирающего. Есть перспективные проекты и суровая реальность за закрытой дверью, где один раз в десять дней псковские научные сотрудники снимают показания климатических датчиков и ждут. История до боли знакомая. Фрески не хотят умирать. Неблагоприятный исход всё ещё можно задержать или избежать совсем. Страшно пройти точку невозврата, когда исправить и вернуть утраченное будет нельзя…

Как-то мне довелось общаться с местными научными сотрудниками отдела фресок в Мирожском монастыре. Есть там у них своё маленькое служебное помещение. Они ведут незаметную кропотливую работу вдали от гигантских строек нашей современности, уходящих в светлое будущее мостов, создаваемого искусственного интеллекта, ультрасовременных столичных, областных перинатальных и прочих медицинских центров.

Удивительная это профессия – быть хранителем музея. Давайте посмотрим немного шире: не музея, а всей нашей Псковской земли. Что она без своих великих святынь? Тогда всё древнее Псковское междуречье становится обыкновенным и не слишком привлекательным для российского бизнеса участком земли. Где-то его уже давно и активно застраивают стеклом и бетоном. Там платят больше уже не за квадратные метры, а за шикарную панораму из окна, где псковская «площадь красная видна». Туда и направляются главные финансовые вложения на восстановление. Точный диагноз такому тяжёлому заболеванию поставят следующие поколения. А мне довелось снова порадоваться редкой возможностью рисовать истинную красоту.

Смотрю на тронутый разрушением каменный храм Успения Богородицы в Мелётово с его дивной, шестнадцатискатной кровлей, и неожиданно замечаю в нём могучее дерево, уходящее своими сильными корнями в землю. Здесь есть многое, чего нам сейчас очень не хватает. Другое дело, захотим ли мы обратиться сюда и что сейчас возьмём себе за образец в своей новейшей русской истории…

Июнь 2019 года

Песни слепого

Поездки на Псковскую землю лишили меня привычного многословия. С одной стороны, рисунок на натуре захватывает, требует некоторого отречения. С другой, потому что в жизни есть вещи, о которых не хочется много распространяться. О чём не сказать словами, лучше молчать. В общем, возникают моменты, недосягаемые для обычного словесного выражения. Получается, что всё это нужно выносить внутри и хорошо осмыслить.

Возвращаешься домой в Петербург, а тебя не отпускает. Мысленно, находишься там, в Пскове. Значит, он уже сделал в тебе прочную зарубку. Такие отметки на деревьях оставляют себе путники и охотники, чтобы возвращаться туда и не сбиваться с выбранного пути. Какое-то время уйдёт на то, чтобы оценить полученные впечатления и записать самое яркое и интересное. Теперь пережитое тобой переносится сюда, в Петербург. Когда о чём-то пишешь или что-то рисуешь, это всегда соединение.

Почему всё это, образно, называю песнями слепого? Выходит, что прежде не был зрячим, коль такой красоты возле себя не видел. Можно теперь поделиться своими мыслями и пропеть песню древней Псковской земле…

Кажется, отыскал для себя нужный ответ, почему старые псковские храмы, как бы, «рисованы от руки». В их основе лежит не привычный для современного архитектора чертёж, а простой рисунок, эскиз. Здесь не отсутствие умения, а сознательный выбор псковского мастера. «Строить церкву своим умом. Авось, сойдётся!» По такому правилу прирастает живая природа. Там, где появляются идеально прямые линии и углы, она умирает. Прямоугольный мир искусственно создан человеком. Он опустошает его при всём своём очевидном бытовом удобстве.

Вы когда-нибудь видели два одинаковых куста сирени или неразличимо похожие избы в деревне? Известно, что такого просто не бывает. Разве знает дерево в лесу, каким оно потом вырастет? Рисунок с самой первой линии тоже допускает возможность некоторой фантазии. Он ещё только рождается и живёт в голове своего автора. У строящего храм псковского мастера получается работа «на глазок», но и в живом мире всё так делается, «на глазок». Только, чей он тогда? Самое поразительное, что глаз у создателя в обоих случаях оказывается необычайно верным. Вот и получается, что рука мастера делает, а другая, невидимая ему, её ведёт.

За всей кажущейся «небрежностью» псковских мелётовских фресок, размашистой «эскизной» манерой и свободой исполнения, стоит почерк мастера, позволяющий добиваться их наибольшей выразительности. В них не найти академической вылощенности современных им византийских, южнославянских и новгородских фресок. Изображения лишены искусственной красивости, а потому им больше веры. Рискну предположить, что в этой неканонической манере письма с её смелыми асимметрическими сдвигами и пронзительными резкими бликами, сохраняются живописные традиции Феофана Грека. Возникает ощущение присутствия Высшей силы, в какой-то момент происходит твоё соединение. Дальше, всё уже за гранью. Остаётся только сказать: «Верую, Господи»…

Мне нравятся скромные, небольшие белёные псковские храмы. Те, что когда-то строились «всем миром» для себя, городского и сельского люда. Они душевно уютней, в них быстрее начинается диалог с Богом. Здесь нет привычной для петербургского классицизма строгости линий. Между тем, эти простые, лишённые броского декора храмы, продолжают волновать воображение, у них потрясающая акустика. Псковские мастера создавали храмы по своим правилам. Повторить, воссоздать их в современной компьютерной графике уже невозможно. Они были рукотворны, а их создатели знали и умели больше нас.

Современные достижения научно-технического прогресса освобождают человека от многих творческих мук. Умные машины думают за него, лучше чертят и быстрее рисуют. Правда, потом на свет часто появляются унылые, однообразные клоны. Наверное, так машины создают храмы для себя. Что же делать в них живому верующему человеку?

Соловки. Дома у воды

Как по вольной волюшке —

По зелену морю,

Ходят всё кораблики

Белопарусники.

Промеж тех корабликов

Моя лодочка…

Михаил Лермонтов

«Тамань. Герой нашего времени»

Всё началось с поиска места для нового рисунка на Сельдяном мысу. Моё внимание сразу привлекли старые деревянные хозяйственные и жилые постройки у самой воды. Уж, больно живописно они выглядели со стороны. Сразу захотелось рассмотреть их во всех подробностях. Стояло время отлива, можно было подойти к ним по берегу совсем близко. Нужно сказать, что в таких местах все дома ставят на крепкие деревянные столбы. Тогда поднимающаяся приливом вода или волна не представляют для них большой опасности. От ближайшего столба в море уходил брошенный канат. Это показалось мне символичным. Здесь всё было прочно соединено между собой, привязано друг к другу: море и лодки к берегу, а дома к морю. Наверное, крепче всего такая связь существовала между людьми и морем. Им не нужны цепи и канаты.

Примыкавшая к дому крытая терраса была повёрнута к морю. Здесь все строения стояли лицом к воде. Почему-то сразу вспомнилась «Тамань. Герой нашего времени» Михаила Лермонтова. Отсюда тоже можно было ждать своего возлюбленного, мужа или жениха, ушедшего в опасное плаванье по студёной беломорской воде. Проверяю на память своё любимой произведение:

– Буря сильна. Янко не будет.

– Янко не боится бури.

– А если он утонет?

– Ну что ж? в воскресенье ты пойдёшь в церковь без новой ленты…

Не сдержав любопытства, поднялся по ступенькам и заглянул на террасу. Увиденное мною можно было бы назвать неким собранием старых забытых вещей. Другое дело, что весь этот бедлам был искусственно создан умелой хозяйской рукой. На стене и полках здесь разместились всевозможные морские канаты, бутылки, спасательные жилеты, рабочий инструмент. Центральная часть этой живописной композиции была увенчана особым шаманским артефактом в виде черепа оленя с ветвистыми рогами.

– А вы не стесняйтесь, проходите сюда, – послышался мне чей-то сильный насмешливый голос.

Через мгновение я увидел нестарую ещё, высокую и стройную женщину. В руках у неё был большой таз с выстиранными цветными домоткаными половиками, которые она принялась развешивать на веревках.

– Простите, мне бы только посмотреть здесь немного. Уж, больно интересно у вас…

– Отчего же, смотрите, пожалуйста. Сюда можно и через калитку войти.

– Спасибо, я и так погляжу. Красивая у вас композиция получилась.

– Какая же это композиция? Просто приходят сюда люди и что-то здесь оставляют на память.

– Даже этот странный инвалидный костыль?

– Уже совсем не помню, кто его тут оставил.

– Мне тоже хорошо знаком такой предмет. Был привязан к нему больше года, заново учился ходить.

– У вас это, кажется, получилось хорошо.

– Да, у меня была сильная мотивация. Нужно было зарабатывать на хлеб, заботиться о детях.

– Вы сами, откуда будете?

– Из Петербурга сюда приехал, – я протянул ей свою визитку.

– Вы художник?

– Говорят, что да. В общем, это занятие моего свободного времени. Скажите, а кто хозяин этого дома?

– Зачем это вам?

– Мне хочется нарисовать этот дом и старые постройки у самой воды. Старое даже интересней рисовать. Уже есть своя история, память. Без имени такой рисунок не будет иметь души.

– Хозяйка дома я, зовут меня Вероника Градус. Фамилию легко запомнить. У вас есть, где записать?

– Спасибо, уже запомнил. Морская фамилия или из географии что-то…

– А некоторые о другом думают…

Спустя два часа едва узнал свою недавнюю знакомую. В больших модных очках, в центре поселка, её можно было признать за приехавшую сюда столичную туристку. Легко прочитав моё удивление, она только улыбнулась.

Вот и вся небольшая история про дома и людей у самой воды. Дом Вероники Градус я тогда всё же успел нарисовать…

Соловки. Белая ночь

Сон долго не шёл, а потом разом навалился, обнял и унёс меня куда-то на своих крыльях. Совсем неожиданно увидел себя молодым, ещё неоперившимся лейтенантом. Мы со своим боевым расчётом проводили какие-то регламентные работы в оголовке ракетной шахты. Одного из нас шибануло током. Теперь я нёс повисшее на моих руках безжизненное тело своего товарища. Оно показалось мне удивительно легким, почти невесомым. Его белое лицо с открытым ртом было совсем близко. Крик боли застрял в нём, так и не успев вырваться наружу. Лицо погибшего было очень знакомым. Где же я мог видеть его раньше? От внезапно поразившей меня мысли, внутренне содрогнулся. Святы Боже, из оголовка шахты я выносил самого себя…

От дурного ночного кошмара почти проснулся и в то же момент… услышал осторожный стук в окно. Нужно сказать, что номер мой в отеле «Приют» находился на первом этаже. Всё это могло показаться совсем обыденным, если бы такие события не происходили в три часа ночи. Моё окно выходило прямо на монастырь, до которого было не многим более полутора километра.

К этому времени небо очистилось от туч и стало совсем светло. Наверное, можно было даже читать книгу, не зажигая настольной лампы. В общем, впервые за последнюю неделю сюда пришла настоящая северная белая ночь. Монастырь был виден чётко и ясно. Ближе к отелю располагался залив с сухим доком, зелёные холмы и гнутая неведомыми силами береза. Отсутствие людей придавали всему этому пейзажу какой-то странный фантастический вид. Он, словно застывшая серая картинка в моём окне. В этот момент я увидел возле отеля фигуру женщины, закутанную в длинное белое покрывало. Эта женщина смотрела прямо на меня.

Повинуясь чьей-то сильной неведомой воле, я поднялся, быстро оделся и вышел на улицу. Женщина повернулась спиной и пошла вниз в сторону монастыря. В голове у меня не было ни одной здравой мысли, это словно продолжение моего тяжёлого сна, от которого и пробуждением, казалось, теперь уже не избавиться. Нет, это был не сон, поскольку я чувствовал ночной холод, видел движение облаков и летавших совсем низко над землей чаек. Как ни старался, но догнать незнакомку не мог. Чем быстрее шёл, тем скорее она уходила от меня. В какой-то момент заметил, что ноги её совсем не касались земли. Вроде летела она, перемещалась подобно какому-то небесному телу, не прилагая при этом никаких видимых усилий. Казалось, она вела меня куда-то или показывала что-то на острове.

Следуя за ней, обогнул стены монастыря, потом повернул на Сельдяной мыс и подошёл к самому берегу. Теперь передо мной лежала огромная пропасть воды. Она была широкой, словно небо, опрокинутое или ставшее её продолжением. Больше не было между ними никакой видимой границы. Суша сжалась в размерах и стала совсем маленькой в бесконечном водном мире. Рядом застыли причалы с уснувшими лодками и прогулочными судами, дальше неведомыми призраками чернели дома, тянулись рубленные деревянные стены Морского музея. Живой лёгкий плеск воды подтверждал реальность происходящего, а возле меня стремительными линиями пронзали серую дымку мачты яхты «Святой Пётр». Да, всё это было, было со мной…

Это летнее время суток не дарило окружающему теней, и оттого земля представилась мне неведомой планетой, где среди водных равнин и обточенных ледником каменных глыб исполином поднимался неприступный Соловецкий монастырь.

Женщина снова стояла неподалёку от меня. Теперь мне даже показалось, что если не торопиться, то расстояние между нами сокращалось быстрее. Успел заметить, что лицо её было наполнено грустью, словно скорбела она глубоко о чём-то недавно утраченном. Потом женщина кивнула мне и, взмахнув руками, поднялась в воздух, а потом исчезла прямо на глазах. Ещё около часа я бродил вдоль берега, слушал жалобный крик чаек, но больше так и не увидел её. Вернулся к монастырю, когда горизонт уже начал светлеть. Невольно залюбовался необыкновенным зрелищем: на каждом кресте церковных куполов теперь сидело по две чайки. Невидимое ещё этому миру солнце поднималось к горизонту, окрашивая облака в розовый свет. Края их уже начинали вспыхивать, как разгорающиеся дрова в каминной топке.

Начиналось утро нового дня. Прошедшее не беспокоило меня, напротив, наполняло сердце тихой радостью увиденного чуда. Я вернулся домой и спокойно проспал до самого завтрака. Встав, улыбнулся и подумал, как удачно всё сложилось: фантастическое ночное приключение и счастливое возвращение в отель. Чем не сюжет для очередного нового рассказа? Да и полноте, было ли это на самом деле? Только тут обратил внимание на свои комнатные тапочки: все они были испачканы мокрой землёй. Значит, ночная прогулка действительно была, и женщина в белом тоже, как это яркое утреннее солнце над куполами монастырских церквей. Всё было и не было, как подаренный тебе однажды небесный свет.

Как водится, принялся размышлять и после пробуждающего утреннего контрастного душа пришёл к выводу, что ко мне пожаловала сама белая ночь в своём женском обличье. Ведь я гнался сюда за ней от самого Петербурга, чтобы успеть рассказать, как люблю её и жду нашей встречи на этих благословенных северных берегах…

Свет небесный. Божница

Салонная жизнь

В поисках слова

Сказанное слово – было, да нет, а написанное, живёт век…

Пословица

Известное дело, что для всякого пишущего человека поиск нужного слова – самое трудное дело. Случается, ради этого приходится долго морщить себе лоб и упираться взглядом в потолок. Слово – оно же, как птица в небе, как солнечный зайчик на оконном стекле. Пойди, поймай его, если мысли в это время блуждают в другом месте. Зато как радостно бывает выскочить на улицу в чём мать родила и закричать, пугая встречных прохожих: «Эврика, нашёл его!»

Сегодня я был избавлен от творческих мук и решил попросту прогуляться в центре города, поискать нужное мне «Слово». Уточню сразу, что «Слово» в Петербурге на Малой Конюшенной, 9 это ещё и крупнейший в России, единственный в городе книжный магазин, в котором представлена литература сразу всех христианских конфессий. Кроме этого, здесь имеются книги по философии, истории, культуре и искусству. Недавно выяснилось, что издательство «Алетейя» заключило договор с этим магазином, и теперь там продаётся моя книга «Побег за белой ночью». Дело было 19 марта 2020 года и положительный исход такого предприятия несколько подслащал печальную картину, сложившуюся в городе после объявленного карантина.

На Малой Конюшенной легко представить себя в стокгольмском Старом городе, Гамла Стан: те же мощёные тротуары, чугунные фонари и каменные скамеечки. Эта улица считается в Петербурге самой «шведской». У местной шведской диаспоры есть своя история. Хорошо известно, что пленные шведские солдаты участвовали в строительстве города. Но Северная столица задумывалась Петром I и как «окно в Европу», через которое в числе многих других иностранцев по своей воле пришли шведские ремесленники. Позднее, место между двором Придворно-Конюшенного ведомства и немецкой кирхой было официально передано Анной Иоанновной шведской общине.

Шведский след на Малой Конюшенной виден в декоре шведской лютеранско-евангелической церкви святой Екатерины. Картину гармонично дополняет специально проложенный для подъезда к храму Шведский переулок, северный модерн домов, построенных по проектам архитекторов – Карла Андерсона и Федора Лидваля, а так же вывеска Генерального Консульства Швеции, украшенная коронами, львами и национальными флагами.

Чтобы оказаться в книжном магазине, нужно пройти по улице дальше и спуститься в подвал соседнего исторического Дома немецкой лютеранской церкви святого Петра. Там, под его арочными сводами из красного кирпича ниже уровня мостовой развернуты многочисленные стеллажи с книгами. Через решётки маленьких окон оттуда можно разглядеть на улице бронзовую фигуру памятника классику русской литературы Николаю Васильевичу Гоголю. Он вглядывается в прохожих с высоты своего гранитного постамента с грустной иронией. Писатель заметно поёживается от промозглого петербургского холода: на нём не по сезону лёгкая накидка. Да, что говорить, здесь совсем не Полтавская губерния и не далёкая тёплая Италия… Длинный нос и склонённая голова делают его похожим на печальную ворону.

Приятно искать свою книгу на полках магазина в самом сердце Петербурга. Делаю равнодушный вид и прошу продавца показать мне «Побег за белой ночью». Книгу мне приносят быстро, покупатели здесь её спрашивают. Вспоминаю, что год назад в этом магазине была другая моя книга «Прикосновение». Мы знакомимся с молодым человеком и говорим о последних городских новостях. Конечно, о нём, о коронавирусе… об отменённой презентации этой книги, тоже.

Рядом со своей книгой неожиданно замечаю другую и очень замечательную, Л. В. Тимофеев «Приют, любовью муз согретый». Какая приятная встреча! Это объёмистое исследование об усадьбе Олениных в Приютино, одном из самых удивительных центров русской культуры первой трети XIX века. Место, моею любовью и прозаической строкой уже отмеченное. Понимаю, что свою судьбу теперь не изменить…

После выхода из книжного магазина – неспешная чашка эспрессо в соседнем итальянском кафе. Потом иду к бронзовому памятнику великому писателю, обхожу его со всех сторон. Кажется, он здесь на своём месте…

Малая Конюшенная в самом начале замыкается зданием в форме каре по Шведскому переулку, 2. Это знаменитый дом с «танцующими стульями в Конюшенной улице», который упоминается в повести Гоголя «Нос». Самое интересное, что история с прыгающей мебелью абсолютно реальна, хотя правдоподобного объяснения ей до сих пор не нашлось. Скандальное происшествие, взбудоражившее весь Санкт-Петербург, случилось в 1833 году в квартире чиновника Конюшенного двора. «В городе говорят о странном происшествии, – писал Пушкин в своём дневнике. – В одном из домов, принадлежащих к придворной конюшне, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Кн. В. Долгорукий снарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно… N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков».

С другого конца Малая Конюшенная выходит на Невский проспект и Казанский собор. Именно здесь однажды появился в мундире, шитом золотом, с большим стоячим воротником и замшевых панталонах нос несчастного майора Ковалёва. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника. Видно, спешил куда-то с важным визитом. Только поглядел на обе стороны, да закричал сердито кучеру: «Подавай!» – сел и уехал…

А помните, какими словами у Гоголя заканчивается его знаменитый «Невский проспект»? «О, не верьте этому Невскому проспекту!… красавице нашей столицы! Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!»

Вот так, а как красиво у нас начиналось…

История одной выставки

Мы быстро шли по красной ковровой дорожке через строй бюстов русских государственных деятелей и выдающихся медиков всех времен и народов. По пути успел заметить рядом с царственными особами загорелые бронзовые лица вождей революции И. В. Сталина, В. И. Ленина и С. М. Кирова. Наверное, здесь предпочитали подавать нашу историю без хирургических изъятий. Интересно представить себе фантастическую ночь с этими ожившими изваяниями. У нас с ними мог бы получиться хороший разговор…

Все вопросы мы решили быстро. Дело в том, что музей совместно с библиотекой «Cемёновская» организовал выставку моих работ в рамках традиционных Дней памяти лейб-гвардии Семёновского полка. Место для этого тоже было выбрано неслучайно. Военно-медицинский музей располагается в здании бывшего Александровского госпиталя лейб-гвардии Семёновского полка. От прежних хозяев осталось совсем немного, одна небольшая комната, соединявшая в себе часовню и зал памяти лейб-гвардии Семёновского полка, Семёновского – Александровского военного госпиталя. Богослужения в ней проводились только по случаю и большим праздникам. Рядом с этим залом и было решено устроить нашу выставку «Прогулка по Семенцам. Прошлое и настоящее». Церковь Святых Апостолов Петра и Павла в гвардейском госпитале действительно когда-то была. Её даже построили вместе с госпиталем и освятили в июне 1800 года. Закрыли церковь уже при новой власти, в январе 1921 года. Даже вход сюда со стороны Введенского канала, которого тоже давно уже нет. Его засыпали ещё в 1967 году. Теперь это имя носит улица, которая по-прежнему тянется от Обводного канала до реки Фонтанки. А ещё здесь рядом сохранился Введенский сад, который за последние десятилетия сильно уменьшился в своих размерах. Когда-то в этом саду находился величественный Введенский собор лейб-гвардии Семёновского полка. Полковой храм заложили в 1837 году по указу императора Николая I. С тех пор праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы 4 декабря (21 ноября), во имя которого строился храм, стал полковым праздником лейб-гвардии Семёновского полка.

На этот праздник в православных храмах начинают петь: «Христос рождается», приготовляя верующих к достойному сретению праздника Рождества Христова. Может быть здесь, в часовне, стоило ещё вспомнить о русских воинах, гвардейцах – семёновцах, сложивших свои головы за Отечество на ратном поле, сгинувших в тюрьмах и лагерях, о тех, чей след навсегда затерялся на далекой постылой чужбине, вдали от любимой Родины?

Собор не дожил до своего славного столетнего юбилея. Его закрыли и разрушили по решению Леноблисполкома в 1933 году. Теперь о нём здесь напоминает скромный памятный знак, установленный во Введенском саду напротив Витебского вокзала.

Как здесь не вспомнить одну старую мудрую притчу…

Однажды, к монаху-отшельнику ночью пробрался вор. Не найдя у него ничего ценного, вор удивлённо спросил:

– Где же всё твое имущество?

– Я всё припрятал в верхнем доме, – сказал монах, показывая на небо…

Музей показался мне настолько интересным, что не удержался и до начала будущей выставки заглянул туда ещё раз. Захотелось лучше почувствовать это историческое место. Может потом мне удастся ещё что-то передать людям вместе со своими работами. Пришёл в музей самым обычным порядком, как посетитель, спросил только, можно ли попасть в домовую церковь? Она, по заведённому порядку, была в это время закрыта. Церковь открыли быстро и даже рассказали о ней. Сразу отметил, что мне, как военному ветерану, проход в музей предоставили бесплатно. Наверное, это правильно. Во время службы в армии мы тоже могли попасть в военный госпиталь беспрепятственным способом.

Теперь этот бывший гвардейский госпиталь вместил в себя отечественную историю войн более чем за двухсотлетний период. Что же в этом необыкновенного? Одна война сменяла другую, мирного времени у России почти не было. В других исторических музеях тоже обстоятельно рассказывали о войнах, как «о продолжении политики другими средствами». Это широко известные слова видного прусского военного теоретика генерала Карла фон Клаузевица (1780–1831). Здесь о войне говорили уже медики, а ещё больше, о её страшной цене и милосердии. Способы и средства ведения войны всегда двигали вперед медицинскую науку, совершенствовали лечебную практику по спасению человеческих жизней в ходе очередной бойни. На представленных музейных экспонатах теперь можно было легко проводить занятия со студентами медицинских вузов.

Любители острых впечатлений приходили сюда на вечернее театрализованное представление в «Анатомический театр». Его участники попадали сразу в XVI век, примеряли на себя роли профессоров, студентов-медиков, художников, католических священников и других жителей средневековых городов, а потом вместе присутствовали на вскрытии тела, которое по всем правилам проводил анатом-прозектор.

В этот день здесь было много школьников. Протиснувшись через их подвижную разноголосую толпу, сразу же оказался на выставке, посвящённой войне во Вьетнаме. Очень впечатляющая получилась экспозиция. Для большего воздействия музейщики даже повесили над головами посетителей несколько бумажных макетов авиабомб. В зале ко мне подошёл маленький хромой мальчик.

– Скажите, а это настоящие бомбы?

– Ты уже знаешь, что это такое?

– Я видел, как они взрываются…

– Нет, мальчик, они не настоящие. Это только макеты…

Мне очень захотелось поговорить с ним, узнать, откуда в Петербурге взялся такой необычный ребёнок. Не получилось, почти сразу пришла учительница и увела его.

В музейных залах, заполненных старыми военными фотографиями и медицинскими инструментами, я быстро почувствовал знакомую атмосферу армейского госпиталя и полевого лазарета. Так говорить правду могли только врачи: «Тебе сейчас будет больно и нужно немного потерпеть»… Самое удивительное, что это потом всегда оказывалось правдой. Тебе становилось лучше, вместе с возвращённым здоровьем. Так складывалось доверие…

Как-то сразу дёрнуло морозом по коже, нахлынули воспоминания о прежней службе. Мне не понаслышке пришлось узнать тяжёлый запах перевязочных пунктов, лекарств, кровавых бинтов и заживо гниющего человеческого тела. Однажды он въедался в твою кожу, мозг, в одежду и потом преследовал всю жизнь. О многом мне откровенно рассказывали друзья, опытные армейские врачи. Конечно, у нас там не столичные медицинские центры и пили не дорогой импортный коньяк, а обжигающий горло спирт.

Разговор часто получался жёстким и совсем не о героизме, не об ангелах милосердия с красным крестом. Потому что, по большей части, война для солдата – просто тяжёлая работа, грязь, кровь и физические страдания. Война всегда чудовищна, она уже никогда не покидала человека. Там, у солдата и офицера с любым знаком на его эмблемах, всегда была своя окопная правда о том, что «наверху» совсем другие понятия о жизни и смерти…

Конечно, в таком музее на всё это стоило обязательно посмотреть, хотя бы один раз в своей жизни. Даже тем, кто сегодня имел право нажимать на пусковые кнопки, решать вопросы войны и мира в самых разных странах. Потому что людские потери в масштабах государства всегда оставались простой статистикой, а в каждой отдельно взятой семье они кровоточили незаживающей раной. Потому что боль утрат у отцов, матерей, жён и детей уже не залечивалась словами монаршей благодарности, бронзой памятников и щедрыми военными пенсиями.

Меня не удивило, что выставочные залы, рассказывавшие о медицинской службе и современных военных конфликтах, сейчас оказались закрытыми на реэкспозицию. Они по-прежнему продолжали пополнять свои стенды новым материалом.

Самыми первыми посетителями на выставке оказалась группа мальчиков кадетов из Павловска. В чём-то даже символично. Будущие офицеры интересовались старой русской гвардией, её традициями. Успел познакомиться с их воспитателем, наметился интересный контакт для участия в воспитательной работе с детьми.

В памятный день, 4 декабря, в часовне Введения музея настоятель протоиерей Михаил Погиблов совершил торжественную Божественную литургию. Открытые двери часовни на это время превратили экспозицию выставки в часть храма и памятного зала лейб-гвардии Семёновского полка, соединив прошлое и настоящее. Казалось, что теперь сама небесная покровительница гвардейцев, Пресвятая Богородица проявляла своё благорасположение к собравшимся людям. Никогда раньше не считал себя примерным прихожанином и, возможно, поэтому видел лик Богородицы не иконописным. Её образ чаще приходил ко мне вместе с людьми помогавшими делать добрые и нужные дела.

Отец Михаил – военный священник и его интерес к полковым храмам мне понятен. Он раньше служил в войсках ПВО, а став священником, бывал в горячих точках, открывал молитвенные комнаты в войсковых частях, строил храмы и открывал воскресные школы. До недавнего времени – помощник начальника Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова Санкт-Петербурга по работе с верующими военнослужащими. Когда отец Михаил узнал, что на месте Введенского сада раньше находился величественный собор, принадлежавший легендарному Семёновскому полку, что там были погребены останки воинов, сложивших свои головы за Отечество, необходимость восстановления храма стала для него очевидной. Со временем для этого был создан специальный благотворительный фонд. Идея восстановления храма возникла в 1998 году, когда директору музея Анатолию Андреевичу Будко военные передали в дар старинную икону Введения во храм Пресвятой Богородицы. Это стало поводом обратиться к настоятелю Николо-Богоявленского морского собора протоиерею Богдану Сойко, чтобы просить открыть на территории музея часовню. С тех пор в ней регулярно проходили богослужения, а приходом часовни и возрождением Введенского храма стал заниматься отец Михаил…

Позднее, в музее состоялась презентация выставки, на которую пришли жители из разных районов города. Конечно, более других к выставленным работам проявили интерес жители Семенцов. Для них это уже второе пришествие выставки на свою историческую родину. Загородный Музей-усадьбу «Приютино» на встрече представляла главная хранительница музея, Нина Антонова. Интерес у неё оказался вполне профессиональным. Старшие сыновья хозяев усадьбы Олениных Николай и Пётр служили в Семёновском полку, оба потом стали участниками Отечественной войны 1812 года. Позднее, Николай погиб в сражении при Бородино.

Старший научный сотрудник Ласса Селиванова по ходу экскурсии в памятном зале рассказала, что военно-медицинский музей поддерживает связь со многими потомками гвардейцев – семёновцев, проживающими в настоящее время за рубежом. Уже много лет она собирает материалы, связанные с историей лейб-гвардии Семёновского полка. Во Введенском саду у места взорванного полкового собора скоро будет воздвигнута каменная часовня. Она станет своеобразным памятником не только гвардейцам-семёновцам, но и всем тем, кто многие годы добивался этого непростого решения. Победы нужны не только на ратном поле, но и в окружающей жизни для восстановления исторической справедливости. У Лассы Николаевны есть основание считать это своим успехом тоже. Здесь у неё своя собственная история. Когда-то состоятельные родственники Лассы Селивановой владели в городе доходными домами. Один из них, всё ещё можно увидеть в Семенцах на Верейской улице №28. Узнав об этом, нимало не удивился. Глядя на поставленную, неспешную походку Лассы Николаевны, её врожденные хорошие манеры и умение одеваться, легко представить такое прошлое. Люди, проработавшие много лет в музеях, незаметно для самих себя, могут свободно перемещаться во времени. Признаюсь, что и меня тоже давно увлекает такое занятие…

Размышляя о прошедшей выставке, неизбежно прихожу к мысли, что без своей исторической части сегодняшний Петербург быстро теряет знакомые черты. Только рядом с ней город всё ещё кажется прежним.

Петербург – очень необычный город. Он чем-то напоминает мне волшебную флейту, скрытую в красивом футляре. Соединяясь с музейным пространством Северной столицы и её окрестностей, она начинает говорить с нами, звучать в свой настоящий полный голос. Поверьте, это совершенно удивительная и неповторимая мелодия…

Реальный мир Ильи Репина

Отказать себе в удовольствии посетить в Петербурге юбилейную выставку великого русского живописца Ильи Ефимовича Репина просто невозможно. Нужно только выбрать правильный день, чтобы очередь в кассы была поменьше. Начало рабочей недели показалось не худшим вариантом. К моему удивлению очереди на улице возле корпуса Бенуа не было. У дверей получалось что-то вроде непрерывного людского потока в обе стороны. Чтобы попасть на такую же выставку Ивана Айвазовского, мне пришлось отстоять на улице не меньше сорока минут.

Признаюсь, что давно испытываю зависимость от творчества художника, мне периодически нужны встречи с ним. Получается какая-то особая духовная подпитка. После этого каждый раз хочется начать рисовать. Чаще всего, езжу для этого в усадьбу «Пенаты». Там всегда сохраняется особая атмосфера. Понимаю, что прежняя деревянная усадьба художника сгорела дотла и воссоздана заново. В годы войны здесь находился финский штаб, и туда пришлось бить нашей артиллерии прямой наводкой. Даже место могилы великого художника после этого определяли достаточно условно. Для меня всё это по-прежнему живёт, я себя там прекрасно чувствую.

Каждый раз, как возвращение в детство. Могу предположить, что Репина в советские годы нам предлагали в слишком большой дозе. Автор хрестоматийных «Бурлаков на Волге» и «Ивана Грозного и его сына Ивана» был хорошо узнаваем людьми бесконечно далёкими от изобразительного искусства.

«Позвольте, – возмущённо воскликнет мой просвещённый читатель. – Убийство царевича 16 ноября 1581 года – совсем не исторический факт!» И он будет совершенно прав, говоря это об одной из самых загадочных картин из собрания «Третьяковской галереи». Так ли это важно для художественного реалистичного жанра? Не столь редкая в нашей жизни кровавая сцена домашнего насилия, для царских палат – тоже. Чувствуется напряжение, с которым отец прижимает к себе умирающего сына. Здесь не агрессивное чувство, а скорее нежность и сожаление. Раскаяние безумца – отца? Такого однозначного вывода тоже нет. Репин сознательно пытается добиться чувства замешательства. Он намеренно вводит нас в заблуждение и смятение. Он хочет поделиться с нами тем, что испытывает сам. Эта картина – его откровение и попытка найти выход буре, бушующей внутри его самого. Это мир безумен или я в нём? Поищите ответ на эти вопросы в самом себе. Вы хотите защитить себя и не желаете страдать, но без этого нельзя воспитать душу и стать нравственным человеком.

У художника ещё заметны сомнения на первых эскизах, но в его окончательном варианте их уже нет. Вообще-то самой картины на юбилейной выставке мы не увидим. Её заменяет повторяющий этот сюжет рабочий этюд. Сама знаменитая картина сейчас находится на реставрации после последнего акта вандализма, совершённого в мае 2018 года.

Таков Илья Ефимович Репин – выдающийся живописец XIX века, вершина русского реализма. Его глубокие, содержательные картины можно читать как романы Льва Николаевича Толстого, каждый раз открывая для себя что-то новое. Неслучайно, что их связывал взаимный интерес и длительная двадцатилетняя дружба. Что могло быть общего у столь разных людей? Перед обоими человеческая душа открывала свои тайны. У них даже вера в Бога была своя, особенная. Они верили в Бога, в людей и в социальную справедливость.

Без репродукций великого живописца не могли обойтись даже наши школьные учебники. В советское время художника предпочитали считать сторонником революционных перемен. Когда политический маятник качнулся в другую сторону, Репина стали незаслуженно забывать. Теперь его имя меньше интересно молодому поколению. Кому-то и вовсе покажется, что реализм в изобразительном искусстве устарел и больше неактуален. Зачем грузить себя такими серьёзными социальными темами? Сегодня многие хотят видеть в живописи очередную форму развлечения.

Думаю, что Репин – это фигура слишком большого масштаба, чтобы принадлежать каким-то политическим течениям, платформам или творческим объединениям. Он быстро вырастал из них, и любые рамки становились ему тесными. Живопись художника – реалиста могла кому-то нравиться или нет. Здесь было всё, от безоговорочного поклонения и восторгов – до её полного непринятия. Известную своей противоречивостью репинскую картину «Какой простор!» и сейчас на моих глазах педантично разобрали два маститых петербургских художника, намекая на примыкание её автора к модному стилю импрессионизма. Другое дело, что без его произведений теперь невозможно представить не только нашу русскую живопись, но и Россию, вообще.

Творчество Репина и его взгляды складывались в реформаторский период. Это был передовой человек своего времени. Достаточно сказать, что в его усадьбе «Пенатах» прислугу признавали за равных себе людей. Хозяева жили просто и многое по дому делали сами. Такое в России могло показаться весьма странным для состоятельных представителей господского сословия.

Уникально, но у художника, бывшего иконописца, народовольцы на полотнах проецировали на себя образы из Евангелия. Они у него мучились, страдали и жертвовали собой за светлые идеалы. На тайной вечерней политической сходке можно угадать двенадцать фигур апостолов, а в нежданно вернувшемся домой отце семейства легко признать «блудного сына». Все ли из нас заметили, что его лицо на картине пугающе тёмное? Вместе с ним в дом входило ощущение страха и оцепенения. На нём след не только перенесённых страданий, но и каких-то других дурных поступков, после которых человеческое лицо навсегда переставало светиться. Здесь вопрос получался более серьёзным. А примут ли обратно человека с таким лицом? Художник опять заставлял нас самостоятельно решать эту важную нравственную проблему. Репин не участник этих событий и не видел себя «едущим под конвоем по грязной дороге». У него скорее внимательный или сочувственный взгляд человека с обочины, со стороны. Можно предположить, что интеллигенция того времени не всегда различала пропагандистов, за которыми не было серьёзной вины и осуждённых народовольцев, у которых на совести имелось убийство или покушение. Для многих современников они становились жертвами, сознательно идущими «на крест» ради общего народного блага. Но у самого Репина любое насилие вызывало только внутреннее отторжение.

Жизнь распорядилась так, что сегодня художника считают своим в России, Белоруссии, на Украине и в Финляндии, где он прожил три десятка лет и умер. Получалось, что его творческое наследие объединяло осколки некогда распавшейся великой империи. Репин никому не принадлежал и оставался гражданином своей страны, не принявшим иностранного подданства и отказавшимся получить от большевистской власти звание «народного художника». Оно у него и прежде было всегда.

Наверное, такие юбилейные выставки очень важны. Нужно же когда-нибудь узнать больше правды о великом художнике. Здесь он и сам мог немало рассказать о себе. Появлялась редкая возможность увидеть в одном месте произведения из фондов Русского музея, Государственной Третьяковской галереи, Художественного музея «Атенеум» (Финляндия), Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Музея-усадьбы И. Е. Репина «Пенаты», Музея-заповедника Абрамцево и других музейных и частных собраний. Это больше 250 живописных и графических работ, известных и ранее незнакомых.

Только так можно проследить весь процесс творческого поиска художника над крупными известными полотнами, его многодневную черновую работу на этюдах, в эскизах и набросках, угадать тщательную предварительную работу над каждой деталью. Получалось, что ты входил в мастерскую художника и учился у него.

Первое, что приходило в голову, что при всём этом многообразии стилей и направлений, художники того времени умели прекрасно рисовать. Для Ильи Ефимовича вообще не было ничего невозможного. На выставке казалось, что он умел делать абсолютно всё: писать великолепные пейзажи, картины исторического и бытового жанра, создавать работы на библейские темы. «Что делать, может быть, судьи и правы, но от себя не уйдешь. Я люблю разнообразие…»

Им была создана блистательная галерея портретов современников, простых людей и великих русских ученых, актеров, писателей и художников. Прежде всего, по ним мы теперь складываем представление о них. Конечно, на этой выставке мне захотелось найти свои любимые, тонкие психологические работы художника. Это портрет чугуевского колдуна «Мужик с дурным глазом», его совершенный шедевр русской живописи «Протодьякон», автопортрет художника 1878 года и, конечно же, жизнерадостный портрет его дочери Верочки – «Стрекоза».

Среди больших полотен Репина всегда отдавал предпочтение «Крестному ходу в Курской губернии». В нём много истинной веры, правдивый портрет нашего общества на все времена. Традиционно считалось, что картина изображает крестный ход, сопровождавший чудотворную Курскую Коренную икону Божией Матери. Такое шествие верующих собирало во второй половине XIX века от тридцати до шестидесяти тысяч своих участников. На картине какое-то особое, несвойственное ни одному русскому живописцу сочетание красок. Голубое небо, освещённое летним полуденным солнцем, словно застывшее в истоме и переливающееся яркими, неповторимыми красками. Сверкание и блеск хоругвей, икон; яркие одежды толпы; насыщенность воздухом, несмотря на большое количество фигур. И всё это на фоне скучного окружающего пейзажа, изнуряющей жары и страшной пропасти народной бедности. Из такого многообразия складывалась настоящая симфония человеческой жизни. По части изображения лиц, одежды и предметов, казалось, что здесь их можно было просто трогать руками.

На картине особо выделяю для себя фигуру молодого горбуна. Физические недостатки его не портят, он полон душевного обаяния, им двигает сильная вера, он рвётся к святыне. Он точно знает, что сейчас его судьбу можно изменить. Конечно, такая картина художника устраивает не всех. Кому-то сегодня очень захочется увидеть на её месте совсем другую Россию, приукрашенную известным кинорежиссером, с непременным хрустом «французской булки» и развлекающимися юнкерами. Тогда стоит напомнить, что по большей части, все мы являемся потомками именно этого «лапотного» сословия, чего сегодня глупо стыдиться.

Признаюсь, что мне ближе такая правда. Главное действующее лицо – простые бедные люди, это им нужна защита Богородицы. Наблюдательному зрителю можно заметить, что на картине почти нет полицейских. Как ни старался, а насчитать больше четырех нижних полицейских чинов и десяти конных сотских для соблюдения порядка, не смог. Вся эта многотысячная толпа верующих могла спокойно идти через населённые пункты не один десяток километров. Вы можете представить себе такое сегодня? Заметим, что и тогда такую икону было от чего охранять. В 1898 году не совсем здоровый на голову юноша Анатолий Уфимцев устроил в Знаменском соборе взрыв с целью уничтожить икону. Поскольку тогда дело обошлось без человеческих жертв, государь легко простил преступника, прекратил уголовное преследование и сослал его на пять лет в Акмолинск.

Задаю себе сегодня простой вопрос: отнимите у русского человека эту веру, во что он после этого превратится? И ведь отняли же… На более поздних картинах художника возбужденная революционными событиями толпа похожа на неуправляемых, опьяневших от вседозволенности страшных безумцев.

Всегда любопытно видеть, как замечательны и интересны лица на репинских портретах. Те, что были заказаны художнику персонами русского императорского двора, тоже не являлись исключением. Они могли рассказывать о людях так много, что приводили зрителей в изумление. Правда, Третьяков однажды написал Репину, что «некоторые художники утверждают, будто у него в картинах и этюдах все лица некрасивые, ухудшенные против их натуры». Поймал себя на мысли, что очень хотел бы однажды увидеть коллективный портрет наших высших чиновников или депутатов за обсуждением национальных проектов, исполненный талантливым современным художником. Много ли там будет настоящей правды? По этому поводу, меня мучают большие сомнения. Слишком много попадает на наш телевизионный экран застывших лиц, тусклых и пустых глаз персонажей, имитирующих какой-то очередной вид государственной деятельности.

На выставке хорошо заметно, как росло мастерство художника, как менялась его техника. Он никогда не стоял на месте в своём творчестве, как губка впитывал всё новое. Несвойственное его убеждениям и позиции, художник всегда решительно отвергал. У каждого мастера в творчестве была своя высшая точка взлёта. У Репина она пришлась на последнюю четверть XIX столетия. Позднее, у него стала отказывать правая рука из-за ежедневной многочасовой работы. Великий труженик, он тогда начал переучиваться и писать левой рукой.

Говорят, что перед самой смертью врачи запретили Илье Ефимовичу рисовать больше двух часов в сутки. Друзья стали прятать от него рисовальные принадлежности. Однако, это не останавливало Репина, «который мог выхватить из пепельницы окурок, рисовать на всём подряд, окунув его в чернила». Без своего любимого занятия он просто не умел и не хотел жить.

Проведя в залах выставки несколько часов, вышел на улицу уже затемно. Молодой человек с алебардою, крашенный золотой краской – живая скульптура и примета нашего странного времени – предлагал прохожим фотографироваться за деньги. Ряженные в одежду петровского времени актеры, исполняли под музыку какой-то незамысловатый танец. Рядом были яркие витрины дорогих магазинов, в которые никто никогда не заходил. Все шли мимо, не обращая никакого внимания, потому что во всём этом уже не было ничего настоящего и реального. Оно так и осталось там, за тяжёлыми дверями музея корпуса Бенуа…

Салонная жизнь

Петербург живёт ожиданием очередного нового праздника, Дня города. Он снова прихорашивается и одевается в яркие тона. Приезжему человеку может показаться, что торжества в Северной столице никогда не заканчиваются, а только сменяют друг друга. Постоянная близость воды в Петербурге придают любому очередному шоу особую притягательность. Неслучайно, что именно здесь родилась идея праздника выпускников школ «Алые паруса» с его фейерверками, лазерными лучами и замечательным двухмачтовым бригом.

Теперь всё чаще тянет с тёплого, вымытого асфальта на сверкающую воду рек и каналов. Хочется лечь на открытой палубе маленького кораблика и наблюдать, как смыкаются над головой гранитные берега, каменные фасады домов и ажурные решетки, как уходит осколок неба в подвижную тень под изогнутыми спинами городских мостов.

В это время лучше всего наслаждаться строками Михаила Юрьевича Лермонтова. Зажмурьте глаза, представьте себе таинственный полусвет белой ночи и читайте их под монотонное покачивание волны:

Над городом таинственные звуки,

Как грешных снов нескромные слова,

Неясно раздавались, и Нева,

Меж кораблей, сверкая на просторе,

Журча, с волной их уносила в море.

Задумчиво столбы дворцов немых

По берегам теснилися, как тени,

И в пене вод гранитных крылец их

Купалися широкие ступени…

Неторопливое движение вод постепенно расслабляет, происходит отключение от всего земного. А рядом течёт жизнь парадного Петербурга, «золотое царство в золотых дворцах». Присутствие в городе международного книжного салона заметно уже с Невского проспекта, едва сворачиваешь на Малую Садовую, превращённую в пешеходную зону. Начинаются рекламные указатели и уличная торговля сувенирами.

Как всегда, он проходит в Михайловском манеже. В этот раз книжный салон посвящён столетию нашего выдающегося современника писателя Даниила Гранина и Году театра в России. Город на Неве в очередной раз подтверждает свой статус культурной столицы, привлекает к общечеловеческим ценностям, книжному слову, в котором испокон веков формулировалась наша гуманистическая мысль. Массовая культура сегодня слишком агрессивна и даже самая лучшая книга теперь должна «приглашать», заявлять о своём существовании. Для участников салона организованы встречи с ведущими писателями, конференции и дискуссии, обширная культурная и развлекательная программа. Под уличными шатрами развернуты концертные площадки, рядом с ними трудятся вездесущие волонтёры. Кто-то уже репетирует, пробует свой вокал…

Книжный салон для меня – возможность встретиться с руководителями издательств, обсудить совместные проекты и наладить новые контакты. Иначе говоря, возникает уникальная возможность «предложить себя», свой труд. Это ярмарка нелегкого писательского труда, все нужные тебе люди собираются в одном месте. Наконец, здесь можно встретиться со своими читателями. Петербург – всё ещё активно читающий город, в чём-то даже флагман.

Многие посетители салона откровенно жалуются на подскочившие ценники книг. Владельцы книжных магазинов, в свою очередь, ожидают каких-то особых преференций и льгот. Ставить их в один ряд с продавцами спиртного определённо нельзя. Пришедшие писатели делятся трудностями продвижения книг, говорят о невозможности получать за свою работу достойное вознаграждение. Реклама книг сегодня никому не выгодна, она не даёт ожидаемых прибылей. Между читателями и писателями разворачивается живой диалог:

– Вы тоже хотите сесть на шею государству?

– У нас российский писатель находится в пустыне.

– Тогда снимите сериал по своей книге или спектакль поставьте. Всё сразу окупится.

– А как вы относитесь к «женской» литературе?

– В этом слове есть что-то принижающее её…

– Феминизм…

– Тогда назовите её иначе, «дамской».

– Это что, про помаду, сумочки и купальники?

– Там и другое, тоже есть.

– О, это звучит уже интригующе…

Все смеются, прощаясь, обнимаются и желают друг другу удачи.

Издатели в салоне держатся солидно, общаются между собой и с авторами, приглашают знакомиться с книгами. Они говорят о возросшей стоимости бумаги и прочих полиграфических материалов. Мне кажется, что за всеми этими рассуждениями из нашей жизни незаметно уходит что-то очень важное, то зачем все здесь собрались. Работать не ради денег и престижных наград, а для окружающих людей. Чтобы в творческом человеке жили душевное тепло и недовольство собой. Кто и что сегодня читает? Не превратилась ли наша книга в получение некого эстетического или другого удовольствия? «Приходите в нашу библиотеку Невского района. Мы поможем вам найти нужную книгу, – говорит кому-то молодая светловолосая женщина в очках у информационной стойки. – Какие здесь замечательные детские площадки! Непременно приду сюда в следующий раз со своими детьми».

Город тоже накладывает особый отпечаток на книжную торговлю. А что читают наши «самые читающие» петербуржцы? Смотрим на полки: писатель Андрей Константинов предлагает книги из серии «Бандитский Петербург», вот увлекательная фантастика «с ужастиками». Мороз идёт по коже уже от их обложек. Все они неизменно пользуются повышенным читательским спросом. «Мы всегда работаем над запросами», – поясняют мне книготорговцы. Понятно, это чтение на злобу нашего дня. Хочется чего-то другого, для ума и души, чего уже никогда не встретишь на наших петербургских улицах и площадях.

Конечно, серьёзной литературы здесь тоже достаточно, на любой читательский вкус. На центральной сцене Манежной площади начинается пленарное заседание, посвященное творчеству и жизни Даниила Гранина. Это по-настоящему его день на Книжном салоне. Самого писателя однажды спросили, о чём он пишет. «О чуде, – ответил он совершенно серьёзно. – Я прожил почти сто лет, прошёл войну, стал писателем. Разве это не чудо?»

Наверное, нам повезло жить с ним в одном городе, видеть и слышать. Теперь выступающие много и интересно говорят о творческом наследии Даниила Гранина. То, что имя писателя сегодня часто произносится – это уже увековечение памяти нашего известного современника. Сейчас идёт обсуждение планов по установке в городе памятника писателю, готовится его тринадцати томное собрание сочинений. Хорошо, если бы предполагаемая литературная премия имени Гранина могла объединить писательскую братию из всех существующих ныне разношёрстных писательских союзов в какую-то общую ассоциацию, от которой вручалась такая награда. А всем их руководителям на короткое время забыть о взаимных обвинениях, упрёках и своих амбициях. Это выглядело бы очень символично, поскольку сам Даниил Александрович в своей жизни никогда не был ни правым, ни левым, не кланялся низко власти и всегда имел своё, собственное мнение по многим широко обсуждаемым в стране вопросам. С ним приходилось считаться, его уважали и ценили, но могли спорить и не соглашаться…

Потом пришло время презентации книги «Театральные люди» Сергея Николаевича, журналиста и театрального критика. Уточняю, для непосвященных: Николаевич – это фамилия автора. В числе героев его книги есть Андрей Могучий, Алиса Фрейндлих, Светлана Крючкова, Рената Литвинова. Возможно, кто-то из них даже появится здесь, чтобы вместе с автором представить книгу.

На таких Книжных салонах посетителей часто любят угощать интересными гостями. По ним тоже сегодня определяют уровень мероприятия. Это правило старо как мир и известно в литературной классике со времен салона Анны Павловны Шерер в романе графа Льва Толстого «Война и мир». Не секрет, что определённая часть посетителей приходит сюда именно за тем, чтобы увидеть медийное лицо, а при случае даже поговорить с ним и сфотографироваться. Кем будут потчевать, обычно известно уже с самого открытия. Правда, иногда случаются и неожиданные приятные сюрпризы…

Роль прежних знаменитых петербургских «званых обедов» на салоне теперь с успехом заменяет массовая сеть общепита «Теремок». С учётом особенности проходящего мероприятия, рядом со столиками разместили картонные фигуры классиков русской литературы в человеческий рост. Можно даже раскланяться с ними за чашкой чая с пирожками…

У меня уже состоялась встреча с главным редактором своего издательства «Алетейя» Игорем Александровичем Савкиным. Поговорили о вышедших и будущих книгах. Через два месяца в издательстве выйдет моя новая книга «Побег за белой ночью», договорились об её презентации на текущую осень и об общих планах на будущий год. Моё творчество представлено в салоне двумя книгами: «В поисках утраченного» и «Прикосновение». Появилось интересное предложение о выставке графических работ.

А ещё на Книжном салоне организована акция в поддержку сельских библиотек. Горожане могут пожертвовать сюда свои домашние собрания книг. Для этого здесь даже установлен специальный бокс. Ожидают поступления около миллиона книг, чтобы потом отправить их в самые дальние регионы страны. Единственное условие, они не должны быть выпущены позднее 2010 года. Похоже, что мне не удастся здесь активно участвовать. Почти вся моя богатая домашняя библиотека классической литературы, справочников и учебников – наследие ушедшего советского времени.

Снова иду знакомыми улицами. Скоро ликующие толпы заполнят всё пустующее пространство, начнётся грандиозный праздник, уничтожающий болезненную скуку. Кто-то снова захочет «опрокинуть этот город во мрак и ужас», «поселить здесь разврат», потому что «деньги жмут ляжку» и их нужно непременно «взлохматить»… Будет яркое уличное театральное действо, больше похожее на бразильский или венецианский карнавал, в масках и без них. В городе обязательно установят новый рекорд по числу марширующих барабанщиков, кто-то поднимется бегом на самый верхний, 87-й этаж башни Лахта центра. Здесь каждый торопится хлебнуть полной меркой из заветной чаши жизни…

Нет, это совсем не по мне. Давно живёт устойчивое внутреннее чувство: «один среди людского шума»… У меня в голове создан мир образов, где существовать гораздо удобнее. Там лучше думается и дышится свободно. Оттого в такое время года хочется поскорее оказаться вдали отсюда, на пустынном беломорском берегу, где на горизонте под скрип старых уключин и хлопанье паруса режет холодную волну одинокая лодка…

Полёт грифонов

Сегодня мне хотелось сделать хорошо узнаваемый питерский рисунок, не повторяя открыточные виды города. Горбатый Каменный мост на канале Грибоедова подходил для этого самым лучшим образом…

Вот, пожалуй, с этой стороны он будет смотреться ещё интереснее. Здесь мост похож на шагнувшего через гранитные берега бронтозавра. За ним эффектно поднимается фасад пятиэтажного дома с эркером. Начинаю набрасывать контуры рисунка в альбоме, он скоро пригодится для обложки новой книги. Смещённая перспектива сужает пространство улицы и наклоняет стены, мост ещё больше выгибает тяжёлую каменную спину над качающейся водой. Вместе с убегающими изгибами металлических решеток всё это больше похоже на отражение в кривом зеркале. Ко мне подходят две женщины и внимательно разглядывают рисунок. Потом, одна из них, спрашивает у меня что-то на английском языке. Пытаюсь понять её, но ничего знакомого, кроме слова «gryphon» (грифон), мне услышать не удаётся. Женщина показывает страницу своего путеводителя. Улыбаюсь и вежливо киваю ей головой.

– Улетели, – я делаю характерный и понятный жест рукой, обозначавший, каким именно образом улетели наши грифоны.

– Say what?

– Туда-туда, – указываю своим большим пальцем вверх, на серое петербургское небо.

Обе женщины смотрят на меня и сочувственно качают головами. Наверное, думают, что я заработался или немного свихнулся.

– That’s whopping great!

– Да, нет, ничего страшного! Как бы вам это объяснить?

Мучительно ищу нужное слово…

– «Mending», в общем, ремонт, по – нашему. Нет сейчас в городе этого моста и грифонов тоже.

Теперь мы вместе смеёмся. Чего не случается в Петербурге на девяностолетие вечно юной и прекрасной Одри Хепбёрн!

«Жить – это как бежать по музею. И только потом вы начинаете по-настоящему осознавать, что вы увидели, думать об этом, наводить справки… и вспоминать»…

На Стрелке Васильевского острова

Петербург и время. Семенцы

Каждый раз, принимаясь за новую работу, начинаю сомневаться в возможности достойно её исполнить. Возомнил, что умею рассказывать, рисовать. Понимаю, что это только иллюзия, придуманный миф и сладкий обман. Каждый раз всё нужно доказывать заново, снова искать и ошибаться, переживать разочарования. Так продолжается до тех пор, пока не почувствуешь напряжённый до боли в висках, бьющийся пульс – свой и начатой работы. Тогда она завладеет твоими мыслями и потребует полного отречения.

Писать о Петербурге всегда интересно. Потому что дышишь с ним одним воздухом, ходишь под одним небом. Он рядом и одновременно в тебе самом. Ты – вечный странник, – бредущий по его улицам, мысленно переносишься в далёкое прошлое.

Тебе кажется, что как кот, гуляешь сам по себе, делаешь, что хочешь. Это тоже наивная иллюзия, ты всегда принадлежишь этому великому Городу…

Мой город

Жёлтый пар петербуржской зимы

Жёлтый снег, облипающий плиты…

Я не знаю, где вы и где мы,

Только знаю, что крепко мы слиты…

И. Ф. Анненский, Петербург

Петербуржцы и ленинградцы… Ещё недавно нас часто узнавали во всех уголках нашей огромной страны. Всегда ли мы понимали, что такими нас делал город, в котором мы выросли? Облик Петербурга легко угадывался на открытках: Дворцовая площадь, Невский проспект, купол Исаакия, ангел на шпиле Петропавловского собора, одетые в гранит городские каналы и мосты, старый Летний сад. При этом город обычно был немного холоден, сдержан и неярок в своих красках, будто не торопился раскрывать себя перед новым знакомым.

Признаюсь, что петербургские цвета показались мне тоньше и интересней откровенных красок южных пейзажей. В наших северных оттенках ещё нужно поискать себя, а там всё и всегда открыто напоказ, как тело для летнего загара. Каждый раз Петербург советовал мне не торопиться с быстрыми признаниями в любви и предлагал лучше узнать друг друга.

Теперь все мои чувства к родному городу измерены расстояниями многих путешествий и проверены временем. Знаю, что долго не могу без него и всегда хочу сюда возвращаться. Давно и крепко подсел на петербургскую тему, и эта болезнь приобрела устойчивый хронический характер. Гуляя по городу с записной книжкой, этюдником или альбомом, сделал для себя немало неожиданных открытий. Некоторыми из них рискну здесь поделиться.

Петербург оказался бесконечным, как любое человеческое познание, он всегда разный. Люди в нём, сами того не замечая, нередко приобретали особые черты, на которые оказывали влияние их дом или улица. Потому петербуржцы заметно отличались в разных городских районах. Вид из окна, фасад и обустройство дома тоже определённым образом могли формировать их нравы, поведение и манеры, как костюм или платье, которые однажды надели. Получалось, что со временем горожане становились похожими на свои дома. Предположу, что строители прошлого понимали и учитывали это заметно лучше нас.

Кому-то и сейчас можно придумать что-то своё в частном индивидуальном строительстве. Мне по-прежнему встречаются такие шедевры на нашем Русском Севере. Представьте себе деревенскую реку-улицу, где нет ни одного похожего дома. В этом отношении жителям массовых городских застроек можно только посочувствовать. Конечно, теперь иная историческая эпоха, решение других человеческих задач. И всё же, прежний архитектурный взлёт навсегда остается для нас самым неповторимым и недосягаемым, как божественные фрески Рафаэля или спокойный и задумчивый лик Спасителя Андрея Рублёва.

Когда-нибудь новым открыточным видом Петербурга станет самая высокая в Европе башня Лахта Центра или инопланетная тарелка футбольного стадиона на Крестовском острове под висящими лентами скоростных автодорог. Всё это очень похоже на многие другие европейские города. Теперь мы лишь идём за ними следом и часто не поспеваем – это удел нашего времени. Петербург постепенно меняется в старых кварталах, а вместе с ним и мы тоже становимся другими, частью общей массовой культуры, мира без границ. В своих поездках за рубежом давно подметил, что там большую индивидуальность сохраняло консервативное старшее поколение. Чаще встречались интересные человеческие типы и особые национальные черты, традиции. Наверное, это вопрос времени, скоро всё тоже изменится.

И всё же… Меня неудержимо потянуло в старые районы города. Иногда, как теперь, просто переходил от дома к дому и читал фасады, словно большую и толстую книгу. Потом искал отдельные истории улиц и домов. Ведь жизнь человека в своей сущности очень коротка, как у бабочки-однодневки. Приходила ночь, и её уже не было. Зато оставались эти улицы и дома, но уже с новой частью истории из жизни квартир и адресов. Для такого большого города всё это только самое лёгкое прикосновение, но оно было когда-то. Теперь я находил следы прошлого среди старой лепнины и кирпичной кладки. Встречались и такие имена, которые делали известными дома и целые улицы.

Водосточные трубы пели мне свои песни дождя, а гулкие тёмные арки позволяли оставаться при этом сухим. Наверное, такое общение с городом больше похоже на встречу близких людей. Они могли вести свой разговор, который не заканчивался их расставанием, а незримо продолжался потом мысленно. Значит, они даже в долгой разлуке оставались вместе. Так, после завершения длинного жизненного пути, мы не отпускали своих родных и близких, помнили о них и продолжали говорить с ними. Город тоже оставался рядом, и я слышал звук его шагов…

Наверное, можно ожидать вопроса: зачем всё это? Не знаю, всегда испытывал внутренние муки, что не мог передать то, что однажды видел перед своими глазами. Мой город с отпечатками разных человеческих судеб, счастливых и страшно изломанных, за которыми оказывалось много разных событий. Заглянуть в наше прошлое, чтобы стать немного мудрее и понять сегодняшний день, ведь нам жить именно в нём…

На Каменном острове. Блуждающие сфинксы

Другой Петербург

Старое и новое или «кофе с собой»…

Семенцы. Путешествие в прошлое

Семёновская слобода давно стала в Петербурге предметом изучения для городских краеведов и музейных работников. Её название постепенно утратило своё первоначальное значение в городе и ушло из его жизни вместе с последним солдатом русской императорской гвардии. Иногда кажется, что все поворотные моменты истории отмечались у нас переименованием городов, проспектов, улиц и переулков. Теперь, пожалуй, не каждый житель Адмиралтейского района слышал о существовании Семёновской слободы или, как её чаще называли в народе – Семенцов. Время делало своё неторопливое дело, стирая из человеческой памяти целые страницы городской истории.

И всё же туда по-прежнему можно прийти, как и прежде, когда она была хорошо известна петербуржцам. Самым простым для этого покажется отыскать на карте Адмиралтейского района крошечный Дойников переулок между садом «Олимпия» и Бронницкой улицей. Был когда-то такой рабочий Дойников на табачной фабрике, активный участник революционного движения и депутат Петросовета, погибший в схватке с белогвардейскими отрядами генерала Юденича. Это тоже история города, но речь пойдёт не о нём.

Ещё раньше этот переулок назывался Госпитальным, поскольку там находился госпиталь лейб-гвардии Семёновского полка. Это незаметное и тихое место теперь больше известно благодаря Гвардейскому дворику из домов под номерами четыре и шесть, стены которых украшены рисунками неизвестных художников. Сделаны они так, что их издали легко принять за настоящие элементы домов, дополненные незатейливыми сюжетами из прошлой жизни. Получилась Семёновская слобода в представлении современного горожанина.

В углу двора на скамейку присел усталый солдат, а в окне на подоконнике развалился большой рыжий кот. На балконе расположились барышня и офицер. В соседнем окне застыла женщина, похоже, ждала кого-то. Внизу трансформаторную будку представили конюшней, о чём можно догадаться по изображённым лошадям. Такие рисунки-комиксы интересны как напоминание, но входа в Семёновскую слободу здесь не было, и это выглядело невинным обманом.

Скорее всего, такие настенные рисунки назначались для приезжих туристов. Тех, кто не любит тратить много своего времени и души: послушали, поглядели из окна автобуса и поехали дальше. Это не знакомый многим парадный Петербург с роскошными дворцами, витринами дорогих магазинов, ресторанов и банков. Здесь пахнет милой русскому сердцу провинцией. Сонные тихие улочки, превращённые в стоянки автомобилей, арки домов с решётками без мудрёных кодовых замков. Всё это ещё можно встретить и в других старых русских городах на просторах нашей Родины.

Наверное, стоит выйти из своего автобуса и пройтись немного пешком, послушать тишину улиц. Можно зайти в соседний двор-колодец, где немота стен сразу окутывает тебя словно покрывало. Тишина бывает такая, что осторожные птичьи шорохи на крыше покажутся тебе топотом тяжёлых солдатских сапог. Медленно, по капле текущая жизнь. Она, как механизм старинных остановившихся часов, показывающих одно и то же время. Поставь его себе любое, и будешь в нём жить. Здесь город приближается к простому обывателю, становится близким и доступным.

Если пройти дальше по Батайскому переулку на Малодетскосельский проспект, то можно скоро оказаться у библиотеки «Семёновская». Она находится в угловом доме на пересечении с другим, более многолюдным Московским проспектом неподалёку от станции метро «Технологический институт».

Откроем дверь и войдём в библиотеку в доме на Малодетскосельском проспекте, 42. С самого порога возникает чувство ожидания чего-то особенного. Вначале на входе сталкиваешься с фигурой солдата в форме гвардейца Семёновского полка первой четверти XIX столетия. Потом бросается в глаза не совсем обычное для библиотеки оформление коридоров и помещений. Все эти чёрно-белые полосы на полу рождают в голове какие-то караульные будки, шлагбаумы или расчерченный квадратами плац для строевых занятий солдат. Даже полки с книгами в какой-то момент кажутся тебе строем солдат в перекрещённых широкими белыми ремнями зелёных мундирах. Ещё немного и вы услышите хриплые голоса суровых усатых унтерофицеров, бой ротных барабанов и свист флейты.

Понимаешь, что всё это хорошо исполненный дизайнерами придуманный мир, но продолжаешь в него верить и идёшь дальше. Тогда для самых заинтересованных посетителей библиотеки открывается другая, самая важная дверь. С этого момента можно оказаться в старом Петербурге, где оживают сцены из жизни лейб-гвардии Семёновского полка и его слободы, обширной территории в современном Адмиралтейском районе. Так произошло моё первое знакомство с «Семёновской библиотекой для всех». Как говорят, протоптал туда свою дорожку.

Здание, на первом этаже которого расположилась библиотека, тоже находилось в Семёновской слободе. В 1892 году его как доходный дом построили по проекту архитектора Агафоника Зографа. Известно, что в 1908 году его владельцем стал отставной поручик Дмитрий Захаров. Сам хозяин проживал по другому адресу, а здесь сдавал квартиры внаём. На месте сегодняшней библиотеки находились музыкальный салон, часовой магазин и другая мелкая торговля. Через два года дом перешёл в полную собственность к известному почётному гражданину Петербурга, богатому купцу и домовладельцу Ивану Шустрову. Правда, тоже ненадолго. После октября 1917 года дом стал народным достоянием республики.

История библиотеки началась 16 апреля 1955 года, когда на Бронницкой улице открылся читальный зал и абонемент. В 1966 году под абонемент отвели помещение здесь, на Малодетскосельском проспекте. Главным событием в жизни библиотеки стало её вхождение в январе 2006 года в состав Межрайонной централизованной библиотечной системы имени М. Ю. Лермонтова, объединившей библиотеки Центрального и Адмиралтейского районов. Постепенно она превратилась из небольшого зала для выдачи книг и книгохранилища в современную библиотеку.

Практика присвоения имени библиотеке давно стала культурным ресурсом, который в дальнейшем работал на её репутацию, определял формы работы. Выбирая для себя имя, здесь после долгих обсуждений решили обратиться к истории своего района. Библиотека стала «Семёновской» по месту своего расположения и названию квартировавшего здесь лейб-гвардии Семёновского полка. За это время её имя приобрело значение особого культурного и духовного символа, воплощения живой исторической памяти, значение которой в сознании многих читателей теперь переносилось на деятельность самой библиотеки.

С открытием этого проекта у сотрудников библиотеки появилось новое поле для работы со своими читателями. Скоро выяснилось, что в их распоряжении имелось не так много нужного готового материала. Это предполагало изменение форм работы и развитие краеведческого направления. Потребовалось пополнение книжного фонда произведениями авторов, освещавших историю Семёновской слободы и квартировавшего в ней гвардейского полка.

Постепенно выстроилось сотрудничество с Военно-медицинским музеем, бывшим Александровским госпиталем лейб-гвардии Семёновского полка, находившимся в Лазаретном переулке, дом 2. Наладились совместные мероприятия с местным музеем «Разночинный Петербург». В Семенцах у него имеются два адреса в Большом Казачьем переулке. Ещё один выставочный зал со сменяющимися экспозициями музея расположен на Подольской улице.

Раньше этот музей знали как мемориальную квартиру В. И. Ленина. Он вёл свою историю с небольшой комнаты, в которую 12 февраля 1894 года вошёл скромного вида молодой человека. Ему было суждено стать вождём мирового пролетариата и создателем первого социалистического государства. Владимир Ульянов (Ленин), в ту пору, помощник присяжного поверенного, снимал комнату в квартире у Фердинанда и Шарлотты Боде. Она находилась на третьем этаже в квартире дома №7 по Большому Казачьему переулку. Туда сейчас ведёт старинная каменная лестница с простыми металлическими поручнями. На дверях квартиры всё тот же механический звонок с колокольчиком на длинном шнуре. Сегодняшним школьникам, посещающим эту экспозицию, он доставляет особенное удовольствие.

С 1992 года мемориальная комната стала частью музея истории революционно-демократического движения 1880–1890 годов и получила статус государственного музея Адмиралтейского района города. Нынешнее название музея – «Разночинный Петербург» появилось в 2006 году. С этого времени на его первом этаже действует историко-краеведческая экспозиция «Вокруг Семёновского плаца», рассказывающая об истории этой части непарадного Петербурга. Именно эта часть музея привлекла внимание сотрудников библиотеки.

Основное население этой части города составляли разночинцы – выходцы из разных сословий. Люди, социальное положение которых часто не укладывалось в строгие рамки понятий «потомственный дворянин» или «именитый купец». В этих удалённых от Невского проспекта кварталах жили мелкие служащие, отставные солдаты, разнообразная обслуга и, конечно же, студенты, другие представители пролетариев умственного труда.

Начало экспозиции посвящалось возникновению на пустующих землях за Фонтанкой военной слободы, все последующие, рассказывали о превращении большей их части в гражданскую территорию.

Сотрудники библиотеки организовали проведение городских экскурсий «для всех любопытствующих» в последний четверг каждого месяца с мая по октябрь. Это здесь называлось идти «пешком в историю». Таким образом, получалось, что проект «Семенцы: прошлое и настоящее» действовал в течение всего года. Куратором его стала сотрудник библиотеки Анастасия Коваленко.

Трудно представить библиотеку «Семёновская» без её заведующей, Анаид Чобанян. Вспоминаю, что в традициях многих народов каждому дому приписывались черты её хозяйки. Анаид говорит, что выбор будущей профессии для неё не был случайным. В родительском доме любили книги и много читали. Имелась обширная библиотека подписных изданий, в которой иногда было непросто найти нужную книгу. Ей захотелось устроить всё как в настоящей библиотеке. У неё получился целый город с домами из книг, где жителями были их авторы и литературные герои. Полки превратились в улицы с адресами. Потом были ещё самодельные библиотечные карточки, заполненные красивым ровным почерком. С этого момента у неё не было сомнений о выборе профессии. Анаид Чобанян нравился дизайн, он стал ещё одним любимым занятием. В новом облике помещений библиотеки реализовано немало её идей. Теперь он иногда напоминал ей о родительском доме и придуманном детском городе из книг. Может поэтому у многих читателей здесь часто возникало ощущение домашнего уюта.

В тот раз мне предложили подготовить серию рисунков о Семенцах для выпуска комплекта открыток. Захотелось пройти по улицам и посмотреть, представить, как здесь было раньше. Меня давно тянуло в творчестве заглянуть в прошлое. Вагоны поезда в будущее летели без меня. Наверное, я и сам не слишком торопился занять в них удобное место. Пишущему человеку проще других найти для себя любую эпоху. С хорошей фантастикой после Станислава Лемма и братьев Стругацких теперь проблема. Будущего не разглядеть, а в библиотеке «Семёновская» по-настоящему любили русскую историю и бережно к ней относились.

Не задаваясь определённым маршрутом, отправился гулять по улицам и через полчаса оказался в незнакомом переулке, вымощенном булыжником. Странно, что раньше его никогда не видел. Возле меня тянулся старый деревянный настил, закрывавший лужи и грязь. Было ощущение, что я попал на съёмочную площадку какого-то исторического фильма. Рядом со мной шли люди из прошлого. Странно сознавать, что всех, кто жил в городе раньше, гораздо больше нас, сегодняшних петербуржцев. Это был их, а не мой город. Женщины в старомодных длинных юбках клёш, какие теперь можно увидеть только на паломницах, жакеты или пальто, чаще тёмного и неброского цвета. Их головы покрывали платки, встречались и шляпы самых разных форм и размеров. Мужчины носили картузы с лакированными козырьками, реже заграничные кепи или шляпы. Полупальто, пиджаки и косоворотки сменялись сюртуками, жилетками и галстуками, высокие сапоги – модными лаковыми штиблетами. Трости и зонтики у некоторых прохожих были скорее для шику, чем по необходимости.

Возле тумбы с объявлениями с интересом узнал, что сейчас в России завершался 1913 год. Его потом назовут верхушкой экономического развития империи, будут много лет сравнивать с ним свои скромные успехи.

В тот год Российская империя торжественно отметила 300-летие царствования дома Романовых. Лучшие скульпторы и архитекторы по всей стране работали над памятниками к славному юбилею. Неподалеку от Александро-Невской лавры в Петербурге строился храм в честь династии Романовых, собор Феодоровской иконы Божьей Матери, на Исаакиевской площади возводили ротонду. К торжеству выпустили специальные юбилейные медали, марки, яйца Фаберже, рюмки, скатерти, женские головные платки и броши с двуглавыми орлами и числом «300».

21 февраля 1913 года был опубликован высочайший манифест о юбилее, «милостях» и царских наградах. Всенародные празднования открылись торжественной литургией и молебном в Казанском кафедральном соборе. В императорском Зимнем дворце состоялся приём, а потом прошёл обед для волостных старшин, представителей сельского и инородческого населения империи. Вечером был дан грандиозный бал в дворянском собрании на Михайловской улице. Светлейший князь И. Н. Салтыков обратился к царю с приветствием, которое заканчивалось словами, «…только в тесном единении верного народа со своим самодержавнейшим царём заключается всё будущее счастье и величие России».

Государю императору благоугодно было совершить путешествие по историческим местам, связанным с воцарением царя Михаила Фёдоровича. Не забывал он и государственных дел. В Берлине русский император встретился с германским императором Вильгельмом II. За обедом они делились семейными новостями, говорили о европейских делах. Кайзер был шефом русских полков, умел готовить вкуснейшие супы и легко очаровывал собеседника. Он убеждал своего племянника Никки в противоестественности его союза с Англией и Францией.

Над головами россиян уже витал вестник грядущих революционных бурь. Никто не предполагал, что через девять месяцев Германия первой объявит войну России. Петербуржцы ответят на это всплеском патриотических настроений, погромами германского посольства на Исаакиевской площади и немецких магазинов на Невском проспекте. Киевский, Одесский, Казанский и Московский военные округа встанут под ружьё. Тогда тоже собирались воевать только на чужой территории. С вокзалов в западном направлении отправятся первые военные эшелоны и совсем другими интонациями зазвучат знакомые нам с детства строки Александра Блока:

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали жёлтые и синие,

В зелёных плакали и пели.

Эту войну позднее назовут главной причиной надвигавшейся катастрофы. Окружавшие меня люди ещё не знали этого и были заняты будничными заботами. Наверное, многие петербуржцы с оптимизмом смотрели в будущее, иногда с юмором, а кого-то из обывателей грядущие события откровенно пугали. После первой русской революции в народе были популярны стихи поэта, прозаика и журналиста Саши Чёрного:

Моя жена – наседка,

Мой сын, увы, эсер,

Моя сестра – кадетка,

Мой дворник – старовер.

Кухарка – монархистка,

Аристократ – свояк,

Мамаша – анархистка,

А я – я просто так…

Дочурка – гимназистка

(Всего ей десять лет)

И та социалистка –

Таков уж нынче свет!

<…>

Молю Тебя, Создатель

(Совсем я не шучу),

Я русский обыватель –

Я просто жить хочу!

К тому времени Санкт-Петербург с населением более чем в два миллиона человек был пятым в мире по численности и крупнейшим городом Российской империи. Москва оставалась второй по размерам занимаемой территории и количеству жителей. Курс русского рубля выглядел достаточно стабильным. За 46 копеек можно было купить немецкую марку, в районе двух рублей колебался курс доллара Северо-Американских Соединенных Штатов. При годовом бюджете в 700 рублей петербуржская семья могла вполне прилично существовать.

Всегда с осторожностью относился к любой официальной статистике. Учительница начальных классов получала в 1913 году около одной тысячи рублей в год в зависимости от своего стажа. Можно предположить, что в столице многие горожане жили неплохо, хотя и далеко не все. Средний годовой заработок рабочего составлял 440 рублей, токари получали 700, столяры – до 600, чернорабочие – около 300 рублей. Эту последнюю категорию составляли в основном трудовые мигранты, которых пополняли жители разорявшихся деревень. Они влачили в столице самое жалкое полуголодное существование. Для сравнения, годовое денежное содержание штабс-капитана в Русской армии составляло 800, а у прапорщика – те же скромные 300 рублей. В императорской гвардии офицеры имели дополнительные надбавки к своему жалованию. На этом фоне средняя продолжительность жизни трудового населения оставалась одной из самых низких среди ведущих промышленных стран.

Из расклеенных объявлений выяснилось, что в рамках осеннего сезона на Семёновском плацу проходили бега, организованные «Императорским обществом поощрения рысистого коннозаводства». На ближайшие выходные в честь великокняжеских особ Ксении Александровны и Дмитрия Константиновича назначались хорошие призовые суммы, свыше 10 тысяч рублей. Начиналось всё в 12 часов дня, стоимость входных билетов на трибуны для зрителей один-два рубля. Для простолюдинов были организованы стоячие места. Вспомнились строки романа «Анна Каренина» графа Льва Толстого про офицерские скачки с препятствиями в Красном Селе. Накануне их Вронский спокойно ожидал свой «бифстек» в общей артели полка, размышляя о том, что «ему можно не бояться потолстеть, поскольку его вес равнялся положенным четырём пудам с половиною», и смотрел на книгу французского романа. Именно смотрел, потому что всё это время думал об Анне. Ах, если бы тогда не подвела Фру-Фру, его чистокровная английская кобыла…

Конечно, бега на Семёновском или любом другом ипподроме не стоило путать с такими скачками. В бегах участвовали рысаки, специально выведенной для этого породы, способные бежать резвой, быстрой рысью. За галоп следовала дисквалификация и снятие с соревнований. Во время таких испытаний ими управляли наездники, которые сидели на качалках, легких двухколёсных экипажах. Это был своеобразный экзамен для лошади, но многое зависело и от самого наездника. Резвость лошади определялась по сумме выигрыша в призах.

С началом сезона открывался тотализатор. В азартной игре на деньги участвовали все слои населения, даже юные воспитанники гимназий, бедные студенты и рабочие. Жажда играть была настолько велика, что её участники несли на ипподром все свои деньги, закладывали для этого последние вещи. Цены на игровые билеты намеренно варьировались таким образом, чтобы в них могло участвовать как можно больше людей разного достатка. В это время оборот тотализатора самого общества за год исчислялся миллионами. Дальнейшее развитие Семёновского ипподрома остановила только война, отправившая на фронт наездников и их лошадей.

Вокруг меня красовались торговые рекламы и вывески, которые каждый хозяин делал на свой вкус. Чаще всего на них изображался продаваемый продукт. По части их размещения на стенах домов царил настоящий произвол. Мне показалось, что размер такой вывески соответствовал размаху самой торговли. В небольших лавках вывески были скромны, да и приказчиков они не имели. Обычно хозяева сами вели торговлю, там же и жили.

У купца Дмитрия Филиппова вывеска говорила, что его фирма являлась поставщиком двора Его Императорского Величества. Рядом с фамилий хозяина красовалось изображение двуглавого орла и царской короны. Над входом в мясную лавку повесили муляж телячьей головы с золотыми рогами. Дальше шли магазинные вывески с нарисованными кольцами колбас и разрезанными головками сыра, которые были «непременно со слезой». Интересно выглядели живописные картинки бакалейных лавок с колониальными товарами. После такой экскурсии чувство голода стало ощущаться особенно остро.

Какой-то магазин предлагал пить коньяк Шустова. Лохматый мужчина на большой вывеске беззастенчиво уверял прохожих, что он ещё недавно ходил совершенно лысым. Ему помогли пилюли «Перуин для ращения волос».

Цены в окружающих магазинах и лавках показались мне непривычно доступными. За 3 рубля можно было купить приличную папаху, а за 100 рублей – хороший французский велосипед. Цены на продукты, по мнению петербуржцев, были несколько выше чем, чем в других российских городах. При этом фунт ситного хлеба в столице стоил 5 копеек, пуд телятины – 1 рубль 30 копеек, мороженого судака – около 1 рубля. Это и не удивительно. Всё определялось общей способностью платить за предлагаемый товар. Труд рабочего в России оставался самым дешёвым среди более или менее развитых промышленных стран. Подушный годовой доход составлял всего 64 рубля, в то время как в балканских странах он соответствовал 101 рублю, в Италии – 104 рублям, в Германии – 184 рублям.

Продавцы в магазинах и лавках показались мне активнее наших, современных. Они не скучали у своих прилавков со смартфонами в руках, а выходили на улицу и настойчиво зазывали покупателей, расхваливая свой товар. Иногда даже тянули их за руки, предлагая просто посмотреть магазин. Случалось, что постоянным покупателям товар выдавался в кредит.

На улице можно было увидеть трубочиста. Явление для того времени самое привычное. В то время домов с центральным водяным отоплением было очень мало. Повсеместно использовалось обычное печное отопление, поэтому потребность в услугах такого мастера была необычайно велика. В большом городе трубочист целыми днями бегал по вызовам. Его легко узнавали по брезентовому костюму и высокой шапочке в виде фески на голове. На плече у него имелась лесенка, метёлка с шарами, а за широким ременным поясом – складной совок для выгребания сажи.

Вид у перепачканного с головы до ног сажей чёрного трубочиста был страшен. Неудивительно, что им часто пугали непослушных маленьких детей:

Кто пришёл? – Трубочист.

Для чего? – Чистить трубы.

Чёрнощёкий, белозубый,

А в руке – огромный хлыст.

Сбоку ложка, как для супа…

Кто наврал, что он злодей,

В свой мешок кладет детей?

<…>

Разве мальчики – творог?

Разве девочки – картошка?

Видишь, милый, даже кошка

У его мурлычет ног.

(Саша Чёрный)

В то время многие улицы в Семенцах освещались газовыми фонарями. Обслуживание их требовало немалого штата фонарщиков. Как только спускались сумерки, фонарщик с лёгкой лесенкой на плече бегал от фонаря к фонарю. Накинув лесенку крючьями на перекладину фонаря, он быстро поднимался по ней, зажигал фонарь тлеющим фитилём и так же быстро, спустившись, бежал дальше. Быстрота движений этого человека была понятна: ему полагался определённый срок для освещения своего участка. Утром в установленные часы (в зависимости от времени года) фонари тушились автоматически по всей линии. Дело улучшилось и ускорилось, когда фонарщик перестал подниматься по лестнице, вооружившись специальным шестом с тлеющим фитилём на конце. Этим же шестом он открывал и закрывал одну из створок шестигранного фонаря. Понятно, что теперь такая профессия навсегда утрачена. В память о фонарщике установлена его бронзовая скульптура на Одесской улице Петербурга.

Загородный проспект выглядел полнокровной городской артерией. Если возле Обводного канала ещё можно было увидеть одноэтажные дома, то здесь здания надстраивались до пятого этажа и выше, имели фасады по эклектической моде или в стиле модерн. Первые этажи в домах чаще всего занимали банки или конторы, магазины и лавки, разные мастерские, трактиры и рестораны. Широкая мостовая была вымощена булыжником. Это могло показаться не очень удобным современному человеку. Непременно, сломались бы шпильки на высоких дамских каблуках. С непривычки ходить по булыжникам, у меня быстро устали ноги, от проезжавших экипажей, пролёток и телег стоял непрерывный грохот. Люди вокруг меня шли по тротуарам и так же свободно передвигались по проезжей части.

Действуя таким же образом, я едва не попал под колёса ломовому извозчику. По счастью, ничего страшного со мной не случилось. Отделался лёгким испугом, как и гражданин О. Бендер. Судя по газетным сообщениям в разделе уличных происшествий, такие несчастные случаи не были редкостью.

По Загородному проспекту уже ходили переполненные пассажирами трамваи. К Царскосельскому вокзалу из центра города протянулась вторая в Петербурге трасса автомобильно-омнибусного сообщения. Неподалёку от меня группа рабочих занималась ремонтом мостовой. Они заготавливали щебень для засыпки отверстий между булыжниками. Рабочие дробили камни большими молотками, поднимали и выравнивали щебнем просевшее дорожное полотно, заново перекладывали булыжник.

У вокзала прогуливалось немало прилично одетой публики. В поле моего зрения сразу попало несколько хорошеньких местных барышень. Людей в военной форме можно было заметить на каждом шагу. Нижних чинов среди них не было, разве вестовой с поручением мог мимо пробежать. В войсковых частях действовал строгий казарменный распорядок. Увольнительные записки солдатам выписывались редко, больше по серьёзным уважительным причинам. После революционных событий 1905 года на это имелись веские основания. Обычно на улицах можно было встретить офицеров или юнкеров и кадетов. Гвардейцы своей красивой формой добавляли блеска уличной толпе. Они фланировали по тротуарам, посещали дорогие магазины и рестораны, а вечером ходили в театр. Иногда кавалеристы для особого шика опускали шашку ниже колен, и она издавала лязг при соприкосновении с мостовой. Таким образом, по-видимому, привлекалось внимание прекрасного пола. Свободного времени и денег у гвардейских офицеров хватало, да и положение обязывало жить в столице на широкую ногу. Всё, что касалось подготовки и обучения солдат в ротах, чаще всего ложилось на плечи опытных унтер-офицеров.

Случалось, что на улице встречались и генералы. Увидев их, нижние чины и юнкера за четыре шага становились во фронт, отдавали честь и провожали глазами старшего начальника. Пропустив его мимо себя, они продолжали путь дальше. По счастью такое происходило нечасто. Для больших чинов ходить пешком считалось дурным тоном, к тому же многие из них имели собственные выезды.

В дорогих магазинах приказчики щеголяли французскими словами, были по моде одеты и причёсаны. Особе внимание уделялось хорошо одетым дамам. При их появлении в зал приносили стулья, выкладывали самый лучший и дорогой товар. Особо уважаемым покупателям товар домой доставлял сам приказчик, для покупателей рангом пониже это делал посыльный мальчик из магазина.

Главным зданием в этой части города был Введенский собор, полковой храм лейб-гвардии Семёновского полка. Он был белым, с высокими позолоченными луковичными куполами и сразу напомнил мне Софийский собор в Царском Селе. Отсюда было хорошо видно колокольню Владимирского собора, поднимавшуюся в начале Загородного проспекта. За Введенским собором начинался сад, который располагался как раз напротив вокзала Царскосельской железной дороги. От проспекта его отделяла металлическая решётка на каменном фундаменте, облицованном цокольной плиткой.

Перед вокзалом открывалась большая площадь, на которой скопилось немало экипажей с извозчиками и заграничных легковых авто. Здесь мне пришлось впервые увидеть главного блюстителя порядка того времени – городового. Статная, крепкая фигура делала его похожим на памятник. Выправка у городового отменная, он подтянут и молодцеват. Похоже, что за плечами у этого красавца осталась служба в гвардии. Одет городовой в чёрную шинель, обшитую красным кантом, широкие брюки заправлены в высокие сапоги. На голове у него фуражка с лакированным козырьком, над которой помещалась ленточка из белой жести с номером части. Справа на поясе у городового висела кобура с револьвером, а слева болталась длинная шашка, которую в народе иронически называли «селёдкой». Конечно, при нём всегда был знаменитый фирменный свисток на длинном шнуре. Городовой ловко поигрывал белым деревянным жезлом.

Поэт Серебряного века Николай Агнивцев, автор многочисленных сатирических и детских стихов представил его для нас следующим образом:

С волшебным жезлом на посту он стоит,

Незыблем, как лучший финляндский гранит.

Нахмурен и важен, как некий Харон,

Как кит, проглотивший десяток Ион!

Над ним – робко виснет вдали небосвод,

Под ним – на сто сажен не роется крот,

При нём – институткой глядит сквернослов,

А в нём-то самом – только восемь пудов!

Стоит он, загадочно глядя на мир,

Как сфинкс, переряженный в чей-то мундир.

И мерно, в борьбе неустанной со злом,

Под носом извозчиков машет жезлом!

По части денежного содержания городовых не баловали. Оно составляло всего двести сорок – триста рублей в год – на уровне рабочего самой невысокой квалификации. Симпатий у народа правоохранители за многие годы себе так не сыскали, зато обидных кличек в городе получали более других: «архаровцы», «фараоны» и прочие. В то время полицию, как и сейчас, постоянно реформировали, стараясь сделать более эффективной. Однажды, даже выпустили особую инструкцию, в которой описывалось двадцать недопустимых проступков для полицейского. Закончить эту работу так и не успели. В феврале 1917 года полиция пала вместе с империей, которую старательно защищала.

Обычно большая часть полицейских сосредоточивалась в самом центре Петербурга, на возможных маршрутах появления царских и великокняжеских особ. Количество полицейских по отношению к числу населения тогда было в разы меньше нынешнего, сотрудников этого департамента в империи катастрофически не хватало. По этой причине в случае беспорядков в городе часто использовали войска, казаков или жандармов – некий аналог нынешних внутренних войск.

Мест связанных с революционными событиями в Семенцах оказалось немало. Некоторые из таких адресов известны до нашего времени. Открывал этот список несохранившийся дом на улице Можайской, 15, в котором 12 (24) сентября 1802 года скончался поэт и прозаик Александр Радищев, известный «вредными умствованиями» по своему литературному произведению «Путешествие из Петербурга в Москву».

На Подольской улице, в домах № 9-11 c мая 1880 года находилась нелегальная типография революционной организации «Народная воля». Позднее она перебазировалась в дом № 39 по этой же улице, где и была обнаружена полицией 6 мая 1881 года. «Народная воля», опиравшаяся на сочувствие некоторой части русской интеллигенции, 1 (13) марта 1881 года совершила покушение и убила императора Александра II. Надо полагать, что полиция после этого осуществляла самую тщательную проверку всех возможных адресов нахождения сторонников этой террористической организации.

Свою особую строку в антиправительственных выступлениях записал и Технологический институт, студенты которого являлись активными участниками организаций «Народная воля», «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», РСДРП и многих антиправительственных выступлений, столкновений с полицией и войсками. Хорошо известно, что в 1905–1906 годах в институте заседал Петербургский совет рабочих депутатов, проводились заседания и явки большевистских функционеров, здесь неоднократно бывал и выступал В. И. Ленин.

В доме на углу Можайской и Рузовской улиц в 1904– 1905 годах находилась квартира профессионального музыканта Николая Буренина, известного под своей партийной кличкой «Герман», крупного специалиста по нелегальным операциям, связанным с перевозкой оружия и запрещённой литературы, с организацией подпольных типографий. Во время революции 1905–1907 годов он был членом «боевой технической группы» большевиков. Основными источниками оружия в то время были Сестрорецкий оружейный и Охтинский пороховой заводы.

В декабре 1905 года на Бронницкой улице, 7 находилась квартира И. И. Павлова, другого активного участника боевой группы большевиков. Примечательна она, прежде всего тем, что в декабре 1905 года здесь несколько раз побывал В. И. Ульянов (Ленин).

Появление на улицах конных полицейских и жандармов было явлением редким. В тревожные дни конную полицию прятали во дворах, откуда она совершала устрашающий налёт с шашками наголо, расталкивая толпу крупами лошадей с окриками: «Осади на панель!» Действовали обычно очень решительно, при сопротивлении давили и топтали людей, иногда пускали в ход оружие. Так было при массовых выступлениях рабочих в 1905 и 1917 годах, когда сюда вызывали казаков. Если и это не помогало, то привлекались войска для расстрела демонстраций. Улицы и набережные Петербурга видели немало таких трагических эпизодов народного противостояния.

Царскосельский вокзал поразил мое воображение. Это было что-то фантастическое и инопланетное, пришедшее сюда из другого мира. О вокзале писали с восторгом, как одном из первых общественных зданий в стиле модерн. Оно было выполнено с непривычным для того времени количеством металлических конструктивных и художественных деталей, где функциональность уверенно господствовала, над эстетикой, что совершенно не портило общего вида. Поезда прибывали прямо на второй этаж, и это тогда всем казалось чудом света. Глаз и сердце пассажира грели красивые витражи и грузовые лифты для багажа. Для оформления и освещения вокзала широко использовалось одно из главных достижений наступившего века – электричество. Одних светильников в вестибюле было исполнено целых пять видов.

Французское слово «дебаркадер» – необычно и прекрасно уже само по себе. В железнодорожном деле оно обозначало крытую платформу, место прибытия пассажиров. Дебаркадер, созданный на Царскосельском вокзале, стал новым словом в архитектуре: три пролёта перекрытий невиданной доселе ширины, исполненные из лёгких металлических конструкций. Металлическая архитектура тогда только набирала обороты, удивляя и восхищая современников. В полный голос она заявила о себе спустя десятилетия в эпоху конструктивизма.

Мой новый неожиданный собеседник – простой уличный разносчик. На лотке у него яблоки, апельсины и разные финики. С трудом удержался, чтобы не спросить у него плитку постного сахара. Бойкий такой, губастый молодой парень, кажется ещё совсем недавно приехал сюда из деревни. Приезжих сейчас в Петербурге много. После начала столыпинских реформ в стране нарушился привычный уклад жизни.

– Прежде здесь в конюхах у князей Шервинских служил, должность хорошая. Потом отказали, не приглянулся им. Жил, да жилы порвал. Призрел меня один знакомый, пустил к себе в комнату. Сам он семейный, жена на сносях, и сынишка ещё. Так всем гуртом и жили. А теперь здесь угол снял за полтора рубля, торговлишкой занялся, чтобы как-то продержаться.

– Спаси Господи, – говорю ему с искренним сочувствием и иду дальше.

– Во славу Божию, – отвечает он, размашисто крестится и кланяется мне вслед.

В фешенебельном ресторане у Царскосельского вокзала двери открывал видный высокий швейцар. Он раскланивался перед каждым посетителем, а потом передавал его дальше другим прислуживавшим, словно по живому конвейеру. Гостя бережно разоблачали, ловко принимали у него пальто, шляпу, калоши и трость. В зале его встречал метрдотель, который помогал посетителю выбрать для себя удобное место. После этого появлялись два официанта, которые терпеливо ожидали распоряжение метрдотеля, пока тот обсуждал с посетителем его заказ. После этого начиналась работа официантов по сервировке стола и исполнению заказа. Во время обеда или ужина они находились поодаль от посетителя, следя за каждым его движением, чтобы вовремя подавать всё необходимое или зажечь свечу. Понятно, что цены в таких ресторанах были высокие.

В канун очередной памятной даты дуэли Александра Сергеевича Пушкина, мне случилось побывать в бывшей кондитерской Вольфа и Беранже на Невском проспекте. Её уже давно превратили в подобный ресторан по части интерьеров и обслуживания. Ощущения у меня возникали самые необычные, но скорее не от уровня обслуживания, а особого духа прежней эпохи, незримо витавшего в старинном зале, и особенно, от металлических табличек на стенах, где перечислялись известные имена его посетителей за последнюю пару сотен лет.

Дешёвые рестораны более низкого разряда тогда назывались трактирами. Их в Семенцах было значительно больше. Чаще всего они делились на две половины – для «чистой» публики и простых людей. По отзывам современников в них тоже кормили вполне прилично. Правда, сервис обслуживания особым изыском уже не отличался.

Заглянул в ресторан «Кюба» и, севши за столик, принялся разглядывать необычное меню, названное здесь «порционником». Ничего там толком не понял и попросил официанта подать «чего Бог пошлёт». К столу мне подали закуску «а lа Леопольдъ», «куриный бульонъ», постную порцию стерляди из Двины, артишоки в кисло-сладком соусе и бутылку мадеры Обуховской марки. Признаюсь, что давно так вкусно и с аппетитом не обедал!

Рядом со мной молодые люди в тёмно-зелёных мундирах студентов Технологического института довольно шумно говорили о произволе властей. Потом перешли к обсуждению программы предстоящего литературно-музыкального вечера в Литейной женской гимназии, куда все они были приглашены. Силами гимназисток старших классов там обещали читать отрывки из трагедии Софокла «Антигона», Островского из «Снегурочки» и «Грозы». В последнем отделении участникам предлагалось посмотреть «вальс цветов» и танцы…

Особую категорию представляли собой столовые для бедных служащих и студентов, явление для современной России мало знакомое или совсем неизвестное. В них уже не подавали спиртных напитков, но за очень небольшую плату можно было получить приличный обед. В таких столовых всё выглядело чисто и аккуратно. Как правило, там работала сама хозяйка и члены её семьи. Несколько таких столовых было при Технологическом институте, часть из них организовывалась за счёт кассы взаимопомощи самих же студентов. Налогов такие столовые не платили, напротив, даже получали определенные дотации. Обычно в обеденных залах стояли полные корзины с бесплатным хлебом. Понятно, что там везде было самообслуживание. Кроме этого, благодаря Обществу Дешёвых Столовых и Обществу народных столовых, в Семенцах существовали столовые для самых бедных, где кормили обедами из двух блюд за самую ничтожную плату.

Этот дом со стороны улицы имел нарядный фасад, украшенный красивой лепниной в виде старинных рыцарских доспехов. Конечно, он смотрелся значительно проще престижных особняков в центре города, однако по высоте им ничуть не уступал. Когда-то действовало постановление Думы, по которому высота дома не должна была превышать ширины улицы. Это, чтобы в квартирах, выходивших окнами на улицу, оставалось больше света. Потом про постановление забыли, победила неистребимая жажда наживы.

С фасадной части в доме располагались самые лучшие и большие квартиры с прислугой и швейцаром внизу. У парадной сияла начищенная бронзовая табличка, сообщавшая, что здесь практикует профессор медицины Николай Васильевич Самойленко. Он проживал на втором этаже в одиннадцати комнатах со своим ассистентом, кухаркой и молодой горничной. Конечно, для людей из высшего света доктор считался человеком низкого происхождения. Опять же ремесло у него грязное, копался во всяких «разностях»… Фи. Говорили, что он лечил людей какими-то невидимыми глазу рентгеновскими лучами.

В ответ на мой почтительный поклон доктор едва заметно кивнул. У него было непроницаемое красное лицо с рыжими бакенбардами, строго поблескивали стёкла очков в тонкой золотой оправе. В последнее время доктор в разных частях города скупал дома и подыскивал себе новую квартиру. Ездил он в хорошей коляске с важным кучером. Доктор не был женат и для многих местных барышень считался завидной партией.

Конечно, в Семенцах о роскошных дворцах говорить не приходилось, здесь их просто не было. Основной застройкой оставался доходный дом, один этаж в котором обычно занимал сам хозяин. Остальные этажи разбивались на отдельные квартиры и сдавались жильцам внаём под разный кошелёк. Покупать квартиры в собственность тогда никто не стремился. Проще было снимать их на время и менять при первой же необходимости. Служащие часто искали себе работу с предоставлением жилья. Летом для экономии переезжали жить на дачу или в пригород.

Чистая публика имела обыкновение пользоваться многокомнатными квартирами не менее 60 саженей, что соответствовало 270 метрам их площади. Такая квартира в Петербурге стоила в год от 750 рублей, что было позволительно только состоятельным людям. Небогатые петербуржцы могли позволить себе снимать только небольшие квартиры в две-три комнаты.

Заглянул под арку, во внутренний двор. Здесь всё выглядело уже не так красиво. Над соседними крышами поднимались дымящиеся кирпичные трубы корпусов завода «Бельгийского общества». Грязная копоть была везде: на жёлтых стенах домов и тусклых оконных стёклах. По стойким кислым запахам сразу почувствовалось отсутствие нормальной современной канализации. Вспомнилось, что архитектор Людвиг Шретер называл столицу рассадником всяких заразных болезней. Не принести бы их потом сюда, в нашу эпоху…

Этими проблемами тогда пытались серьёзно заниматься. Архитектор Леонтий Бенуа предлагал «наметить новые улицы, уничтожить тупики, устроить набережные, места для выгрузок, привести в порядок безобразный Обводный канал, где тонут люди и даже лошади, устраивать у домов небольшие садики».

В это время на средину двора вынесли для проветривания тяжёлые ковры и некоторую мягкую мебель. Прислуга принялась выколачивать её с таким завидным усердием, что производимые хлопки показалась мне пальбой из пушек, сигнализировавших об очередном наводнении.

С чёрного конца дома все квартиры были меньшего размера и жильцы там тоже, встречались всё больше мелкие: пекаря, сапожники и парикмахеры, белошвейки и портнихи, машинисты и разные механики с семьями, девицы из соседней чайной.

Ещё ниже находился подвал, где помещалась прачечная. Не удержался и заглянул туда. Помещение показалось мне невысоким, около четырёх аршин. Подвальные окна почти не пропускали уличного света и здесь пользовались тусклыми керосиновыми лампами, но из-за плотного сырого пара ничего толком разглядеть было нельзя. Плиточный пол во всех его неровностях собирал стекавшую мыльную воду в ручьи и лужи, уходившие потом в сточный колодец.

Когда зрение привыкло к тусклому свету, я разглядел нескольких женщин, стиравших бельё в широких лоханках. Посередине подвала стояли два водогрейных котла с разведённым очагом. Занятые своим делом, женщины совсем не обращали на меня внимания. Ближе других оказалась худая, с изрытым оспою лицом беременная женщина. Замачивая в баке очередной ворох грязных портков, она мечтательно говорила своей подруге: «Ты не поверишь. Всю ночь во сне с моим Васечкой летала». Подруга – женщина неопределённого возраста с рыхлым и подвижным, словно студень телом – только улыбнулась и покачала головой.

С чёрного входа наверх вела тёмная, крутая лестница. Пахло на ней очень скверно, поскольку жильцы имели непривычное для нас правило выставлять помойные вёдра за дверь. При всей скромности такой жизни фабрично-заводской бедноты тут не было. Она уплотнённо ютилась в боковых немощёных улочках поближе к своим заводам, где и работала. Обычно там преобладали одноэтажные или двухэтажные деревянные дома без водопровода и самой элементарной канализации. Если какой-нибудь фабрикант строил для своих рабочих каменный дом, то непременно заселял его как армейскую казарму, квартиры у рабочих получались совсем маленькие. Однако же каждый их счастливый обладатель непременно думал, как с выгодой сдать ещё кому-то угол для проживания. Например, на кухне. Поскольку у рабочих смена продолжалась по 12-15 часов, то им часто сдавали половину койки, посменно. Имелись ещё и работные дома (некий прообраз наших заводских общежитий) куда приходили только ночевать на многоярусных нарах.

Жизнь на улицах окраин города начиналась рано, вместе с работой фабрик и заводов. О начале рабочей смены оповещал гудок. В нём было что-то заунывное и тревожное. Целые толпы рабочих одновременно шли по улицам. Женщин в этом молчаливом потоке заметить было трудно. На заводах их труд почти не применялся. По гудку начинался и обеденный перерыв. Большинство рабочих уходило в это время домой. На некоторых предприятиях обеденный перерыв продолжался два часа, а дальше работа шла уже до самого позднего вечера. За восьмичасовой рабочий день тогда ещё только боролись. По гудку работа и заканчивалась. И снова заполнялись улицы рабочим людом. Жизнь улиц на рабочих окраинах замирала рано. После девяти часов вечера там было совсем малолюдно, редко встречался прохожий, разве пьяный из ближайшего трактира.

Такой в 1894 году увидел рабочую окраину Петербурга в своих первых стихах молодой, вольнолюбивый осетинский поэт и художник Коста Хетагуров:

Уснула столица… в предместье далёком,

В глухом переулке все спали давно…

Дома утопали во мраке глубоком…

В одном чердаке лишь мерцало окно…

Калитка раскрыта… гнилые ступени…

Помои… отбросы… куда же теперь?

Завалены хламом и мусором сени, –

Не хочется дальше… Но скрипнула дверь…

Он хотел построить свой дом, но не достроил, хотел завести семью и тоже не успел, умер от туберкулёза в 37 лет, когда дописывал поэму «Плачущая скала». В народе в то время горько шутили: «Батюшка Питер бока нам повытер, братцы заводы унесли наши годы, а матушка канава совсем доконала»…

Проезжая потом на машине по набережной Обводного канала мимо оставшихся старых красных кирпичных заводских корпусов и полуразвалившейся одноэтажной застройки, старался угадать, какие из них сохранились с прежнего времени. На память пришли строки из стихотворения Николая Заболоцкого «Обводный канал»:

А вкруг черны заводов замки,

Высок под облаком гудок.

И вот опять идут мустанги

На колоннаде пышных ног.

И воют жалобно телеги,

И плещет взорванная грязь,

И над каналом спят калеки,

К пустым бутылкам прислонясь.

Во дворе неторопливо махал метлой дворник, отставной солдат. Фамилии его никто не помнил, все звали Петром, по имени. Он худ, а его руки с большими ладонями казались непомерно длинными. Дворник никогда не был здоров и постоянно жаловался на какую-нибудь боль в пояснице или ногах. На нём был картуз, опрятная красная рубаха с жилеткой и широкие штаны, заправленные в сапоги. На белом фартуке дворника красовалась овальная бляха с указанием адреса дома, в кармане имелся маленький свисток.

Его дело дворницкое нелёгкое: общая уборка, распилка и колка дров для хозяйских – парадных подъездов и своих – «чёрных». Самым хлопотным делом было разносить дрова на этажи по отдельным квартирам. Летом он поливал улицу и двор из шланга, зимой чистил снег. А ещё в Царские дни следовало вывешивать на дом флаги. Таких у царских фамилий в году было много: восшествие на престол, коронация, дни рождений.

Белые ручки чужие труды любят, никто раньше дворника в городе не вставал. Иной раз ему приходилось вместе с городовым задерживать нарушителя порядка и доставлять его в участок для составления протокола. Это он закрывал вечером калитку во двор и открывал её ночью по первому требованию. За всё это у него имелся свой кусок хлеба и маленькая низкая комната под аркой, которая так и называлась – дворницкая. Вспомнил, что у моего друга художника Игоря Сафронова в доме на Обводном канале в такой комнате сейчас была устроена мастерская.

Говорили, что у дворника Петра недавно умерла молодая жена. Теперь он ещё больше молчал, опустив в землю глаза, будто потерял что-то и теперь без успеха пытался найти.

Признаюсь, что после встречи с дворником, долго мучился, до бессонницы. Никак не вспомнить было, где прежде мог его видеть? Совершенно случайно потом обнаружил Петра на фото столетней давности в музее истории Петербурга. Он оказался в группе среди других дворников, осанистых и представительных, награждённых серебряными и золотыми медалями «За усердие». Фотография, конечно, постановочная и должна была демонстрировать усердие этой особой касты городских профессионалов в поддержании порядка, выявлении подозрительных и неблагонадёжных лиц. Как-то выпадал наш Пётр со своим болезненным и добрым лицом из этой компании. Не про него ли написал поэт Саша Чёрный?

Дворник, охапку поленьев обрушивши с грохотом на пол,

Шибко и тяжко дыша, пот, растирал по лицу.

Из мышеловки за дверь вытряхивая мышонка для кошек,

Груз этих дров квартирант нервной спиной ощутил.

Этот чужой человек с неизвестной фамилией и жизнью

Мне не отец и не сын – что ж он принёс мне дрова?

Правда, мороз на дворе, но ведь я о Петре не подумал

И не принёс ему дров в дворницкой затхлый подвал.

Другое дело швейцар из первого парадного подъезда, которого здесь все уважительно величали по имени и отчеству. В прошлом заслуженный гвардейский унтер-офицер, в своей расшитой золотом ливрее с окладистой бородой, он выглядел солидно и уверенно. Хорошая военная выправка была ему к лицу.

От трудов праведных не нажить палат каменных. Жил отставной ветеран вдвоём с женой в скромной комнатушке под лестницей. На работу он выходил много позже дворника. Его жильцы утром вставать не торопились. Народ у него по большей части состоятельный и к чистоте приученный – забот у швейцара оставалось мало. Нужно было содержать в чистоте парадную лестницу и натирать в вестибюле похожий на ковёр мозаичный пол.

К парадному крыльцу подали открытый экипаж для купчихи Настасьи Сергеевны. Швейцар, почтительно поклонившись, отворил тяжёлую дубовую дверь. Успел разглядеть внутри широкую лестницу, украшенную снизу мраморными италийскими фигурами. Везде были постелены ковры, в углу пальма в три аршина и чучело медведя, стоявшего на задних лапах с подносом для визиток. Благополучие жильцов этого подъезда читалось с самого порога.

Наконец из дверей кораблём медленно выплыла купчиха. На ней бархатная шляпка «Франциск» с изящными белыми перьями, короткое меховое пальто, не скрывавшее её длинного платья тонкого английского сукна, отделанного брюссельскими кружевами. Всё это с претензией на элегантность, как у благородных людей. Сразу заметно, что она одевалась в дорогом и модном магазине. Золотых украшений и жемчугов на ней без всякой меры, как на рождественской ёлке. В этом заключалось особое правило, когда по её внешнему виду определялось богатство мужа. Заметив меня с альбомом в руках, она намеренно задержалась у экипажа, подарив взгляд царственный, таинственный и немного грустный. Потом купчиха подала руку в тонкой перчатке и её усадили в открытый экипаж со складным верхом.

– Трогай…

Теперь у парадного крыльца на ступеньку присел старый солдат с деревянным протезом вместо левой ноги. Оглядевшись по сторонам, он неторопливо потянулся за кисетом. Швейцар недовольно покосился на него.

– Проходи, кавалер. Здесь нельзя задерживаться.

– Сейчас, отдохну немного и пойду.

– Где твой дом?

– У меня нет дома.

Швейцар покачал головой и долго копался в своем кармане. Найдя мелкую медную монету, он протянул её солдату.

– Иди с Богом…

Солдат взял, с достоинством поклонился и пошёл дальше, постукивая по мостовой своей деревяшкой: «Хорошо в найме, да не дай Боже мне»…

«Блистательный Петербург», как его полюбили называть мои современники, на поверку получался очень разным.

Призрак Софьи Перовской

С Обводного канала на улицы сползал туман, солнце с трудом пробивало себе дорогу в плотной сизой завесе. Неожиданно, я ясно услышал цокот копыт за своей спиной. В утренней тишине он эхом прокатился по улице, словно кто-то бойко вбивал стальные костыли в булыжную мостовую. Меня нагнали два всадника в голубых шинелях с саблями на боку. Это был конный жандармский патруль. Не задерживаясь, они быстро скрылись за поворотом. Только теперь заметил рядом молодую женщину в тёмном пальто и изящной маленькой шляпке. Лица её не было видно совсем, оно скрывалось вуалью. В руках у незнакомки находилась небольшая круглая коробка, в каких обычно продавали дамские головные уборы.

– Пожалуйста, помогите. Меня преследует какой-то неприятный тип. Возьмите меня под руку, идите рядом и не оглядывайтесь.

Не задавая лишних вопросов, сразу согласился. Теперь я тоже заметил шедшего за нами человека. Поняв, что обнаружен объектом наблюдения, он остановился и принялся равнодушно рассматривать витрину магазина. Это был филёр.

Не выдержал и крикнул ему, что преследовать женщину недостойно для порядочного человека. Он пожал плечами и демонстративно отвернулся. К нему подошла девочка-подросток. Похоже, она была не в себе, пьяная, поскольку самым неожиданным образом повисла у него на плече. Теперь филёр не знал как без шума и скандала от неё отделаться. Работа у него серьезная…

Назначенный филёром должен быть политически и нравственно благонадёжным, ловким и сообразительным, отменного здоровья, в особенности с крепкими ногами, обладать хорошим зрением и слухом. При этом иметь неброскую внешностью, чтобы не выделяться из толпы. Филёром не могли стать лица польской и еврейской национальности. У власти к ним не было доверия. Если встреча наблюдаемого лица с филёром становилась неизбежной, то ни в коем случае не следовало встречаться взглядами, так как глаза запоминались легче всего. Наблюдение за местами, где предполагались лаборатории бомбистов, склады оружия, типографии, велось с крайней осторожностью, чтобы исключить возможность провала и его последствий. Теперь понятно, почему жандармов и филёров не любили революционеры. Для них это был очень серьёзный и опасный противник.

Уже не помню, как мы потом оказались на Подольской улице в квартире на верхнем этаже дворового флигеля. Своими окнами она выходила на улицу. Прежде чем подняться туда, моя спутница дождалась условного знака безопасности для себя. В окне наверху дважды качнулась занавеска. Войдя в эту квартиру, сразу заметил общую неустроенность и следы вечной спешки. Везде на столах, диване лежали пачки бумаг, на полу стояли склянки с какой-то жидкостью, ящики с похожими на мыло брусками и разбросанный рабочий инструмент. В соседней комнате находилась типография: печатный станок, наборы различных шрифтов. Два человека, занятые каким-то делом, едва кивнули нам и снова склонились над столом. Перед ними лежал пахнущий свежей краской отпечатанный листок газеты.

– Нужно торопиться, – сказала моя спутница. – Сейчас же уходим, они скоро будут здесь. С собой берём только самое необходимое.

О ком шла речь, мне стало понятно сразу. К дому с улицы подъехали два извозчичьих экипажа с жандармами. В сопровождении дворника и уже известного нам господина они направились к подъезду.

– Листовка готова, мы всё успели. Уходим дворами через чёрный ход. Я им тут ещё записку оставил. Пусть организуют продажу оставленного нами имущества в пользу голодающего трудового народа.

– Скорее, нет времени для таких шуток.

– Лучше бомбу им сюда подкинуть…

– А как же жильцы?

Последний вопрос так и остался без ответа. Мне сунули в руки пачку газет, от предложенного револьвера сразу отказался. За дверью на лестнице чьи-то голоса, звяканье шпор. Раздался сильный стук, потом прозвучали выстрелы. Мы покинули конспиративную квартиру через запасной выход, быстро скатились вниз по узкой тёмной лестнице во двор. Оглядевшись по сторонам, броском преодолели открытое пространство и заскочили в подъезд соседнего дома. Дальше спокойно поднялись вверх по лестнице и оказались в новой квартире. Теперь можно было перевести дух. На улице слышались свистки полиции…

– Чего оружие у меня не взял, боишься? Софья, я прежде его никогда с тобой не видел…

– Оставь его, Николай, он сегодня хорошо выручил меня. Ему можно доверять. Давайте поговорим о главном.

Женщина говорила страстно. Мне опять захотелось верить каждому её слову. Настоящая железная леди, повелительница, гордая осанка, дворянская кровь. Остальные присутствующие были проще, похоже, мещане. Жаль, лица женщины тогда не разглядел, не открыла. Мне были видны только припухлые, почти детские губы, её холодные красивые пальцы лежали на моей руке. Неужели она, Софья Перовская? Если я шагнул к ней в зазеркалье, то теперь это были его осколки.

У террора не было выраженной национальности, он страшен и безжалостен. Мне иногда приходила мысль сравнить организованные революционерами покушения с терактами нашего века, свидетелем которых пришлось оказаться. Обязательно находилось что-то общее. За ними всегда стояли непримиримые, фанатически убеждённые в своей правоте, готовые на самопожертвование участники. Везде гибли люди, много людей, которые часто не были главной целью. Они просто оказывались не в том месте. Во все времена люди становились расходным материалом, потом их совсем перестали считать: «Не жалею себя, чего мне о других думать?» Во всём этом всегда присутствовал элемент публичности, почти нескрываемой демонстрации. Террористический акт рассчитывался на длительное действие после совершения. Его участники после своей смерти оставались героями в народной памяти, иногда снова оживали в названиях улиц, на которых убивали.

В России и за её пределами за Александром II объявили настоящую охоту. На него было совершено восемь покушений, из которых последние два произошли в один день, одно за другим. В результате задуманное народовольцами 1 марта 1881 года покушение закончилось жуткой мученической смертью царя освободителя. Целое государство не смогло защитить его от смерти. Организацию этого покушения тогда взяла на себя богатая губернаторская дочка из достойной дворянской семьи, хрупкая 27-летняя Софья Перовская. Легким взмахом белого платочка она подала сигнал к началу бомбометания.

После убийства императора общественное сочувствие к юной революционерке, сознательно отдававшую свою жизнь на алтарь за некие светлые идеалы, буквально захлестнуло все слои общества. Это не спасло ей жизнь, но уберегло от полного забвения.

Все участники покушения были арестованы почти сразу. Уже 10 марта состоялся суд. Софья Перовская вместе с другими участниками была приговорена к смертной казни. 3 апреля 1881 года на улицах столицы вывесили правительственное сообщение о том, что на Семёновском плацу будут подвергнуты смертной казни через повешенье государственные преступники: дворянка Софья Перовская, сын священника Николай Кибальчич, мещанин Николай Рысаков, крестьянин Андрей Желябов и рабочий Тимофей Михайлов. Казнь мещанки Геси Гельфман из-за её беременности была отложена. Геся родила ребёнка в тюрьме, после чего умерла из-за не оказанной ей медицинской помощи.

Для проведения казни отвели место в центре Семновского плаца. Две позорные колесницы с государственными преступниками под усиленным воинским конвоем медленно двигались по городским улицам к эшафоту. Их сопровождали толпы возбуждённых людей, ожидавших интересного зрелища. На приговорённых были одеты тёмные арестантские халаты и чёрные доски с надписью «цареубийца». Лица их бледны и спокойны, близость смерти уже наложила на них свою страшную печать. Огромная площадь была запружена толпами народа. Ближе к эшафоту для обеспечения порядка и безопасности выставили цепи казаков и шпалеры солдат. В образовавшемся свободном пространстве сновали конные жандармы. В самой середине на чёрном квадрате установили пять виселиц, позади них разместили гробы. Повисшая тишина над площадью изредка прерывалась чтением приговора, отдаваемыми командами и барабанной дробью. Софья Перовская до самого последнего момента искала глазами кого-то в толпе, возможно, хотела проститься, но так и не успела…

Они поцеловали крест священника, потом обнялись и простились друг с другом. Всех их облачили в саваны висельников и началась казнь. Михайлова изуверски вешали трижды. Видя его мучения, толпа охала и вздрагивала, потом не выдержала и двинулась огромной массой к эшафоту, выражая негодование и требуя сохранить ему жизнь. Цепи солдат взяли винтовки на изготовку, в холодном воздухе сверкнули примкнутые штыки…

Рассказывали, что «лучшие представители общества» старались всяким способом урвать с места казни кусок веревки «на счастье в картах». По слухам, такой талисман хорошо помогал в игре. Известный художник Верещагин посвятил этому картину «Казнь заговорщиков в России», ставшую частью его общей трилогии казней. Она никогда не выставлялась, впоследствии была изъята полицией и теперь находилась в запасниках Музея политической истории России. Автор картины тогда на казни не был, но часто присутствовал на многих других. После этого художник мог квалифицированно и подробно рассказывать, как вело себя тело казнённого на виселице. Мне довелось видеть эту картину по какому-то случаю. Со мной тогда произошло нечто очень странное: у меня началось раздвоение, и я увидел себя там, рядом с народовольцами. С вами такого не случалось, чтобы вы могли себя со стороны видеть, оценивать? А я всю жизнь c этим живу. Может, уже с ума схожу?..

– Полно тебе, что в душу ко мне лезешь, зачем?

– А ты не боишься?

– Чего? Царского суда? Я его не признаю и отвергаю.

– Суда Божьего, что люди о тебе потом скажут…

– Я признаю только суд нашей революционной организации, своих товарищей. Это и есть самая высшая справедливость. Ты мне только скажи, что надо. Я встану и сделаю. Если надо, на смерть пойду. Только душу мою не тронь.

– Просто так делать ничего не нужно, для этого идея высокая нужна. Ты знаешь, что здесь скоро будет? Новое справедливое общество для человека труда, жизнь замечательная у людей начнётся. Мы с тобой не напрасно жили.

– Прости, но я не знаю, кто будет жить в этом новом обществе, какие лица будут у этих людей. Ничего не знаю…

– Я тоже пока многого не понимаю. Наша задача всколыхнуть этот рабский мир, площадку для нового здания расчистить. За это мы сегодня умрём. Строить другие будут…

Через 137 лет после указанных событий мне пришлось оказаться в Петербурге на месте самоубийства молодого человека. Раннее утро у Чёрной речки и тёмный силуэт дерева с остатком обрезанного шнура. Страшное место притягивало, словно дверь, за которой скрывалось неведомое живым. Неизвестный мне человек осознанно сделал туда свой последний шаг, дальше всё было уже без него. Орудие самоубийцы разрезало живое пространство надвое. Рядом шли какие-то люди, выгуливали своих собак. Один из прохожих подобрал на земле остатки неиспользованного шнура. Ничего здесь не изменилось. Просто не стало одного человека. А меня снова уносило в апрель 1881 года на широкий Семёновский плац. Так мистический Петербург навсегда входил в наши сердца.

Март в Петербурге ещё по-зимнему холоден, дует простуженным сквозняком в каналах и переулках, хлещет в лицо снегом и дождём. Именно в эту пору люди замечают на Екатерининском канале женского призрака, хрупкую тонкую фигурку. Выходит она, как тогда, 1 марта, на горбатый мостик и машет своим белым платочком. Вот и считают в народе, что не умерла тогда Софья Перовская, или умерла, но душа не успокоилась. К апрелю день прибавляется, хотя до светлых ночей ещё далеко. В это время жители встречают женщину в чёрном саване на Пионерской площади, находящейся теперь на месте Семёновского плаца. Некоторые даже лицо её описывают, округлое такое, с веснушками, совсем детское. Всё ходит вокруг и ищет кого-то…

Правда, теперь реже видят, даже забывать стали. Давно уже на месте покушения возведён красивый храм Спаса-на-Крови. Может быть, отмолили у Господа её грешную душу?

К слову казнь 3 апреля 1881 года на Семёновском плацу стала последней публичной казнью в России. Что-то окончательно изменилось в сознании её династических правителей. На месте, где под ударами шести тысяч шпицрутенов гибли георгиевские кавалеры лейб-гвардии Семёновского полка, приводили в исполнение приговор над членами революционного кружка М. В. Буташевича-Петрашевского, в числе которых был Ф. М. Достоевский, казнили Ипполита Млодецкого, совершившего неудачное покушение на графа М. Т. Лорис-Меликова, теперь устраивали весёлые массовые гулянья. В масленицу здесь ставили балаганы, карусели, ларьки с игрушками, сладостями и блинами для простого народа. Всё чаще стали устраиваться бега на созданном в 1860 году ипподроме. С конца XIX века Семёновский плац оккупировали спортсмены, а 12 сентября 1893 года здесь состоялся первый в России футбольный матч. Господа в необычных белых костюмах бегали по лужам за английским «ножным мячом», падали с размаху в грязь под хохот собравшейся на трибунах публики.

Поистине, поучительный и страшный финал. Вглядываясь в окружавшие беззаботные смеющиеся лица, меня всегда неудержимо возвращало в прошлое, снова слышались тяжелые шаги командора и сухая барабанная дробь…

Тайна Обводного канала

Обводный канал всегда был особым местом в Петербурге, где происходило множество жутких, будоражащих воображение событий. В основном это необъяснимые с точки зрения человеческой логики самоубийства.

Строительство Обводного канала, самого длинного столичного водовода, происходило в 1803–1834 годах. Одновременно с этим на его набережных шло создание крупнейшей промышленной зоны Петербурга. Фабричные и заводские корпуса в этих местах чередовались с мрачными, невыразительными домами для рабочего люда. Рядом, на его берегах, не имевших до второй половины XX века гранитной отделки, находился огромный комплекс разнообразных зданий, принадлежавших Семёновскому и Измайловскому гвардейским полкам: офицерские и солдатские корпуса, административные и хозяйственные постройки, склады, госпитали и храмы. Следуя призыву великого классика русской литературы, всегда разумно «…вглядеться в Петербург, внимательнее изучить его физиономию и прочесть историю города в этой массе камней…» Это позволяло понимать и многое другое.

Изначально планировалось, что канал будет отводить от города невские воды во время половодья и послужит транспортным коридором для доставки грузов к промышленным объектам, находившимся на окраинах Петербурга. Канал назвали Обводным, поскольку обводил город с юга, соединяя Неву и Екатерингофку. В XIX веке туда сливали все жидкие промышленные отходы, отчего его вода часто приобретала неприятный запах и необычный цвет. По этой причине Обводный канал ещё называли «Городским рвом», «Новой канавой», в отличие от канала Грибоедова, имевшего прозвище «Канава».

Видный писатель, публицист и филолог Лев Васильевич Успенский живописал его вид следующим образом: «Это Обводный канал, с его страшной водой, в которой, медленно колышась, плывут огромные пласты какой-то плесени, зловонные, а ведь живые. Его откосы – смертно-пустые, заваленные битым стеклом, ржавым железом, угольной и коксовой щебенкой, дохлыми кошками; мусорные скаты, на которых, то тут, то там буйно кустятся пыльная, ржавая лебеда, лопухи и крапива…»

Мрачная слава Обводного канала объяснялась не только его внешним видом. В течение многих веков здешние земли не однажды переходили из рук в руки в ходе сражений между шведами и новгородцами. Как гласили древнейшие литературные рифмованные хроники неизвестного автора, писавшего от имени Эрика, в 1300 году наместник славной династии шведских конунгов – Фольгунгов и фактический правитель Швеции Торгильс Кнутссон, основатель города Выборга, возвёл в устье реки Охты новую крепость под названием Ландскрона (Венец земли). Оттуда шведы начали совершать разорительные набеги на ближайшие русские и карельские поселения. Владычество шведской короны на берегах Невы закреплялось очень жестоко и сопровождалось истреблением местного населения. Во время одного из таких набегов королевские солдаты, как ревностные христиане, огнём и мечом подвергли разрушению древнее языческое капище, находившееся в районе реки Сутиллы, нынешней реки Волковки и убили там проклявшего их карельского колдуна.

Угроза мести покойного колдуна заставила трепетать всю Скандинавию. Хроники во всех подробностях описывали, как вокруг королевских солдат в дремучем лесу раздавался страшный хохот, а внезапный вихрь на их глазах вырывал с корнем вековые сосны. Страх уже бежал впереди событий…

Никакие последующие молитвы и обряды, человеческие жертвоприношения в виде «пяти юных дев» не спасли иноземных захватчиков от поражения. Уже на следующий год новгородцы, ведомые сыном Александра Невского, князем Андреем, захватили Ландскрону, «запалиша и разграбоша» саму крепость, а её защитников «избиша и исекоша». Можно полагать, что средневековые европейские хроники намеренно объясняли своё обидное поражение вмешательством потусторонних сил.

Как бы ни было, но все эти земли с тех пор стали считаться плохим местом и люди обходили их стороной. В последующие времена здесь открылась странная цепочка мистических событий, обраставших слухами и жуткими подробностями. Дошло до того, что землекопы отказывались вынимать грунт при строительстве Обводного канала. Возобновления строительных работ удалось добиться только после применения телесных наказаний к отказникам и угрозы остальным рабочим ссылкой на каторгу.

Участок территории Семёновского плаца, выходивший к Обводному каналу от Борового моста до самого устья реки Волковки, издавна считался в Петербурге нехорошим, проклятым местом. Здесь чаще, нежели в других местах города, происходили всякие преступления и происшествия. Петербургские газеты конца XIX – начала XX века пестрели новостями криминальной хроники о страшных историях и извлечённых изуродованных трупах из зловонных вод Обводного канала.

Люди неохотно селились в близости канала, несмотря на сравнительно невысокую квартирную плату и то, что многие здания по своей отделке и коммунальным удобствам нередко превосходили многие дома, расположенные ближе к Загородному проспекту. Потенциальных жильцов смущали не только слухи, но и наличие во дворах криминальных элементов, воровских «малин» и фланировавших под самыми окнами профессиональных «жриц любви».

Всё это расцвело бурным цветом после открытия на Семёновском плацу ипподрома. В сочетании с близостью вокзала это в значительной степени объясняло быстрый рост преступности и числа самоубийств. В какой-то момент по своему криминальному статусу «Семенцы» оттеснили на второй план даже печально знаменитую Лиговку. Они были своего рода «Марьиной рощей» по-питерски. В советский период на Можайской улице жил знаменитый петроградский бандит-налётчик Ленька Пантелеев. Здесь его и настигла пуля героических чекистов в 1923 году.

Нужно сказать, что к Обводному каналу в это время стекалось большое количество людей в поисках заработка из разоряющихся российских деревень. Получив работу на местных заводах, они часто селились в тяжёлых, стеснённых условиях. Сюда следовало добавить массу сезонных рабочих, занимавшихся разгрузкой барж, шедших в период навигации потоками по Обводному каналу. Многие из таких подёнщиков ночевали в ночлежках или прямо на берегах канала и его набережных. Жизнь в придорожных кустах часто заканчивалась пьяными драками, поножовщиной и убийствами.

Объясняя многие факты ростом преступности и дурной славой густонаселённых рабочих районов, следовало рассказать об истории «самого нехорошего места» на Обводном канале, которым издавна считался Боровой мост. По неизвестной причине в XX веке здесь произошли десятки самоубийств. Впервые пик их был зафиксирован в 1923 году. Эту проблему некоторые исследователи связывали с разрушением в районе Борового обнаруженного во время прокладки теплотрассы древнего языческого капища.

Прибывшие на место археологи сразу отметили уникальность находки, относившейся к периоду XI–XII веков и имевшей скандинавское происхождение. Такая оценка опытных специалистов должного понимания не встретила. Особой ценности в невзрачных артефактах и истлевших человеческих останках местные ответственные партработники не разглядели. Несмотря на протесты археологов, извлечённые оттуда каменные плиты, были распилены и использованы в качестве строительного материала на Лиговском проспекте. По сути, это было очередным проявлением воинствующего атеизма и отсутствия веры у новой власти, подвергавшей такому же разрушению православные храмы и кладбища.

Снова потрясённый дух неведомых сил вырвался на свободу и запустил свой счётчик. Скоро Боровой мост превратился в излюбленное место для самоубийц, наряду с соседними собратьями по Обводному каналу. Городская статистика говорила о 89 гражданах, покончивших в 1923 году счёты с жизнью на этом участке. Все они, по отзывам родственников, считались вполне здоровыми в психическом отношении людьми. В дальнейшем отмечались новые всплески суицида с определённой цикличностью. Проклятье Обводного канала продолжало жить.

У автора этих записок не сложилось определённого мнения по поводу мистических событий происходивших на этом таинственном месте. Набережные канала и городские кварталы давно радуют жителей своим обустройством и чистотой. И всё же, проходя по ним, мне по-прежнему хочется услышать очередную увлекательную фантастическую историю…

Блуждающие сфинксы

Однажды, гуляя на этюдах по Каменному острову, я заметил возле дачи принца Ольденбургского на спуске у самой воды две интересные фигуры сфинксов. Выглядели они настолько органично, словно находились там целую вечность. Захотелось узнать о них, поскольку точно такие изваяния уже встречались в городе.

Вообще-то посмотреть всех сфинксов в Петербурге практически невозможно. Никто не знает, сколько их скрыто во дворах и скульптурном декоре нашей Северной столицы. Выполненные в камне и металле фантастические зооморфные существа украшают гранитные набережные, спуски к воде, парки и скверы. Иногда в их биографиях открываются любопытные истории. Об одной из них, наш следующий рассказ…

Эти две фигуры сфинксов в стиле классицизма были сделаны в 1826 году по моделям скульптора Павла Соколова. Имя этого выдающегося мастера декоративной скульптуры хорошо известно по бронзовой скульптуре в Царском Селе «Молочница с разбитым кувшином», воспетой великим поэтом Александром Пушкиным, львам, грифонам и сфинксам, украшавшим петербургские мосты. Для какой цели исполнена эта пара сфинксов точно уже неизвестно. Многие считают, что так были отлиты пробные экземпляры для Египетского моста.

Через 80 лет этих чугунных «египтянок» выкупил на заводе купец Галактионов и увёз к себе в Семенцы. С этого момента они начали своё фантастическое путешествие по городу, которое можно было называть настоящим «хождением по мукам». Вначале сфинксов установили у хозяйского парадного подъезда дома № 6 на Верейской улице. Служба у них получилась похожей на караульную. Сфинксы охраняли хозяина, подчеркивая его особое положение в доме. Нужно знать, что они оставались зверями только на половину, с лица и грудью были замечательно красивыми женщинами. Эта лучшая половина сфинкса ожидала от купца какой-то романтики и внимания. Утреннее похлопывание хозяйской руки по гладкой длинной спине таковым не назовёшь. У многих местных купцов было практическое, утилитарное понятие об окружавшей красоте, больше с точки зрения её доходности. Такие дивные египетские фигуры в первую очередь должны были привлекать сюда приличную публику. Для хозяина – это новые жильцы и дополнительные деньги.

Спустя некоторое время сфинксов увидели уже возле дома № 3 на соседней Можайской улице. Они перебрались туда вместе с купцом Галактионовым. Всё шло хорошо, но тут грянула революция, и они лишились своего хозяина. Государство стало народным и сфинксы, получив от власти полную свободу, оказались ничейными. Теперь им было нужно непременно оказаться на балансе в каком-нибудь приличном ленинградском ведомстве. Брать их туда никто не хотел, поскольку героями октябрьского переворота они не являлись, а их нейтральная позиция в положительный зачёт уже не шла. За неё, напротив, на общих собраниях в домкомах крепко пинали. Нужно было срочно определяться в новой жизни и искать свой берег.

В 1930-е годы посередине внутреннего двора домов № 3-5 на Можайской улице на субботнике разбили небольшой сквер и сфинксов поселили туда. Двор – он всегда таким у нас останется – с уличными хулиганами и скверными надписями на стенах. Сфинксы поняли, что теперь их жизнь окончательно покатилась по наклонной плоскости. Понятно, что возраст у них прибавился, но мудрые сфинксы не люди и могли тысячелетиями хорошо выглядеть при хорошем к ним отношении. С этим теперь всё было очень сложно. Тут уже не до прекрасного принца, поневоле сфинксам хотелось загадывать случайным прохожим разные загадки или набрасываться на них. Верно, раньше говорили люди: «Не будите в женщине зверя». Вот таким из неё получился сфинкс, он тебе и дух смерти и пташка-канареечка…

В 60-е годы сфинксам пришлось окончательно расстаться с милыми сердцу Семенцами, которым они отдали более полувека своей жизни. Так случилось, что про них вспомнили во время проведения очередных работ по реконструкции городских набережных. Сфинксов решили перенести на пристань у Каменноостровского моста. Их отреставрировали, привели в порядок и в 1971 году водрузили на знакомое всем место на Малой Невке.

Череда злоключений сфинксов этим не закончилась. Они часто подвергались нападениям вандалов и к концу XX века даже утратили некоторые свои элементы. По иронии судьбы замок сказочного принца всё это время находился совсем рядом. Сфинксов установили на пристань возле заброшенного памятника деревянной архитектуры, сгоревшей дачи добрейшего человека и внука Павла I принца Константина-Фридриха-Петра Ольденбургского. Генерал от инфантерии, командир батальона лейб-гвардии Преображенского полка, попечитель и опекун многих богоугодных заведений, организатор системы женского образования, теперь ничем не мог им помочь.

Известно, что однажды принцу по долгу службы в полку уже пришлось присутствовать при телесном наказании женщины солдатами. В крепостной России такое, к несчастью, не было большой редкостью. Возмущённый до глубины души этой дикой сценой, принц Ольденбургский немедленно поехал к министру внутренних дел и заявил, что более никогда не примет участия в распоряжениях такого характера. В тот же день он попросил доложить императору о своей полной отставке…

Горько оставаться на старости лет без своего угла. Сфинксов снова звали собираться в дорогу. В 2005 году их установили в другом конце города на Индустриальном проспекте перед зданием ГУП «Мостотреста». Долгими стараниями градозащитников для сфинксов из Семёновской слободы удалось выхлопотать спасительный охранный статус «выявленного объекта культурного наследия». Конечно, в Петербурге имелись и более древние, ценные изваяния сфинксов: на Университетской набережной, у Строгановского дворца на Невском проспекте. Только любим мы своих близких не за их видимое благополучие, а за обретённые ими муки и страдания. Нам это получалось ближе, сами такие.

В 2010 году, отреставрированные и помолодевшие, они вернулись на свой Каменный остров, к знакомой пристани на набережной Малой Невки. Сфинксы лениво, совсем по-кошачьи разлеглись на гранитных блоках у самой воды и нежились в тёплых лучах вечернего заката. Это было тихое и романтическое место, где годы уже не старили их и шли стороной…

О чём рассказали жители

Наверное, нигде так не ощущается торопливый бег времени, как на знакомых улицах города. Приезжая сюда, понимаешь, что это неподвластно никому. Старое и новое давно соседствуют рядом, словно солдаты в одном строю. Город другим быть не может – всё в мире так устроено. Ты идёшь и непременно вглядываешься в окружающие дома, улицы, с тревожным чувством считаешь перемены и потери. Меняется не только облик домов и улиц, но и нравственные устои, уклад живших и сменявших друг друга поколений. Постепенно приходит понимание, что все эти адреса интересны не только своими фасадами в стиле эклектики или модерн, но и историей их жителей.

То немногое, что ещё может перешагнуть время и остаться с нами – это живая человеческая память. У меня давно имеется необычный «сундучок» из моих дневниковых записок, чьих-то воспоминаний, сохранивших особый живой дух своего времени. Есть много хороших книг, но эти записи никогда не станут их повторением. Они содержат реальные истории, в которых люди говорят обо всём. Это то, что потом называют уровнем открытия правды. Так получается не всегда, по разным, независящим от нас причинам. Чем чаще я записываю такие истории, тем сильнее у меня возникает ощущение, что у этой работы не бывает конца. Остаётся обнадёжить себя, что всегда найдётся другой человек, готовый продолжить подобные занятия.

Мой сегодняшний собеседник в библиотеке «Семёновская» – Галина Наумовна Боброва. Она коренная жительница Ленинграда, родилась в 1938 году, и почти всё это время жила в Семенцах на Подольской улице в доме № 48. Эта улица возникла здесь во второй половине XVIII века как улица, отведённая под расположение 2-й роты лейб-гвардии Семёновского полка. В дальнейшем её незанятая солдатскими казармами и домами младших офицеров часть была отдана под застройку домов обывателей. Это старое пятиэтажное здание углом своего двора выходило к набережной Обводного канала. Такой его близости жители этого района прежде побаивались.

Несмотря на свой возраст, Галина Наумовна энергична и деятельна, впрочем, как и многие другие представители этого славного поколения в нашем городе. В прошлом выпускница педагогического института имени Герцена, с обширной трудовой биографией, включавшей преподавательскую работу в институте и полиграфическом ПТУ на Измайловском проспекте, инженерную на «Северной» (бывшей Путиловской) судостроительной верфи. У неё один из самых больших читательских стажей в библиотеке «Семёновская».

Разговор у нас сразу зашёл о книгах. Галина Наумовна призналась, что чтением увлекалась с детства. Она записалась в библиотеку ещё в третьем классе, было это в 1948 году. Ближайшая детская библиотека тогда находилась на улице Правды, за Пионерской площадью. Когда открылась детская библиотека здесь, на Детскосельском (ныне – Малодетскосельском) проспекте, сразу перешла сюда. Тогда шёл 1950 год, и она была значительно меньше современной библиотеки. Здесь имелось книжное хранилище и небольшое помещение, в котором читателям выдавали книги. Это уже потом, в 1955 году, в Семенцах открылась библиотека на Клинском проспекте, в доме № 47. Потом её переделали в читальный зал.

Незаметно мы перешли к воспоминаниям военного времени. Для многих ленинградцев – это особая тема. Все 900 дней блокады, начиная с 1941 года, Галина Наумовна находилась в осаждённом городе. Об этом периоде у неё остались смутные воспоминания, но испытаний голодом, холодом, бомбёжками и обстрелами ей хватило в полной мере: «Иногда, кажется, что всё это только снилось или возникало в памяти из рассказов моих родителей. Наверное, сказывалось мое состояние».

Потом всё это назвали «алиментарной дистрофией от хронического недоедания». Врачи предложили такой термин специально – для ленинградцев. С декабря 1941 года они начали умирать сотнями. В блокадном городе стали открываться круглосуточные детские ясли для самых маленьких. Были такие ясли и на улице Можайской, где все они лежали рядышком, «влёжку». Воспитательницы выхаживали детей и берегли, как могли. Мама приходила к ней, когда на это хватало сил. Бабушку почти сразу вывезли из Ленинграда куда-то за Урал, но она там так и не выжила. Отца в состоянии сильной дистрофии увезли по льду через Ладогу в Тихвин, потом он вернулся к семье обратно. Отец был сердечником и призыву на военную службу не подлежал. Он находился в ополчении и сопровождал обозы. После 1943 года воспоминания у неё стали более ясными. Дети взрослели и в условиях блокады, если удавалось выжить. Ей запомнилось, как им разрешили сажать картошку. В памяти осталась дуранда – спрессованные куски отходов от производства муки…

Осенью 1945 года она пошла в школу на Детскосельском проспекте. Родители в ту пору трудились с утра и до вечера, отца они с братом вообще видели только по выходным. Это считалось нормальным для послевоенного времени. Отец работал в сберкассе, а мама фармацевтом в аптеке.

Галина Наумовна вспомнила свои первые любимые, настольные книги. Это были «Приключения Травки» детского писателя Сергея Розанова. Травка – такой мальчик, которому про всё хочется знать. Он живёт в огромном городе, а вокруг так много интересного и удивительного. И самолёт в небе пролетает, и поезда куда-то спешат. Травка тоже спешит – ему поскорее хочется узнать всё на свете, и поэтому из-за его любознательности с ним случаются разные забавные приключения.

Потом для неё пришёл черёд невероятных приключений среди живого мира природы вместе с Кариком и Валей у писателя Яна Ларри. Для этого следовало вместе с ними выпить чудесного эликсира в кабинете учёного и стать совсем крошечными. Даже муравьи и мухи превратились рядом с ними в гигантских и опасных чудовищ. Дальше нужно было отважно сражаться, плыть на кораблях, лететь по воздуху или спускаться в глубокие норы. Что могло оказаться прекраснее этого? Правда, её внучке всё это было уже не так интересно. Кто знает, может теперь пришло время для новых героев?

Было ещё и другое занимательное детское издание – «Круглый год. Книга календарь для детей». Она всегда посвящалась какому-то отдельному году. Там был рассказ Валентина Катаева «Песочные часы». Хорошо запомнились картинки на тонкой желтовато-серой бумаге.

В этом рассказе жила необычная фея Вежливости и Точности в чистеньком платочке и таких же чистеньких очках на носу. Однажды она сказала одному невоспитанному мальчику: «Я не могу научить тебя вежливости. Но зато я могу научить тебя точности, а от точности до вежливости, как известно, только один шаг. Не бойся, я не превращу тебя в стенные часы, хотя и стоило бы, потому что стенные часы – это самая вежливая и точная вещь в мире. Никогда они не болтают лишнего и только знай себе делают свое дело. Но мне жаль тебя. Ведь стенные часы всегда висят на стене, а это скучно. Лучше я превращу тебя в песочные часы». Этот урок не прошёл даром для мальчика и всех, кто прочитал эту книгу.

Всё это были замечательные книги, за которыми дети ходили в библиотеку или к своим друзьям. Ещё раньше ей довелось познакомиться с книгами-малютками, совсем маленькими и тоненькими книжками с картинками. Как-то у неё с ними даже приключилась одна история в детском саду. Произошло это ещё в 1943 году, когда отец принёс ей в подарок несколько штук таких книжечек. Радость от этого у неё была необыкновенная. Она никак не могла с ними расстаться, даже спрятала их к себе под подушку, когда всех детей уложили спать. Потом маленькая Галина потихоньку брала книжки по одной и продолжала рассматривать в них картинки. Воспитательница пришла и отобрала у неё книжку, а она тогда достала следующую. Так повторялось несколько раз. Какой-то особой обиды на воспитательницу у неё не было, но это событие всё равно сохранилось в памяти.

В библиотеке на Детскосельском проспекте всегда работали славные и внимательные женщины. Теперь имена их давно забылись, а вот лица их она помнила и сейчас. Галина приходила к ним после школы и нередко проводила там всё своё свободное время: читала, подписывала формуляры или подклеивала старые книги. В библиотеке обычно интересовались отношением к каждой прочитанной книге. Ей нравилось такое внимание.

Хорошие литературные произведения тогда часто оказывались в центре общего внимания, о них много говорили, спорили. Дни книги в стране проводили очень широко. Ещё были ежегодные недели детской книги, и тогда перед детьми открывались самые большие и просторные залы. На встречи с писателями в библиотеках собиралось много читателей. Она до сих пор помнила встречу с детским писателем Леонидом Пантелеевым, автором знаменитой повести «Республика Шкид», популярных тогда рассказов «Пакет», «Ночка». Во Дворец пионеров на встречу с известным писателем Львом Кассилем, познакомивших детей с удивительными странами – Швамбранией, Сине-горией и Джугахорой, невозможно было достать билетов.

У правды всегда было много адресов. Теперь люди стали всё чаще нажимать клавиши своего компьютера, заметно сужая пространство для живого общения. В этом невидимом, наполненном связями мире они оставались доверчивыми и открытыми, часто совершенно незащищёнными. Иногда мне кажется, что интернет сильно изменил нас, влияя сутками на наше подсознание. Приходя в гости, мы также просто нажимали кнопку дверного звонка. За ней открывался мир обычной ленинградской семьи. Настоящая правда начиналась именно там. Ожидавшая или неожидавшая, она смотрела на нас с некоторым внутренним волнением, но обязательно внимательно и оценивающе: «Кто ты и почему именно ко мне?»…

Сегодня в библиотеке у меня была назначена встреча с Ольгой Чубаевой. Мы продолжили начатый разговор о нашем городе и библиотеке «Семёновская». Представьте себе невысокую, хрупкую молодую женщину, лёгкое, почти воздушное существо со светло-карими прозрачными глазами, упрятанными за стёклами красивых модных очков. Мы познакомились, и я предложил примерный перечень обсуждаемых вопросов. Делал это намеренно, чтобы предоставить волю мыслям собеседника и меньше сбивать в дальнейшем. У нас должен был получиться свободный диалог. Открыл рабочий блокнот и включил диктофон, про который мы оба сразу же забыли. Всё это так, больше для памяти, главное – самое первое личное впечатление.

Говорила Ольга быстро и много, легко переходя с одной темы на другую, словно порхающая над цветами бабочка. У неё часто преобладали восторженные оценки. Казалось, она смотрела на окружающий мир широко открытыми удивленными глазами. Постепенно в её рассказе начали проступать чёткие и выверенные суждения о городе и о жизни, вообще. За ними читалась наблюдательность и умение анализировать любую поступающую информацию. Позднее, не раз убедился в этом, читая её материалы на личной странице и городском сообществе «Обводный канал» в интернете, где она была администратором.

Детские годы Ольги прошли на Южном Урале в городе Трёхгорном, прежде называвшемся Златоустом-36. Он находился недалеко от другого города Златоуста, известного центра оружейных и прочих ремёсел. В этом новом закрытом «номерном» Златоусте тогда был завод по производству атомных бомб, где работали её родители. Это время потом назвали холодной войной, а достигнутое хрупкое равновесие, спасительным для остального мира ядерным сдерживанием. Дальше начались осторожные попытки сокращения накопленных ядерных потенциалов.

В 2008 году Ольга Чубаева окончила Московский государственный университет экономики, статистики и информатики по специальности «менеджер организации». Теперь он вошёл в состав Российского экономического университета имени Г. В. Плеханова.

Москва так и осталась для неё городом учёбы, решения деловых вопросов. Иное дело Петербург – Ольга полюбила его ещё со школы, захотела связать с ним свою судьбу. Это был город её мечтаний, о котором она слышала много хорошего. В таких случаях выбранный образ часто создавался в голове ещё до самой встречи и делал её желанной. Теперь она жила в доме на набережной Обводного канала. Может город сам звал сюда внутренне схожих и близких ему людей? Она ходила по улицам Петербурга вместе с героями своих прочитанных книг, сознательно выбирая для этого нужные маршруты. Наверное, это было не переездом на новое место, а возвращением в свою давнюю мечту. Даже от библиотеки, в которой мы теперь сидели, её дом находился совсем рядом.

Сюда Ольга пришла три года назад, чтобы больше узнать о своём городе. В библиотеке ещё шёл ремонт, после которого она приобрела нынешний современный вид. Некоторое время Ольга только заглядывала в окна и смотрела, что там происходило. Наконец, под самый Новый год, она решилась туда зайти. Ольга призналась, что прежде представляла себе библиотеку традиционно, как место получения книг для домашнего чтения. Оказалось, что здесь сотрудники организовывали ещё много самых разных интересных мероприятий. Тогда это стало для неё своеобразным открытием.

Дом на Обводном канале №123, в котором жила Ольга Чубаева, был старой дореволюционной постройки, со своей длинной историей. В левой части его когда-то жил купец первой гильдии и почётный гражданин города Николай Александрович Сыромятников. Получилось, что он пристроил к своему дому ещё один, доходный. Теперь у них была необычная этажность. С улицы и из квартиры этажи дома считалась по-разному, выходил какой-то оптический обман. Во дворе ещё в начале прошлого века находилась конфетная фабрика купца Сыромятникова. Теперь об этом «сладком месте» можно прочитать только в специальных исторических справочниках по Петербургу. В 1896 году Сыромятников имел для сбыта продукции свою кондитерскую в 7-й роте Измайловского проспекта. Следы хозяина фабрики потерялись сразу после Октября 1917 года. Скорее всего, он, как и многие другие состоятельные люди, навсегда покинул свою страну. Ольга поделилась некоторыми интересными особенностями своей квартиры на Обводном канале. Прежде она занимала весь пятый этаж и имела два входа: парадный с набережной канала и другой, чёрный, со двора для прислуги. Позднее квартиры дома уплотнили и поделили между новыми жильцами, навсегда изменив старую планировку дополнительными перегородками. Ванной комнаты в их квартире не оказалось, поэтому её прежние жильцы поставили ванную прямо на кухне. Первое время это казалось странным, но здесь у каждого в квартире было что-то такое, особенное. По этому поводу они с мужем даже придумали шутливое уточнение: «У нас не ванная на кухне, а просто, в квартире есть своя ванна!»

В доме ещё сохранилось выведенное из пользования печное отопление. Убрав во время ремонта линолеум, они с мужем обнаружили под ним красивый старинный паркет, который постарались привести в рабочее состояние. На кухне они обнажили и покрасили историческую кирпичную кладку. Обводный канал Ольга теперь видела в своём окне и быстро полюбила его за строгую прямоту линий и открывавшийся простор. В парадном подъезде, выходившем на его набережную, сохранилась мозаичная плитка и широкая лестница, увенчанная старинными коваными перилами. Боковые окна добавляли туда дневного света, падавшего на стены и пол косыми лучами.

Получалось, что старый дом сам диктовал своим жильцам, как к нему следовало относиться. Сегодня немалое число петербуржцев старается приблизить своё городское жильё к его прежнему историческому облику. Мне довелось побывать в одной из таких квартир на Загородном проспекте. Этот доходный дом был построен в 1902 году. Одной из его жительниц оказалась молодая учительница Дарья Званцева, приехавшая в столицу из Симбирска. В те времена учитель был профессией уважаемой, и ей, как педагогу, сразу предоставили двухкомнатную квартиру. Вообще-то если бы эта учительница тогда вышла замуж и у неё появились дети, то могли бы предоставить и большую по количеству комнат квартиру. Предполагалось, что учитель обязательно должен иметь свой отдельный кабинет для работы. Спальню старались не соединять с гостиной или столовой. В нашем случае всё остановилось на двухкомнатной квартире. С тех пор эта квартира последовательно передавалась по наследству родственникам и никогда не попадала в чужие руки. В разное время здесь жили школьные учителя, сотрудники музеев и краеведы. Похоже, что окружавшая атмосфера заметно повлияла на выбор профессии находившихся там людей.

Войдя в квартиру, я даже почувствовал некоторую робость, словно оказался в городском музее. Воздействие получалось тем более сильным, поскольку ко всему этому можно было прикоснуться. В квартире бережно сохранялась старинная мебель, подсвечники, какие-то картины и редкие фамильные фотографии. Даже бумажные обои на стенах удивительным образом напоминали прежнюю эпоху. Уголок в коридоре был намеренно оклеен газетами средины прошлого века. Хоть сейчас бери и читай историю исчезнувшей страны. Рядом висело большое, тронутое разрушением старинное зеркало. Не удержался и заглянул в него, размышляя, сколько же человек могли делать это прежде меня. Зеркало подарило мне собственное отражение, поколений петербуржцев и теней прошлого за своей спиной так и не увидел…

Можно предположить, что окружавшее меня, никогда не представляло собой предметов роскоши. Особую ценность им давал только дух времени и сохранявшаяся память живших там людей. Удивительно, но в этой квартире всё ещё сохранилась вертикальная печь-голландка, облицованная красивой изумрудной кафельной плиткой. Этой печкой хозяева давно не пользовались, но она находилась в исправном состоянии, даже поленья для вида рядом лежали. Говорили, что печь хорошо выручила жильцов во время блокады и не дымила сильно. Бурые пятна, сколы и шрамы на паркете – только лишнее напоминание об этом времени.

Конечно, рядом были и совершенно неисторические вещи: современный телевизор, компьютер, холодильник на кухне и многое другое. Квартира всегда оставалась абсолютно живой. Её хозяйка, Полина Андреевна, рассказала, что идея сохранять своё жилище, таким образом, совершенно не нова: «Во Франции, если живёшь в историческом замке, непременно обязан сохранять его и показывать туристам».

В Петербурге тоже пробовали превращать свои квартиры в музей городского быта, извлекая из этого коммерческую выгоду. Сама Полина Андреевна никогда такого не делала, оберегая квартиру и душевный покой от посторонних глаз. Другое дело её родственники и близкие друзья. С ними она могла позволить себе надолго погружаться в воспоминания. Когда-нибудь всё это просто должно было перейти в другие надёжные и обязательно добрые руки.

Уходя из библиотеки, привычно оглянулся на настенную витрину, где стояли маленькие фигурки солдата и балерины. Всегда мысленно прощался с ними и благодарил за проведённый здесь хороший день. С солдатом было всё понятно, он исправно стоял на своем посту. А она, балерина, воспетая когда-то божественной строкой Александра Сергеевича в первой главе романа «Евгений Онегин»?

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена…

Она словно каким-то чудом, была перенесена сюда из удивительного балета «Жизель». Её пытались обнять в танце, а она уже всего лишь тень, и руки смыкали пустоту. Жизель исчезала, но успевала спасти своего возлюбленного и оставалась жить в его сердце. Так происходило со всем прекрасным в нашей жизни. Тонкое и хрупкое оно становилось надёжной защитой для многих человеческих сердец. Однажды придя, всё прекрасное надолго оставалось с нами…

Лейб-гвардии Семёновский полк

Семёновцы были всегда впереди,

И честь им как крест на груди.

Погибнуть для Руси Семёновец рад,

Не ищет он славы, не ищет наград…

Из полковой песни

История русской гвардии

Кажется, пришло время подробнее рассказать о высоком светловолосом гвардейце, который словно часовой в карауле застыл у стеклянных дверей библиотеки «Семёновская», и познакомить с ним нашего читателя. Русская гвардия, элита армии и личная стража государя. Уместно вспомнить, что слово «лейб» в переводе с немецкого, означало «тело» и употреблялось в русском обиходе только в соединении с другими словами, для обозначения принадлежности к Высочайшему Двору. В данном случае оно дополнялось заимствованным старогерманским словом «гвард» (охрана). Таким образом, дословно всё это можно было перевести как телохранители, королевская или царская стража.

Вооружённые свиты, сопровождавшие монархов, существовали с древнейших времен во всех государствах. Именовались они по-разному, в том числе и гвардией, но именно в России название «лейб-гвардеец» приобрело особый смысл. Офицеры и солдаты первых двух лейб-гвардейских полков набирались и обучались самим Петром и были ему беззаветно преданы. В них он видел не только военную силу, но и своих единомышленников, помощников и соратников, надёжную опору в проведении задуманных реформ. Переживший в детстве кошмар стрелецкого бунта, Пётр I и в дальнейшем старался окружить себя преданными и верными людьми из самых разных сословий.

Гвардейцы всегда сопровождали царя в качестве конвоя и демонстрации силы, они непременно оставались в столице, охраняя её не только от неприятеля, но и от заговоров и бунтов. Им нередко поручалось выполнять важные и ответственные государственные поручения. В дальнейшем весь XVIII век в гвардейских полках от солдата до офицера служили уже только дворяне. Они становились «кузницей кадров» для всей армии. Таким был замысел Петра. Предполагалось, что дворянский недоросль, поступая в гвардейский полк рядовым, проходил обучение. Молодые люди изучали арифметику, геометрию, тригонометрию, артиллерию, инженерное дело, иностранные языки и фортификацию. Получив офицерский чин, они могли продолжить службу в других армейских полках. Многие русские гвардейские офицеры в дальнейшем показывали себя высокообразованными людьми, свободно владели несколькими иностранными языками и имели достаточно высокую профессиональную подготовку в области технических знаний.

О значении гвардии в петровское время замечательно высказался историк Петрушевский: «Гвардия, ядром которой послужили «потешные» Петра Великого, была в его время учреждением в высшей степени полезным, даже необходимым. Под огненным взглядом и железной рукой великого преобразователя она служила и работала много и сильно; благодаря ей формировалась и выросла русская армия. Гвардейцы были не одними учителями, а мастерами на все руки, доверенными лицами государя в его нескончаемой деятельности».

У этого привилегированного рода войск была особая драматическая история. В ноябре 1700 года, в начале Северной войны Пётр I внезапно оставил свои войска под Нарвой и убыл в Новгород. Этот поступок царя историки потом объясняли по-разному. Возможно, он тогда не оценил всей грозившей опасности, его армия заметно превосходила неприятеля своим числом. В это время к Нарве двинул свои войска восемнадцатилетний шведский король Карл XII. Он повёл в бой ещё необстрелянных, но хорошо обученных и отлично вооружённых солдат, беззаветно преданных ему. Решающее сражение произошло 19 ноября. Стремительная атака шведов вызвала общую панику у русских войск, большая часть их бежала, а командиры-иностранцы поспешили сдаться в плен и впоследствии перешли на сторону неприятеля. Только старый Лефортовский полк и два гвардейских полка Преображенский и Семёновский удержались на своих позициях. Заняв на правом фланге у моста подвижные полевые укрепления «вагенбург», они отбивали натиск врага, прикрывая отход своих соседей. Карл XII несколько раз лично участвовал в атаках, воодушевляя войска своим примером, но русские полки стояли насмерть. «Каковы мужики!» – воскликнул тогда восхищённый король. Шведы понесли здесь значительные потери.

Сражение прекратилось только с темнотой, и шведский король согласился на почётное отступление русских со всем оружием, кроме артиллерии, с барабанами и знамёнами. Шведы даже помогли починить для этого разрушенный мост через реку Нарву. Однако король вероломно нарушил своё слово. Едва только русские войска перешли по мосту на другую сторону, как шведы набросились на них, обезоружили всех солдат, отняли их имущество, а всех офицеров объявили пленными.

В сражении пала третья часть семёновцев. Примечательно, что этот полк находился в бою под командованием младших офицеров, прочие отсутствовали, погибли или изменили своей присяге. За этот подвиг сражавшимся офицерам обоих гвардейских полков были пожалованы особые серебряные офицерские нагрудные знаки с надписью: «1700. NO. 19», то есть 19 ноября 1700 года. Нижним чинам увеличили жалование, семейства убитых были приняты на казённое содержание, попавшим в плен переслали жалование, а их семейства получили суммы в треть оклада.

С тех пор появилась легенда, что свои красные чулки преображенцы и семёновцы получили за стойкость при Нарве, в знак того, что выстояли «по колено в крови». Несколько лет именно красные чулки отличали лейб-гвардию от всех прочих армейских полков. История красивая, но документальных подтверждений этому нет. Сражение 19(30) ноября 1700 года стало днём рождения Русской Императорской гвардии.

Преступая к работе над этим материалом, мне довелось посетить музей Русской гвардии в Главном штабе. Теперь это семь залов с батальной и портретной живописью, боевыми знамёнами, мундирами гвардейских полков, оружием, орденами, и медалями. За музейным стеклом разместили ювелирно отделанные латы, каски, нарядные ментики, кивера, доломаны, нагрудники, колеты. Всё это удалось сохранить после Гражданской войны здесь, в России и за рубежом потомкам гвардейских офицеров, оказавшихся волею судьбы рассеянными по всему миру после прихода к власти большевиков.

Признаюсь, я не избежал здесь некоторого разочарования. Показалось, что это красивое, лишённое боевых отметин вооружение никогда не бывало в настоящем военном деле дальше участия в столичных парадах. И всё же за каждым таким музейным экспонатом стояло своё время и разные события. Волнительные и непередаваемые ощущения прикосновения к малоизвестным до последнего времени страницам истории своего Отечества. С портретов на меня смотрели красивые и мужественные лица князей, графов оберегавших древность своего рода, совсем юные безусые корнеты и солдаты-ветераны, изрезанные шрамами и глубокими морщинами. Как часто России потом не хватало таких преданных людей на крутых поворотах её истории и в дни страшных испытаний. Они не искали славы, не ждали благодарной памяти от своих потомков и всегда погибали самыми первыми. Их славные биографии были достойны создания многих книг, не говоря уже об истории каждого полка.

Конечно, как и любой живой, активно действующий организм, императорская гвардия имела в своей истории и отрицательные стороны. И всё же, рассказ о ней представлялся не только интересным, но и полезным современнику, поскольку мог обладать опытом предшествующих поколений, востребованным в сегодняшней обстановке. Советский писатель Леонид Соболев дал русской гвардии блестящую исчерпывающую характеристику: «… лучшее войско императорской России – оно было великолепно до неправдоподобия, как резьба по золоту, как пышная опера с шестьюдесятью тысячами хорошо обученных статистов».

Военные парады, официальные приёмы и церемонии с участием гвардии часто превращались в красочные всенародные зрелища. Попыткой представить атмосферу такого праздника стал мой рассказ «Царская иордань». Приведу здесь небольшой отрывок.

«Прямо на Неве, против Зимнего дворца, стояла часовня в виде красивого павильона, под которой во льду была вырублена майна. Это сооружение называлось Иорданью. От главного Иорданского подъезда Зимнего дворца до самой Иордани тянулись сходни и мостики, украшенные красочными флагами и гирляндами. Вдоль них шпалерами выстроились гвардейские части в красивой парадной форме без шинелей.

Начался молебен на Иордани, и, наконец, на лёд по коврам вышел сам Император и Великие князья. Вот он, главный момент всеобщего ликования: крест опустили в невскую воду. У Митеньки заложило уши от грохота орудийного салюта из ста одного залпа пушек Петропавловской крепости и на Стрелке Васильевского острова; гвардейцы тоже стреляли из своих ружей. С этого момента вода в Неве стала святой, и все по очереди подходили её испить.

После водосвятия царь принял Крещенский парад, и мимо него церемониальным маршем шли войска, присутствовавшие на Иордани. Митя зажмурил глаза и вдруг увидел себя настоящим боевым генералом, идущим впереди гвардейцев. Сердце его было готово выпрыгнуть. Момент был так сладостен и хорош, что слёзы у него подкатили к горлу. Митя разрыдался и уткнулся в грудь к растерявшемуся папеньке»…

После посещения музея гвардии задержался на Дворцовой площади у Александровской колонны, воздвигнутой в честь победы императора Александра I над Наполеоном. Пожалуй, здесь у её создателей получилось лучшее воплощение идеи и самой сути военной службы за веру, царя и Отечество. Ангел с бесстрастным и холодным ликом Александра шествовал с латинским крестом в руках во главе русской гвардии.

Императорская гвардия хорошо известна не только своими ратными подвигами. В её близости к государю и двору со временем проявилась и другая опасная оборотная сторона. Гвардия стала оказывать влияние на государственную политику. В XVIII столетии Россия пережила непростой период, названный впоследствии эпохой дворцовых переворотов. В это время переход высшей государственной власти осуществлялся насильственно с участием гвардии и придворных. Ключевский датировал эпоху дворцовых переворотов периодом от смерти Петра I в 1725 году до вступления на престол Екатерины II в 1762 году. Однако представление о том, что именно русская гвардия определяла, к кому переходил престол в очередной раз, бытовало и в начале XX века, во время восстания декабристов.

В 1722 году Пётр I издал указ о престолонаследии, согласно которому он заметно расширил круг возможных претендентов на престол. Фактически император мог назначить своим наследником кого угодно. Если он этого сделать не успевал, то вопрос о законном наследнике оставался открытым. При абсолютной монархии дворцовый переворот оказался единственным действенным способом обратной связи между верховной властью и обществом, а точнее – его дворянской верхушкой. За вычетом перехода власти от Анны Иоанновны к Анне Леопольдовне в 1740 году, от Елизаветы Петровны к Петру III в 1761 году и от Екатерины II к её сыну Павлу I в 1796 году. Во всех прочих случаях в течение первого века существования Российской империи власть передавалась путём применения силы или угрозы её применения. Неопределённость правил престолонаследования была устранена императором Павлом только в 1797 году после принятия соответствующего закона.

Даже восстание на Сенатской площади 14 декабря 1825 года тоже можно отчасти считать попыткой очередного государственного переворота, совершённого гвардейцами. До сих пор участники этих событий, их поступки и поведение оценивались крайне противоречиво. Одни представляли декабристов мятежниками и предателями, а другие – святыми «богатырями, кованными из чистой стали». Они выступали против векового рабства, но предполагавшимся диктатором должен был стать князь Трубецкой. Одним из наиболее активных участников восстания являлся князь Оболенский Рюрикович, чей предок командовал сторожевым полком у Дмитрия Донского во время Куликовской битвы. Представители столь древних и знатных родов могли смотреть на династию Романовых как на безродных выскочек.

Декабристы и их противники всегда оставались людьми своего времени, эпохи на переломе рыцарской романтики XVIII века и циничного прагматизма XIX-го. Тайные общества множились, как кружки по интересам, а масоном светский человек становился ещё смолоду. Потом многие из их участников делали успешную карьеру и становились зрелыми государственными мужами. О состоянии конспирации в тайных обществах и подготовке переворота лучше всего говорила фраза Пушкина: «Но кто ж, кроме полиции и правительства, не знал о нём? О заговоре кричали по всем переулкам…»

Неизвестно, надеялись ли всерьёз декабристы на успех задуманного, но зёрна жестокого недоверия между властью и оппозиций в обществе ими были посеяны навсегда. Отныне в России все социальные противоречия разрешались только большой кровью.

Завершая разговор об участии гвардейцев в государственных переворотах, следует напомнить и о событиях февраля 1917 года, где немалую роль снова сыграли гвардейские полки. Правда, уже из числа их тыловых и запасных формирований. Получалось, что с лейб-гвардии начиналась Российская империя, с нею она и закончилась…

В царствование каждого нового российского монарха число гвардейских полков заметно увеличивалось. Особенно этим выделялось правление Александра I. Ещё со времён Петра остро стояла проблема размещения гвардейцев. Первоначально солдат и офицеров для постоя определяли во все жилые помещения Петербурга. Для этого существовали довольно жёсткие нормы. На каждый постой выделялась одна койка на трёх солдат, из расчета, что один из них спал, а два других бодрствовали: один нёс службу, а второй отдыхал.

Кроме гвардейцев в городе ещё находились обычные армейские и казачьи полки, флотские экипажи. Служба в гвардии не ограничивались только одной столицей. Значительная часть гвардии была дислоцирована в Царском Селе, Петергофе, Гатчине и Варшаве.

Со времени основания Петербурга стали возникать гвардейские полковые слободы. Под них осваивались новые окраинные участки земли, осушались болота, копались водоотводные каналы, прокладывались и мостились широкие улицы, строились казармы-дворцы, военно-учебные заведения и госпиталя.

Гвардейцы всегда задавали тон всей городской жизни, не только военной или дворцовой. Именно в гвардейских полках собирался весь цвет тогдашней русской аристократии и самые лучшие солдаты.

Теперь мы с большим интересом ходим по старым городским улицам, мостам и площадям, которым возвращаются прежние имена. Вместе с их названиями мы восстанавливаем незаслуженно забытые страницы истории своего Отечества.

Семёновцы

Лейб-гвардии Семёновский полк был одним из самых старых полков русской армии, который вместе с лейб-гвардии Преображенским полком с осени 1683 года положил начало русской регулярной армии, созданной Петром I. В послужном списке первых «потешных» полков Семёновский полк упоминается под 1683 годом. В знак особого отличия в созданной Петром Табели о рангах штаб – и обер-офицерам полка было пожаловано старшинство на два чина выше, чем у армейских офицеров. Таким образом, особое положение служащих в гвардии узаконивалось практически с самого её основания. Полковым праздником семёновцев был день Введения во Храм Пресвятой Богородицы – 21 ноября по старому стилю. Официально годом создания полка, как регулярной воинской части, принято считать 1692 год.

За 200 лет службы государю и Отечеству семёновцы не однажды отличились в военных кампаниях. Семёновский полк участвовал в Азовском и Прутском походах, во всех решающих сражениях Северной войны 1700–1721 годов. В Русско-турецкой войне 1735–1739 годов участие из его состава принимал один сводный батальон. В других сражениях XVIII века так же всегда были охотники от Семёновского полка. С 1805 по 1814 год полк находился на полях сражений с республиканской наполеоновской Францией, но по большей части гвардейцы оставались в резерве. Тем не менее, случаи отличиться им предоставлялись: это самоотверженная атака гвардейской пехоты при Аустерлице и, конечно, незабываемый для русской гвардии бой при Кульме. О геройских подвигах полка лучше всего говорили его наградные Георгиевские знамёна. В компанию 1814 года полк дошёл до Парижа.

Не менее известна роль Семёновского полка во внутриполитической жизни России. Семёновцы – непременные участники, а иногда и вдохновители дворцовых переворотов XVIII века. В мундире обер-офицера Семёновского полка Екатерина II возглавила поход гвардии на Петергоф в день переворота 28 июня 1762 года. В марте 1801 года именно Семёновский полк решил участь свергнутого императора Павла I. Во времена царствования Александра I Семёновский полк считался самой преданной государю и любимой им гвардейской частью. Попасть в него на службу можно было только с помощью очень сильной протекции.

Часовой лейб-гвардии Семёновского полка в период правления императрицы Елизаветы Петровны

Лейб-гвардии Семёновский полк. Смена караула в период правления императора Александра I

Артиллеристы в Отечественной войне 1812 года

Штыковая атака. Лейб-гвардии Семёновский полк в Первой мировой войне

Военная форма

Как же выглядели гвардейцы в царствование Петра I? Мундир у преображенцев был зелёного, а семёновцев светло-синего цвета. С 1720 года цвет кафтанов у преображенцев и семёновцев стал одинаковым – тёмно-зелёным, а солдатские воротники – красными у преображенцев и светло-синими у семёновцев.

В холодное время поверх кафтана надевалась епанча – плащ зелёного сукна. У офицеров кафтаны непременно обшивались золотым галуном по борту, обшлагам и карманам. Галунная обшивка имелась и на полях офицерских шляп. У офицеров был ещё один знак отличия – шарф, плетёный из красных, синих шёлковых и серебряных нитей, который перекидывался через правое плечо и завязывался на левом бедре двумя кистями. В зимних кампаниях войска обеспечивались овчинными тулупами. В караулы и походы полагалось обувать сапоги с раструбами. В те времена гвардейцы носили волосы выше плеч, бороды брились, но все носили усы.

Правнук основателя империи и страстный поклонник прусского короля государь Пётр Фёдорович русскую гвардию не жаловал, презрительно называя её своими янычарами. При нём гвардейцев переодели в узкие мундиры, скопированные с прусских образцов с сохранением прежних российских цветов. Но не неудобство военной формы раздражало гвардейцев. Для всех них это был мундир врага, с которым Россия воевала семь лет.

При императрице Екатерине II гвардейцам были возвращены прежние мундиры старого образца, свои («прусские») «они тут же начали рвать и колоть штыками, радуясь и при этом как малые дети». Вольностей при императрице у гвардейцев стало много. Она приняла на себя звание полковника Семёновского полка, являясь им одновременно ещё в трёх других. В те времена офицеры гвардии соревновались между собой в роскоши, заводили новомодные кареты с гайдуками, дорогие мундиры за 120 рублей и роскошные меховые шубы. Всё это часто вело многих из них к долгам и разорению, делая неспособными к несению обычной воинской службы. Всё время у офицеров уходило на светскую жизнь и бесконечные кутежи.

Взошедший на престол Павел I принялся активно исправлять всё упущенное его матерью. Для начала гвардейцам был введён простой мундир, стоивший всего 22 рубля. В холодное время года добавлялись фуфайки, форменные камзолы подбивались мехом. Ношение любой гражданской одежды, шуб для офицеров теперь было строго запрещено. Вводилась новая военная униформа, которая снова имела в своей основе прежние прусские образцы. Цвет гвардейских мундиров оставался зелёным, с офицерских нагрудных знаков исчезла надпись «1700. NO. 19.», зато появился любимый Павлом Мальтийский крест.

С начала царствования императора Александра I в гвардии и во всей армии снова стала вводиться новая, более удобная форма. Отменили поднадоевшие напудренные парики и косы, солдаты стали стричься под гребенку. Теперь у гвардии появились мундиры фрачного типа, сохранившие тёмно-зелёный цвет, суконные шапки-кивера, украшенные султанами, погоны и фуражки. Когда офицеры вернулись из неудачного заграничного похода 1807 года, их ожидало неожиданное новшество: в русской армии были введены офицерские эполеты по образцу французской армии. Особого энтузиазма это не вызвало. Офицеры шутили, что «теперь Наполеон у них сидел на плечах». Правда, у гвардии, в отличие от остальной армии, эполет носился только на левом плече, на правом оставался аксельбант. Но уже с 1809 года и у гвардейцев стало по два эполета.

Со временем золотые эполеты, а позднее погоны стали для офицеров отличительным знаком их принадлежности к особой военной касте. Лишение погон производилось при разжаловании офицера за тяжкие преступления и считалось для него большим позором, потерей чести. Перешедшие на службу к большевикам офицеры после октябрьского переворота 1917 года погоны больше не носили. В Красной армии они были отменены. Так продолжалось до января 1943 года, когда Указом Президиума Верховного Совета СССР было снова введено ношение погон всеми военнослужащими. Одним из инициаторов этого знаменательного для армии события стал генерал Алексей Игнатьев, в прошлом граф и царский офицер. В этой связи в русской эмиграции даже появились надежды на скорое изменение идеологического курса в СССР. Всех их ждало горькое разочарование…

С начала XIX века соблюдение военной формы стало выполняться неукоснительно. За этим строго следили все высшие чины государства. Нарушение правил ношения формы могло закончиться для офицера, не говоря уже о солдатах, военным судом.

В царствование Николая Павловича гвардейцы получили на пуговицы изображение двуглавого орла, а кивера сменились на каски из лакированной кожи с козырьками спереди и сзади. Офицерские шпаги сменили на полусабли, хотя вне строя при мундирах шпаги оставались, не будучи уже настоящим боевым оружием. Офицерам было дозволено носить усы, а на эполетах появились привычные для сегодняшнего дня звездочки. Нижним чинам гренадёрских рот Семёновского и Преображенского полков, находившимся на службе в день смерти Александра I, было дозволено носить на погонах его бронзовый вензель с короной. При их увольнении со службы или производстве в офицеры этот вензель полагалось носить на левой стороне груди. Это высочайшее повеление было обнародовано уже на следующий день после восстания на Сенатской площади – 15 декабря 1825 года.

К 1882 году форма гвардейцев претерпела новые значительные изменения. Произошла её основательная «русификация» – русские сапоги, тёмно-зелёные гимнастерки по типу поддёвки, кушак, шаровары. Их дополняли шинель, фуражка-бескозырка, а в «царские дни» – круглая каракулевая шапка. Далеко не всем офицерам пришлась по вкусу такая новая форма. Некоторые из них из-за этого даже решили подать в отставку, поскольку в отставке могли по-прежнему носить старую форму. Только к 1908 году гвардейцы получили мундиры «лацканного типа» и кивера, похожие на старые образцы 1812 года.

Не скрою, что в училище и в годы офицерской службы военная форма была для нас предметом особой гордости. Кроме этого она обладала особым свойством делать нас старше и мужественнее. Помню, как оказавшись в своём первом отпуске, пришёл на школьную встречу выпускников. В военной форме нас было всего двое, мы сразу оказались в центре всеобщего внимания. Золотые парадные погоны подполковника и теперь, спустя многие годы, бережно хранятся в шкафу рядом с погонами, орденами, медалями и другими памятными предметами, напоминающими о военной службе отца и деда нашему славному Отечеству. Оно всегда у нас было только одно…

Система комплектования

Как принято, в гвардию солдатами отбирали только самых красивых, высоких и крепких по сложению и состоянию здоровья молодых людей. В Семёновском полку при этом особое предпочтение отдавалось русым или шатенам. Получалось, что цвет, масть и рост для солдат-гвардейцев всегда имели особое значение, поскольку радовали глаз высочайших особ на официальных приёмах и внушали уважение иностранным гостям.

По традиции офицерами в гвардейском полку служили только родовитые дворяне, особая каста военных с известными фамилиями, поколениями состоявших на службе Отечеству. Хотя случались и исключения, когда в офицеры мог со временем выйти и простолюдин, поступивший в полк вольноопределяющимся или солдатом, прошедший соответствующую подготовку и сдавший экзамены на офицерский чин.

В петровское время при Семёновском и Преображенском полках существовали специальные Инженерные школы. Как гласил царский указ, чтобы: «…прибывающие в зимнее время в Петербург офицеры и унтер-офицеры… не проводили время в праздности и гульбе, а обучались инженерству»… «Зело нужно дабы офицеры знали инженерство, буде не все, то хотя часть оного, ибо случаетца кто куда откомандирован бывает вдаль или на какой пост. Где надлежит оборону себе сделать, а инженеров не всегда в такие малые дела посылать…» – говорилось в указе. Всем посещавшим эти занятия офицерам предоставлялись определенные льготы по службе.

После упразднения Инженерных школ в 1749 году все учебные принадлежности были заботливо сохранены и переданы в полковые школы для солдатских детей. Видимо среди них были весьма одарённые ученики, так как с 1753 года Семёновский полк оплачивал некоторым из них обучение в Императорской Академии художеств. Такая школа для солдатских детей существовала в полку вплоть до 1917 года.

Унтер-офицеров в Семёновском полку готовила специальная полковая школа для нижних чинов. Туда отбирали наиболее смышлёных, здоровых и ловких солдат. Кроме стрелкового дела, строя, уставов и гимнастики их учили ещё и множеству других наук: грамоте, гигиене, истории, топографии и географии. Учащийся в учебной команде «не мог не знать, с кем у Российской империи общие границы, какой главный город в Германии и сколько населения во Франции. Одним словом, это была смесь военного училища с народным университетом».

Во времена благословенного века царствования императрицы Екатерины II служба молодых дворян в гвардии была приятной и необременительной. Многие из них заручались рекомендациями и сразу получали звания капрала или сержанта. Другие служили при полках «недорослями», продвигаясь по службе в чинах и не выезжая при этом из родительского дома. Так они постепенно поднимались до обер-офицерских чинов, а потом переходили в армию с повышением на два чина в соответствии с «Табелью о рангах». При этом такие офицеры исправно получали от государства жалованье и пенсию после выхода в отставку.

На память приходят известные строки первой главы повести Александра Сергеевича Пушкина «Капитанская дочка»: «Матушка была ещё мною брюхата, как уже я был записан в Семёновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя Б., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы, куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук».

По словам современников в гвардии при Екатерине Великой не столько служили, сколько «записывались». А ещё это время запомнилось тем, что Россия вела победоносные войны и екатерининские дипломаты гордо заявляли, что «ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без нашего согласия». Гвардейские полки в этих сражениях принимали весьма ограниченное участие, в основном оставаясь при дворе и императрице.

В Семёновском полку начинал свою службу будущий генералиссимус Александр Васильевич Суворов, гениальный полководец и один из основоположников русского военного искусства. За всю свою долгую военную службу он не проиграл ни одного сражения, причём большинство из них были выиграны им при численном превосходстве неприятеля. К слову, в июле 1942 года в СССР был утверждён специальный орден Суворова, которым награждались командиры высшего состава за умелое проведение боевых операций, обеспечивших победу над врагом. Есть такой орден и в современной России.

В 1742 году двенадцати лет отроду будущего полководца зачислили мушкетёром в лейб-гвардии Семёновский полк, в котором в 1748 году он начал свою действительную военную службу, постепенно повышаясь в звании. Здесь юный Суворов прослужил шесть с половиной лет. В это время он продолжал ещё своё обучение самостоятельно, посещая занятия в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, где изучил несколько иностранных языков.

О великом русском полководце сегодня написаны сотни книг, поэтому приведу здесь лишь один широко известный эпизод о его службе в лейб-гвардии Семёновском полку. Он давно превратился в солдатскую легенду, передававшуюся многими поколениями. Однажды, будучи в карауле, Суворов стоял на часах у Монплезира. Мимо него проходила императрица Елизавета Петровна. Случилось так, что императрица обратила своё внимание на молодого человека и спросила, как его зовут. Узнав, что юноша сын известного ей генерал-аншефа и сенатора Василия Ивановича Суворова, крестника Петра I, она захотела дать ему серебряный рубль. Юноша отказался его взять, ссылаясь на караульный устав, запрещавший брать деньги часовому. Государыня похвалила его за хорошее знание службы и, ласково потрепав по щеке, пожаловала поцеловать свою руку. Монету императрица положила на землю рядом с часовым, добавив при этом, что он может взять её после смены на посту. Этот серебряный рубль великий полководец потом хранил всю свою жизнь. К слову, свой первый офицерский чин Суворов получил только через двенадцать лет службы в армии.

Впоследствии из лейб-гвардии Семёновского полка вышло ещё немало видных российских полководцев, известных государственных и политических деятелей, представителей науки, литературы и искусства.

Семёновская история

Это повествование оказалось бы неполным без подробного рассказа о восстании полка в октябре 1820 года. Теперь оно более известно как «Семёновская история». Семёновский полк находился на особом положении в гвардии – его шефом был сам император. Естественным делом считалось, что в нём не применялись телесные наказания и бранные слова по отношению к солдатам. Лучшего для простолюдинов, облачённых в военную форму, тогда даже придумать было невозможно. Пример такого человеческого отношения к подчинённым показывал сам командир полка, генерал-майор Яков Потёмкин. При нём семёновские солдаты даже «со своими знакомыми из простонародья были несколько надменны и всегда учтивы».

Большинство солдат полка были грамотными, читали журналы и газеты, в чём им способствовали офицеры, среди которых находилось немало будущих декабристов: Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы, Сергей Трубецкой, Петр Чаадаев, Иван Якушкин, Михаил Бестужев-Рюмин, Федор Шаховский. Однако в Военном департаменте времен Аракчеева такие полковые порядки показались подобными острому гвоздю в сапоге. Считалось, что без суровых телесных наказаний русский солдат не мог быть преданным своему государю. Многие гвардейские офицеры из соседних полков увидели в этом республиканское вольнодумство и дурной пример, отбивавший у солдат охоту к службе и уважение к начальству. К императору стали поступать доносы. Его убедили сменить либерального командира Семёновского полка, не желавшего бороться с вольностями среди солдат и офицеров.

Это было время, когда происходили революционные события в Пьемонте, Неаполе, Испании. На конгрессе в Троппау в ноябре 1819 года было принято решении о праве союзных держав России, Австрии и Пруссии вмешиваться в дела других европейских государств, с целью подавления народных выступлений.

Занимаясь наведением порядка за границей, император получал из России одно неприятное известие за другим. Ему писали, что в Семёновском полку офицеры организовали «подозрительное общество», вместе обедают и учатся. Это его раздражало: с лета 1820 года крестьянские бунты следовали в России один за другим. Жгли помещичьи усадьбы, было убито несколько помещиков. Для подавления бунтов крестьян посылали войска, в них стреляли, судили, сажали в тюрьму, били кнутом и ссылали в Сибирь…

Теперь ещё и тревожные вести о Семёновском полке. Он у государя хотя и любимый, но часто возбуждал неприятные тайные воспоминания об участии его офицеров в убийстве отца, императора Павла. Тогда и пришло решение назначить туда нового командира, «чудесного фронтовика» полковника Фёдора Шварца для наведения уставного порядка. Этот полковник был уже известен тем в армии тем, что в Калужском гренадёрском полку, которым прежде командовал, забил насмерть половину солдат. В военном ведомстве полагали, что так удастся «выбить дурь» из голов семёновцев.

Полковник Шварц в поставленной ему роли «железной метлы» явно переусердствовал. Именно его действия вызвали упорное сопротивление и восстание семёновцев. Заслуженных солдат, героев Отечественной войны 1812 года, этот «пришелец иноплеменный» на русской службе лишил всякого отдыха и принялся тиранить, проявляя при этом сноровку опытного садиста. За шесть месяцев семёновские солдаты получили в совокупности 14250 палочных ударов. Шварц изобретал всё новые наказания, например, пытку под видом учения-смотра. Десятками, вызывая к себе солдат на квартиру, где учил их шагистике, заставляя часами неподвижно стоять, связывал им ноги в лубки. Он наказывал их за малейшую неисправность в обмундировании, не оставляя времени на его чистку и починку. Ротные и взводные командиры пытались как-то помочь солдатам, но мало что могли сделать.

В конце концов, 16 октября 1820 года разразилась настоящая катастрофа. В полку было объявлено общее построение. Один из опоздавших солдат не успел вовремя застегнуть свой мундир и стал в строй. Шварц подбежал к нему и плюнул в лицо, а потом вывел его перед строем и потребовал, чтобы теперь это сделали все солдаты полка. В тот же день он против устава отдал приказ о телесных наказаниях солдат-ветеранов, награждённых орденами. В ответ на это первая гренадёрская рота заявила своему ротному командиру от имени всего полка, что более не желает служить под началом Шварца. Вся эта рота была арестована в манеже и отправлена в Петропавловскую крепость.

Утром следующего дня возмущение и отказы подчиняться коснулись уже всего полка. Шварц испугался за свою жизнь, покинул расположение полка и больше там не появлялся. Командование оказалось в затруднительном положении. Другие гвардейские полки могли отказаться подавлять семёновцев. Петербургский генерал-губернатор Милорадович приехал в полк уговаривать солдат повиноваться, но семёновцы упорно отказывались от Шварца.

Нужно сказать, что неповиновение начальникам во все времена считались в армии тягчайшим воинским преступлением, а подача коллективных жалоб была категорически запрещена. Возможность их подачи рассматривалось только солдатом лично, при проведении строевого смотра старшими начальниками. Получалось, что назревал солдатский бунт, да ещё и при оружии. Впрочем, никакого вооруженного сопротивления властям они не оказывали. Мало того, узнав, что 1-я рота полка уже сидит в крепости, остальные солдаты тоже добровольно направились туда, соблюдая при этом порядок и дисциплину.

В Петербурге только и разговоров было, что о семновцах. Фактически все слои общества осуждали полковника Шварца и жалели солдат, которые повели себя благородно и выдержанно. 1-й батальон Семёновского полка был предан военному суду, зачинщиков прогнали сквозь строй, а остальных солдат приговорили к ссылке в дальние гарнизоны. Остальные батальоны были раскассированы по разным армейским полкам. Семёновский полк был целиком набран заново, с чем остальные гвардейские полки долгое время не хотели примиряться.

Получив доклад о происшедшем, Александр долгое время не мог поверить, что эти события «был[и] вымышлен[ы] солдатами или происходил[и] единственно, как показывало [следствие], из-за жестокого обращения с оными полковника Шварца». «Он был всегда известен за хорошего и исправного офицера… Отчего же вдруг сделаться ему варваром?.. По моему убеждению, тут кроются другие причины. Внушение, кажется, было не военное… <…> Признаюсь, что я его приписываю тайным обществам, которые мы имеем… и коим весьма неприятно наше соединение и работа в Троппау».

Как бы странно это не звучало, но неповиновение и солдатский бунт в Семёновском полку император приписывал международному заговору, тайной революционной организации, нити которой протянулись до самого Петербурга. В этом он увидел попытку подорвать единство европейских монархов. Он глубоко ошибался, в дальнейшем следствием было точно установлено, что ни один офицер Семёновского полка, включая даже будущих декабристов, не был помощником солдат в их неподчинении полковнику Шварцу. Большинство из них с сочувствием относились к своим подчинённым, но этим всё и заканчивалось. Офицеров и солдат в Российской империи, вместе проливавших на поле брани свою кровь, ещё долго разделяла целая пропасть.

После этого события Семёновский полк сохранил свой статус старейшего в императорской гвардии и русской армии, но уже никогда не пользовался прежним доверием императоров, каждый из которых с восшествием на престол создавал новые гвардейские полки, становившиеся любимыми и наиболее приближёнными.

Невыученные уроки

История телесных наказаний в армиях европейских государств насчитывала много веков. Военные организации всегда отличались по этой части особой жестокостью. Исполнение ими своего назначения связывалось с опасностью и необходимостью жертвовать своею жизнью. Оттого побуждение солдат к постоянному повиновению часто предполагало такие суровые формы наказания, что выдержать их получалось труднее, нежели погибнуть в настоящем сражении.

Особой жестокостью отличались наказания солдат и матросов в Англии, Голландии, Швеции. Не сильно отставала от них и Российская империя. Для телесных наказаний солдат в каждой роте, батальоне, полку имелся целый набор специальных инструментов, куда входили кнут, батоги, плети, шпицрутены и розги. Даже это помогало мало. В эпоху Петра Великого число бежавших солдат из 150-тысячной Русской армии доходило до 20 тысяч. Вплоть до начала XX века побеги являлись одним из самых распространённых воинских преступлений.

С XVIII века в Европе начали постепенно отходить от практики телесных наказаний. Первой это сделала Франция после своей Великой революции. Затем её примеру последовали Бельгия, Пруссия и Италия. Последней среди европейских держав стала Российская империя, где телесные наказания в армии и на флоте отменили только в июне 1904 года. Однако уже во время Первой мировой войны в 1915 году была снова введена порка солдат розгами как дисциплинарное наказание.

О том, что в Русской армии до 1917 года нижний чин оставался существом абсолютно бесправным, и его начальники, прежде всего офицеры, могли совершенно свободно унижать, оскорблять, избивать и калечить солдат вплоть до безнаказанного смертоубийства, классики русской литературы писали много и ярко. Особенно после тяжёлого поражения в русско-японской войне, когда в среде русской интеллигенции стало неприличным говорить и писать об армии в уважительном и доброжелательном тоне. Широкую известность получил рассказ Льва Толстого «После бала», а повесть Александра Куприна «Поединок» долгое время считалась в обществе главной энциклопедией армейской жизни: «Часто издали, шагов за двести, Ромашов наблюдал, как какой-нибудь рассвирепевший ротный принимался хлестать всех своих солдат поочёредно, от левого до правого фланга. Сначала беззвучный взмах руки и – только спустя секунду – сухой треск удара, и опять, и опять, и опять… В этом было много жуткого и омерзительного. Унтер-офицеры жестоко били своих подчинённых за ничтожную ошибку в словесности, за потерянную ногу при маршировке, – били в кровь, выбивали зубы, разбивали ударами по уху барабанные перепонки, валили кулаками на землю. Никому не приходило в голову жаловаться: наступил какой-то общий чудовищный, зловещий кошмар; какой-то нелепый гипноз овладел полком.<…>

Он остановился на минутку и в просвете между палатками увидел своего фельдфебеля Рынду, маленького, краснолицего, апоплексического крепыша, который, неистово и скверно ругаясь, бил кулаками по лицу Хлебникова. У Хлебникова было тёмное, глупое, растерянное лицо, а в бессмысленных глазах светился животный ужас. Голова его жалко моталась из одной стороны в другую, и слышно было, как при каждом ударе громко клацали друг о друга его челюсти».

После выхода в печати повесть «Поединок» получила самые лестные отзывы в среде демократически настроенной интеллигенции. Сами же офицеры восприняли это произведение как оскорбление своей воинской чести. Александра Куприна обвиняли в клевете на армию и в подрыве государственного строя. Грань между правдой и полуправдой часто оказывалась очень тонкой. Меру её каждый из авторов определял для себя сам. Наверное, разумнее всего было показывать разные точки зрения, делать их доступными массовому читателю. Тем интересней для меня, оказалось, знакомство с военно-мемуарной литературой написанной кадровыми офицерами прежней школы: «Старая армия», «Офицеры», «Путь русского офицера» А. И. Деникина и «Пятьдесят лет в строю» А. А. Игнатьева. В начале 90-х годов прошлого века вышла 16-ти томная серия книг избранных мемуаров и дневников наиболее авторитетных и видных лидеров белого движения «Бълое дъло» (Белое дело).

В войсках всегда находились командиры, которых нижние чины любили и почитали как отцов своих, защищали и закрывали своими телами в бою. Истоки массового героизма русских солдат заключались совсем не в страхе и жестокости их наказания. Это касалось всего периода русской военной истории, и её советский этап тоже не был исключением.

Вольно или нет, но тогда в глазах русского общества постепенно разрушался образ армии как защитницы Отечества, главной опоры в годы внутренней смуты. Вспомнилось, как при последнем президенте СССР Михаиле Горбачёве развернулась активная компания в средствах массовой информации по шельмованию Советской армии. Дело дошло до того, что в обеих столицах офицерам было рекомендовано «исключить появление в военной форме в общественных местах в неслужебное время». Опасались различного рода провокаций. Основания для этого у командования военных округов были. Никакой правды возмутители спокойствия не искали, а итог получился похожим на далекие события 1917 года: всё рухнуло, не стало союзного государства.

А тогда, после «Семёновской истории», правительство пребывало в растерянности и мучительных сомнениях. Великий князь Константин писал императору Александру, что он [Александр] сам заразил всю армию, разослав в её недра опальных семёновцев… это распространит заразу повсюду». Константин был недалёк от истины: будущие декабристы, особенно в Южной армии, весьма рассчитывали на семёновских солдат как на прекрасную образованную агитационную силу среди нижних чинов.

Хранители традиций

Что представлял собой военный городок Семёновского полка в начале XX века? От Управления Юго-Западной железной дороги, рядом с Царскосельским вокзалом и до Звенигородской улицы, вдоль Загородного проспекта тянулось пять однотипных и строгих по своему внешнему виду красно-коричневых двухэтажных домов. Это были казармы Семёновского полка. Как все они тогда выглядели, сегодня дают представление сохранившиеся дома № 10 и 12 по Рузовской улице. Это классический фасад, лишённый каких-либо украшений, увенчанный посередине простым треугольным фронтоном.

К этому времени у семёновцев появилось постоянное помещение под офицерское собрание, которое располагалось на первом этаже бывшей солдатской казармы в доме №50 по Загородному проспекту. На втором этаже здания находилась полковая канцелярия, в подвале работала кухня собрания, имелись специальные помещения для содержания арестованных нижних чинов. Историческое здание Офицерского собрания до наших дней не сохранилось. Позднее на этом месте находилось управление железной дороги, а в1950-е годы здесь построили известное нам здание вестибюля станции метро «Пушкинская». Другой офицерский дом в сильно изменённом виде сохранился на Загородном проспекте, 54.

Офицерское собрание являлось чем-то вроде полкового клуба, решавшего многие вопросы повседневной жизни и поддерживавшее двухсотлетние воинские традиции семёновских гвардейцев. Собрание являлось местом постоянных встреч сослуживцев. Здесь завтракали и обедали, встречали прибывавших в полк новых офицеров и командира, совместно отмечали праздники и провожали уходивших в отставку и к новому месту службы. Каждый офицер здесь имел свой счёт, по которому мог питаться в кредит до 1 мая. В этот день полк выходил в летние лагеря и все долги по традиции оплачивались.

В собрании помимо столовой, богатой библиотеки и всего прочего имелся полковой музей – хранилище особо почитаемых полковых реликвий. В нём находились шпага и палаш А. В. Суворова, полковые знамёна времён Петра I, его собственноручные указы, мундир полкового офицера Талызина, в котором Екатерина II во главе гвардии выступила из Санкт-Петербурга в Ораниенбаум свергать своего мужа Петра III и многое другое. Стараниями многих деятельных офицеров к началу Первой мировой войны музей полка имел уникальную коллекцию редчайших исторических реликвий. Обыкновенно полковой музей был доступен не только офицерам, но и нижним чинам. Все будущие полковые унтер-офицеры наряду с прохождением в учебной команде курса русской истории приходили сюда, «где им всё наглядно показывалось и объяснялось».

Семёновцев всегда отличало бережное отношение к своим полковым традициям, они соединяли офицеров и солдат в единый военный организм. Первая и древнейшая из них, определялась личностью Петра I: памятью о царе, основателе империи, гвардии и армии. Не менее важными для семёновцев были воспоминания о службе в составе полка великого русского полководца генералиссимуса А. В. Суворова. Они гордились решающей ролью своего полка в свержении «антироссийских» монархов и временщиков (Бирона, Миниха, Петра III, Павла I) и возведении на трон «монархов – патриотов» (Елизаветы Петровны, Екатерины II, Александра I).

Несмотря на то, что Преображенский и Семёновский полки были, так сказать, «единоутробными» по своему рождению, и дата у них была одна и та же – 1683 год, но Преображенский полк всегда считался «первым в Российской армии», а Семёновский – «вторым полком». При этом Семёновский полк при случае всегда подчёркивал свои претензии на право называться первым полком гвардии. Прежде всего, в полку свято чтили память о решающей роли семёновцев в разгроме шведского корпуса Левенгаупта в сражении у деревни Лесной 28 сентября 1708 года. Эту победу сам Пётр I называл «матерью Полтавской виктории».

Другим, может, самым важным по значимости предметом гордости для семёновцев, была принадлежность к полку великого русского полководца генералиссимуса, князя Италийского и графа А. В. Суворова-Рымникского, начинавшего свою службу солдатом именно в их полку. До конца существования полка в его составе 8-я рота, в которой когда-то служил А. В. Суворов, носила официальное название «8-я Генералиссимуса князя А. В. Суворова» (ГСК).

Старейшей традицией «второго полка» считались особые отличия в расцветке обмундирования. У семёновцев кант, петлицы и околыш на фуражке – сине-голубые, отличавшие их от других гвардейцев. У преображенцев они всегда были красными. Сохранялись особые традиции в функциональном использовании полков. Преображенский полк, обыкновенно, нёс дворцовую службу, а Семёновский полк охранял государственные учреждения.

Гордость за историю своей части прививалась каждому, кто приходил служить в гвардию. Хорошим правилом считалось, придя в полк подпоручиком, закончить в нём службу полковником, принять участие во всех его кампаниях и войнах. В полку существовало и всячески поддерживалось общество ветеранов, представители которого обязательно присутствовали на всех праздниках и торжественных мероприятиях.

Немало традиций имелось и в обычной будничной службе. Среди офицеров было принято наносить визиты в дома к командиру и своим сослуживцам, вместе посещать балы и театры, церковные службы. Хорошим тоном считалось поддерживать широкие дружеские связи в полковой среде. Благодаря общему позитивному настрою и Собранию многие конфликты, возникавшие среди офицеров, улаживались бескровно.

Обычно дома для офицеров полка строились в удобной близости от казарм на Загородном проспекте и Звенигородской, Рузовской и других окрестных улицах. Все они отличались от солдатских казарм своими размерами и общей представительностью. Об уровне жизни гвардейцев лучше всего говорили их условия проживания. Офицер имел квартиру в шесть комнат с парадным для себя и чёрным ходом для прислуги. Здесь имелись просторные залы с высокими потолками, камин и балкон. Конечно, всё это офицер получал не с первого дня своего прибытия в полк. Тем не менее, даже казённые квартиры молодых офицеров-холостяков по свидетельству очевидцев оставляли самое благоприятное впечатление.

Основная часть офицеров проживала здесь, в военном городке и вносила за это весьма умеренную квартирную оплату. Гораздо больше расходов им доставляло содержание своей парадной формы, участие в различных официальных мероприятиях и ведение светской жизни. Столичная жизнь гвардейского офицера оставалась дорогим удовольствием и требовала привлечения немалых дополнительных средств. Случалось, что гвардейцами оказывались и малообеспеченные люди, которым ради этого приходилось отказывать себе во всём. Однако же и такие офицеры часто не теряли уважения в полку. Они старались доказывать свою состоятельность умением командовать солдатами и храбростью в бою. В итоге эти офицеры часто добивались по службе гораздо большего. Следовало помнить, что главной целью гвардии были не почести и светские развлечения, а служба царю и Отечеству.

Особо следовало остановиться на полковом соборе Введения во храм Пресвятой Богородицы – красе и гордости семёновских гвардейцев. Место ему определили на Загородном проспекте напротив Офицерского собрания. Строительство церкви началось в 1837 году. Её архитектором стал К. А. Тон, прославленный зодчий, автор блистательного храма Христа Спасителя. В создании этих величественных культовых сооружений были учтены традиции русской средневековой архитектуры, заставлявшие вспоминать московские соборы XV–XVI веков. Помощниками К. А. Тона в строительстве храма были архитекторы Н. Л. Бенуа, К. К. Майер, А. К. Росси – сын прославленного зодчего Карла Росси; художники П. В. Басин, Т. А. Нефф, В. К. Сазонов. Иконы для храма писали Ф. П. Брюлло, Т. А. Нефф и В. К. Шебуев.

Около двух третей средств, необходимых для строительства, пожертвовал лично император Николай I. Он же утвердил этот тип храма как образцовый для создания во многих других городах России.

Спустя пять лет 20 ноября 1842 года полковой храм был освящён в присутствии Николая I. Как было принято, в соборе проходили торжественные богослужения в дни полковых праздников, на которых так же присутствовал император.

Много позже, уже в эмиграции, семёновцы вспоминали, что внутри храм был удивительно хорош. При входе поражали его высота и стройность линий. Огромный купол покоился на четырёх массивных колоннах, деливших собор на обширную центральную часть и две боковых. Главными святынями считались полковые иконы: Спаса Нерукотворного и Божией Матери «Знамение», подаренные Петром I и находившиеся вместе с полком в битвах при Лесной и Полтаве. На задних колоннах, на стороне, обращённой к алтарю, на высоте человеческого роста, висели старые полковые знамёна, начиная со времён Петра. В двух колоннах, в особых ковчегах, за решёткой и под стеклом хранились золотые жезлы фельдмаршалов, начинавших службу в Семёновском полку. В соборе собирались военные трофеи и реликвии: неприятельские знамёна, ключи от взятых крепостей. На стенах центрального престола находились мраморные доски с именами павших в боях гвардейцев, панихиды по которым проходили в день полкового праздника. С конца XIX века в храме стали размещать личные награды, документы и портреты особо отличившихся в сражениях солдат и офицеров Семёновского полка.

Семёновский полк в Первой мировой войне

Начало мая 1914 года в Петербурге по традиции ознаменовалось торжественным парадом войск столичного гарнизона на Марсовом поле в присутствии императора. Открывали прохождение войск казачьи сотни его собственного конвоя в алых чекменях. Печатая шаг, проходили военные училища. Отличную строевую выучку демонстрировала знаменитая Петровская бригада, составленная из Преображенского и Семёновского гвардейских полков. Затем следовали измайловцы, егеря, павловцы с ружьями наперевес… В центре поля оркестр-хор Преображенского полка воодушевлял участников парада историческими полковыми маршами.

После царского «спасибо» полки возвращались домой. Шли и семёновцы, по-молодецки весело чеканя шаг и распевая свой полковой марш. Полк привычно проследовал туда по Садовой и Гороховой за Семёновский мост на реке Фонтанке. Такие парады и шествия вызывали восхищение у многих горожан, но что делать, если гвардейцев встретит не Марсово поле, а линии окопов с колючей проволокой, где их будут ждать хладнокровные пулемётчики? Великокняжеские полководцы об этом тогда не слишком задумывались.

К сожалению, в рамках текущей военной подготовки столичных гвардейских частей уделялось недостаточное внимание повышению уровня знаний офицеров, проведению тактических занятий, владению оружием, налаживанию взаимодействия родов войск в полевых условиях. Вместо этого главным критерием выучки гвардейских частей оставалась безупречная стройность марширующих колонн на парадах, бравый вид солдат и офицеров. Закономерно, что и полевые занятия столичной гвардии под Красным Селом в начале XX века превратились в формальность, где многое делалось картинно и по старинке на открытых удобных для зрителей позициях.

Великий князь Николай Николаевич на подобных летних манёврах 1913 года, подводя итоги, высказал глубокомысленную фразу, характеризовавшую уровень военно-стратегического мышления высшего генералитета: «Я могу прибавить, что манёвр разыгрался отлично: пехота наступала, кавалерия скакала, артиллерия стреляла. Благодарю вас, господа!» С такой формулой оценки русская армия вступила в Первую мировую войну, имея своими противниками хорошо подготовленные германскую и австро-венгерскую армии.

Наступившие события быстро расставили всё по своим местам. Не остался в стороне от этих событий и Семёновский полк. 2 августа он отправился на фронт, имея в своём составе более трёх тысяч солдат и семьдесят семь офицеров. Они сражались в составе первого гвардейского корпуса, который часто посылали туда, где складывалась критическая обстановка. В августе 1914 года главные силы австрийских войск были брошены на Люблин, чтобы прорваться в тылы русских армий, оборонявших Варшаву. Свой первый бой Семёновский полк принял при польском Люблине, где был остановлен брошенный в прорыв неприятель. В последовавшей битве на полях Галиции австро-венгерские армии были разгромлены. Семёновский полк вышел к Кракову.

Теперь военному делу приходилось доучиваться на поле боя. Нехватка полевой выучки у офицеров-гвардейцев компенсировалась их отчаянной храбростью и презрением к смерти, что часто приводило к неоправданным потерям, которые с первых дней войны оказывались более значительными, чем в обычных армейских пехотных полках.

На помощь австро-венгерской армии пришли союзные германские соединения. В октябрьских боях на Висле Семёновский полк защищал крепость Ивангород (Демблин). Русские войска продолжали нести большие потери. Так, например, после яростной атаки 11 ноября соседний лейб-гвардии Гренадёрский полк сократился до размеров батальона. Офицеры менее пострадавших гвардейских кавалерийских полков добровольно переходили служить в пехоту. Там постоянно не хватало младших командиров. Вдобавок начались трудности со снабжением, особенно в артиллерии. 6 декабря 1914 года весь гвардейский корпус вывели на отдых в резерв. 17-16 декабря их посетил Николай II, который вручил георгиевские кресты особо отличившимся в боях солдатам и офицерам. Командир гвардии генерал В. М. Безобразов был причислен к Свите и награждён золотым георгиевским оружием.

В феврале 1915 года семёновцам пришлось предупреждать прорыв противника в тыл Варшавского выступа уже с северного направления. Они вместе с Сибирскими корпусами остановили германцев перед рекой Нарев и не пустили их в Ломжу.

Вечером 19 февраля 1915 года после упорного боя и тяжёлых потерь полк зарылся в землю. При этом его 6-я рота оказалась выдвинутой далеко вперёд. Командовал ею капитан Феодосий Веселаго, личность в полку легендарная, опытный и отважный офицер. Выпускник Пажеского корпуса, он в 1898 году был зачислен в Семёновский полк. С началом войны с Японией пожелал оказаться в действующей армии, для чего стал есаулом Забайкальского казачьего войска. За японскую войну имел все боевые награды до Владимира IV степени. Осенью 1914 года получил Георгиевский крест за то, что в Галиции «2 сентября во главе своей роты бросился на горящий мост и с боем, под непрерывным огнём неприятеля, перейдя реку Сан, овладел переправой». В бою под Ломжей вместе с ним были прапорщик барон Типольт и подпоручик Тухачевский, впоследствии известный красный командарм и маршал.

Ночью, перед самым рассветом, поднялся сильный туман. Пользуясь этим, германцы скрытно подошли в роте большими силами почти вплотную. Внезапно забросав 6-ю роту гранатами, они бросились в штыковую атаку. Капитан Веселаго схватил винтовку и отчаянно отбивался, получив одну пулевую рану и две штыковые. Вместе с ним сражалось человек 30 верных ему солдат-семёновцев, все они не дрогнули и полегли рядом со своим командиром. Ещё человек 40 вместе с прапорщиком бароном Типольтом, раненым в руку, отстреливаясь, отошли назад и сумели соединиться с основными силами полка. Остальная часть роты, человек 30, вместе с поручиком Тухачевским попали в плен. Через день немцы предложили перемирие на три часа, чтобы русские смогли забрать тела героев, спасших той ночью свой гвардейский полк.

Начатое в феврале 1915 года наступление русских войск в Царстве Польском оказалось плохо подготовленным. Командование на фронте упорно продолжало бросать в бой свои полки, в том числе и гвардию, которые перемалывались немецкой артиллерией и пулемётами. При незначительном продвижении вперёд это наступление стоило русской гвардии 10 тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести, а общие потери в наступавших армейских частях составили до 35 тысяч человек. Потом фронт стабилизировался, наступило временное затишье.

По замыслу германского командования в весенне-летней кампании 1915 года ставилась задача уничтожить главные силы русских войск. В начале мая 1915 года у Горлицы, между Вислой и Карпатами, австро-германские войска прорвали фронт, началось большое отступление русских армий. Ротный командир Семёновского полка Ю. В. Макаров, вернувшийся в строй после тяжёлого ранения, вспоминал: «За время беспрерывных отходов с боями, при полном безмолвии нашей артиллерии, полк сильно растрепался. Во многих ротах осталось по 30-40 человек. Ротами командовали прапорщики и фельдфебели… И всё-таки полк ни разу не бежал, в плен попадали только тяжело раненые, которых не было возможности вынести, отходили неизменно в порядке и воинского вида не теряли ни при каких обстоятельствах и ни при какой обстановке».

Ценой больших потерь в оборонительных боях под Красноставом русские войска замедлили наступление германских войск. 7 июля императорская гвардия снова вступила в сражение с 9-й германской армией под Варшавой и выполнила свою боевую задачу, но из-за ошибок штаба Юго-Западного фронта этот успех был сведён к нулю, вскоре Варшава была сдана. В июле 1915 года генерал Безобразов был отстранён от командования гвардейским корпусом за неподчинение приказам генерала Леша и заменён генералом Олоховым.

«Великое отступление» русской армии летом 1915 года продолжалось по всему фронту, но противник так и не добился своей главной цели. Обескровленная русская армия не была уничтожена и осенью 1915 года фронт снова стабилизировался. Германские войска заняли Польшу, часть Белоруссии, почти всю Литву и Курляндию. Великий князь Николай Николаевич был смещён с поста Главнокомандующего и был назначен наместником на Кавказ для управления силами Кавказского фронта. Руководство Ставкой и Действующей армией взял на себя сам император Николай II.

На протяжении всего 1915 года нехватка вооружения и боеприпасов в русской армии достигла катастрофических масштабов. Артиллерийская поддержка пехоты в ходе боёв практически отсутствовала. Гвардейский артиллерист полковник Альфатер вспоминал: «… перед моими глазами, как в калейдоскопе проходят печальные сцены сражения. Ночной отход, артиллерия быстро вступает в дело, но выпускает всего несколько снарядов. И всё одни и те же раздраженные вопросы, обращённые к батарее: «Сколько снарядов осталось?». И всегда одни и те же ответы: 100, 80, а иногда и меньше. К вечеру дым окутывает наши тылы: командиры поджигают деревни, зерно, выжигают поля. В армии царит чувство беспомощности, неспособности остановить неприятеля, неотвратимой гибели. Ночью снова отступление, отблески огня, а вдоль дороги толпятся беженцы – дети в колясках, старики с небогатыми пожитками…»

К этому времени военный Петроград был похож на большой прифронтовой лагерь. Появление на улицах города людей в военной форме стало привычным делом. Семёновские казармы в Петрограде заняли сформированные запасные части. Раненные офицеры и солдаты теперь находились на излечении не только в своём полком госпитале, но и в других лазаретах, появившихся в столице. На Семёновском плацу происходили испытания новой военной техники. Отсюда 19 октября 1914 года после торжественного смотра и напутственного молебна на фронт отправилась 1-я автомобильная пулемётная рота. Бронеавтомобили для неё изготавливались на Ижорском заводе и на заводе «Русский Рено». В действующую армию направлялась продукция Объединённых мастерских высших учебных заведений, которые работали в здании Технологического института.

Война врывалась в обывательскую жизнь письмами с фронта, официальными сводками военных новостей и тревожными слухами. Газеты, афиши на улицах, опубликованные длинные списки потерь и даже скромные незатейливые лубочные открытки – всё теперь напоминало о продолжавшейся войне. Новости с фронта могли обсуждать прямо на улицах, вокруг сразу собирались люди. Всё больше появлялось свидетелей военных событий, раненных солдат и офицеров, прибывавших сюда с фронта. В ту пору патриотические граммофонные пластинки мгновенно расходились многими тысячами: «Подвиг Риммы Ивановой», «Георгиевский кавалер», «Смерть героя», «Гусары-усачи», «У берегов голубого Дуная». В самые тяжёлые дни появилась юмористическая пластинка: «В очередь за сахаром, мукою и… любовью!», представлявшая собой сборник популярных мелодий того времени.

Правда, на заводских окраинах, в деревнях и селах уже пели другие песни. Их рождала надорванная войной русская душа:

И вот идёт наш бой кровавый

И кровь льётся из ран в груди,

Льёт по оборванной шинели,

Лежит бедняжка без руки.

Вот санитар к нему подходит:

«Давай тебя перевяжу».

А тот негромко ему промолвит:

«А я за родину умру».

Повсюду стихийно организовывались кружечные и вещевые сборы пожертвований в пользу воинов на передовых позициях, для раненых и получивших увечья защитников Родины, членов их семей. Специальные комитеты в Петрограде занимались устройством госпиталей и санаториев поступавших раненых. Создавались временные дома для воинов – инвалидов, приюты для ставших сиротами. Всё чаще мужчин, ушедших на войну, на работе заменяли женщины и дети.

У войны появилось своё «детское лицо», как бы это не звучало противоестественно. В начале войны патриотические настроения охватили всю Россию, это коснулось и детей. В 1915 году Корней Чуковский писал: «Всё многомиллионное детское царство в Европе и Азии захвачено ныне войной. Что станет с этим роковым поколением, взрастающим среди громов и пожаров?» В газетах с восторгом рассказывали о поступке пятнадцатилетнего Пети Ростова из «Войны и мира», убежавшего на Отечественную войну 1812 года, печатали его письмо родителям, публиковали патриотические обращения: «Юные герои, благородные мальчики, чистотой души и жаром своих сердец, героизмом и самопожертвованием вы зовёте нас к славе и подвигам во имя Отечества!»

Индустрия игрушек шла в ногу со временем, налаживая массовый выпуск кукол-мальчиков в военной форме, кукол-девочек сестер милосердия, появились развивающие игры-головоломки на военную тему.

Участие детей в войне, детский героизм было не таким редким явлением. С самых первых дней из сёл и городов они сотнями бежали в действующую армию, и скоро это стало настоящей эпидемией. История сохранила имя 16-летнего участника Первой мировой войны Александра Шишина. В раннем возрасте он был отдан в солдатскую школу лейб-гвардии Семёновского полка. После её окончания мальчик самовольно ушёл на фронт и в одном из первых же боёв погиб. Часы и три его фотографии недавно передали на хранение в Ратную палату ГМЗ «Царское Село». Нужно ли были такие жертвы России, способной поставить на фронты Первой мировой войны 16 миллионов солдат?

Главнокомандующий русской армии император Николай II пришёл к выводу о необходимости реорганизовать гвардию. В свои планы он посвятил отставленного от командования генерала Безобразова. Гвардия теперь должна была состоять из двух пехотных и одного кавалерийских корпусов. Генерал Безобразов энергично взялся за реализацию этих планов и скоро снова был назначен командовать русской гвардией.

На Юго-Западном фронте с 19 мая 1916 года началось наступление русских войск – знаменитый «Брусиловский прорыв». 4 июля австро-венгерский фронт был окончательно прорван, русская армия продвигалась вперёд большими темпами.

Гвардии ставилась задача поддержать это наступление своими активными действиями на Западном участке фронта. Развивая наступление, гвардейцам следовало нанести поражение австро-германским войскам и взять Ковель. В этих боях принимал участие Семёновский полк. Вначале эта операция шла успешно, русские войска продвинулись вперёд на 10 км, захватили 17 тысяч пленных и 86 орудий, но прорвать мощную оборону противника на реке Стоход и взять Ковель им не удалось. Русское командование несколько раз возобновляло своё наступление на Ковель, но все попытки продвинуться вперёд провалились. Сказались просчёты, допущенные командованием и особенно тактические ошибки великого князя Павла Александровича.

Только за период с 15 по 28 июля 1916 года гвардия потеряла убитыми, ранеными и пропавшими без вести около 30 тысяч человек. Семёновский полк, продвигавшийся на вражеские укрепления через болота, потерял более половины своего списочного состава. На отдельных участках семёновцы атаковали противника не менее 17 раз. Из-за больших потерь это сражение вошло в военную историю под названием «Ковельская мясорубка». Бои затихли только к середине ноября 1916 года. Русские войска оставались на своих позициях у Стохода, готовясь перейти в новое наступление весной 1917 года.

Вспоминая эти дни, подпоручик Семёновского полка Сергей Дирин писал: «…Всё же люди исполнили свой долг и беззаветно вышли из окопов почти на верную смерть. Не только был жив дух мирного времени, но и запасные, влитые в полк при мобилизации, за два месяца пребывания в его рядах, успели слиться с полком, впитать его дух и дисциплину».

В тот период новое назначение получил Введенский полковой собор. С началом германской войны под ним стали хоронить погибших офицеров. Все тела, которые гвардейцам удавалась вынести с поля боя, привозили в Петербург в цинковых гробах, сделанных из патронных ящиков. Здесь они замуровывались в специальные бетонные саркофаги. К началу 1917 года ими были занята почти вся нижняя церковь. Всего здесь было похоронено 26 офицеров и один из полковых командиров – С. И. Соваж. После войны в храме предполагалось устроить склеп-усыпальницу.

В июне 1917 года гвардейские полки приняли участие в так называемом «наступлении Керенского», но это была уже не прежняя императорская гвардия. Смертный приговор русской армии и императорской гвардии был вынесен 1 марта 1917 года, когда после отречения императора Николая II решением Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов вышел знаменитый «Приказ №1», отменявший воинскую дисциплину и звания. В Семёновском полку по этому случаю братались офицеры и солдаты, но серьёзных инцидентов в отношении своих командиров не допустили. Армия больше не желала воевать. Вот как об этом вспоминал командующий Западного фронта А. И. Деникин: «Части двинули в атаку, прошли церемониальным маршем две, три линии окопов противника и… вернулись в свои окопы»…

Войска настолько утратили свою боеспособность, что встречная атака трёх немецких рот опрокинула и обратила в бегство две русские стрелковые дивизии: 126-ю и 2-ю финляндскую. Противника пытались сдержать более дисциплинированные одиночные рядовые и офицеры-пехотинцы. Вся остальная пехота бежала, заполнив своими толпами все дороги. Как описал это генерал Головин «…Производя величайшие зверства: расстреливая попадавшихся на пути офицеров, грабя и убивая местных жителей, без различия сословия и достатка, хотя делалось всё под внушённым большевиками лозунгом «Режь буржуя!», насилуя женщин и детей».

На фоне надвигавшейся общей катастрофы гвардейские полки всё ещё сохраняли остатки боеспособности. «Лебединой песней» бывшей императорской гвардии стали июльские бои 1917 года в Прикарпатье под Мшанами и Тарнополем, где особенно отличились старейшие гвардейские полки – Преображенский и Семёновский. Их солдат и офицеров по возвращении в Петроград ожидали новые испытания.

За четыре года войны полк выдержал много тяжёлых боёв, в его составе было немало георгиевских кавалеров. Потери в личном составе оказались огромны, но и в обновлённом составе полк сохранял высокую воинскую дисциплину и особую спаянность, которую не уничтожили даже революционные перемены.

Так завершилась славная история легендарного лейб-гвардии Семёновского полка. Ненадолго пережил его и Введенский полковой собор, разрушенный новой властью весной 1933 года. Засыпанный обломками храма, склеп с останками героев Первой мировой войны превратился в общее братское захоронение. Позднее над ним разбили небольшой сквер, по аллеям которого гуляли люди. Самые любознательные из них могли прочитать надпись на уставленной в этом месте стеле: «Здесь, завершив дела земные, свои знамёна полковые не посрамив, богатыри во славу матушки России покой свой вечный обрели».

В огне трёх революций

Возвращаясь к истории солдатского бунта и неповиновения, можно сказать, что Семёновский полк полностью реабилитировал себя перед троном в период русской революции 1905–1907 годов. Конечно, те далёкие события никак нельзя было назвать революционным выступлением солдат, но тень ненадёжности одной из старейших частей императорской гвардии легла на многие десятилетия.

Именно лейб-гвардии Семёновский полк блестяще и весьма эффективно выполнил карательную функцию при подавлении декабрьского вооружённого восстания в Москве в 1905 году. Жестокие действия солдат и офицеров лейб-гвардии Семёновского полка при подавлении этого восстания сыграли решающую роль в прекращении активной фазы революции. Так, офицеры и солдаты полка, возвратили себе репутацию самого преданного и монархически настроенного полка в императорской гвардии. Однако подавление московского восстания создало полку и его личному составу весьма сомнительную репутацию в глазах общественности. В некоторых аристократических салонах, даже отказывались принимать офицеров Семёновского полка, негласно упрекая их в выполнении «жандармских» и «палаческих» функций, что, как считали в обществе, позорило честь русского гвардейского офицера.

Карательные акции семёновцев потрясли многих людей, не испытывавших никаких симпатий к революционерам. Главными виновниками этих событий были объявлены два офицера: командир Семёновского полка полковник Г. А. Мин и командир батальона полковник Н. К. Риман.

Когда говорят о Кровавом воскресенье 9 января 1905 года, то, как правило, имеют в виду расстрел манифестации во главе со священником и руководителем рабочей организации Г. А. Гапоном перед Нарвскими воротами. Между тем в тот день толпы рабочих, «желавших идти к царю», собрались и в других районах города. Они были везде жестоко и со стрельбой разогнаны войсками. За один из самых ответственных участков – Невский проспект в месте его пересечения с Мойкой – как раз отвечал батальон лейб-гвардии Семёновского полка под командованием полковника Римана.

Так случилось, что на долю полковника Римана не выпало ни одной войны. Зато против безоружного гражданского населения, проявившего недовольство властями, он действовал с особым усердием. Народ на Невском проспекте начал собираться к 11 часам утра. К 14 часам собравшаяся раздражённая толпа попыталась прорваться к Дворцовой площади. До поры силам полиции удавалось её сдерживать, но потом сюда дошли слухи о трагедии у Нарвских ворот. Затем донеслась стрельба из Александровского сада, где солдаты Преображенского полка дали несколько залпов, убив и ранив около 30 человек. Людей на Невском проспекте всё больше охватывало волнение, из толпы в полицейских полетело несколько камней и кусков льда. Напряжение нарастало с каждой минутой.

Тогда полковник Риман принял своё роковое решение. В ответ на очередной провокационный выкрик из толпы он выхватил из кобуры револьвер и со словами: «Вас, бунтовщиков, перестрелять надо!» несколько раз выстрелил по людям. Затем отдал команду солдатам выстроиться шеренгами на мосту через Мойку и открыть стрельбу на поражение.

Вот как описывал эти события в своих воспоминаниях капитан Генштаба Евгений Никольский, оказавшийся в этот момент совсем рядом: «…полковник Риман, стоя в центре роты, не сделал никакого предупреждения, как было установлено уставом, скомандовал: «Прямо по толпам стрельба залпами!»

После этого каждый офицер в точности повторил команду Римана своим солдатам. Те взяли изготовку, по команде «Взвод!» приложили винтовки к плечу, и по команде «Пли» раздались залпы, которые были повторены несколько раз. После пальбы по людям, которые находились не далее 40-50 шагов от строя солдат, оставшиеся в живых, бросились опрометью бежать назад. Через две-три минуты Риман отдал новую команду: «Прямо по бегущим, пальба пачками!» Начался беспорядочный беглый огонь, после которого многие, успевшие отбежать, падали под выстрелами».

Стоило заметить, что Преображенский полк открыл свою стрельбу по людям на поражение только после трёхкратного предупреждения. Похоже, что в тот момент, полковник Риман просто утратил контроль над собой в сложной обстановке.

Читая документы об этих страшных событиях, представлял сколько раз сам проходил по этому месту, часто немного задерживаясь на мосту через Мойку. Рядом начинался печальный путь великого русского поэта Александра Пушкина на Чёрную речку. Раз за разом мысленно, поэтапно восстанавливал в голове кровавые январские события. Вот уже сам будто бы, вышел в тот роковой день с Большой Конюшенной улицы, а далее двинулся на Невский проспект к Зелёному мосту. Скоро заметил роту солдат Семёновского полка и полковника, шедшего впереди неё. Некоторое время рота стояла на мосту в полном бездействии, а потом туда со всех сторон начали стекаться группы людей – мужчины и женщины. Толпа становилась всё больше, скоро раздались команды офицеров и послышались залпы, сухие, словно удары плетью, эхом прокатившиеся по всей улице. В какой-то момент их заглушили крики боли и ужаса. Выстрелы продолжались, вокруг меня бежали и падали люди. Снег, раз за разом, обагрялся кровью. Люди беспомощно метались по улице, но на открытом пространстве шансов спастись от горячего свинца у них было не лишком немного. Через несколько минут стрельбы горнист сыграл прекращение огня.

В этот момент почувствовал, что правый рукав моего пальто стал горячим и мокрым. Боли ещё не чувствовал, просто закрыл плечо батистовым платком. Уже через несколько минут столкнулся с полковником, который только что отдавал команды стрелять по людям. Всмотрелся в его полноватое лицо с аккуратно подстриженными усами. Кажется, глаза его сейчас ничего перед собой не видели, совершенный взгляд сумасшедшего. Приподнявши свою шапку, вежливо спросил у него разрешения пройти к Александровскому парку, чтобы взять извозчика и поехать к доктору. В подтверждении такой необходимости показал полковнику своё правое плечо и окровавленный носовой платок. С минуту он слушал мои сбивчивые объяснения, а потом ударил револьвером прямо в лицо. Ноги у меня подкосились, и я рухнул мостовую.

– Да и идите куда хотите, хоть к чёрту, – выкрикнул он и, добавив площадное ругательство, отвернулся. К нам подбежал какой-то офицер в длинной до пят шинели и помог мне подняться.

– Николай Карлович, что же вы делаете? Вы же выпускник Пажеского корпуса! Вы ещё будет стрелять? – обратился он к полковнику.

– Разве вы не видите, что мне уже не в кого стрелять? Вся эта сволочь трусливо разбежалась.

– Здесь много раненых, люди нуждаются в помощи.

– Идите своей дорогой. Не ваше это дело…

Меня бил сильный озноб, голова кружилась, перед глазами плыли какие-то пятна. Я держался в сознании и почему-то всё время думал, что теперь мне не следовало терять свой платок, на котором заботливой женской рукой была вышита моя монограмма. Она, как невидимая связующая, давала мне силы.

Вместе с офицером мы пошли вдоль Мойки к Певческому мосту. У первого же дома увидели лежавшего дворника с бляхой на белом фартуке и рядом женщину, которая сжимала за руку ребенка. Все они были мертвы. Дальше нам ещё несколько раз попадались убитые и раненные. Заметив нас, раненые протягивали руки и просили помощи.

– Идёмте скорее, – сказал офицер. – Неизвестно, что сейчас здесь будет дальше.

Словно в подтверждение этих слов мы увидели, как по соседней улице проскакало несколько кавалеристов лейб-гвардии Конного полка, которые без всякого разбора рубили своими шашками всех встречавшихся на их пути. Кажется, таким образом, гвардейцы осуществляли «зачистку» городской территории после расстрела уличных толп. Возле Певческого моста нам удалось поймать извозчика и добраться домой, сразу же послали за доктором. По счастью, пуля прошла через мягкие ткани, рану быстро заштопали. Если бы не изрядная потеря крови, моё состояние можно было бы считать вполне удовлетворительным.

Через пару дней я уже бойко разгуливал по комнате, шутил с молоденькой сестрой милосердия, пришедшей делать мне перевязку и наговаривал Шурочке по горячим следам событий свою будущую статью в «Петербургскiй листокъ», весьма популярную газету. В те годы её с одинаковым успехом можно было обнаружить в модной гостиной, уборной актрисы или кабинете общественного деятеля. Шурочка с восхищением смотрела на меня выпуклыми голубыми глазами и старательно записывала каждое слово.

Третьего дня сюда приехал оказавший мне помощь гвардейский офицер. Не знаю, чем бы всё это могло кончиться без его участия. Моим добрым ангелом и спасителем в тот день оказался подполковник Павел Андреевич Поливанов. Он-то и рассказал мне, как газетчику, что ему уже пришлось разговаривать с кем-то из больших чинов. Мнения приходилось слышать самые разные. В Петербурге 9 января гвардия действовала по всем правилам ведения реального боя и манёвра. Говорили, что спровоцировали применение оружия какие-то агитаторы, подстрекавшие толпу и склонявшие солдат на свою сторону.

Наверное, под влиянием незабытого яркого впечатления о кровавом событии и мыслей своей статьи, я не сдержался и горячо высказал ему всё, что думал по этому поводу. На мой взгляд, расстрел безоружных людей, шедших с иконами и хоругвями с просьбой к своему государю, помазаннику божьему, был страшной и трагической ошибкой, чреватой серьёзными последствиями. Понятно, что любое революционное выступление против монарха – противление самому Богу и поэтому являлось сатанинским делом. Но и государю совсем не следовало уезжать в Царское Село. Люди только хотели получить ответы на мучившие их вопросы. Нужно было просто встретиться с представителями этого шествия, а ещё лучше обратиться к пришедшим с балкона. Тогда бы все эти люди приветствовали царя, стоя перед ним на коленях и читали молитвы. Доброе слово к народу подняло бы авторитет власти и многих успокоило.

Поливанов в ответ на мою пламенную речь только пожал плечами. По-видимому, он теперь располагал какой-то важной информацией об этих событиях. Подавляющее число окружавших его гвардейских офицеров представляли революционные события, как происки некого внешнего врага – «японцев» и внутреннего – «жидов» (евреев), на деньги которых организовывалась вся эта смута. Антисемитизм значительной части офицерского состава давно ни для кого не был секретом и именно от «еврейского заговора», как они считали, спасали Россию. Эти заговорщики уговаривали рабочих бастовать, чтобы не дать армии победить, оставляя армию без снарядов и патронов, мешали вооружению наших судов.

Кровавым событиям 9 января предшествовало избиение нескольких морских офицеров на Невском проспекте, свидетелями которого были военнослужащие Семёновского полка. По мнению командира 10-й роты Я. Я. Сиверса – это можно было рассматривать как намеренную провокацию.

Всего этого Поливанов мне рассказывать не стал. Он лишь осторожно заметил, что грех за человеческие страдания, причиняемые любой войной и в первую очередь братоубийственной, ложится на плечи политиков и государственных деятелей, ввергнувших в них свой народ. Дело армии карать врагов, а царское – их потом миловать. Убийство на справедливой и священной войне, по разумению нашей православной веры, не столько преступление, сколько большое несчастье…

Дальше революционные события нарастали как снежный ком. Самая тяжёлая участь в эти месяцы выпала на долю Семёновского полка. Всю осень 1905 года полк нёс свою службу по охране городских учреждений. Особенно трудно стало в октябре, когда началась Октябрьская Всероссийская стачка и в столице вспыхнули беспорядки. 17 октября в солдата Семёновского полка, стоявшего на посту у Технологического института, студентами была брошена бомба. Солдат получил тяжёлое ранение в колено, виновных сразу же задержали.

В день объявления царского Манифеста, собравшаяся многотысячная толпа попыталась прорваться к Технологическому институту, чтобы освободить содержавшихся там арестованных студентов. Шедшие туда люди, были остановлены заградительным отрядом семёновцев. Солдаты стали оттеснять толпу к Загородному проспекту, а потом дали залп по подстрекателям. Были убиты два человека…

В декабре 1905 года Г. А. Мин во главе Семёновского полка жестоко усмирил Московское восстание. По воспоминаниям современников, Мин сам вызвался провести операцию, буквально уговорив Николая II отправить его семёновцев на подавление бунта.

У ряда историков и культурологов сложилось мнение, что в окончательном решении Николая не последнюю роль сыграл тот факт, что в составе Семёновского полка имелся самый высокий процент немцев-офицеров. Со времён Великого Петра считалось, что немцы всегда хорошо проявляли себя на царской службе: аккуратны в выполнении обязанностей, меньше воровали и никогда не предавали своих новых хозяев. В Российской империи немцы, особенно из баронов – прибалтийцев, традиционно занимали высокие посты в государстве, а в армии и, более всего на флоте составляли иногда до половины общего числа офицеров. Постепенно в империи сложилась привилегированная нация, занимавшая первое место по шкале «этнической ценности». Обрусевшие немцы отличались в армии дисциплинированностью, храбростью, а при необходимости и жестокостью. Правда, довольно часто, их не любили нижние чины. В общем, всего этого было вполне достаточно, чтобы с успехом и без лишних мук совести подавлять мятежные русские провинции.

Семёновский полк прибыл в Москву 15 декабря и для выполнения своей задачи разделился на две части. Первым отрядом командовал командир полка флигель-адъютант полковник Г. А. Мин – ему предстояло взять Пресню и ликвидировать главный центр восстания, для этого открывались настоящие боевые действия. Второй специальный карательный отряд под командованием полковника Н. К. Римана двинулся по Московско-Казанской дороге с целью восстановления движения. При себе Риман уже имел список отъявленных смутьянов, которых следовало расстрелять без суда и следствия.

Всего при подавлении восстания в Москве на Пресне было расстреляно без суда 150 человек, среди которых оказались люди, не имевшие к восстанию никакого отношения. Сам Мин обращаясь, к жителям подмосковных Люберец говорил следующее: «Если ораторы вернутся, убивайте их. Убивайте чем попало… Отвечать не будете. Если сами не сладите, известите семёновцев. Тогда мы опять сюда придём».

Риман действовал не менее жестко, чем его командир. Вот как рассказывал об этом знаменитому журналисту Владимиру Гиляровскому обер-кондуктор Голубев, входивший в состав поездной бригады, обслуживавшей семёновцев: «В это время фельдфебель какого-то полка, возвращавшегося с японской войны, подошёл к Риману и сказал:

– Удивляюсь, ваше высокоблагородие, как можно без суда расстреливать?

Тот в ответ крикнул ему:

– Ты лезешь учить! – и пристрелил его. На станции было полно народа. Всех задерживали, обыскивали. Расстреляли у штабелей с камнем 23 человека».

К новому году порядок в Москве был полностью восстановлен. Исполнение задачи Семёновским полком было признано «блестящим». Семьям убитых и раненым унтер-офицерам и солдатам от императорского двора было выдано по 700 рублей. За свои действия в Москве Г. А. Мин заслужил особую похвалу Николая II и в 1906 году был произведён в генерал-майоры с зачислением в Свиту, награждён орденом святого Владимира III степени, а также получил денежную премию «с присовокуплением царского поцелуя». К наградам разного достоинства в дальнейшем было разрешено представить 40 офицеров.

По возвращению из московской экспедиции Г. А. Мин издал приказ по полку, где говорилось: «Господь помогает нам, мы свято исполнили присягу. Полк показал своему Отечеству, как умеют умирать Семёновцы, защищая Царя и Родину от всякого дерзнувшего поднять на неё свою дерзновенную руку. Полк запечатлел своей кровью верность своему долгу и присяге»…

Тем временем действия Мина и Римана вызывали в империи массовые возмущения. Репутация Семёновского полка была безнадёжно загублена, офицеров полка клеймили как безжалостных палачей и убийц в прессе и с трибуны Государственной думы. Боевая организация эсеров заочно приговорила их обоих офицеров к смертной казни.

Уже в августе 1906 года Георгий Мин был убит на глазах жены и дочери четырьмя выстрелами в спину на перроне станции Новый Петергоф. Николаю Риману повезло больше. Пытавшийся проникнуть в его дом эсер Яковлев, был разоблачён и схвачен. Вместе с женой Риман загримированным немедленно выехал за границу, кажется, в Испанию, где жил около года. Он вернулся в Россию летом 1907 года в гражданском платье и с большой бородой. Рассказывал сослуживцам, что ему приходилось жить под присмотром приставленных для охраны агентов, постоянно менять своё место жительства. Н. К. Риман утверждал, что боевики эсеров продолжали охоту на него даже там. Рядом с их домом вечно крутились какие-то подозрительные личности.

В гвардии он больше не служил, но по службе продвигался успешно и вскоре стал генерал-майором. Его усердие в дни революционной смуты забыто не было. В годы Первой мировой войны реального участия в боевых действиях Риман счастливо избежал, возглавив санитарный поезд императрицы Александры Фёдоровны.

Конец жизни Николая Карловича полностью окутан завесой тайны. После него практически ничего не осталось, ни одной фотографии и ни одного документа. По некоторым версиям, не нашедшим должного подтверждения, генерал Николай Риман был всё же арестован ВЧК и расстрелян уже после Октябрьской революции 1917 года, по другим – успел сбежать на родину своих предков, в Германию, где тихо скончался в 1938 году.

Семёновский полк и в феврале, и октябре 1917 года почти не принимал участия в революционных событиях, занимая нейтральную, пассивную в феврале и выжидательную враждебную позицию невмешательства в период Октябрьской революции. Политические симпатии большинства солдат были на стороне эсеров. В круговерти революционных событий охвативших страну Семёновский полк, едва ли не единственный в гвардии, оставался дисциплинированным, не допустил эксцессов по отношению к своим офицерам. Более того, отношения между солдатами и офицерами представляли собой необычное для революционного времени землячество, редкую сплочённость и взаимовыручку. Это было обусловлено особой атмосферой гвардейского полка, консерватизмом его традиций. В непростых условиях сложился тип отношений, который офицеры и солдаты полка называли «семёновская семья», надёжно сохранявшей их корпоративный дух и дисциплину.

В армии хорошо известно, чем старее войсковая часть, тем прочнее пласт её боевых полковых традиций. Они становились в трудное время главным цементирующим элементом любого воинского коллектива, начинали срабатывать там, где всё остальное разрушалось и отказывало.

Случилось так, что даже недавнее участие Семёновского полка в подавлении декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1905 году, теперь сплотило солдат и офицеров накануне новых испытаний. Их готовились встретить и вынести вместе. Февральскую революцию многие кадровые офицеры встретили довольно лояльно, но потом стали проявлять глухое недовольство «февральской демократией», видя в ней главную причину морального разложения и разрушения русской армии.

По своим взглядам большинство офицеров полка были правыми монархистами, убеждёнными сторонниками и защитниками самодержавия. Воспитанные преимущественно в Пажеском корпусе или после кадетских корпусов в Павловском военном училище и, отчасти, в Александровском, офицеры гвардейских полков не могли мыслить иначе. Окружавшая их атмосфера просто не давала возможности усомниться в своих взглядах и идеалах. Времена декабристов М. П. Бестужева-Рюмина и С. И. Муравьева-Апостола, некогда служивших в этом полку, давно канули в Лету. С некоторого времени любая неустойчивость во взглядах молодого человека исключала доступ для его поступления в гвардию или делала невозможным пребывание офицера в полку.

Отцы, деды и ближайшие родственники большинства офицеров лейб-гвардии Семёновского полка принадлежали к высшим военным и чиновным кругам империи. При всех своих традиционных монархических взглядах, многие офицеры – семёновцы не любили императора Николая II, а точнее относились к его личности весьма критично, без должного почтения. «Человек безвольный и бесцветный, – вспоминал капитан Ю. В. Макаров, – император Николай II популярностью среди офицеров пользоваться не мог. Он не умел ни зажечь, не воодушевить людей». Вспоминая смотр в лейб-гвардии Семёновском полку, устроенный Николаем II в декабре 1914 года под Граволином, вблизи Варшавы, Макаров рассказывал: «Многие офицеры смотрели на него с любопытством, большинство равнодушно. И «ура» прокричали равнодушно. Никакого воодушевления при виде «вождя» мы не испытали».

Примерно такого типа был монархизм и у другого хорошо известного семёновского офицера М. Н. Тухачевского. Лично к Николаю II Михаил Тухачевский относился совершенно без уважения. Этого он не скрывал даже в свои юнкерские годы. Во время праздничного парада в Москве в честь 100-летия Бородинского сражения он не удержался и шепнул своему товарищу: «Вот бы его убить…» Конечно, тогда всё это можно было рассматривать как юношескую шалость. Много позже, находясь в немецком плену, в разговоре с французскими офицерами он высказался по поводу начавшейся революции в России: «Я думаю, что конституционный режим будет означать конец России. Нам нужен деспот! Мы – варвары! Вы можете представить всеобщее избирательное право у наших мужиков? <…> Нам нужны отчаянная богатырская сила, восточная хитрость и варварское дыхание Великого Петра. Поэтому нам больше всего подходит одеяние деспотизма». Такие политические симпатии подпоручика М. Н. Тухачевского делали его сторонником право-монархических и черносотенных взглядов. Подобные взгляды разделяли и некоторые другие офицеры полка.

Вообще-то идеологическая сторона монархизма, как и любого другого общественно-политического движения России 1917 года, не слишком волновала офицеров-семёновцев. Им были гораздо ближе собственные профессиональные корпоративные проблемы в условиях стихийного распада государства и старой армии, нараставших революционных событий.

Капитан Ю. В. Макаров вспоминал, что известие об отречении императора Николая II и переходе власти к Временному правительству офицеры полка встретили довольно спокойно. Это великое событие, кроме морального эффекта, никакого действия на них не оказало. За исключением поручика князя Сергея Кудашева, все послушно присягнули Временному правительству республики. Командование Семёновского полка организовало присягу новой власти и направило телеграмму: «Офицеры и солдаты лейб-гвардии Семёновского полка, принеся присягу на верность Всероссийскому Государству и на повиновение ныне возглавляемому Его Временному правительству, готовы служить ему до последней капли крови и уверены, что оно, сильное доверием народа, выведет свободную Россию на путь победы над ненавистным врагом».

Согласно ряду источников лейб-гвардии Семёновский полк активно поддержал А. Ф. Керенского, среди офицеров говорили о верности союзническому долгу и войне до победного конца. Семёновцы даже понесли реальные потери в ходе Февральской революции в Петрограде: во время беспорядков в городе погибло два офицера из запасного батальона. После поражения антиправительственных выступлений 3-5 июля положение в стране вселяло некоторую надежду на завершение революции и восстановление порядка.

В полку многие очень сдержанно и скептически отнеслись к выступлению генерала Л. Г. Корнилова, считая его авантюристом и «проходимцем истории». Косвенно это нашло подтверждение в том, что семёновские офицеры начали появляться в Добровольческой армии только со второй половины 1918 года. Это произошло уже после гибели генерала Корнилова под Екатеринодаром 31 марта (14 апреля) 1918 года. Они не увидели в нём своего вождя и спасителя России, это был человек не их круга. В целом же многие семёновские офицеры не приняли Белой идеи, видя в ней «метаморфозу демократического буржуазного февраля», которому теперь адресовали все последующие российские беды.

Ответ на этот важный для понимания ключевой вопрос дает генерал А. И. Деникин, один из крупнейших лидеров Белого движения: «С давних пор существовала рознь между армейским и гвардейским офицерством, вызванная целым рядом привилегий последних по службе, привилегий, тормозивших сильно и без того нелёгкое служебное движение армейского офицерства. Явная несправедливость такого положения, обоснованного на исторической традиции, а не на личных достоинствах, была больным местом армейской жизни. Замкнутый в кастовых рамках и устаревших традициях, корпус офицеров гвардии комплектовался исключительно лицами дворянского сословия, а часть гвардейской кавалерии и плутократией».

Такое положение гвардейских офицеров в войсках часто вело их к самоизоляции. В этих условиях многие офицеры гвардейцы предпочли не участвовать в братоубийственной гражданской войне на стороне белых или красных, одна часть их осталась в Советской России, а другая отправилась в эмиграцию.

Об отношении некоторых семёновских офицеров к большевикам можно судить по словам капитана И. Н. Толстого: «…Если бы мне приказали… завтра идти усмирять, стрелять по восставшим рабочим, народу… команду такую не смог бы я дать… впрочем, если б и дал, то меня не послушали б…» Похоже, что альтернативы большевикам они уже не видели и заняли нейтрально-враждебную позицию невмешательства. В свалившихся на страну и армию бедах, растущую демократизацию и анархию офицеры всё чаще обвиняли социал-демократов, либералов, которых ненавидели ещё больше большевиков.

Значительная часть офицеров, пришедших на службу к большевикам, надеялась с них помощью разделаться с ненавистными либеральными демократами. После падения большевиков, в долгое существование которых никто не верил, должна была начаться «всеобщая плодотворная национальная работа». В какой-то момент большевики даже показались таким офицерам более перспективными союзниками. Они знали, чего хотели, ясно формулировали свои главные цели и задачи, за ними чувствовалась какая-то сила. У этих офицеров октябрь 1917 года вызывал надежды, казался им последним всплеском революции, после которого большевики наведут порядок.

Свою особую идею восстановления монархической России через красный бонапартизм выразил М. Н. Тухачевский в разговоре со своим приятелем-однополчанином Б. В. Энгельгардтом в сентябре 1918 года. Он говорил, что убеждённые монархисты не должны выступать против советской власти: «Если она не пала, значит, она нужна народу». Тухачевский оставался сторонником активных действий, сильной армии и верил в возрождение былого величия страны. Не являясь убеждённым большевиком, он ушёл в ряды Красной армии. При всей неожиданности такого решения, часть офицеров Семёновского полка относились к нему с пониманием и сочувствием.

В первую очередь это происходило потому, что он имел среди офицеров полка немалый авторитет. «К концу своей боевой деятельности в русской армии Тухачевский пришёл признанным героем, – вспоминал генерал А. И. Тодорский. – Я не помню, чтобы встречал за всю войну ещё кого-нибудь, кто подобно Тухачевскому за полгода получил шесть боевых наград. Он имел эти награды за подлинные доблести, а не за присутствие на войне. Среди них орден Анны IV степени с надписью «За храбрость», III степени с мечами и бантом и II степени с мечами; св. Владимира IV степени с мечами и бантом; св. Станислава III степени с мечами и бантом». В феврале 1915 года Тухачевский оказался в плену. В крепости Ингольтштадт (Бавария) он находился в заключении вместе с капитаном де Голлем, будущим президентом Франции. В октябре 1917 года Тухачевский бежал из вражеского плена и это был его пятый побег. Он снова продолжал свою службу в Семёновском полку.

По свидетельству офицера Леонова, однажды, за праздничным ужином 21 ноября 1917 года в ответ на жалобы некоторых офицеров по поводу распущенности солдат Тухачевский прямо заявил, что они виноваты сами и позволяют командовать собой этой, сволочи. Он был даже готов держать пари, что через два года будет сам командовать ею и, что «она будет ходить туда, куда он её погонит, как ходила раньше при царе». Обозначение солдат революции «солдатнёй» и «сволочью» у Тухачевского было довольно устойчивым, даже после его прихода в Красную армию в 1918 году. Когда близкий друг и приятель капитан Н. Н. Ганецкий спросил его, как же он, царский офицер, мог это сделать, ответил: «Я ставлю на эту сволочь. Не подражай мне, если не хочешь, но я думаю, что поступаю правильно. Россия будет совсем другая». Скоро Тухачевский прославится, как один из лучших красных маршалов Советской республики, успешно громивший белые армии на фронтах гражданской войны, жестко подавивший восстание Кронштадтского гарнизона и крестьянские бунты, видный реформатор Красной армии. Многие новые соратники относились к нему с неприязнью, завидовали его таланту и военной карьере. 24 мая 1937 года он был арестован в Куйбышеве, обвинён в организации военного заговора и расстрелян 12 июля.

Об участи резервного Семёновского полка в событиях октября 1917 года практически ничего неизвестно. Демобилизация в действующей армии началась 10 (23) ноября 1917 года. После упразднения чинов и проведения выборов командно-начальствующего состава офицеры стали покидать фронтовой гвардии Семёновский полк ещё более активно. Уезжали в отпуск, ссылались на состояние здоровья или другие важные обстоятельства, прося перевода в резервный Семёновский полк в Петроград. Как вспоминал капитан Макаров, «… всем стало ясно, что война кончена… остальные стиснули зубы и стали служить при новых порядках, «служить не за страх, а за совесть» и не только «не щадя живота своего» (этого они давно уже не щадили), но не щадя и самолюбия».

Формально завершение существования войсковой части осуществляют в связи с утратой полкового знамени или передачей его другой войсковой части, ставшей преемницей прежней, расформированной.

Полки гвардии были окончательно расформированы. По некоторым сведеньям изодранное в боях знамя лейб-гвардии Семёновского полка И. Н. Толстой с другим офицером Д. В. Комаровым привезли в Петроград 9 февраля 1918 года и спрятали в тайник во Введенском полковом соборе.

После окончательного расформирования боевой (фронтовой) части бывший гвардии Семёновский резервный полк оставался единственным Семёновским полком. Все последующие дни, недели и месяцы его существования мало чем отличались от судьбы других воинских частей. Семёновский резервный полк, расквартированный в Петербурге, подлежал расформированию, как и его другая, фронтовая часть.

По состоянию на 9 января 1918 года по оценке официальных лиц из советского правительства 1-я Гвардейская бригада считалась самой благонадёжной, а Семёновский полк в ней был в наибольшем порядке. Согласно официальным документам 31 мая 1918 года резервный гвардейский Семёновский полк был переформирован и переименован в Полк внутренний охраны Петрограда, а после убийства в октябре 1918 года М. С. Урицкого стал носить его имя. В таком виде он оставался до самой весны 1919 года.

Уникальность судьбы Семёновского полка в процессе расформирования старой армии сделала важными свидетельства Михаил Корнфельда, бывшего тогда секретарём полкового комитета. К тому времени Семёновский полк исправно нёс ответственные караулы в посольствах, министерствах, осуществлял конвоирование всех ценностей Государственного банка. Семёновский полк на то время был единственным полком, на который в таких важных делах можно было положиться. «Желание сохранить Семёновский полк было всеобщим», – вспоминал Корнфельд. Оставалось убедить в этом советское правительство, чтобы остановить запущенный процесс ликвидационных мероприятий.

Секретарю полкового комитета Корнфельду тогда помогло его знакомство с одним из членов СНК комиссаром Н. Н. Крестинским. Суть его предложения СНК сводилась к тому, что он и семёновцы, конечно, не большевики и вряд ли могли быть полезными для усмирения политических восстаний или защиты коммунистических идей. «Семёновцы традиционно несут ответственные караулы, – говорил Михаил Корнфельд. – И я уверен, что они будут не за страх, а за совесть, и впредь нести ту службу, к которой привыкли с давних пор, и что вы можете положиться на их исправность и честность. Спрашивается, какой расчет разрушить существующую, безукоризненно функционирующую организацию, имея возможность заменить её лишь Красной гвардией, о качестве которой я лучше умолчу».

Крестинский с большим пониманием отнёсся к просьбе полка. В дальнейшем Семёновский резервный полк по этой причине избежал расформирования, перейдя в подчинение другого ведомства. Получилось, что в итоге полк был сохранён «диктатором тогдашнего Петрограда» председателем Петроградского ЧК М. С. Урицким. Он сделал полк своей надёжной опорой в упрочении советской власти в бывшей империи. Одна единственная фраза-оценка полку Моисея Урицкого объясняла весь этот парадокс: «Семёновцы – честные белогвардейцы». Урицкий, образованный и интеллигентный человек, убеждённый большевик был прагматиком.

Наконец семёновцы получили возможность заниматься своей профессиональной деятельностью, получая за это жалование и, при этом, не участвовать в политической деятельности, не состоять в политических партиях. Теперь они могли обеспечить себе сносные условия для существования. После гибели Урицкого в условиях развернувшегося красного террора положение полка в Петрограде заметно ухудшилось. В мае 1919 года город был объявлен на военном положении, сложилась критическая обстановка на фронте. К Петрограду приближалась Северо-Западная армия белого генерала Н. Н. Юденича. Полк внутренней охраны имени Урицкого был преобразован в 3-й пехотный полк 2-й Петроградской бригады особого назначения и отправлен на фронт.

28 мая 1919 года полк расположился в селе Выра в шести километрах от станции Сиверской Петербурго – Варшавской железной дороги. Перебив всех своих коммунистов, он под звуки полкового оркестра, церемониальным маршем полностью перешёл на сторону белых. Это был самый громкий переход красноармейцев на их сторону. Вскоре после этого полк был посещён командиром Северного корпуса генералом А. П. Родзянко, который был приятно поражён бравым видом своего нового полонения, после чего оставил ему наименование Семёновского полка.

Будет уместно вспомнить повесть Александра Куприна «Купол Святого Исаакия Долматовского», где в главе «Лунатики» подробно описывались события этого периода. «Состав северо-западников не был постоянным: он имел текучий меняющийся характер. Во время весеннего налета на форт Красная Горка значительная часть гарнизона перешла без боя на сторону белых: образовался Красногорский полк. Ушли к белым посланные против них вятичи – вот и Вятский полк.

В тот же период двинуло красное командование в тыловой обход белых Семёновский (бывший лейб-гвардии) полк – «полк внутренней охраны Петрограда», как его называли официально. Странным, загадочным, непонятным было существование Семёновского полка после революции и особенно отношение к нему большевиков. Этот полк, так круто расправившийся с московским восстанием в 1906 году, жил в прежних казармах, по прежнему укладу, нёс караульную службу по охране Государственного банка, Казначейства и других верных пунктов и как бы находился под особым покровительством. Зайдя в тыл белых у Выры, он с музыкой перешёл в Северо-Западную армию, убив сначала своих комиссаров и красных фельдфебелей (один из них застрелился). Полк так и сохранил навсегда своё старинное петровское имя.

Проходили иногда сквозь состав Северо-Западной армии необыкновенные, удивительные части, характера, так сказать, гастрольного. Таков был, например, знаменитый Тульский батальон. О нём до сих пор старые офицеры и солдаты Северного корпуса вспоминают со смехом и с восхищением». Действительно, армия белых постоянно получала новое пополнение за счёт переходивших на её сторону и сдававшихся в плен красноармейцев. Александр Куприн на страницах этой повести превратился в настоящего «барда» развернувшегося белого движения. В то время он в чине поручика вступил в Северо-Западную армию Юденича и работал редактором гражданской газеты «Приневский край». Известный русский писатель старательно описывал борьбу с большевиками:

«10 октября. Талабский полк развивает достигнутый успех, занимает деревню Хилок, переправляется через Лугу, укрепляется в деревне Гостятино. Островцы с боем переправляются через Лугу у Редежи. Семёновцы атакуют красных у Собской переправы.

13–16 октября. Полки Островский и Семёновский. Бои в Кикерине, Елизаветинской, у Шпанькова, стычка на гатчинских позициях»…

Вместе со всей Северо-Западной армией Семёновский полк потерпел поражение в боях с частями Красной армии и отступил в союзную им новопровозглашённую Эстонию. На границе эстонские власти разоружили их и поместили в специальные лагеря. «…Русские полки не пропускаются за проволочное ограждение эстонцами. Люди кучами замерзают в эту ночь», – писал Куприн, сам оказавшийся в центре этих событий. Солдаты, взрослые мужчины ещё могли выжить, большинство замёрзших людей были беженцами – женщины и дети.

Талабский полк белых, ведя ожесточённые бои с наседающими красными, вышел к эстонской границе самым последним. Солдаты и офицеры перешли по льду на эстонскую сторону и сдали оружие. В Эстонию их не пустили, а, направив пулемёты, погнали назад. На другом берегу уже были большевики. Под огнём с обеих сторон погиб почти весь полк.

На берегу реки Наровы сегодня можно увидеть деревянный крест «Русский Северный Голубец», напоминающий о страшной трагедии, случившейся на этом месте. Размышляя об этих событиях, неизбежно приходишь к выводу, что Запад не желал в гражданской войне победы ни одной из враждующих сторон, поскольку это приводило к усилению России, в которой они видели извечную угрозу для себя. У такого костра всегда можно было погреть руки. Увлечённые этим занятием, они даже заметили, как почва начала уходить из-под их собственных ног.

Сегодня хорошо известно, что адмирал Колчак отказался признавать независимость Финляндии, не говоря уже об Эстонии, а Деникин крайне негативно относился к любой самостоятельной украинской власти – как гетманской, так и республиканской. В отличие от большевиков все они были активными сторонниками единой и неделимой России.

Теперь Эстонские власти пропускали на свою территорию солдат и офицеров Северо-Западной армии. При этом всё оружие ими сдавалось, а самих их раздевали прямо на морозе. С интернированных белогвардейцев снимали их добротные английские шинели и даже тёплое американское нижнее белье. У всех изымались ценные вещи, золотые кресты и кольца. После этого людей разместили в Нарве в помещениях двух пустовавших фабрик. Эту территорию срочно опутали колючей проволокой и выставили караулы. По сути, здесь получился настоящий концлагерь. Условия содержания были ужасными: отсутствовали кровати, одеяла, тёплая одежда и медикаменты. Рядом, на путях, стояли вагоны с имуществом погибавшей Северо-Западной армии. Там были и тёплая одежда, и медикаменты, но командующий эстонской армией генерал Лайдонер приказал реквизировать составы с их содержимым в пользу Эстонии.

Окончательно добила армию Юденича эпидемия тифа. Эстонские власти долгое время игнорировали вспыхнувшую эпидемию, лишь выставив патрули, дабы зараза не распространялась дальше. Н. А. Корнатовский в книге «Борьба за Красный Петроград» писал: «Когда был отдан приказ почистить бараки и госпитали от трупов, то их наваливали на повозки в несколько ярусов, сверху покрывали сеном, вывозили за город и сбрасывали на так называемое «трупное поле».

Очевидец всего этого кошмара С. В. Рацевич писал: «Никогда не забуду жуткую картину, открывшуюся мне… Один за другим на кладбище в Сиверсгаузен мчались грузовики с голыми скелетами, чуть прикрытыми рваными брезентами, парусами поднимавшимися кверху. Тела были кое-как набросаны».

Так печально завершилось участие Семёновского полка в белом движении. Часть семёновцев – офицеров и солдат вернулась впоследствии в Ленинград, где они занимались уже сугубо гражданским делом. Собираясь вместе небольшими компаниями на квартирах, семёновцы вспоминали свою службу в полку, дни его славы и горечь поражений, вместе бывали на службе во Введенском соборе.

С конца 20-х годов террор по отношению к бывшим офицерам усилился. В 1930 году расформировали полковой госпиталь, славившийся прежде высоким профессионализмом врачей и хорошим уходом за больными. В это время в Ленинграде обнаружился «контрреволюционный военно-офицерский заговор», в орбиту которого попало и несколько бывших семёновских офицеров. Возникло новое «Семёновское дело». Так как о заговоре офицеры, в общем-то, представления не имели, то им пришлось рассказывать на допросах своим следователям об их участии в подавлении революции 1905 года. Правда к этому времени прошло уже 25 лет и большинство главных действующих лиц были давно мертвы. Среди арестованных семёновцев оказалось трое участников подавления московского восстания и ещё шестеро, перешедших в 1919 году на сторону белых. Все они вернулись домой из эмиграции, но продолжали поддерживать переписку с инициатором перехода, проживавшим в Финляндии, капитаном Зайцевым. По решению суда одиннадцать арестованных были расстреляны, девять других получили разные сроки исправительно-трудовых лагерей, одного оправдали. В 1989 году все осуждённые по этому делу были посмертно реабилитированы.

При разборе алтаря храма, уполномоченные ОГПУ обнаружили полковое знамя, которое семёновцы хранили все эти годы. Знамя передали в музей, а из памяти жителей Ленинграда постарались вытравить память о былой славе императорской гвардии.

И всё же даже после Гражданской войны история семёновцев продолжала жить. В 1926 году было создано полковое объединение в эмиграции, насчитывавшее в дальнейшем в своем составе 121 человека. Объединению полка удалось собрать и сохранить по крупицам части полковой истории – некоторые иконы, парадные мундиры, фотографии и воспоминания семёновцев. На протяжении многих лет полковое объединение издавало в Париже специальные «Семёновские бюллетени» и «Сообщения».

Иногда трудно давалось чтение документов о таком непростом времени. Чем ближе к нам, тем чаще передо мной проходили трагические человеческие судьбы. Целые лабиринты из расстрельных списков, цифр погибших и осуждённых, где старые фотографии казались среди них печальными тенями прошлого. Наверное, пришло время извлекать уроки и взрослеть нашему поколению. Знаменитый римский писатель и оратор Цицерон однажды сказал: «Не знать того, что было до твоего рождения, значит навсегда остаться ребёнком»…

Нагрудный знак лейб-гвардии Семёновского полка

Прогулки за Фонтанкой. Знакомые адреса

Дом Целибеева

Если вы думаете, что майская ночь музеев в Петербурге начинается в музеях и там же заканчивается, то наверняка ошибётесь. Впрочем, я и сам прежде так думал. Всё началось с того, что в тот вечер мы поехали в музей Александра Васильевича Суворова. Многие из нас хорошо знают это необычное здание возле Таврического сада, построенное в виде крепостного башенного укрепления. Украшенное по крыльям фасада величественными мозаичными батальными полотнами, оно не даёт усомниться в значимости военного гения величайшего полководца России. Генералиссимус был у нас первым человеком, в честь которого возвели такой мемориальный музей.

Интересной получилась экскурсия, где рассказывалось о метаморфозах портрета Суворова. Можно было отследить весь путь создания образа великого полководца в изобразительном искусстве, а потом увидеть его посмертную маску. Потом продолжили знакомство с военно-исторической реконструкцией солдатского быта времён Великой Отечественной войны уже на улице. Быта наших советских солдат мы почти не увидели, зато костюмированные представители вражеского воинства с нашивками СС выглядели очень натурально. Они с удовольствием показывали посетителям свою форму и вооружение, предлагали вместе фотографироваться. Наибольший интерес это вызывало у пришедших мальчишек. В какой-то момент, увидев, как один из молодых людей, участников исторического клуба, стал прогуливаться в форме гитлеровского солдата по улице, мне показалось, что немцы таки взяли наш город-герой Ленинград, не тогда, а сейчас.

Впечатление от музея получилось окончательно смазанным, и мы отправились за новыми приключениями. Промчавшись вдоль Обводного канала по ночному городу, наша машина скоро оказалась на Серпуховской улице, 2. Это хорошо известный в городе доходный дом купца Николая Фёдоровича Целибеева в стиле модерн. Перестроенный в 1904 году по проекту гражданского инженера П. И. Ширшова, он теперь пустовал и уже несколько лет медленно разрушался.

Перед нами стоял пятиэтажный дом с пустыми глазницами окон в саване из зелёной строительной сетки и очень похожий на мертвеца. Оконные проёмы первого этажа были заложены кирпичом или забиты досками. Теперь они – словно заклеенные пластырем рты. Когда-то этот дом выделялся своим красивым фасадом с богатыми наличниками, арками, пилястрами и лепными гирляндами. Всё это давно было в удручающем состоянии. Угловой подъём здания придавал дому сходство с огромным пассажирским судном, шедшим в сторону проспекта. Мы обошли вокруг всего комплекса зданий со стороны Загородного проспекта и Подольской улицы. Здесь получались соединёнными три дома, из которых два были ещё благополучно живы и светились огнями окон. У всех был один общий двор колодец.

Вошли в ближайший подъезд со стороны Подольской улицы. Широкие лестницы, рядом тяжелая дверь в крохотную старую лифтовую кабину. С трудом поместились там вдвоём. Двери закрыли сами, никакой тебе автоматики. Нажали кнопку верхнего пятого этажа. В этого момента кабину лифта начало трясти как спускаемый космический аппарат в плотных слоях атмосферы. Мы-то собирались ехать совсем в другую сторону. А может быть лифт не мог подниматься без «гравицапы»? Этого мы точно пока не знали. Ещё секунд пять кабина лифта чихала и вздрагивала, а потом преодолела силы гравитации и медленно, со скрипом поползла вверх. Высота в ней ощущалась хорошо, словно мы болтались под куполом цирка. Наконец лифт замер на самом верху, что-то под нами внушительно громыхнуло, но не упало.

Мы открыли дверь и увидели двор-колодец. Теперь он был под нами, рядом знакомый мёртвый дом-призрак на фоне бледного северного неба. Открытый космос оставался немного выше. За оконным стеклом всё это искривлялось и смешивалось, было чем-то одним, бесконечным и бесформенным. Спускались обратно уже веселее. Наверное, такие тесные кабины лифтов специально создавались в Петербурге для влюблённых. Это не могло им не нравиться…

В гости к дому-призраку я всё же попал. Правда, пошёл туда один, отыскав следующим днём нужную щель среди кованых прутьев ворот под арочным входом. Здесь стояли вечные сумерки, и фонарик совсем бы не помешал. В какой-то критический момент мне хватило своего мобильника. Под ногами постоянно хрустели какие-то обломки. Разрушение здания началось уже давно. На лестницах балюстрады оказались кем-то срезаны. Подниматься вверх для безопасности следовало ближе к стене. Об этом уже писали. Знаменитые балюстрады с цветами и драконами, «объекты исторического культурного наследия» при живом охраннике попросту ушли куда-то в скупку как заурядный металлолом. Даже стихи про это написали:

Улетели драконы под свист урагана.

Полоснуло крыло по открытой душе.

Кровоточит на лестнице старая рана.

Не вставай на крыло – не вернутся уже.

Вот так, под шорох крыльев стая драконов двинулась с насиженных мест и скрылась «в ледяном заоконье». Но и без них парадные дома Целибеевых всё ещё поминали о своей былой роскоши, сохранились резные исторические двери. Это совсем не наш «коммунальный советский быт». Впереди в полутьме обозначился камин, потолки комнат были сильно декорированы: цветы, разные ленты. В пустых помещениях старого дома остались следы покинутого чужого человеческого жилья, мёртвая зона для блуждающих сталкеров. Видеть всё это здесь, в самом центре густонаселённого города, было немного странно. Это похоже на применение в доме неизвестного оружия массового поражения. Ведь были же здесь когда-то нормальные люди, которые жили интересно и работали с увлечением…

У новых хозяев таких старых домов теперь часто не хватает фантазии дальше создания ресторанов, отелей или бизнес центров. Каждый раз они старались доводить такие здания до обрушения. Так с ними чаще всего и происходило после длительного отключения отопления. Нужно было только выдержать дом в таком «зачехлённом» виде, создававшем для окружающих видимость начала какой-то строительной работы. Производить настоящую реконструкцию исторического здания сложно и дорого, хотелось получить быструю отдачу от вложенных средств. Краеведы рассказывали, что по этим улицам любил прогуливаться служивший в Семёновском полку Суворов, здесь снимали свои квартиры Белинский, Достоевский и Блок, а рядом, на Подольской улице, родился Шостакович. Может быть, теперь всё это имело другую цену?

Прислонился спиной к холодной стене и начал слышать какие-то приглушённые голоса. Один, в совершенно пустой комнате, но это уже было не важно. Эти стены помнили другое время и что-то говорили мне. Это было так явно, что даже мороз пробежал по позвоночнику. Да, так, наверное, люди общались с призраками. Что мы, собственно, знаем сегодня об этом доме? Он имел две даты постройки – 1847 и 1904 годы. Первая дата говорила, что это здание было одной из самых старых местных каменных построек. Возвёл его архитектор В. Е. Мортен, и он был его единственным известным творением в городе. Принадлежал дом наследникам купца Егора Комарова. В 1904 году участок, где уже стоял дом с флигелем, сменил своего очередного владельца. Его приобрёл купец Николай Федорович Целибеев, о деятельности которого сегодня уже ничего не известно. Потом владелицей дома стала баронесса Елена Розен. Наверное, не в его хозяевах заключалось главное дело.

Конечно же, такие большие дома, обычно сдавали внаём. С этого времени они становились доходными. Так, впоследствии дом на углу Загородного проспекта и Серпуховской улицы получил свою особую известность. 28 января 1906 года здесь открылись Женские политехнические курсы – первое в России высшее техническое учебное заведение.

Немного из истории этого вопроса. Россия была в чём-то передовой, а в чём-то, всё ещё, очень отсталой и «патриархальной» страной. Женщина традиционно считалась в империи «рабыней кухни» или украшением света. Женское образование дальше успешной жены, фрейлины или в лучшем случае учительницы не поощрялось. Это устраивало не всех, многие женщины уже давно с завистью поглядывали на мужчин, которым было позволено гораздо больше. Не заметить такой стремительно растущей потребности в образовании у женщин было уже нельзя. Наконец, во второй половине XIX века дело сдвинулось с мёртвой точки. Одними из первых, в 1869 году, по инициативе И. И. Паульсона открылись Аларчинские высшие женские курсы в Петербурге и Лубянские в Москве. В 1872 году приняли первых слушательниц Высшие женские медицинские курсы при Медико-хирургической академии в Петербурге. Они создавались по инициативе и на средства общественности. Для помощи женскому образованию организовывались специальные общества содействия. Наконец, в 1878 году в Петербурге были созданы знаменитые Бестужевские курсы. А дальше, после них, эти учебные заведения стали возникать в самых разных городах. Но общество всё ещё продолжало волноваться. Бестужевок часто обзывали «бесстыжевками». В 1883 году известный художник-передвижник Николай Ярошенко представил обществу свою новую картину «Курсистка». Его скромная девушка с книгами под мышкой вызвала шквал гневных мужских отзывов.

Одна из таких бестужевок, Прасковья Наумовна Ариян, выпускница физико-математического факультета, выступила во «Взаимном благотворительном обществе» с предложением по устройству чертёжных курсов для женщин. Некоторые видные архитекторы тогда откровенно смеялись. «Особенно дикой казалась мысль о женщинах-архитекторах, потому что взбираться по лестнице трудно при длинных юбках, которые носили в то время», – недоумевал в своих воспоминаниях историк искусств В. Я. Курбатов. «Женщины никогда не бывают архитекторами, – добавил масла в огонь писатель, граф Владимир Соллогуб. – Им недоступно усвоение начал симметрии и разнообразия в единстве, которые так поразительны в природе, этом прототипе художественного творчества».

Женщины взяли на себя смелость опровергнуть такое мнение. Ариян создала инициативную группу из нескольких десятков энтузиасток. В 1906 году девушки добились желаемого. Они вошли в дом Целибеева победительницами, и впоследствии сам дом стали называть «памятником русскому феминизму». В этом доме был снят целый этаж, содержавший четыре отдельных квартиры. Все эти квартиры соединялись в одно общее, довольно обширное помещение и были приспособлены для учебных занятий. В популярном русском журнале «Нива» № 10 за 1906 год была опубликована заметка, которая так и называлась: «Первый в мире женский политехнический институт».

В начале нынешнего года Петербург обогатился ещё одним высшим женским учебным заведение: 15 января состоялось открытие «женского политехнического института». Женское техническое образование – предмет совершенно новый не только в России, но и в Европе. До сих пор женщинам удавалось проникнуть лишь в сферу педагогики и медицины; юриспруденция и область прикладной техники оставались для них закрытыми. Но если женщин-адвокатов все ещё нет и теперь, то женщины-технологи, женщины-архитекторы, несомненно, в скором времени у нас будут…

Первые в мире женские курсы, имевшие статус вуза, открылись с блеском. Только в первый год было подано свыше 700 заявлений. Учёба была платной, брали за неё дорого: 100 рублей и ещё 10 за пользование чертёжными принадлежностями. Девушек это уже не останавливало. Им была интересна новая обстановка. Профессорами института состояли преподаватели почти всех столичных специальных учебных заведений. Каждое имя здесь можно было произносить стоя и приветствовать аплодисментами. Среди них оказались Л. Н. Бенуа, М. С. Лялевич, Ф. И. Лидваль и многие другие. Директорствовал на курсах Н. Л. Щукин, «отец русского паровозостроения», проектировщик и создатель пассажирских и грузовых вагонов, отечественных паровозов серии «Щ». За такое учебное заведение действительно очень многое можно было бы отдать.

Институт сразу привлёк максимальное количество учащихся. В настоящее время в институте занимаются 209 «политехничек», и нужно отдать справедливость – работают они на редкость усердно. Приходится даже умерять их усердие, так как они готовы сидеть за работой до поздней ночи, что слишком тяжело отзывается на прислуге. Работы предоставляются всегда вовремя, чертежи отличаются блестящим исполнением. Характерно то, что в настоящее время политехнический институт является единственным высшим учебным заведением, где идут занятия.

На курсах было четыре отделения, впоследствии переименованных в факультеты: архитектурное, инженерно-строительное, химическое и электромеханическое. Архитектурное отделение оказалось самым популярным. Вначале срок обучения составлял пять лет, однако вскоре курсы уже предполагали семилетнее обучение. В 1911 году законом «Об испытаниях лиц женского пола в знании курса учебных заведений и о порядке приобретения ими ученых степеней и звания учительниц» высшие женские курсы, программы которых могли быть признаны «равными университетским», получали статус вузов, и их выпускницы допускались к экзаменам в комиссиях «для лиц мужского пола». К 1912 году здесь было 800 слушательниц. Первый выпуск состоялся в мае 1912 года. Защититься и получить дипломы смогли только три девушки. Несмотря на высокий уровень подготовки, выпускницы не имели никаких прав, им даже нельзя было преподавать в школе, им не присвоили никаких званий.

Любопытна судьба одной из них, Соколовой-Марениной. Получив диплом, она не смогла устроиться на работу в России и решила уехать для этого в США. С большими трудностями ей удалось добраться до Америки. Но и там она везде получала отказ. Тогда она загримировалась под мужчину, переоделась в мужское платье. Соколова воспоминала: «Огромных трудов стоило, чтобы войти в эту необычную роль. Надо было постоянно следить за собой, чтобы вести себя так, как положено мужчине: уступать женщине место в общественных местах, ходить по краю тротуара, не стараться поддерживать сзади воображаемую юбку при спуске с лестницы». В результате ей предложили работу по специальности в мастерской по ремонту электрооборудования. Соколова проработала в мастерской несколько месяцев. Затем она под видом молодого русского электрика-эмигранта поступила на электротехнический завод в Буффало, где она проработала около трёх лет.

После возвращения в Россию Соколова работала преподавателем в Женском политехническом институте, в Технологическом институте, заведовала лабораторией технологии электрических измерений в палате мер и весов. В 1937 году она защитила кандидатскую диссертацию и подала заявление в медицинский институт. Была врачом в эвакогоспитале, а после войны работала в институте физиологии имени И. П. Павлова, где разработала серию приборов для исследования высшей нервной деятельности человека.

В 1915 году курсы переименовали в Женский политехнический институт. Учёба могла бы идти и дальше по такой накатанной колее, но второго выпуска уже не состоялась: грянула революция. Большевики, активно выступавшие за равноправие и раскрепощение женщин, к идее их образования относились хорошо. С 1918 года женские курсы стали Вторым Петроградским политехническим институтом. Правда, туда сразу же начали принимать и мужчин. Похоже, что мужчины тоже захотели учиться у столь замечательных преподавателей. Возможно, именно по этой причине уже в 1924 году этот институт был упразднён. Новые власти шли по пути оптимизации и экономии государственных средств. К этому времени женщинам стали доступны многие другие учебные заведения. После закрытия курсов в бывшем доме Целибеева разместился рабфак Технологического института, потом к нему присоединилось студенческое общежитие. Впоследствии комнаты студенческого общежития всё же переделали в ленинградские коммуналки. Так тогда диктовало новое время, но это была уже другая его история…

Олимпия

Если пойти от станции метро «Технологический институт» в сторону Семёновской библиотеки по Московскому проспекту, то непременно скоро увидишь величественную чугунную ограду с каменными резными столбами на цоколе из белого путиловского камня. За ней сразу начинается сад – небольшой островок из высоких раскидистых деревьев. Здесь есть старые липы, дубы, клёны и даже яблони. Немного дальше за ними открывается площадка с цветником и прогулочные дорожки между кустов сирени и шиповника.

Сегодня ещё можно определить, что сад «Олимпия» когда-то был спланирован в классическом дворцовом регулярном стиле, хотя и без дворца. Симметричность садовых аллей и цветников хорошо просматривалась на старых фотографиях. Даже теперь под редкой сенью оставшихся деревьев сохранилось немало винтажных скамеек, которых уже не найти в других городских парках.

Сегодня мало кто помнит, что сад после своего обновления и перепланировки в 1947 году получил имя писателя Александра Грибоедова, но оно, как-то не прижилось здесь. Горожане продолжали по старинке называть свой сад «Олимпия». Да и памятник этому писателю стоял совсем в другом месте – на Пионерской площади.

Сад стиснут домами Клинского и Малодетскосельского проспектов и Батайским переулком. На длинном Московском проспекте, пересекающему город по «пулковскому меридиану», сад «Олимпия» выглядит зелёным оазисом. Он стал совсем небольшим, застроенный зданиями торгового комплекса «М. Видео» и многоэтажной стеклянной гостиницы. Старый город везде отступает. По Малодетскосельскому проспекту «Олимпия» упирается в дом сталинского ампира с разрушающимися переходами под кирпичными колоннадами. Со стороны Батайского переулка сад ограничен огромным старинным доходным домом в стиле модерн 1903 года. Со стороны Московского проспекта перед ним поднимается высокое сталинское здание, украшенное башней, балюстрадами и символами советской власти. Рядом с ним всё остальное кажется вокруг мелким и незначительным.

Когда-то весь этот большой земельный участок принадлежал купцам Колобовым. В 1884–1912 годах здесь находились лесная биржа и дровяные склады. Они загромождали территорию и заметно портили вид близлежащих улиц. В 1912 году их отсюда окончательно убрали. Участок привели в порядок, оборудовали здесь деревянную музыкальную эстраду и деревянные горки для зимнего катания на санках.

Признаюсь, что с кем бы из жителей Семенцов не приходилось заводить разговор о саде «Олимпия», все отзывались нём с особенной теплотой и душевностью. Так обычно говорят о чём-то близком и дорогом. Высказывались о совершенно разных вещах, о чём знали или слышали. Получалось, что Ленинград – Петербург теперь у каждого свой. Как-то сразу вспомнилась лирическая чеховская пьеса «Вишнёвый сад» в четырёх действиях. Их у «Олимпии» тоже получилось не меньше, полных настоящего драматизма…

Многие горожане жалели утраченную территорию сада. Люди из соседних домов за это время успели вырасти и состариться вместе с ним. Прежде здесь работали фонтаны, были огромные клумбы с розами. Вспоминали, как на зиму их укрывали, чтобы эти розы не вымерзли. Весной сад закрывали на «просушку», и дети всегда c нетерпением ждали его открытия. В дальней от входа стороне здесь имелась детская площадка с двумя «качалками»: утка для малышей, и зелёная деревянная свинья для детей постарше. Получалось, что на «свинью» всегда стояла большая очередь из желающих покачаться…

Самые старшие из ленинградцев ещё помнили, что раньше на этом месте находилось известное публичное заведение – кинематограф «Олимпия». Это уже совсем далёкая история. Тогда многие дамы и господа, не говоря уже о простом народе, воспринимали кинематограф как диковину, а кто-то и вовсе, приходил туда только впервые. По тем временам – удивительное, совершенно необыкновенное зрелище. Здание кинотеатра в саду представляло собой два зрительных зала с полукруглыми обводами и величественнейшей аркой между ними. Каким же другим могло быть представление божественного Олимпа?

Конечно, сад и кинотеатр «Олимпия» не имели никакого отношения к древнегреческому городу с его святилищем Зевса. С дореволюционных времён по сложившейся традиции актёры часто брали себе красивые псевдонимы, а сами заведения назывались не меньше чем «Кристалл-палас», «Колизей» или «Паризьен». Этот обычай шёл ещё от актеров, воспетых великим русским драматургом Александром Николаевичем Островским.

Синематограф и театр миниатюр «Олимпия» на Забалканском (Московском) проспекте упоминались в столичной печати уже в 1914–1915 годах. Современники вспоминали, что наряду с показом кинофильмов, здесь выступали эксцентрики из Парижа, лилипуты, музыканты-виртуозы и дрессировщик Резоне с труппой животных. Здесь имелись вокальные номера, танцы, юмористические сценки, эстрадные монологи.

Несмотря на суровое военное время, сопровождавшееся трудностями в снабжении Петрограда продовольствием и топливом, ростом преступности, эти зрелища привлекали сюда многих горожан. Из цирка Чинизелли в «Олимпию» переместился «чемпионат» борцов. В нём участвовали знаменитости: Чеховской, Лурих, Аберг, – и новые, недавно появившиеся молодые способные Башкиров, Степанов. Поединки в «Олимпии» продолжались три с лишним месяца, а 8 сентября 1914 года был устроен большой спортивный вечер. В его программе были и борьба, и поднятие тяжестей.

Старшее поколение ленинградцев и петербуржцев помнило, что в сентябре 1917 года на эстраде «Олимпии» появилась ясновидящая четырёхлетняя девочка Тамара, «чудо ХХ века», которая предсказала всем близкую катастрофу.

Даже в трудные 1920-е годы кинотеатр «Олимпия» сохранял для своих зрителей определённый стиль жизни и их право на частную жизнь. Они шли сюда, прилично одевшись, как в театр, чтобы культурно развлекаться и отдыхать, пить ситро в буфете или есть мороженное в хрустящем вафельном рожке. А ещё, чтобы оказаться тем самым «безумцем» и забыть о непростой окружающей жизни. Всё, как у французского поэта Беранже:

Господа! Если к правде святой

Мир дороги найти не умеет,

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

Можно сколь угодно потешаться над тягой к красивым названиям в стране победившего пролетариата. Но если разглядеть в этом не заурядное мещанство, а стремление к нормальной жизни, поиск того, чего у тебя никогда не было? Очень хочется успеть прожить всё это и выплакать за один короткий сеанс. Ведь даже запах в кинозалах тогда стоял особенный: запах кулисной пыли и нагретой пленки, смешанный с дешёвым табаком и пот́ ом стеснённой залом человеческой массы. Это был запах настоящего кино, которое смотрели, а потом обсуждали всем двором. Кто же из нашего поколения, закружившись в черёмуховом рае, не убегал с уроков в кино? В кинозалах знакомились, а потом целовались на задних рядах. У касс выстраивались длинные очереди, попасть на премьерный показ фильма было настоящей удачей. Известных артистов, кумиров многомиллионной страны любили целыми трудовыми коллективами, раскупали в киосках открытки с их портретами. Это был необыкновенный мир мечтаний и грёз…

В последующие годы рядом с кинотеатром вскоре появился оживлённый городской Клинский рынок. Кто-то ещё помнил, что от сада он был отделён рядом деревянных ларьков. Вход на рынок был с Матятина (Батайского) переулка, соединявшего между собой Детскосельский и Клинский проспекты. Самое интересное для детворы было в том, что кроме продуктов на рынке ещё продавали всякую живность и птиц. Каких пернатых там только не было! За хорошим кенаром-певцом на Клинский рынок иногда приходили ленинградские знаменитости – певцы, художники, артисты и писатели.

«Олимпия» погибла под фашистскими бомбами в блокадном январе 1942 года. После войны её решили не восстанавливать, пусть там будет просто САД, которого теперь осталось совсем немного…

По многочисленным воспоминаниям, кино для жителей осаждённого Ленинграда было чем-то большим, чем просто кино. Оно для людей вроде метронома. Стучит он – значит, в осаждённом городе работает радио, есть новости и новый день сменяет ночь, есть стук сердца и значит, в твоём теле теплится жизнь. Если в городе всё ещё показывают кино, значит у него есть свой зритель, значит, он готов ради этого пробираться по наименее опасной стороне улицы, чтобы потом в холодном зале снова погрузиться в золотой сон и… выжить…

В обществе гражданских инженеров

Всё началось с того, что 17 декабря 1842 года император Николай Павлович повелел учредить Строительное училище для создания кадров техников, которые бы взяли на себя руководство строительством в стране. Кадры и тогда, и сейчас решали многое, если не сказать всё. В 1883 году училище преобразовалось в Институт гражданских инженеров.

С каждым выпуском этого института семья русских гражданских инженеров прирастала во всех губерниях Российской империи. 17 декабря 1894 года в день годовщины основания института состоялось торжественное открытие Общества гражданских инженеров. Общество преследовало как материальную, так и духовную взаимопомощь среди своих участников. Оно быстро росло числом, и к 1908 году их количество достигло 900 человек.

Первоначально Общество размещалось в Техническо-строительном комитете. В 1901–1902-е годы для Общества на Серпуховской улице, 10 было построено отдельное здание. Свой очередной юбилей Общество праздновало уже в собственных стенах, в доме Общества гражданских инженеров. Здание было создано по проекту архитектора польского происхождения Иосифа Юлиановича Мошинского, автора крупных объектов в стиле модерн и преподавателя института гражданских инженеров. Его имя навсегда вошло в историю отечественного зодчества после создания знаменитого проекта земской больницы в Сиворицах (ныне – посёлок Никольское Гатчинского района) – лучшего здания лечебного учреждения подобного типа в России до 1917 года.

Новый дом на Серпуховской улице, 10 выгодно отличался от окружающей застройки своими классическими пропорциями, красивыми большими окнами и чёткими рельефами. Это строение в Семенцах стало одним из ранних образцов столичного модерна. Специалисты того времени высоко оценили обустроенный в вестибюле дома камин, украшенный майоликой, автором которой считался знаменитый художник А. Я. Головин, майолика украшала также и стены этого просторного вестибюля.

Дом Общества гражданских инженеров быстро стал одним из важных центров архитектурно-строительной жизни Петербурга. Здесь встречались, выступали с докладами и работали известные инженеры и архитекторы, многие из которых оставили заметный след в городском строительстве на рубеже XX века. Было продолжено издание «Известий Общества гражданских инженеров», которые наряду с журналами «Зодчий» и «Строитель» являлись ценным источником информации об архитектурной практике тех лет.

В доме на Серпуховской улице имелись свои меблированные комнаты. Поклонникам литературного таланта Александра Блока было бы небезынтересно узнать, что их любимый поэт снимал здесь комнату для встреч со своей Прекрасной Дамой и будущей женой Любовью Дмитриевной Менделеевой. Такая меблированная комната на Серпуховской улице, 10 стала для них на короткое время первым совместным жильём. Влюблённые тайно от других, изредка встречались в этом неуютном и чужом для них помещении, но всегда между собой называли его «своим», поскольку говорили там о своей любви.

Я медленно сходил с ума

У двери той, которой жажду.

Весенний день сменяла тьма

И только разжигала жажду.

Для работавшего там швейцара они были всего лишь обычной петербургской парочкой: барышней и студентом, которые «крутили любовь в меблирашках». У Александра Блока очень скоро затребовали паспорт. Совсем, как в советских общежитиях и гостиницах, куда пускали только по записи и строго до 23-х часов. После этого они перестали бывать там, а вскоре Александр Блок сделал Любови Дмитриевне предложение.

Литературная часть экскурсии на этом месте не заканчивалась, поскольку рядом, на Серпуховской находился дом Архангельской, в котором некоторое время жил Фёдор Михайлович Достоевский со своей супругой Анной Григорьевной. Понятно, что таких петербургских адресов у писателя было известно много. Опять же кредиторы по денежным делам его часто донимали. Дом этот здесь виртуальный, до наших дней не сохранился. Но он оказался очень памятным для всех, а мы сами могли в нём всегда легко оказаться. Здесь был написан самый известный портрет Фёдора Михайловича. Для этого сюда из Москвы специально приезжал знаменитый художник Василий Григорьевич Петров. Он подолгу беседовал с великим писателем, часто заставал его в разных настроениях и постепенно пометил для себя всё самое главное. Художник уловил на своём портрете «минуту творчества Достоевского»…

Ставший впоследствии обладателем этого великолепного портрета, Павел Михайлович Третьяков уже после смерти Ф. М. Достоевского писал художнику И. Н. Крамскому: «Много высказано и написано, сознают ли действительно, как велика потеря? Это помимо великого писателя был глубоко русский человек, пламенно чтивший своё отечество, несмотря на его язвы. Это был не только апостол, как верно Вы его назвали, это был пророк, это был всему доброму учитель, это была наша общественная совесть».

Теперь в доме №10 на Серпуховской улице, в Обществе гражданских инженеров, об этом могли и не знать. Здесь имелся прекрасный зал, который нередко использовался как театральный и сдавался в аренду гастрольным труппам артистов и учебным заведениям. После окончания гражданской войны в этом доме сделали общежитие, а в 1921 году открыли клуб Института гражданских инженеров. В опредёленные дни здесь устраивались замечательные вечера, концерты и спектакли. Их организаторами были педагоги и студенты института, из которых многие стали потом ведущими архитекторами города: А. С. Никольский, Н. А. Митурич, В. П. Машков, В. Ф. Овчинников и другие. Туда часто приглашались известные артисты, писатели и поэты, в числе которых был и поэт Сергей Есенин.

Сейчас в этом прекрасном здании на Серпуховской, 10 находится обыкновенный бизнес-центр. Это уже можно считать привычной чертой нашего времени…

Загородная поездка в Петербурге

Возможно, так представлялась часть Северной столицы, в которой теперь находится Загородный проспект. Он возник на месте пешеходной тропы от Большой Першпективной дороги (Невского проспекта) до Екатерингофа. В 1739 году Комиссия о Санкт-Петербургском строении дала новой дороге имя – Загородная улица. До средины XVIII века граница Петербурга проходила по Фонтанке, и будущий проспект задумывался как загородная дорога, что и определило его будущее название. За всю свою почти трёхвековую историю проспект имел порядка двадцати разных названий. Только с началом XIX века за проспектом прочно закрепилось его нынешнее наименование. Практически сразу, с возникновением трассы, этот заболоченный лесистый участок передали для обустройства лейб-гвардии Семёновскому полку. От проспекта пробили линии просеки, ставшие впоследствии улицами. Вдоль улиц выстроили деревянные казармы для солдат и дома для офицеров. Этот район в лексиконе петербуржцев получил обозначение «Семенцов». Улицы были названы по городам Московской губернии, в которой полк размещался ранее: Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая. Впоследствии местные извозчики старались запоминать последовательность этих улочек с помощью забавной абракадабры: «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины». Слово «балерина» иногда заменялось другим, грубым и непечатным, тоже на букву «б». После 1917 года в народе стали чаще употреблять слово «большевики». Кому из них больше верить – каждый решал для себя сам, но великая артистка императорского балета, народная артистка РСФСР и лауреат Сталинской премии Агриппина Ваганова действительно когда-то проживала на Бронницкой улице.

Строительство Петербурга на гравюрах XVIII века часто изображалось стремительным и в радужных тонах. Пышные ассамблеи, строи солдат или корабли, входившие в Неву под грохот салютующих пушек. Чем больше я погружался в атмосферу минувших событий, тем яснее представлял, что армии и флоту, строителям города приходилось терпеть здесь немалую нужду. Внешний лоск парадных мундиров, барабаны, флейты, пороховой дым – всё это хорошо выглядело только на бумаге или полотнах художников. Добавьте сюда вечное желание Великого Петра рекламировать свой «парадиз», делать его привлекательным в глазах изумлённой Европы. Помните, как это звучало у Бориса Пастернака?

Нет времени у вдохновенья. Болото,

Земля ли, иль море, иль лужа,-

Мне здесь сновиденье явилось, и счёты

Сведу с ним сейчас же и тут же.

В условиях изнурительного ручного труда, при существовавшем тогда уровне медицины жизнь в Петербурге могла оказаться суровым испытанием. Для понимания этого достаточно оказаться такой обстановке самому, чтобы разобраться: сколько дней ты, человек сегодняшнего дня, мог бы реально протянуть? Понятно, что самые элементарные инженерные строительные приспособления существовали и раньше, например, специальные деревянные краны. Сваи вручную тогда тоже уже не вбивали. Впрочем, наш человек так устроен, что при соответствующей мобилизации сил мог решать серьёзные глобальные задачи, даже не обладая большим запасом технических средств. Правители нашей державы эту черту народа давно подметили и в дальнейшем использовали ещё не однажды.

Со второй половины XVIII века местный пейзаж начал постепенно заполняться привычными для нас каменными домами. После пожаров 1730 годов за Фонтанку было решено переселить часть петербуржских граждан. Однако вплоть до середины XIX века район Семенцов имел достаточно провинциальный вид. Появлявшиеся городские застройки соседствовали с садами, огородами и выпасами скота. «Особенно богата была садами местность вблизи Владимирской церкви и по Загородному проспекту. Здесь на нашей памяти напротив мещанской управы существовал роскошный сад с затейливыми беседками, мостиками и вековыми деревьями, в числе которых рос большой вековой клён; по преданию, это сделал Пётр. Дом этот был когда-то дворцом, затем принадлежал купцу Нечаеву. Он сломан в восьмидесятом году нынешнего столетия; в этом доме в пятидесятых годах жил М. И. Глинка», – писал Михаил Иванович Пыляев, известный тогда петербургский журналист и писатель.

Многие петербургские купцы не только жили на Загородном проспекте, но и являлись владельцами доходных домов. Их первые этажи часто занимались многочисленными лавками и мастерскими, а жилые помещения арендовали горожане среднего достатка – мещане, то есть мелкие чиновники, творческая интеллигенция, врачи, учителя и отставные военные. Пребывавшая здесь публика получалась самой пёстрой, настоящий клад для любого исследователя старого Петербурга. Напомним, что доходные дома интересны в первую очередь не своей архитектурой, а жизнью и деятельностью их некоторых жильцов, давших историческую память своим адресам. В доме №22 на Загородном проспекте жил врач с мировым именем Сергей Петрович Боткин. В доме №28 находилась квартира известного русского композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова. В 1913 году в доме №14 вместе со своими родителями жил будущий видный русский поэт и прозаик Осип Эмильевич Мандельштам, а на доме №8 была установлена мраморная доска, сообщавшая о пребывании здесь в 1836 – 1838 годах основоположника современного украинского языка поэта Тараса Григорьевича Шевченко.

Высокая стоимость земельных участков и плотная застройка стали главной причиной недостатка зелёных насаждений. Редким исключением был Введенский сад, устроенный на Загородном проспекте перед собором Введения во храм Пресвятой Богородицы в 1865 году. Доступ к Семёновскому плацу и некоторой части городских построек на проспекте ограничивался в связи с размещением там военнослужащих.

Свой провинциальный образ окрестности вокруг Загородного проспекта стали утрачивать с утверждением в 1854 году запрета на строительство деревянных домов, распространившийся на всё левобережье Невы вплоть до Обводного канала. С этого времени деревянная застройка стала быстро заменяться каменной. Большинство старых деревянных построек сгорело во время пожара 1862 года. К 1870-м годам они встречались уже только в отдельных кварталах. К этому времени постепенно изменился и социальный состав живших здесь людей. Прослойку мелких торговцев и мастеровых в домах на Загородном проспекте всё больше заменяли представители промышленной интеллигенции, служащие государственных учреждений, врачи, преподаватели, литераторы, музыканты, архитекторы. Свой современный облик проспект приобрёл на рубеже XIX и XX столетий, когда доходные дома стали надстраиваться с заменой лицевых фасадов в стиле существовавших тогда стилей и моды.

Благодаря появлению зданий Технологического института и Царскосельского (Витебского) вокзала на Загородном проспекте сформировался знакомый нам архитектурный ансамбль, который в 1950-х годах был дополнен двумя станциями Ленинградского метро: «Пушкинская» и «Технологический Институт». Город медленно, но уверенно шагал дальше. Широкие проспекты всегда прокладывали те, кто лучше других знал их самое верное направление…

Дом на Верейской улице

Старый Петербург, доходный дом князя Андрея Волконского на Верейской улице, 18. Эклектика образца 1901 года…

Этот дом сразу притягивал к себе внимание. Он был похож на дремлющего средневекового рыцаря в надвинутом до бровей железном шлеме. Годы его подвигов и ратной славы давно прошли. Рыцарь всё ещё сурово хмурил седые брови, но его уже никто не боялся. На самом деле, он по-стариковски размяк и частенько лил слёзы петербургским дождем по прохудившимся водосточным трубам. За его одряхлевшими от времени, отмеченными блокадными шрамами стенами, скрывалась какая-то тайна. Петербург без причудливых мифов и правдивых историй живших в нём людей, без их радостей, страданий и принятых мук – только красивая картинка. Начните рисовать обрушенную, обгорелую кирпичную кладку и старый дом станет горячо и страстно рассказывать вам о своём времени. Вы многое узнаете, даже увидите что-то. Поверьте, у людей из прошлого были замечательные одухотворённые лица, они любили свою Родину и служили ей до самого последнего своего часа…

Декабристы нового русского лихолетья, все они погибли, как запоздалый цвет под ударом первых осенних морозов… Такой мне показалась судьба владельцев этого дома после роковых событий 1917 года. Живший там архитектор князь Андрей Владимирович Волконский, был четырежды ранен и тяжело контужен на фронтах Первой мировой войны. Ему, инвалиду, позднее часто ставили в вину, что обладая самыми обширными знаниями и опытом, он не хотел служить новой власти. Разве возьмут на серьёзную государственную службу человека с такой известной в России фамилией? В 20-е годы он стал работать в продовольственном управлении военного округа, налаживал производство муки, спасал людей от голода. Потом занялся восстановлением домов в Ленинграде. Андрея Владимировича уже тогда несколько раз арестовывали. Потом бессрочно выслали в Томск, где он преподавал историю архитектуры в коммунальном техникуме. Его жена, княгиня Волконская Елизавета Александровна, уехала вслед за мужем в Сибирь. Наверное, это было хорошей фамильной традицией у Волконских.

После смерти мужа в 1935 году княгиня работала приходящей домработницей у местного научного работника. Её арестовали в мае 1937 года как руководителя кадетско-монархической повстанческой организации «Союз спасения России». Три месяца велось следствие. На допросах она вины не признала и никого не назвала, да и не могла этого сделать, поскольку такая организация существовала только в умах томских чекистов. Оговаривать невиновных людей княгиня Волконская не стала. Рядом с ней в Томске жили многие другие сосланные представители известных княжеских родов: Голицыны, Урусовы, Шаховские, Ширинские – Шихматовы. В августе 1937 года Елизавета Александровна была расстреляна по приговору тройки НКВД.

Волконские могли бы легко повторить судьбу своих знаменитых однофамильцев и родственников: декабриста, бригадного генерала князя Волконского Сергея Григорьевича и его жены Раевской Марии Николаевны, дочери героя Отечественной войны 1812 года генерала Раевского. Этого не случилось. Диктатура пролетариата была непримирима, ей хотелось поскорее сломать и извести под корень старое русское родовое дворянское гнездо. Ставшее когда-то символом империи, оно теперь оказалось ненужным новой России. Благородное происхождение перестало считаться достоинством, его старались скрывать, многие для этого даже меняли фамилии. Безродный человек, лишённый исторической памяти, во все времена был хорошим исполнителем чужой воли. Прошло ещё немного времени, и само слово «Россия» надолго исчезло из названия русского государства.

Кажется, наша страна тогда безвозвратно потеряла что-то очень важное для себя. Теперь этого не приобрести вместе с купленными старинными дворцами, званиями и орденами. Длинные уши лакея или лавочника всегда будут выглядывать из выправленных за деньги родословных. Даже презрение к собственному народу и престижное образование, полученное за рубежом, уже не помогут. Как в известной песне: «Кавалергарда век недолог, и потому так сладок он»… А как же хочется прикупить себе такого благородства, если всё остальное у тебя уже есть…

Говорят, что роман Ивана Сергеевича Тургенева «Дворянское гнездо» после своего выхода, имел большой успех в русском обществе. Даже считалось дурным тоном не прочитать его. Получалось, как бы, заглянуть в самого себя…

В традициях России было принимать решения не по закону, а по мнимой целесообразности текущего момента. Новая власть тогда больше опиралась на собственный страх и ненависть. Бога не слишком боялись – жить без веры казалось проще. Вроде нет уже над тобой никакой власти и все тормоза человеческие сняты, летишь, а куда и сам не знаешь.

Осуждённый на каторжные работы заговорщик и декабрист Сергей Григорьевич Волконский в своей судьбе оказался счастливее своих несчастных потомков. Он был прощён государем в 1856 году, ему вернули дворянский титул и ордена. Вместе со своей женой престарелый князь спокойно жил в имении своего зятя на Украине и писал мемуары…

Всего одна растоптанная судьба в вихре прошедших событий, а сколько их было ещё вокруг. Из пятой квартиры этого дома в 1937 году взяли Смолянского Моисея Израилевича, простого польского еврея. Он тогда работал портным на химкомбинате. Судили по 58 статье за контрреволюционную деятельность и измену Родине, его тоже потом расстреляли. В памяти возникли знаменитые строки Александра Блока:

Рождённые в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы – дети страшных лет России –

Забыть не в силах ничего…

Мой рисунок был почти готов, когда за кованой решёткой с фамильным вензелем в арочном проёме мелькнула женская фигурка в коротком красном пальто. Гулко отозвался эхом в каменных стенах удалявшийся бойкий стук каблучков. Кто знает, может быть, это была дама сердца нашего славного рыцаря. В тот момент он встрепенулся и сверкнул стеклами окон верхнего этажа. По ним бежал весёлый солнечный луч. Дом улыбался, жизнь вокруг него продолжалась…

С берегов Ижоры

Всё началось с того, что однажды я обнаружил среди строительного мусора старинный кирпич. Он был неровным, но главное, имел особую именную надпись. Мне тогда пришлось немало повозиться, чтобы прочитать на кирпичном боку повреждённое клеймо, из которого следовало, что завод, выпустивший его, существовал с 1813 года и принадлежал известным в Петербурге купцам Захаровым. Судя потому, что этот кирпич уже неоднократно использовался в строительстве, но не потерял своих рабочих качеств, делать их тогда умели хорошо.

Наверное, эта находка стала одним из толчков моего возросшего интереса к старому Петербургу. Прочитаешь такую надпись и, будто получаешь почтовую открытку из далёкого прошлого. Суть в том, что в дореволюционном Петербурге практически все кирпичи делались именными. Из обнаруженной мною впоследствии мозаики фамилий заводчиков Богдановичей, Стрелиных, Поршневых, Тырловых и многих других, постепенно складывалась картина кирпичной промышленности в окрестностях Петербурга. А ещё каждое такое клеймо после его изучения, рассказывало любопытную историю жизни какого-нибудь промышленника, его заводов или построенных им городских объектов.

О Петербурге, кажется, природа сама позаботилась, чтобы обеспечить его нужным строительным материалом. В окрестностях города по берегам рек имелось в изобилии глины и песка. Как водится, их использование для кирпичного производства началось по указанию Петра I, без участия которого, кажется, здесь ничего не могло происходить. Впадавшая в Неву река Ижора быстро обросла гидротехническими сооружениями и оказалась впоследствии застроенной кирпичными заводами. Потребность у растущего столичного промышленного центра в их продукции дальше только возрастала.

Одними из крупнейших кирпичных заводчиков здесь были купцы первой гильдии и потомственные почётные граждане города Захаровы. Этот старинный род простых ижорских крестьян своим трудом выдвинулся в купцы и основал на берегах Усть-Ижоры, близ посада Колпино производство «строительного, облицовочного, опилочного и лекального кирпича». Родоначальником кирпичного дела был Кузьма Захаров, а его первый завод появился по некоторым данным в 1812–1814 годах. Место, хорошо известное тем, что здесь 15 июля 1240 года новгородский князь Александр Ярославич одержал победу над шведскими войсками, за что и получил своё прозвище Невский. К слову, местные ижорцы тогда помогли новгородской дружине разбить неприятеля. В память об этом по именному указу Петра I здесь заложили деревянную церковь во имя святого благоверного князя Александра Невского: «…на сём месте, при устье реки Ижоры святой Александр Ярославович, великий князь российский, одержал над шведами победу»…

После смерти хозяина начатое дело продолжили его дети и внуки. Производство росло и расширялось, внедрялось самое современное по тем временам оборудование. Только на одном из пяти имевшихся у них заводов 170 рабочих за сезон выпускали более четырёх миллионов кирпичей. Купцы Захаровы не только эксплуатировали своих работников, но ещё успели построить для них девять двухэтажных жилых домов, две бани, больничный приёмный покой, оборудовали для рабочих клуб и прачечную. В городе Захаровы были хорошо известны своей благотворительностью. Объектом попечения с их стороны являлась церковь Святого Александра Невского в Усть-Ижоре, возле которой находилась их фамильная усыпальница.

Имена петербургских граждан Захаровых навсегда вошли в историю Семенцов. Здесь они владели доходными домами, ставшими впоследствии настоящим украшением этого района. Один из них сегодня возвышается на перекрёстке Клинского проспекта и Серпуховской улицы. Его без всякого преувеличения можно назвать здесь главной доминантой, самым заметным. Островерхий, гордо устремлённый ввысь, дом выполнен в стиле северного модерна талантливым петербургским архитектором Алексеем Александровичем Захаровым, представителем славного рода кирпичных заводчиков. Зодчему в это время исполнился 31 год. Его работы уже тогда отличала яркая творческая индивидуальность, а этот дом, по общему мнению, был признан лучшим творением автора. Когда-то архитектор жил здесь в уютной и просторной квартире на втором этаже. О том, что этот дом строил инженер Захаров, теперь напоминает скромная, почти стёртая табличка у парадного подъезда. В одной из квартир по этому адресу находились ясли Забалканско-Нарвского отделения Общества попечения о бедных и больных детях. В разное время там могло находиться до 50 малолетних детей.

Сам термин «северный модерн» появился значительно позже, уже в советский период, чтобы обозначить этот необычный романтический архитектурный стиль, заставлявший вспоминать о суровых скальных ландшафтах и западноевропейских средневековых замках. Такие дома уже встречались мне в Стокгольме, Хельсинки и показались удачно вписанными в сдержанную по краскам природу. Когда-то этот стиль в России критиковали, называли его «чухонским модерном», противопоставляли национальному «имперскому» стилю Петербурга. А ещё этот дом по своему фасаду щедро украшен майоликовыми вставками, декоративными панно, выполненных в мастерских известного тогда художника-керамиста Петра Кузьмича Ваулина.

Рядом, на углу Клинского проспекта 17А и Бронницкой улицы, 16, находился другой примечательный дом, также принадлежавший семье Захаровых. Он был построен в 1900 году по проекту художника-архитектора Зографа Агафоника Антоновича. В 1913 году по проекту А. А. Захарова здесь была сделана надстройка. Над окнами этого дома теперь легко прочитать красиво исполненные инициалы его владельца – Александра Васильевича Захарова (АВЗ).

Закончив в 1913 году постройку своего последнего замечательного детища на углу Клинского проспекта и Серпуховской улицы, архитектор Захаров увлёкся идеей небоскребов и уехал продолжать образование в США. Архитектор жил и работал в Нью-Йорке, Чикаго, организовал там свою мастерскую, продолжал проектировать общественные и жилые здания. В 1934 году в Чикаго по его проекту был построен собор Георгия Победоносца для русских эмигрантов.

У него не было мысли навсегда покидать свою страну, но судьба распорядилась иначе. Захаров продолжал поддерживать связи с новой Россией. В советских архитектурных журналах печатались его статьи об американской архитектуре. Захарова всегда интересовало, как шли дела с послевоенным восстановлением Ленинграда, как велось преподавание в Инженерно-строительном институте, который он когда-то закончил. Не забывал архитектор и о родном селе Усть-Ижора, куда посылал немалые суммы денег для постройки молодёжного спортивного комплекса и восстановления церкви.

Старый мастер, проживший долгую непростую жизнь, завещал похоронить себя в родной Усть-Ижоре. После смерти в 1967 году его прах перевезли туда в красивой шкатулке и захоронили на скромном кладбище, рядом с восстановленным при его участии храмом. Правда, точное место могилы зодчего, по причине чьего-то равнодушия, сегодня уже никому достоверно не известно. Зато осталась добрая память об архитекторе Алексее Александровиче Захарове и созданные по его проектам добротные красивые дома на обоих полушариях нашего непростого, разделённого границами мира.

«Техноложка»

Сегодня Санкт-Петербургский государственный институт (технический университет), любовно называемый в народе «Техноложкой» – является одним из старейших российских центров технического образования. Он существует уже почти два столетия, занимаясь, главным образом, подготовкой квалифицированных кадров области химии, нано и биотехнологий, кибернетики и техники. Его непростая, наполненная славными достижениями и полными драматизма событиями история неразрывно связана с судьбой всего государства.

По указу императора Николая I 28 ноября (10 декабря) 1828 на углу Забалканского (Московского) и Загородного проспектов был основан Практический технологический институт. Здесь учились дети купцов, промышленников и богатых горожан. Обучение длилось шесть лет. Учащимся не только читали лекции, но и проводили с ними практические занятия в различных мастерских: прядильной, ткацкой, столярной, чугунолитейной и других.

Статус высшего учебного заведения институт приобрёл уже значительно позже, в 1862 году. В историю он вошёл, как самый либеральный и разночинный в Петербурге. Нынешние студенты могли бы позавидовать, поскольку поступить в институт тогда не составляло особого труда, а после успешного окончания его выпускники занимали должности директоров солидных промышленных предприятий. В квалифицированных кадрах развивавшаяся промышленность Российской империи имела большую потребность. Правда, в это время другие студенты института продолжали свою учебу самостоятельно в особо удалённых северных районах огромной империи. Институт часто оказывался в центре политических событий Петербурга, а его студенты становились их активными участниками.

Комплекс зданий Технологического института открывался трёхэтажным главным корпусом, созданным архитекторами Постниковым Алексеем Ивановичем и Анертом Эдуардом Христиановичем. Его строительство было завершено к августу 1831 года. Боковые крылья главного корпуса и церковь Технологического института были построены архитектором Беркманом Фёдором Фёдоровичем несколько позднее, к 1862 году. По проекту этого архитектора в 1852–1854 годах также возвели здания химической лаборатории и литейной мастерской.

В 1879–1880 годах архитектором А. А. Маловым было построено здание студенческой столовой. Часть полученного гонорара этот русский инженер пожертвовал Обществу пособия учащимся Технологического института. Этому благотворительному обществу столовая была впоследствии передана для заведования.

Первоначально главное здание института отличалось простотою архитектурных форм. Единственным украшением его фасада оказался лепной фриз. Парадного входа у института не было: внутрь здания студенты попадали через небольшую узкую дверь в левой части главного фасада. Архитекторы нашли удачный планировочный приём: они срезали угол здания, и перед ним возникла ныне существующая площадь, связавшая воедино выходившие на неё проспекты.

Во второй половине XIX века появилась необходимость в дополнительных помещениях. С этой целью в 1859 году к главному зданию пристроили два флигеля: один по Загородному, другой – по Обуховскому проспекту. В последнем из них был создан институтский музей. В то время директором института был Илья Петрович Чайковский – отец великого русского композитора. На этом посту И. П. Чайковский прослужил до 1863 года.

Институт прославили крупнейшие русские учёные. В 1863 году в его стенах защитил свою докторскую диссертацию Дмитрий Иванович Менделеев. Именно здесь он написал труд «Основы химии», открыл знаменитую периодическую систему химических элементов. Над её созданием великий учёный, по его собственным словам, трудился около 20 лет. Менделеев только посмеивался по поводу студенческих баек о легендарном сне, неожиданно подарившем ему великое научное открытие.

В институте работали Дмитрий Константинович Чернов, с именем которого связано развитие отечественной металлургии; Павел Владимирович Еремеев, основоположник русской школы кристаллографии. Именно на базе Технологического института проходила разработка первых русских электростанций. В 1902 году выпускником учебного заведения стал Абрам Федорович Иоффе, будущий известный физик. Кроме того среди выпускников института были известны Д. Л. Ландау, Е. Ф. Тамм и М. П. Капица. Здесь же учился первый в мире Нобелевский лауреат по химии А. И. Степанов.

В 1898 году главное здание Технологического института подверглось существенным переделкам. С центрального фасада сняли фриз, надстроили четвёртый этаж, расширили окна третьего и объединили оба эти этажа пилястрами; первый и второй этажи украсили рустовкой, вход перенесли в центр. Кроме этого было улучшено естественное освещение, провели пароводяное отопление и вентиляцию, построили водонапорную башню. Одновременно с этим возводилось двухэтажное здание Химической Лаборатории, фасадом на Загородный проспект, с Большой Химической Аудиторией, рассчитанной на 300 человек. Организаторами всей этой перестройки и благоустройства стали архитекторы Л. П. Шишко и А. П. Максимов. В 1913 году были построены Инженерно-Механическая и Химико-Техническая лаборатории.

С началом Первой мировой войны технологический институт активно работал на оборону. Скоро занятия в институте почти совсем прекратились. Большинство помещений отдали под лазарет. В институте действовали курсы подготовки инструкторов и шофёров, техников по гидротехнической части. В мастерских и лабораториях было организовано производство хлора, карманных грелок, снарядов, взрывчатых веществ, закалка стали, возгонка фосфора. Появились новые специальности: «железнодорожное дело», «аэропланы» и другие.

После Октябрьской революции, в 1917–1918 учебном году в коридорах института зазвенели женские голоса, он засверкал новыми яркими красками. Студентками сюда были приняты первые женщины, а с осени 1921 года при институте открылся рабфак.

В 1925 году перед главным корпусом института установили хорошо известный сегодня памятник Г. В. Плеханову, видному социал-демократу, философу и теоретику марксизма. В Петрограде тогда существовала интересная практика исполнять скульптуры сначала в гипсе, а потом перемещать их по городу с целью выявления наиболее подходящего места для его будущей установки. Возможно, по этой причине памятник Плеханову, простоявший около года возле Казанского собора, впоследствии, был окончательно возведён на площади у Технологического института.

В декабре 1928 года институт торжественно отмечал свой столетний юбилей и принимал поздравительные телеграммы от руководителей страны. Он первым из вузов был награждён орденом Трудового Красного Знамени. В эти юбилейные дни на внутренней территории института был открыт памятник Д. И. Менделееву, выполненный скульптором М. Г. Манизером. В 1930 году институт получил своё новое название – Ленинградский Краснознаменный химико-технологический институт (ЛХТИ). К этому времени со стороны Московского проспекта был пристроен новый учебный корпус по проекту архитекторов А. И. Гегелло и Д. Л. Кричевского.

В первые же дни войны, по распоряжению правительства, часть института эвакуировали в Казань. В марте 1942 года произошла вторая часть эвакуации института, и с 12 марта учебные занятия полностью прекратились. Часть студентов и преподавателей, оставшихся в Ленинграде, выполняли задания городских предприятий, связанные с выпуском оборонной продукции. Занятия в институте возобновились после возвращения из эвакуации уже в 1944 году. В 1970 году во дворе института появился скромный мемориал в память студентов и преподавателей, погибших в годы Великой Отечественной войны. На нём высечено 480 имен.

В 1945 году институт был переименован в очередной раз и стал называться «Ленинградским технологическим институтом имени Ленинградского Совета». В 1949 году здесь открыли инженерный физико-химический факультет для подготовки специалистов по использованию атомной энергии в мирных целях и для защиты окружающей среды. В 1975 году в институте одним из первых в стране был организован биотехнологический факультет. В 1990 году завершилось строительство шестиэтажного здания Фундаментальной библиотеки СПбГТИ (ТУ), ставшей одной из самых крупных вузовских библиотек.

Студентка 1930-х годов, преподаватель нескольких ленинградских институтов и университета Людмила Леонидовна Эльяшова вспоминала о годах своей учёбы в институте: «…Виктор Владимирович Рейхард, глубокий знаток экономики и философии… Был он добрейшим человеком и деканом деликатным, скромным, любящим студентов. Мы платили ему тем же. К сожалению, как потом выяснилось, не все.

Декан стремился развивать у нас самостоятельность творческого мышления и приглашал студентов на заседания кафедры, на научные диспуты, дискуссии. Всячески побуждал нас высказывать свои суждения, прислушивался к ним, и в своём заключении разбирал наши робкие высказывания наряду с профессорскими. И нас… называл по имени-отчеству.

<…>

Во время эвакуации студенты узнавали своих профессоров гораздо ближе, чем в довоенное время, и почти все они только выиграли от этого тесного общения. Озабоченные горестями войны – В. М. Штейн потерял на фронте единственного сына, – оторванные от своих кабинетов и библиотек, в условиях трудного быта, скученности (семьи Рейхарда и Розенфельда жили в одной, перегороженной занавесками комнате), университетские учёные достойно несли бремя войны. Те, кто помоложе (В. В. Рейхард), ушли в народное ополчение, но были возвращены в университет.

<…>

Уже через три с лишним года после Победы стали выдумываться «дела» против любимцев студентов, против самых выдающихся людей университета. Конкретными исполнителями этих подлых дел становились бездарности. Так, на нашем факультете ими был организован разнос книги Штейна, недавно получившей Первую университетскую премию. Их это не смутило. Изменились обстоятельства, а в книге ни разу не упоминался И. В. Сталин. Да и фамилия автора «не та»…

После борьбы с «безродными космополитами» город накрыло абсурдное «Ленинградское дело».

Мог ли здравый ум вообразить, что эта гнусная выдумка уже через четыре года после победной войны сможет погубить главных организаторов военного сопротивления? В их числе и наших профессоров. Всех. На факультете не осталось ни одного профессора… Остро не хватало и других преподавателей, так что лекции на младших курсах читали старшекурсники…

Наши блестящие профессора оказались в тюрьмах. Там погибли Виктор Владимирович Рейхард… Александр Алексеевич Вознесенский…»

Нынешний Технический университет уже далеко не прежний, но как бы хотелось, чтобы самые чёрные страницы в его истории остались навсегда позади…

Царскосельский вокзал

Раньше у людей было интересное занятие: приходить на вокзал, чтобы посмотреть прибытие поезда. Это необычное для того времени, почти театральное зрелище с музыкой, цветами и действующими лицами из числа пассажиров, кондукторов, буфетчиков, носильщиков, жандармов и прочих лиц. Всё это сопровождалось выражением самых разных эмоций, радости или слёз. Сюда приходило столько людей, что Царскосельский вокзал скоро превратился в главную достопримечательность этой части города. Под стать всему этому было и здание вокзала, похожее на настоящий дворец. Оно с первых минут дарило людям ощущение праздника.

Вы когда-нибудь слышали, как поют рельсы, уходящие в неизвестность? В детстве мы любили забираться под опоры железнодорожного моста, когда туда приближался поезд. Интересно было наблюдать, как над нашими головами под грохот колёс гнулись стальные рельсы, а самих обдавало горячим ветром. Вокзалы, встречи и расставания были уже потом. Дорога – это всегда какое-то движение, а без него нет, и не могло быть настоящей жизни… Царскосельский (Витебский) вокзал на Загородном проспекте, 52 – самый первый вокзал в России. Его одноэтажное деревянное здание появилось здесь в 1837 году для первой в России Царскосельской железной дороги, связавшей Санкт-Петербург и Царское Село. Движение на этом участке было торжественно открыто 30 октября (11 ноября) 1837 года. Первым, отправившимся со станции поездом, стал паровоз «Проворный» с руководителем строительства железной дороги и инженером Францем Герстнером в качестве машиниста, а также с другими почётными пассажирами, среди которых был император Николай I.

В 1849–1851 годах по проекту архитектора Константина Андреевича Тона рядом с деревянным вокзалом было построено новое каменное здание, обращённое своим главным фасадом на Загородный проспект. Весной 1882 года на аттике главного фасада установили часы. В сентябре 1892 года был одобрен проект небольшой двухэтажной пристройки, примыкавшей к торцу бокового флигеля. Именно в таком виде, с небольшими переделками, это здание находилось до начала XX столетия. В качестве самостоятельной Царскосельская дорога просуществовала до 2 января 1900 года, после чего её включили в состав Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги.

После двух реконструкций и расширения, прежний вокзал был разобран и на его месте появился новый, дошедший до нас Витебский вокзал. Это был настоящий шедевр в стиле «модерн», в проекте которого закладывалось необычное для архитектуры того времени обилие металла. Автором его стали архитекторы Станислав Антонович Бржозовский и Сима Исаакович Минаш.

Новый вокзал был торжественно открыт 1 августа 1904 года. В этот же день, в 17.15, отсюда впервые отправился поезд по маршруту Петербург – Витебск и ещё один, пригородный, – на Вырицу. Вот как тогда описывали это событие в газете «Новое время»: «В воскресенье, 1 августа, происходило освящение нового здания вокзала Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги и открытие пассажирского движения по новым путям от этого вокзала. Новый вокзал действительно грандиозный, вполне европейский и пока единственный в России. Обошлась его постройка в миллион рублей, да столько же стоит устройство перекрытий и платформ. Величественный вход с мраморною лестницей, весь в стёклах, будет освещаться в изобилии электричеством». Далее, корреспондент подробно останавливался на всех деталях этого события: «В два часа дня в зале III класса, красиво убранном экзотическими растениями, было совершено молебствие…

Много публики наполнило обширный зал, который служит пока залом первых классов Царскосельского вокзала.

После многолетий и освящения здания подали шампанское и первый царский тост за Государя, Государыню и за новорождённого Наследника Цесаревича провозгласил [товарищ министра путей сообщения и член Государственного совета] В. А. Мясоедов-Иванов. Громкое «ура» разлилось по залам, и певчие лейб-гвардии Семёновского полка запели гимн «Боже, царя храни», повторённый по требованию публики новым «ура». Затем Мясоедов-Иванов сказал несколько слов по поводу сооружения дороги и нового вокзала, указав на то, что всё это потребовало не только много денег, но и много труда, много рабочих, много энергии, и пожелал этому делу благополучного окончания.

Инженер Островский показывал управляющему министерства новый вокзал, как в отстроенной готовой, так и в ещё достраивающейся и отделывающейся части…»

Функциональное предназначение «прочитывалось» при взгляде на здание вокзала со стороны главного фасада, выходившего на Загородный проспект. Он, начиная с высокой часовой башни, представлял собой стилизованное изображение поезда – своеобразный огромный «архитектурный макет», оживлённый с присущей модерну иллюзией движения. Она возникала из-за выполненной по канонам модерна криволинейности очертания фасада. Благодаря такому закруглённому углу со стороны канала вместо узкого прохода образовалась площадка с видом на Императорский павильон. Главный вход наверху был украшен гербами Петербурга и Витебска – конечных пунктов Витебской линии на момент постройки вокзала.

Вот как описывал главные достоинства нового вокзала уже упомянутый выше корреспондент газеты «Новое время»: «Главная идея вокзала – избежать толкотни и встречных течений, так что поезда приходящие имеют отдельные платформы и выходы. Для поездов отходящих въезд один, с Загородного проспекта. Для приходящих поездов устроен особый зал ожиданий, специально для встречающих. Дачные поезда, то есть царскосельской ветви, имеют свою кассу и свой ближайший выход, но при этом для всех есть сообщение со всеми залами и частями вокзала, парикмахерскими и уборными. Отсутствие такого сообщения составляет главный недостаток всех петербургских вокзалов… В новое здание действительно вложено много труда, но и вышло оно достойным столицы».

Вестибюль 1 и 2 классов, высота которого составляла более 20 метров, – центр всего здания, из которого можно было попасть в любую другую часть вокзала, искусно сочетал величественность и ощущение воздушности, лёгкости. Первое достигалось благодаря высоте помещения и широким маршам лестницы из сероватого ревель-ского мрамора. Зал венчал металлический купол. Второе качество возникало за счёт отсутствия глухих стен, максимального наполнения вестибюля светом, попадавшим через стеклянные поля витражей со всех четырёх сторон. Основным источником света со стороны Загородного проспекта был огромный витраж в арке главного входа, которая образовывалась железной фермой, заполненной новым для того времени материалом – железобетоном. Большое поле бесцветного стекла с яркими пятнами стилизованных под цветы лотосов создавало ощущение невесомого парения огромной массы.

Главным украшением лестницы были две литые вазы, олицетворявшие принцип модерна – свободное перетекание форм. Зримость рождения формы из растительных линий здесь доводилась до абсолюта. Совершенно непонятно, где заканчивалась одна ваза и начиналась другая. Каждая одновременно была началом и завершением следующей. Процесс рождения жизни из хаоса небытия столь же бесконечен, как бесконечна кривая – линия жизни, многократно запечатлённая в интерьере зала. Названная современником строителей вокзала, историком искусства Г. К. Лукомским «важным, мистически глубоким самодавлеющим средством для выражения духа стиля», она являлась своеобразным «шифром» всего здания.

На площадке лестницы, по центру, установили бюст Николая I из красного порфира работы скульптора А. К. Тимуса. Над бюстом размещалось изображение белого парящего орла, по бокам пьедестала были установлены две мраморные доски с надписями: «Первая в России железная дорога открыта в царствование императора Николая I 30 октября 1837 года» и «Санкт-Петербург-Витебская железная дорога открыта в царствование императора Николая II 1 августа 1904 года».

На втором этаже левого крыла здания вокзала был расположен зал ожидания для пассажиров 1 и 2 классов, представлявший собой прекрасный образец интерьера в стиле модерн. Здесь использовали многие характерные для него приёмы. Выходу на платформы из всех залов ожидания предшествовало посещение Светового зала. Одной из его «изюминок» был воссозданный на противоположной от выхода к платформам стороне уголок классического Петербурга, каким он запомнился в сознании многих поколений. Стена зала имитировала фасад петербургского дома с элементами классицизма, исполненного с приёмами модерна. Стена уходила вниз, в световой двор – узкий коридорчик без потолка, располагавшийся на первом этаже. Узкие переходы-«мостики», ведущая вниз изящная винтовая лесенка, символизирующая «спуск к воде», изысканное металлическое кружевное обрамление со змеящимися линиями изогнутых тюльпанов, заключённых в строгие прямоугольные решётки импровизированного канала – всё это добавляло классике «петербургского дома» привкус зыбкости и невидимого глазу движения, тающей призрачности белых ночей.

Воспоминание о классическом Петербурге, символизировавшее «перетекание времени», служило напоминанием о первом вокзале столицы, стоявшем когда-то на этом месте. Именно его историческое местоположение определило одну из главных особенностей нового вокзала, вызывавшую изумление петербуржцев и гостей города – отправление поезда с уровня второго этажа.

Однако самое удивительное зрелище представлял собой дебаркадер вокзала инженера В. С. Герсона, состоявший из широких арочных дуг перекрытий, образовывавших вместе три колоссальных пролёта. Обнажённый железный каркас над платформами, состоявший из нескольких самостоятельных частей-конструкций играл здесь не только функциональную, но и самостоятельную эстетическую роль.

В 1906 году от Петербурга до Павловска ходило уже 16 пар поездов, до Вырицы – ещё четыре пары пригородных поездов. Шесть дальних поездов следовали до станций Дно и Витебск. Накануне Первой мировой войны с Царскосельского вокзала в Петербурге ежедневно уезжало в среднем около 20 тысяч пассажиров.

Вокзал как большой транспортный узел России, оказался свидетелем многих важных исторических событий, произошедших после 1904 года. Многие жители Царского Села начала XX века точно так же, как и современные жители Пушкина и Павловска ежедневно ездили на учёбу и работу в столицу и обратно. Они оставили свои воспоминания о поездках. Особенно интересны воспоминания А. А. Ахматовой, Н. С. Гумилёва, С. А. Есенина, А. Н. Толстого и других.

Анна Ахматова вспоминала вокзал начала Первой мировой войны: «Мы втроём (Блок, Гумилёв и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале (в СПб) в первые дни войны (Гумилёв уже в солдатской форме). Блок в это время ходит по семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев».

Вечером 28 октября 1917 года в Царское Село приехал из Петрограда американский журналист Джон Рид, написавший свои знаменитые «Десять дней, которые потрясли мир». Вот, что писал Джон о тех днях: «Не попав в автомобиль верховного командования, мы отправились на Царскосельский вокзал. На вокзале никто не знал, где Керенский и где фронт. Впрочем, поезда ходили только до Царского… Наш вагон был набит деревенскими жителями, возвращавшимися домой. Они везли с собой всякие покупки и вечерние газеты. Разговор шёл о восстании большевиков. Но если бы не эти разговоры, то по виду нашего вагона никто не догадался бы, что вся Россия расколота гражданской войной на два непримиримых лагеря, что поезд идёт к театру военных действий. Выглядывая в окна, мы видели в быстро сгущающихся сумерках толпы солдат, тянувшихся по грязным дорогам к городу. Они спорили между собой, размахивая винтовками. На боковой ветке стоял товарный поезд, набитый солдатами и освещённый кострами. Вот и всё. Далеко позади, на плоском горизонте, ночь освещалась отблесками городских огней. Мы видели трамвай, ползший по далёкому предместью».

После событий 1917 года Царскосельский вокзал, как и вся железная дорога, были национализированы. Платформы Императорского павильона стали использовать для пригородного сообщения, а рельсы с третьего (Императорского) пути были сняты для восстановления разрушенных железных дорог. В годы Гражданской войны на Детскосельский (Витебский) вокзал прибывали военные и хозяйственные грузы, уходили эшелоны с красногвардейцами. В те же годы в одном из помещений вокзала разместился Военно-революционный железнодорожный трибунал Объединенных Северо-Западных железных дорог. Работы у него, судя по количеству сохранившихся в архиве дел, было выше головы. Силами полуголодных, приговорённых к принудительным работам людей в 1920-е годы началось восстановление путей, мостов, строительство новых зданий, локомотивного и вагонного депо. К концу 1930-х годов по количеству перевозимых пассажиров станция уже вышла на одно из первых мест в стране. В 1933 году Витебский вокзал вошёл в состав Октябрьской железной дороги при объединении Октябрьской и Ленинградской дорог.

С первых месяцев после начала Великой Отечественной войны с перронов Витебского вокзала пошли эшелоны с солдатами и народным ополчением Ленинграда. В июле 1941 года от Витебского вокзала отошёл бронепоезд № 2 (с начала февраля 1942 года – «Балтиец»), построенный железнодорожниками ленинградского узла. Бронепоезд часто выходил для обстрела неприятельских позиций в районе Пулковских высот. Вокзал, как и многие здания Ленинграда, подвергся разрушению в годы блокады.

14 ноября 1987 года в Ленинграде и Павловске проходили торжества по случаю 150-летия создания в России железных дорог. На Витебском вокзале был смонтирован специальный стеклянный павильон по проекту архитектора В. П. Черепанова, в который поместили макет с поездом «Проворный». Паровоз, вагоны – всё было сделано в натуральную величину. Точно такой же поезд совершил здесь свой самый первый в России рейс из Петербурга в Царское Село в далёком 1837 году. Теперь он показался мне совсем маленьким и ненастоящим, почти детской игрушкой. Вспомнились стихи Вадима Шефнера:

Есть много в мире белых роз и алых,

Есть птицы в небе и в ручьях вода,

Есть жизнь и смерть.

Но ни с каких вокзалов

В минувшее не ходят поезда.

На Подольской улице

Подольская улица по чётным номерам начинается с массивного углового здания, возведённого в 1910 году по проекту известного петербургского архитектора Алексея Федоровича Бубыря, большого любителя северного модерна. Он был автором, по крайней мере, ещё полутора десятка гражданских и промышленных зданий построенных в Петербурге. Его последней работой в Северной столице стал комплекс производственных зданий на Сампсониевском проспекте, 69 «Русский Рено». Того самого завода, на котором потом делали сборку и ремонт авиационных двигателей для первых русских самолетов авиаконструктора И. И. Сикорского «Русский витязь» и «Илья Муромец». Свою архитектурную деятельность Алексей Фёдорович совмещал с преподаванием в Институте гражданских инженеров и участием в работе Общества гражданских инженеров и Петербургского общества архитекторов. В 1919 году он погиб от рук бандитов на Украине.

Здание на Подольской улице, 2 теперь известно, как доходный дом Латышской церкви. Такое назначение имела только часть всего комплекса зданий, включавшего благотворительные учреждения прихода, приюты, школы и дешёвые квартиры. Самой латышской лютеранской церкви Христа Спасителя, выходившей когда-то своим фасадом на Верейскую улицу, уже давно не было. Храм, построенный в 1847–1849 годах на пожертвования императора Николая I и прихожан, был закрыт в 1938 году и разрушен. На его месте разбили небольшой сквер. Получилось, что имя этого храма оказалось переданным другим зданиям и надолго пережило его.

Чёткая строгая композиционная структура здания, отсутствие какого-либо декора, масштабность и суровая мощь строения заметно выделяют его среди окружающей застройки. На фасадах, выходящих на Загородный проспект и Подольскую улицу, устроены эркеры. Оживление строгому фасаду добавляют установленные полуколонки и черепичные пояса над вторым этажом. В годы Великой Отечественной войны на крыше дома находился зенитный расчёт.

К этому зданию в стиле модерн под таким же адресом примыкает стена дома, который прежде принадлежал латышской церкви. До 1917 года здесь располагалось церковно-приходское училище и сиротский приют. В этом доме Дмитрий Иванович Менделеев в 1906 году снял в аренду первый этаж для служебных надобностей Городской поверочной палатки, осуществлявшей контроль за находившимися в городе и его окрестностях измерительными приборами.

Сегодня историческое прошлое этого петербургского здания отражено на двух мемориальных досках, установленных на его фасаде. Это своеобразная краткая летопись важнейших событий, произошедших на Подольской улице и достойных такого особого увековечивания.

В этом доме 12 сентября 1906 года родился будущий композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Его отец Дмитрий Болеславович Шостакович, инженер-химик и большой любитель музыки, мать – Софья Васильевна, пианистка. Она училась вначале в Иркутске, а потом здесь, в Петербурге. Известно, что Д. Д. Шостакович был внуком польского революционера Болеслава Шостаковича, провёдшего более трёх месяцев в казематах Петропавловской крепости после неудачного покушения Каракозова на императора Александра II 4 апреля 1866 года. Его тогда обвинили в укрывательстве осуждённого на каторгу государственного преступника поляка Ярослава Домбровского. Подвергался преследованиям властей и Пётр Михайлович Шостакович, прадед композитора, активный участник польского восстания.

Музыку в семействе Шостаковичей любили все. Вечерами они музицировали у себя дома, часто приглашали к себе известных столичных исполнителей. Спустя много лет известный композитор вспоминал, как в четырёхлетнем возрасте, забравшись в кресло, мог часами слушать дома музыку и пение.

После смерти Д. И. Менделеева отец будущего композитора, работавший в Палате мер и весов, оставил свой пост в 1910 году, и они переехали в дом № 16 по Николаевской улице (ныне – улица Марата).

Впереди у Дмитрия Шостаковича будет смерть отца, учёба в консерватории, отсутствие средств и полуголодное существование, будет травля властей и широкое международное признание, но детские воспоминания о счастливом времени пребывания семьи в доме на Подольской улице останутся с ним навсегда.

В начале 30-х годов прошлого столетия в этом доме на Подольской улице открыли общеобразовательную школу №15, в которой училась Лариса Гринцевич, будущий известный геолог Лариса Анатольевна Попугаева, дочь врага народа и первооткрывательница якутских алмазов. Её отца расстреляли по приговору суда. В этом статусе «дочери врага народа», она прожила до 1956 года, а потом её отца посмертно реабилитировали и восстановили в партии. С апреля 1942 по июль 1945 года Лариса Гринцевич – командир пулемётного расчёта, а потом командир зенитного орудия. Она тогда прикрывала небо над Москвой от фашистских самолётов. После войны у неё была учёба в Ленинградском университете, где ей, хрупкой и жизнерадостной девушке, как фронтовичке, даже преподаватели разрешали курить в коридоре.

О таких открытиях могли только мечтать многие геологоразведочные партии. 24 августа 1954 года ей, совсем молодому геологу, практически в одиночку удалось обнаружить разрушенную кимберлитовую сине-зелёную породу, усыпанную рубиновыми зёрнами пиропа-минерала сопутствовавшего залежам алмазов. Так была открыта знаменитая кимберлитовая алмазная трубка «Зарница». На следующий 1955 год в этих местах открыли ещё десять алмазных кимберлитовых трубок, в том числе богатейшее месторождение природных алмазов «Удачное». Теперь уже все геологи знали, что надо искать пиропы – верные и приметные спутники алмазов, указывавшие на залегавшие в вечной мерзлоте алмазоносные кимберлитовые трубки.

Долгие годы вклад геолога Л. А. Попугаевой в открытии коренных месторождений алмазов в Якутии, позволившего стране стать ведущей алмазодобывающей державой, не получал должного признания. Государственные награды и учёные звания за её открытие получали совсем иные люди. Спустя много лет газета Якутска «Эхо столицы» написала: «Открытие Попугаевой, как зарница, осветило своим светом все последующие геологические поиски, но оставила в тени их настоящую героиню».

Умерла Лариса Анатольевна на 54 году жизни. Просто шла после своего рабочего дня и упала на углу Лахтинской улицы и Большого проспекта Петроградской стороны: произошла закупорка и разрыв аорты. Теперь её именем назван большой алмаз весом в 29,4 карата. Есть такая особая традиция у геологов, давать своим лучшим находкам названия, как имена родившимся детям. На фасаде её родной школы №15 на Подольской улице, 2 торжественно открыли мемориальную доску.

Очень разными по приложению своих профессиональных занятий получились герои этих строк, но они имеют между собой немало общего. Дело в том, что такие большие дела по плечу только талантливым людям, преданным своему делу до полного самоотречения. А иначе ничего не получится, и любое самое лучшее дарование, не развившись, умрёт в человеке. Кто знает, может быть, такие люди появляются раз в сто лет, потому что созданное ими, служит людям гораздо больше этого времени. Начинается их новая жизнь, жизнь после смерти. Ведь по-настоящему большое видится только на расстоянии.

Возле этого дома на Подольской улице всегда немного замедляешь шаг, хочется увидеть для себя что-то необыкновенное и важное. Даже начинаешь намеренно вглядываться и читать встречные лица. Кто они, какими делами пишут сейчас свою историю? Так иногда к нам приходит и стучится время, нужно только научиться его слышать и не растрачивать зря…

Пионерская площадь

При слове «Пионерская площадь» у меня и сейчас в ушах начинают звучать хриплые звуки горна и песни из далёкого детства. Перед глазами сразу возникают портреты любимых вождей, стройные детские ряды в белых рубашках и красных галстуках. Правая рука заученно взлетает над головой в пионерском приветствии…

Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд!

Сильные, смелые.

Ловкие, умелые.

Ты шагай, не отставай,

Громко песню запевай.

Пионерская площадь сегодня занимает в Петербурге территорию между Загородным проспектом, улицами Марата, Звенигородской и Подъездным переулком. Её современный облик начал постепенно складываться после Великой Отечественной войны на обширном пустыре, образовавшемся на месте разрушенного ипподрома. Обустраивались близлежащие улицы. В 1955 году возле будущей площади появилась станция метро «Пушкинская». В 1959 году на ней открыли хорошо известный многим памятник Александру Сергеевичу Грибоедову.

19 мая 1962 года, в день 40-летия Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина, в центре площади открылось новое прекрасное здание Ленинградского театра юных зрителей, созданного по проекту архитектора А. В. Жука. Театр переехал сюда из здания бывшего Тенишевского училища на Моховой улице, которое он занимал с 1922 года. В архитектурном проекте нового театра нашли отражение разработки его руководителя, А. А. Брянцева, всё было адаптировано к театральным и педагогическим традициям Ленинградского ТЮЗа.

В сентябре того же года этой площади присвоили её нынешнее название – «Пионерская площадь». В 1980 году театру дали имя её основателя. Теперь это Государственный Театр Юного Зрителя имени Александра Александровича Брянцева, советского актера и театрального режиссёра, лауреата Сталинской премии и народного артиста СССР, основателя одного из первых в стране детских театров. Этим решением подтвердилась одна общечеловеческая непреложная истина: если ты кому-нибудь нужен, ты будешь жить в этом мире вечно.

Выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета, Брянцев начал свою театральную карьеру с участия в студенческих любительских спектаклях. Потом был помощником режиссёра, актёром в народных окраинных театрах Петербурга. В 1918 году поставил свой первый детский спектакль. В 1919 году принял участие в организации театрального отдела Петроградского внешкольного института, где преподавал. Он работал педагогом в детских домах, возглавлял комиссию по организации в Петрограде театра для детей. Результатом всей этой подвижнической деятельности стало открытие в 1922 году Театра юных зрителей, бессменным руководителем которого Александр Александрович был до самой своей смерти в 1961 году.

Пионерская площадь за свою историю не однажды переживала ремонты и реконструкции, которые так и не довели до конца из-за отсутствия необходимых средств. В числе последних архитектурных приобретений Пионерской площади следует отметить установку на ней памятника князю Петру Ивановичу Багратиону. Это бронзовая скульптура высотой около 4,5 метров на постаменте из приозёрского гранита.

Открытие исторического памятника приурочили к 200-летию Бородинского сражения 26 августа (7 сентября) 1812 года. Работа творческого коллектива под руководством скульптора Яна Неймана по созданию памятника герою Отечественной войны 1912 года проводилась на средства известного предпринимателя и мецената А. И. Ебралидзе. Может быть, этот монумент, поставленный в сквере позади ТЮЗа, лишний раз напомнит людям о давно забытой истории и защитит бывший Семёновский плац от современных вандалов – застройщиков.

Появление в Петербурге памятника генералу от инфантерии Багратиону выглядело вполне логично. До этого они уже возводились в Москве и Беларуси. Боевого генерала с Петербургом связывало очень многое. Потомок грузинских князей начал свою военную службу рядовым в Астраханском пехотном полку, расквартированном в окрестностях Кизляра. После участия в военной экспедиции на территории Чечни князь Багратион был произведён в сержанты.

«Лев русской армии» по отзывам В. Г. Белинского и самый популярный генерал 1812 года – Багратион – имел самое непосредственное отношения к этому месту в Петербурге. Почти вся дальнейшая жизнь Петра Ивановича, если не считать его непрерывного участия в боевых сражениях, была связана с городом на Неве. В июле 1800 года генерал возглавил лейб-гвардии Егерский батальон, квартировавший в районе Семёновского плаца, и оставался шефом егерей вплоть до 1812 года.

В Итальянском и Швейцарском походах генерал – фельдмаршала Александра Васильевича Суворова в 1799 году генерал Багратион командовал авангардом союзной армии. Эти замечательные ратные подвиги прославили Багратиона как превосходного генерала и добавили ему популярности в высшем свете. В 1800 году император Павел I устроил свадьбу Багратиона с 18-летней фрейлиной, графиней Екатериной Павловной Скавронской. Вот что писал об этом союзе генерал Ланжерон: «Багратион женился на внучатой племяннице князя Потемкина… Эта богатая и блестящая пара не подходила ему. Багратион был только солдатом, имел такой же тон, манеры и был ужасно уродлив. Его жена была настолько бела, насколько он был чёрен; она была красива как ангел, блистала умом, самая живая из красавиц Петербурга, она недолго удовлетворялась таким мужем…»

В 1805 году легкомысленная красавица уехала в Европу и больше с мужем не жила. Багратион звал княгиню вернуться, но та оставалась за границей. В Европе княгиня Багратион пользовалась большим успехом и приобрела известность в придворных кругах разных стран, родила дочь. После смерти Петра Ивановича княгиня вышла замуж за англичанина, но брак оказался недолгим, и она вернула себе прежнюю фамилию Багратион. В Россию она больше не вернулась. Князь Багратион, тем не менее, любил жену; незадолго до гибели он заказал художнику Волкову два портрета – свой и жены. В общем, это был совсем не поступок «чёрного мавра»…

А в это время в высшем свете ходили упорные слухи о любви сестры царя, великой княжны Екатерины Павловны, к пылкому и мужественному князю Багратиону, что вызвало раздражение в императорской семье. Николай Ковалевский пишет в своей книге «История государства Российского. Жизнеописания знаменитых военных деятелей»: «Ему не дали передышки не столько из-за трудностей в борьбе с турками, сколько в силу привходящих обстоятельств: знаменитым «генералом-орлом» увлеклась молодая великая княжна Екатерина Павловна (сестра Александра I), и члены императорской фамилии сочли необходимым побыстрее удалить от неё Багратиона». Опала произошла незадолго до 1812 года.

Пётр Багратион, российский генерал от инфантерии особенно отличился в Бородинском сражении. Его армия отразила все атаки армии Наполеона. Сам же генерал был ранен в этом сражении и через 17 дней – 24 сентября 1812 года умер от гангрены. Детей у Петра Ивановича не было…

Кто идёт? Мы идём!

Кто поёт? Мы поём!

Кто шагает дружно в ряд? – Пионерский наш отряд!

Дружные, весёлые, всегда мы тут как тут –

Пионеры ленинцы, ленинцы идут!

Всё-таки интересно устроена наша жизнь. Никогда не любил ходить общим строем и исполнять чужие команды, а потом прослужил в армии почти тридцать лет. Знаете, со временем военная служба даже понравилось мне. Что уже тогда говорить о пионерской организации, которой скоро исполнится сто лет? Думаю, мне повезло, что состоял в такой детской организации. Это, как полученная прививка патриотизма и любви к Родине на всю оставшуюся жизнь. Там были не только общие хождения строем под барабан и торжественные линейки, но и дальние походы, песни у костра, шефство над ветеранами с красными звёздами на заборах. Мой самый первый пост оказался пионерским, в приморском парке у «Вечного огня». Изостудия и кружки художественной лепки, где я делал свои первые робкие шаги, были тоже родом из страны Пионерии.

В комсомоле всё выглядело уже иначе. В комитетах ВЛКСМ царили откровенная скука и казёнщина, прикрываемые победными рапортами и столбиками отчётных цифр. Тогда, кажется, уже начиналось какое-то внутреннее разложение не слишком готовой к новым вызовам социалистической системы. В детстве мы усваивали немало безусловных истин, которые потом легко забывали. Заученные, но не пройденные, они редко становились надёжным багажом. Помните, монолог Фауста у Гёте в переводе Бориса Пастернака?

Я следовал своим желаньям, молодой,

Я исполнял их сгоряча, в порыве,

Тогда я жил с размахом, с широтой,

Ну и теперь – скромней и бережливей.

Я этот мир достаточно постиг.

Возможно это странно, но совершенно не чувствую своего возраста. Иногда мне кажется, что это не конец, а только начало, но уже другое. Так много ещё нужно сделать, понять и найти для себя ответов…

Теперь пионеров-ленинцев заметно поубавилось. Зато появилось новое движение скаутов, юнармейцев и разных юных друзей по героическим профессиям.

Раз-два!

Три-четыре!

Три-четыре!

Раз-два!

Кто шагает дружно в ряд?

Это – смена…

Снова шагают дети в строю, надёжный боевой резерв президента и будущее нашей страны. Это в их руки скоро попадёт недостроенное нами здание. Вот только название Пионерской площади теперь мало напоминает её о прошлом. Сегодня здесь проводятся всевозможные массовые мероприятия. В тёплое время года устраиваются детские праздники и концерты, зимой проводят рождественскую ярмарку и народные гулянья. Под Новый год Пионерскую площадь украшают праздничной иллюминацией. Здесь заливают каток, ставят ёлку и строят домик Деда Мороза. В это время площадь превращается в одно из самых оживлённых мест города – разнообразные развлечения привлекают сюда и детей, и взрослых.

И всё же, главным историческим назначением этого места был Семёновский плац, образовавшийся в конце XVIII века в результате строительства каменного комплекса полковых казарм для расквартированных в Московской части лейб-гвардии Семёновского, Егерского и Московских полков. Носивший гордое имя первого из них, он, стал большим, чем обычное место проведения смотров войск и строевых занятий, центром всеобщего притяжения. Наверное, это однажды решило судьбу плаца, сделав его местом публичных казней самых опасных для империи преступников. Исполнение приговора в отношении осуждённых постепенно превратилось в успешное доходное зрелище. На плацу заранее расставляли скамейки и табуретки, а наиболее удобные для просмотра места продавали по цене до десяти рублей. 22 декабря 1849 года в числе участников кружка Петрашевцев подвергся инсценировке смертной казни Фёдор Михайлович Достоевский. В книге «Семь великих смертей» Руслан Киреев описывает казнь петрашевцев следующим образом: «Ранним утром из Петропавловской крепости быстро выехала вереница карет в сопровождении конных жандармов с обнажёнными саблями. В каретах было двадцать три человека, арестованных по так называемому делу петрашевцев ровно восемь месяцев назад, 22 апреля. Как взяли их тогда в лёгком весеннем одеянии, так и везли сейчас по морозу на Семёновскую площадь, где всё уже было готово к казни. Возвышался обтянутый чёрным эшафот, вокруг выстроились в каре войска, а в отдалении, на валу, темнели на фоне свежевыпавшего снега толпы любопытствующих. Среди арестованных был и 27-летний автор вышедших три года назад и прогремевших на всю Россию «Бедных людей». Когда-то их восторженно приветствовал Белинский, вот уж полтора года как мёртвый, однако успевший перед смертью написать знаменитое письмо к Гоголю. В России оно было строжайше запрещено, о чём Достоевский, разумеется, прекрасно знал. Но это не помешало ему на собрании петрашевцев дважды прочитать с присущим ему воодушевлением опальный текст. Власти расценили это как подрыв устоев, и вот теперь декабрьским утром настал час расплаты.

Арестованных вывели из карет, заставили снять шапки и в течение получаса им зачитывали скороговоркой документ, который заканчивался словами: «Полевой уголовный суд приговорил всех к смертной казни – расстрелянием, и 19-го сего декабря государь император собственноручно написал: «Быть по сему». После чего каждому было вручено по белому балахону и колпаку, солдаты помогли несчастным облачиться в это предсмертное одеяние, священник пригласил исповедоваться, но желающих не нашлось, и тогда батюшка обошёл всех их с крестом и каждый к кресту приложился. Затем первых трёх привязали к столбам, надвинули на глаза колпаки, солдаты вскинули ружья.

«Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты», – писал Достоевский в тот же день брату Михаилу из Петропавловской крепости, куда его с остальными осуждёнными вернули после того, как буквально в последнюю секунду на Семёновский плац была доставлена бумага, в которой возвещалось, что государь император великодушно заменяет смертную казнь на разные сроки наказания. Достоевский был приговорён к четырём годам каторги. Это не обескуражило его. «Никогда ещё таких обильных и здоровых запасов духовной жизни не кипело во мне, как теперь», – спешил он обрадовать брата в том же письме. Но минута, что отделяла его от верной гибели, засела в его душе на всю жизнь и, собственно, во многом эту жизнь определила. И жизнь, и творчество – для Достоевского, впрочем, эти понятия нерасторжимы». И дальше, уже на страницах своего романа «Идиот»: «Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучаться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать».

Да, такой человек был, и он нам всё это рассказал…

Страшно подумать, что прозрением великого литературного Гения мы обязаны этому страшному месту…

Как это было…

Этот дом на углу Малодетскосельского проспекта и Батайского переулка вырастает перед тобой стремительно, словно помогает себе невидимыми крыльями. Каждый сам находит их себе для полёта. Дом и сейчас красив своими стройными линиями и «растительным» орнаментом на фасаде. Это пятиэтажное здание было выстроено в 1902–1904 годах зодчим модерна Демьяном Галактионовичем Фомичёвым для купцов братьев Нилаевых. Дом был доходным и, по большей своей части своих квартир, сдавался внаём.

О самих братьях сегодня известно немного. Нилаевы – Пётр, Григорий и Михаил Никитичи – вели торговлю лесом с барок и железной дороги. Рекламный проспект того времени сообщал, что основатель фирмы, купец второй гильдии Пётр Никитич имел контору в Петербурге по Троицкому проспекту в доме №8, продавал лесоматериалы, заготовленные в его четырёх хозяйствах в Новоладожском уезде, сам занимался их доставкой.

Экспорт леса шёл в Бельгию через Гент и во Францию через порт Кале. Фирма успешно развивалась и осваивала новые рынки сбыта. Пётр Никитич обзавёлся в Петербурге двумя домами и собственным пароходом для транспортировки лесоматериалов. С фотографии на меня внимательно смотрел умный и уверенный в себе господин средних лет со щегольской бородкой, одетый в костюм по последней парижской моде. Он был совершенно не похож на дремучих купеческих персонажей из пьес Александра Николаевича Островского с их мятыми косоворотками и сапогами «гармошкой». В 1905 году фирма укрупнилась и принадлежала уже всем братьям Нилаевым. Что стало с этими лесопромышленниками, владельцами домов и пароходов потом, сегодня ничего неизвестно.

К этому можно добавить, что купец Пётр Никитич Нилаев имел домашнее образование, придерживался старой веры и председательствовал в местной общине. Возможно, поэтому здесь в 1907 году была открыта старообрядческая церковь святого Николая Чудотворца. Никольская церковь оказалась единственной церковью беглопоповцев в Петербурге. Для этого была занята одна из квартир дома.

Беглопоповцы представляли собой одну из небольших групп старообрядцев, последователи которой принимали к себе беглых священников, переходивших в раскол. Старообоядцы жили в Петербурге с самого начала его основания, процветали при Екатерине II и Александре I, но в конце царствования Николая I подверглись большим притеснениям. В 1883 году они были уравнены в гражданских правах с православными христианами, и им было разрешено возводить молитвенные здания, но без куполов и крестов. В 1905 году все ограничения со старообрядцев были сняты. Обстоятельства, при которых в 1920 году был закрыт этот храм, сегодня точно не известны. Скорее, людей из этого дома «испортил» обычный квартирный вопрос…

Староверов и раскольников в официальной русской истории часто обозначали мрачными средневековыми фанатиками, о которых в нашей передовой европейской стране и вспоминать было неудобно. О них и не вспоминали, предпочитая оставлять в допетровской Руси с её «мракобесием и косностью». Вспомним боярыню Морозову с полотна художника В. И. Сурикова – эту иссушенную долгим постом женщину с глазами, распахнутыми в «безумное никуда» и воздетым к небу двуперстием. Она уезжала от нас, прикованная к своим саням, словно призывала всех в дремучее прошлое страны. Это всегда выглядело дико и страшно, хотя и вызывало сочувствие у многих присутствовавших.

В такую упрощённую картину как-то не вписывались другие известные старообрядцы Иван Морозов и Сергей Щукин, собравшие на рубеже XIX–XX веков, обширнейшие коллекции французских импрессионистов, Иван Сытин, крупнейший книгоиздатель России, Павел Третьяков, основатель главной московской галереи современного ему русского искусства. Здесь и выходец из купеческого рода староверов Алексеевых Константин Станиславский, создатель МХТ и родоначальник нового сценического метода, который до сих пор изучают в Голливуде, и выдающийся врач Сергей Боткин, и десятки других успешных предпринимателей, меценатов, общественных деятелей, коллекционеров.

Ответ чаще всего лежал на поверхности. Уклад жизни староверов, их духовная и трудовая этика, в согласии с которыми они жили, становились залогом их жизненного и финансового благополучия. «Лень есть преступление перед Родиной», – говорил один из потомственных старообрядцев, предприниматель Фёдор Гучков. Быть богатым – не зазорно, если это идёт на благо веры, Отчизны, общества. И что самое главное в условиях России – у староверов под строгим запретом находился алкоголь. Вот и главные составляющие успеха: трезвость, трудолюбие, неприятие роскоши и нравственные устои. Именно эти простые в теории, но трудные в исполнении правила привели к тому, что из старообрядцев выделились династии купцов и фабрикантов, которые, кроме коммерческой деятельности, занимались благотворительностью.

Признаюсь, что староверов открыл для себя довольно поздно. Это произошло в Карелии, когда в музее изобразительных искусств Петрозаводска впервые увидел уникальную коллекцию старинных икон, которые туда были привезены из старообрядческих молелен Выгореции, Обонежья и Западного Поморья. Это было необычное северное письмо и совершенно другой духовный мир. У местных староверов была своя судьба и особая роль в развитии края. Уже тогда у меня сложилось устойчивое мнение о невысказанной до конца правде, закрытой для обсуждения теме. Вроде были староверы, но они существовали для меня в каком-то другом измерении. Посетив однажды деревню, в которой жили староверы, навсегда проникся большим уважением к этим трудолюбивым, здоровым и чистым людям…

Находившийся рядом Батайский переулок, носил в своё время различные названия: Глухой переулок, Матятин. Последнее своё название – Батайский, переулок получил уже в 1952 году. Об атмосфере переулка в 30-е годы XX века образно писал А. Качалов: «Шумным днём, с нескончаемым грохотом железных шин ломовых извозчиков, пыльный, чадный, пропитанный запахами гниющих овощей и фруктов, к вечеру Матятин переулок словно вымирал. Только покачивались редкие сонные фонари, тускло высвечивая вокруг малюсенький пятачок, да из сада «Олимпия» доносились приглушённые звуки духового оркестра, из вечера в вечер вымучивающего «Дунайские волны».

Люди старались обходить переулок стороной – небезопасно: могли раздеть, ограбить, избить. Улица Дойникова, с её невзрачными, казарменного типа домами, выходящая в переулок, старая ломанка табачной фабрики, заваленная всяким хламом вплоть до графских карет, ещё со времен нэпа, были приютом воров, налетчиков, бандитов.

В отношениях между здешними обитателями, особенно подростками, царил единственный культ – грубая сила; первенство, верховодство выявлялись в жестокой драке. Считалось шиком пройти «школу» тюрьмы или колонии для малолетних преступников».

В 1968 году в бывшем доме Нилаевых открылся дегустационный винный зал «Нектар», интерьеры которого были оформлены по проекту венгерского архитектора А. Гомаки. Можно сказать, что в СССР продолжалась вторая пятилетка пропаганды культурного пития в умеренных дозах.

Бар появился вовремя, но немного не на своём месте, все-таки Ленинград – далеко не винодельческий регион. Витрины зала были украшены модной керамической скульптурой. «Нектар» казался жителям Семенцов выражением особого городского шика 1970-x годов. Дегустационный зал пережил «горбачевский сухой закон», а в 1990-х годах даже стал совместным российско-финским предприятием. У наших северных соседей «дегустаторы градусов спиртного» были ещё те. Потом «Нектар» как-то бесславно переполз в новый век и тихо испустил свой винный дух.

Наверное, так и должно было случиться, и совсем не потому, что в Ленинградской области не было своих виноградников. В «Нектаре» были тематический магазин, ресторан, модный бар со стойкой из бутылок. Здесь даже устраивали пикантное шоу обнажённых Афродит. И всё же славу заведения составляла именно дегустация. На ежедневные сеансы винных проб продавались специальные билеты. Обновление дегустационной карты делалось организаторами как хорошая театральная премьера. Ведущие были отменными рассказчиками, их мифы о вине подкреплялись историческими фактами. Опытные ведущие на вкус определяли наличие и количество сахара, эфирных масел, содержание алкоголя с точностью до половины градуса. «Нектар» превратился для населения в курсы «по ликвидации винной безграмотности».

Коллекция вин была сравнительно невелика, марки вин в основном грузинские, молдавские, крымские, венгерские, болгарские. В них читалась скромная география уходившего советского времени. Зато здесь никогда не было ничего поддельного. В те годы «Нектар» посещали не только любители, но и новые российские виноторговцы. Ритуал дегустации проходил при свечах, в стилизованном интерьере винного погреба с бутафорскими бочками. Такая театрализация немного напоминала посетителям о южной крымской или кавказской дегустации.

Но в «Нектаре» всё это было серьезно, здесь старательно делали первый шаг к высокой культуре лозы. Наверное, мы тогда перешагнули уровень этого ликбеза. Когда-нибудь «Нектар» должен был стать неинтересен и превратиться в легенду. Так исчезло одно из самых модных и популярных ленинградских заведений 1970-х, страна, не оглядываясь, шагала дальше…

Из истории Военно-медицинского музея

Признаюсь, что мои литературные фантазии иногда возникают через интересные изображения. Сейчас передо мной рисунок А. Фосса «Вид на госпиталь Семёновского полка», исполненный художником в 1842–1844 годах. На переднем плане изображена хозяйственная зона с дровяным двором Семёновского полка. Можно предположить, что её появление было связано с продолжавшимся строительством на полковых землях к югу от Фонтанки. За ней видно здание самого госпиталя с церковью святых апостолов Петра и Павла. Слева здание женской лечебницы с высоким куполом. Где-то там, дальше, видна крыша мужского больничного отделения. Эти здания тогда принадлежали Обуховской больнице. Чёткой границы между больничными корпусами и зоной с хозяйственными строениями тогда не было. Она исчезла вместе с окончанием строительства, превратившись в часть территории госпиталя Семёновского полка. Его инфекционный корпус, построенный несколько позже, располагался, по-видимому, на месте изображённого дровяного двора. В дальнейшем эта постройка никогда больше не упоминалась.

Оба медицинских учреждения получили в Петербурге широкую известность и заслужили отдельного рассказа. Обуховская больница, в которую тогда «всех неведомого сословия принимали»… 28 декабря 1925 года сюда привезли тело поэта Сергея Есенина. При больнице находился вытрезвитель и дом призрения умалишённых, самый первый в Петербурге. Дом выкрасили в жёлтый цвет и его название «жёлтый дом» очень скоро стало нарицательным. После войны больница вошла в состав Военно-медицинской академии, а в петербургском фольклоре она навсегда осталась благодаря симпатичному старинному анекдоту:

– Как мне побыстрее попасть в Обуховскую больницу?

– А вон, видите, трамвай идёт?

– Нужно сначала попасть на него?

– Нет. Под него…

Здание госпиталя лейб-гвардии Семёновского полка, одного из лучших лечебных учреждений XIX века, было возведено в 1797–1799 годах по проекту известного петербургского архитектора и профессора Академии художеств Фёдора Ивановича Демерцова, в прошлом сына крепостного садовника князя Петра Трубецкого. Его хозяин был человеком просвещённым, приверженцем передовых европейских взглядов. Однако же и он был крайне удручён, узнав о связи своей младшей дочери Александры с сыном крепостного садовника, юным Фёдором, которому дал вольную за большой художественный талант. Исключив непокорную дочь из родительских списков, князь через три года сам круто поменял взгляды и повенчался со своей тайной возлюбленной, простой крепостной крестьянкой Натальей Березовской. Впоследствии он даже завёл дневник, в котором в часы досуга размышлял об этническом равенстве дворян и крепостных крестьян.

Как бы то ни было, но Петербург тогда получил нового замечательного зодчего, создателя Сергеевского всей артиллерии собора, Знаменской церкви, Александровских ворот, а так же многочисленных казарменных зданий для самых разных полков в лаконичном стиле позднего классицизма. За своё военное строительство архитектор пользовался благорасположением графа Аракчеева. Большинство этих построек были постепенно утрачены или снесены в советское время.

При постройке госпиталя архитектором Ф. И. Демерцовым в нём был создан отдельный храм, оформленный снаружи портиком. Он занимал середину второго этажа и завершался глухим высоким куполом с крестом. Иконы в двухъярусном золочёном иконостасе были написаны на холсте. Работы по отделке храма начались в ноябре 1799, а уже 18 июня следующего года состоялось его торжественное освящение.

Очень скоро стало очевидно, что созданное медицинское учреждение слишком велико для одного Семёновского полка. Госпиталь на 300 мест, выстроенный в «знак признательности Императора Павла I» на средства наследника великого князя Александра Павловича, стал общим – гвардейским. Высокий профессиональный уровень медицинского состава госпиталя, его просторные и удобные помещения позволили разместить здесь в период Отечественной войны 1812 года не только раненых и больных Семёновского полка, но и других гвардейских частей. Именно с этих пор госпиталь сделался достоянием четырёх полков: Семёновского, Измайловского, лейб-Егерского и Московского, а впоследствии и школы гвардейских подпрапорщиков. Со временем госпиталь стал ориентироваться на обслуживание ещё большего числа других гвардейских частей, не отказывал в медицинской помощи и гражданскому населению столицы. Благодаря вниманию шефа полка, императора Александра I, период 1805–1820 годов стал наиболее благоприятным в истории госпиталя. На его нужды выделялись значительные дополнительные средства. В 1815 году при непосредственном участии командира полка генерал-майора Я. А. Потёмкина на территории госпиталя в одном из флигелей был создан родильный покой, что позволило заметно снизить высокую смертность среди новорождённых в семьях военнослужащих полка.

Как отмечал в 1820 году доктор медицины Г. Л. фон Аттенгофер, «Госпиталь для полка Императорской гвардии по своему внутреннему и внешнему устройству превосходит все прочие заведения. Он в своём роде представляет образец совершенства. Не знаю, должно ли более удивляться истинно великолепным больничным залам, чистым и красивым постелям и покойной одежде больных воинов, или дивиться точности и порядку в хождении за недужными, наилучшим образом приготовленной для них пище и попечительности медиков».

Нижний этаж здания занимали полковая и казначейская канцелярия, архив, команда писарей и полковая прислуга, полковая библиотека. Для способных полковых кантонистов в 1823 году при госпитале была организована фельдшерская школа, носившая название «Класс лекарских помощников». В школе преподавали латинский язык, обучали теоретической и практической анатомии, правилам наложения повязок и выполнению простейших операций.

На базе госпиталя неоднократно происходили испытания действия различных лекарственных средств и хирургических принадлежностей. Во время эпидемии холеры в 1831 году в госпитале были проведены экспериментальные способы её лечения. В стенах госпиталя был осуществлён целый ряд редких операций. 26 июля (7 августа) 1844 году в госпитале была проведена труднейшая операция по перевязке общей сонной артерии – одна из первых в России, осуществил её медико-хирург Карачаров П. И., на операции присутствовали И. В. Буяльский, П. А. Дубовицкий, Н. А. Наранович. Врачи госпиталя поддерживали связь с ведущими специалистами Медико-Хирургической академии и других лечебных заведений Петербурга, широко использовали достижения европейской медицины.

В разное время в госпитале работали П. П. Евланов, Н. Н. Иванов, К. К. Рейер, Э. К. Росси, К. А. Шенк, С. М. Янович-Чаинский и другие. В клиниках госпиталя проводили консультации С. П. Боткин, И. О. Коржевский, Е. В. Павлов. В периоды боевых действий госпитальные врачи входили в состав медицинских формирований, направлявшихся в действующую армию.

Госпитальный храм, с 1869 года уже независимый от полка, сохранился даже тогда, когда рядом с ним выросла полковая Введенская церковь. В 1841 году над домовой церковью был надстроен третий этаж и одновременно убран купол. Возможно, тогда же на крыше здания сделали деревянную звонницу. В 1901 году в храме была освящена Голгофа, устроенная на пожертвования А. М. Латышева, и поставлена в золочёном киоте икона Божией Матери «Всех скорбящих радости», написанная в мастерской Ф. Е. Егорова. Дни кончины Императоров Александра I и Александра II отмечались в храме панихидой. Церковь была приписана к Введенскому собору лейб-гвардии Семёновского полка, но в декабре 1916 года стала приходской. По требованию новых властей в январе 1921 года церковь закрыли, а через три года окончательно ликвидировали.

В 1918 году госпиталь переименовали в Петроградский Семёновский, а затем в Петроградский военный госпиталь №2. В 1923–1924 годах он носил имя председателя РВС Республики Л. Д. Троцкого. Госпиталь просуществовал в таком виде до 1930 года, после чего был расформирован, а его здания и всю прилегающую территорию передали Школе военных лекарских помощников, впоследствии преобразованной в Военно-медицинское училище им. Н. А. Щорса.

Украшенный колоннами фасад бывшего госпитального здания в Лазаретном переулке, 2 теперь имеет парадный вид. Между колоннами портика установлены скульптурные портреты известных корифеев отечественной медицины – Н. И. Пирогова, С. П. Боткина, И. П. Павлова, З. П. Соловьёва, Н. Н. Бурденко. Этот прекрасный памятник классицизма – одно из немногих сохранившихся зданий комплекса военного городка Семёновского полка. Сегодня здесь находится экспозиционный корпус Военно-медицинского музея – преемника и хранителя первых коллекций медицинских музеев Российской империи и Советского Союза. Его собрание берет своё начало от коллекций инструментов Мастеровой избы, основанной Петром I, обширных коллекций Хирургического, Пироговского и Военно-санитарного музеев. Музей был создан в 1942 году в Москве, но впоследствии был перемещён в Ленинград, где в 1951 году открыл свои двери для многочисленных посетителей.

Не все знают, что по богатству своих фондов музей является одним из крупнейших в мире. Среди его экспонатов находится изданный в Париже в 1607 году трактат известного французского хирурга XVII века Амбруаза Паре о лечении огнестрельных ран, указ Петра I «Об устройстве медицинской части в войсках», датированный 1706 годом. В залах разместилась музейная экспозиция «Памяти лейб-гвардии Семёновского полка». Сюда вошли сохранённые реликвии и уникальные материалы, переданные протоиереем Русской православной церкви в Париже Н. В. Солдатенковым. Все они посвящены нелегкой жизни русского воинства на чужбине, их верности своему Отечеству. Не обошлось здесь и без известных живописных полотен. Мне запомнилась картина Ильи Репина, изображавшая приезд Николая Ивановича Пирогова в Москву. К слову, это было самым последним прижизненным изображением великого русского хирурга. На другом историческом полотне грузинского художника Алексея Вепхадзе был запечатлён момент оказания первой медицинской помощи князю Петру Ивановичу Багратиону, получившему смертельное ранение на Бородинском поле.

Наряду с интересными выставочными экспозициями, Военно-медицинский музей остался хранителем ценнейшего архива документов о деятельности медицинской службы в XX веке. В их числе данные медицинского учёта всех раненых и больных военнослужащих времен второй мировой войны, последующих войн и локальных военных конфликтов. Сотрудники музея смогли собрать документально подтверждённые данные более чем одного миллиона граждан бывшего Советского Союза погибших и умерших в годы Великой Отечественной войны. Благодаря архиву больше восьми миллионов граждан России смогли подтвердить свой статус участника, ветерана или инвалида боевых действий.

Кроме этого, в музее сохранились медицинские документы порядка 500 тысяч иностранных граждан. Среди них австрийцы, американцы, итальянцы, немцы, французы, югославы, японцы. По запросам правительств иностранных государств за последние годы в архивах были обнаружены медицинские документы на более чем 100 тысяч участников Второй мировой войны, ранее числившихся без вести пропавшими. Возможно, именно эта кропотливая и благородная работа позволила нынешнему директору музея, доктору медицинских наук профессору Будко Анатолию Андреевичу однажды назвать своё учреждение «медицинским Эрмитажем»…

Неизвестным героям посвящается

Этот неброский четырехметровый памятник стоит у входа в здание Витебского вокзала. У его основания всегда лежат красные гвоздики. Он появился здесь в рамках общероссийской программы, посвящённой столетнему юбилею начала Первой мировой войны. Как часто водится в современной России, сигнал был подан сверху, политической волей одного хорошо известного всем человека.

Тот факт, что теперь в стране 1 августа ежегодно отмечается День памяти российских воинов, погибших на фронтах Первой мировой войны можно только приветствовать. Жаль, что на фоне звучащих торжественных реляций многое делается наспех, а настоящая правда об этой войне продолжает оставаться неизвестной. Этому во многом способствует инерция идеологических подходов советского времени.

Первая мировая война долгое время считалась непопулярной у историков и общества. Война, которую в 1914 году называли Второй Отечественной, сравнивая со знаменитой войной против Наполеона, была объявлена «империалистической». Она представлялась массовому сознанию преступлением, историческим событием, которое нельзя сравнивать со Второй мировой, являвшейся борьбой против абсолютного зла – нацизма.

Дезертировавший с фронта солдат всегда считался в армии преступником, но теперь его могли оправдывать, как человека, отказавшегося от участия в чужой ему империалистической войне. Героями предлагалось считать не георгиевских кавалеров, а рабочих активистов, выступавших против войны. В предложенном нам, курсантам военного училища учебнике по истории военного искусства период военных действий 1914 – 1918 годов занимал не более десяти страниц. А о чём там ещё можно было рассказывать? Сложилась парадоксальная ситуация: «Россия проиграла войну проигравшей стороне»…

Получилось, что Первая мировая война не получила официального признания и осталась «белым пятном» в историографии. Хотя бы потому, что Владимир Ильич Ленин, главное действующее лицо советской истории, был основным «пораженцем», добившимся превращения войны империалистической в войну гражданскую. По этой причине весь последующий период сознательно уничтожались многие свидетельства о Первой мировой войне, как «неудобные» для новой власти. Большое внимание в учебных пособиях уделялось перечислению просчётов Ставки Верховного главнокомандующего и возрастанию «революционного самосознания солдатских масс».

По словам историка Алексея Миллера: «Первая мировая война потеряна, у нас нет её в памяти. У нас не сохранилось в Москве ни единого кладбища людей, погибших в Первой мировой войне. А это, кстати, политика памяти, потому что они были сознательно уничтожены». Времена изменились, и мы уже начали искать финансовые средства для восстановления русского военного кладбища в Сербии.

Теперь и Семенцы по праву обрели на территории района собственный памятник, напоминающий жителям о Великой войне. Он уже третий в Петербурге. Это общественное признание заслуг находившихся здесь воинских формирований, лейб-гвардии Семёновского полка. Похожий на крест вагонный дверной проём с фигурами двух офицеров и сидящим на ступенях солдатом. Считается, что бронзовый монумент посвящён «Русской гвардии Великой войны», но по большей части, конечно, это памятник всем неизвестным героям Первой мировой войны, которые уезжали отсюда на фронт. Рисунок объёмного креста заставляет вспомнить композицию другого памятника, посвящённого геройски погибшему во время русско-японской войны миноносцу «Стерегущему» в Александровском парке Петербурга. Это можно считать повторением удачно выбранного однажды решения. Памятник «Стерегущему» поставили ещё в 1911 году. Теперь заказ для города выполняла известная многими военно-историческими проектами московская «Студия военных художников имени М. Б. Грекова» – официальное учреждение Минобороны.

Кто-то увидит здесь «воплощение в бронзе марша «Прощание славянки», ставшего визитной карточкой России во всём мире в годы Первой мировой войны». Первоначальный текст марша теперь рифмуется с памятником почти дословно:

Летят, летят года,

Уходят во мглу поезда.

А в них – солдаты,

И в небе темном

Горит солдатская звезда.

Правда, эти слова у знаменитого марша появились только в 1984 году, значительно позже окончания Великой войны. Наверняка, кому-то захочется узнать среди бронзовых фигур знакомые лица. Самые любознательные из них непременно найдут в глубине вагона генерала, имеющего некоторое портретное сходство с Деникиным, никогда не служившего в гвардии. Такой монумент лучше рассматривать как обобщённый символ памяти, поскольку в 1914 году не было Витебского вокзала. Москвичам, авторам памятника, такую надпись на нём можно простить. Этот вокзал тогда назывался Царскосельским – станцией Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги. Пожалуй, это ещё не самая главная неточность. C этой станции в Европу на войну просто невозможно было уехать, поскольку самыми дальними пунктами на железной дороге были Витебск и Виндаву, иначе говоря, Вентспилс в нынешней Латвии. В Европу на театр военных действий обыкновенно уезжали с Николаевского или Варшавского вокзалов.

Неизвестная война и неизвестные герои… Почему самые большие почести в разных странах всегда отдавались неизвестным солдатам, которые совершая свои подвиги, даже не оставляли потомкам своих имён? Потому что это было высшим служением своему Отечеству, вопросом их веры…

Так случилось, что в Европе больше не осталось места для могил наших русских солдат. Для Польши эта война оказалась чужой, Украина продолжала находиться в центре конфликта, Прибалтика бурно переживала своё «расставание с империей». А сколько осталось не разорённых кладбищ с безвестными могилами героев Великой войны на нашей собственной земле? Этого уже никто и никогда не скажет. Наступило время возвращать долги…

Будут зори сменяться закатами,

Будет солнце катиться в зенит.

Умирать нам, солдатам – солдатами,

Воскресать нам – одетым в гранит.

За фасадом Офицерского дома

Бывший Офицерский дом лейб-гвардии Семёновского полка сегодня можно увидеть сразу по трём адресам: на Загородном проспекте, 54, со стороны Рузовской улицы, 2 и по Введенскому каналу, 5. Это трёхэтажное здание спокойной классической архитектуры с рустованным первым этажом и треугольными сандриками окон второго этажа, довольно сильно контрастирует с расположенным рядом Витебским вокзалом и остальными постройками проспекта, выполненными в стиле северного модерна.

По Рузовской улице дом заканчивается перед аркой. Прежде там были кованые железные ворота, такие же имелись и со стороны Введенского канала. Несмотря на обилие адресов, здесь всегда был только один дом. Увидел старую фотографию этого здания со стороны Введенского канала, где возле него заканчивалась деревянная набережная, а на другой стороне она была видна у Витебского вокзала. Ещё там можно было разглядеть рядом двухэтажный сарай для дров.

Построенное в 1800 году архитектором Федором Ивановичем Волковым, до нас это здание дошло в изменённом виде после его перестройки в 1907–1908 годах военным инженером Алексеем Константиновичем Зверевым. О нём известно, что он являлся автором проектов ещё трёх гражданских объектов в Петербурге, служил по строительству и к 1917 году имел звание генерал-майора. После революции А. К. Зверев эмигрировал во Францию, где позднее скончался в Ницце.

Этот Офицерский дом можно считать его наиболее интересным проектом, украсившим центральную часть Загородного проспекта. После постройки здания здесь жили офицеры лейб-гвардии Семёновского полка с семьями, а также некоторое число гражданских лиц, в которое входили полковой врач, делопроизводитель по хозяйственной части, вдовы погибших или умерших офицеров.

В числе поселившихся в офицерском доме был и уже известный нам командир лейб-гвардии Семёновского полка полковник Георгий Александрович Мин (1855–1906), о котором упоминалось на страницах посвящённых активному участию полка в подавлении революционных выступлений в Москве в декабре 1905 года. Его предки были древнего дворянского романо-германского рода. Они приехали сюда при Петре I из Фландрии и, приняв православие, поступили на русскую военную службу. С тех пор в их трудах им часто помогали два античных божества, Марс и Аполлон. Среди них военных было ровно столько же, сколько писателей и поэтов. Все они добивались немалых успехов на выбранном поприще благодаря трудолюбию, преданности и другим человеческим талантом.

Родился Мин 9 декабря, в день великомученика Георгия, оттого и получил при крещении имя своего святого. Хорошо известно, что Георгий-Победоносец являлся святым покровителем Москвы. Наверное, через 50 лет, в кровавом кошмаре декабря 1905 года немало людей в первопрестольной, с ужасом называя имя Мина, вспоминали об этом. Говорят, что Георгий Александрович с детства увлекался хорошей литературой и был глубоко верующим человеком. Впоследствии Г. А. Мин собственноручно составил и издал каталог библиотеки Семёновского полка, а также написал специальные молитвы для семёновцев Спасителю и Пресвятой Богородице. В своих подчинённых он старался воспитать любовь к государю императору и сознательное исполнение долга.

В Семёновский полк Г. А. Мин пришёл вольноопределяющимся и впоследствии очень гордился, что начал свою службу с нижних чинов. Георгий Александрович отличался отменным физическим здоровьем, считался в полку прекрасным стрелком. Успешно сдав экзамены на офицерский чин, он в 1876 году был произведён в прапорщики лейб-гвардии Семёновского полка. Неизвестно как бы дальше сложилась его военная карьера, но принц А. П. Ольденбургский, однажды заметив усердие офицера, стал его покровителем при императорском Дворе. В дальнейшем принц обратил на него благосклонное внимание императора Николая II. В 1899 году полковник Г. А. Мин был назначен на весьма уважаемую должность председателя полкового суда, а в 1904 году получил под своё командование родной Семёновский полк и стал флигель-адъютантом Его Императорского Величества.

В тот роковой день в восемь вечера 13 августа 1906 года свитский генерал Г. А. Мин вместе со своей супругой, урождённой княжной Екатериной Сергеевной Волконской и дочерью Натали – молодой красивой девицей, – назначенной незадолго до этого фрейлиной императрицы, сидели на лавочке Ново-Петергофского вокзала в ожидании поезда. Стоял теплый вечер, было полно дачников и разной праздной публики, желавшей просто прогуляться по дебаркадеру. В момент, когда показался поезд и раздался первый звонок, неизвестная молодая особа в пенсне, приблизившись к генералу на расстояние вытянутой руки, буквально расстреляла его в спину. Генерал захрипел и медленно сполз на землю, обливаясь кровью. Полученные им ранения были смертельными. Окружающие в панике бросились бежать, перрон быстро опустел.

Самой первой пришла в себя жена генерала, Екатерина Сергеевна. Она не испугалась и, догнав террористку, схватила её за руку. Подоспевшие туда ротмистр и жандарм, отобрали у стрелявшей револьвер. Собственно, эта молодая женщина даже не оказывала им сопротивления и сохраняла самообладание. Лишь при виде кандалов у неё слегка задрожал подбородок, но она справилась со своим волнением и с улыбкой протянула им руки. Движение, которое тогда было хорошо знакомо каждому мужчине: женщине рядом с ним следовало оказать помощь…

Убийцей генерала стала 27-летняя сельская учительница, эсерка Зинаида Васильевна Коноплянникова. До этого она три года жила в Гостилицах под Петергофом, откуда началось её «хождение в народ»: она учила крестьянских детей грамоте, ставила с ними спектакли. В 1902 году Зинаида Коноплянникова была впервые взята под наблюдение жандармами: «У Коноплянниковой имеется большое количество книг, в которых говорится, что Бога нет, а потому не может быть и земного царя, а кроме книг печатных, … есть и свои рукописные сочинения такого же рода». В 1903–1904 годах Зинаида Коноплянникова несколько раз арестовывалась за революционную пропаганду среди крестьян. В общей сложности её около года содержали в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, и она ещё больше ожесточилась. Крестьяне в Гостилицах в Бога и Государя своего продолжали верить и исправно ходили в местную Троицкую церковь. Говорят, иконостас там был старинный, ещё от царевны Прасковьи Фёдоровны, матери императрицы Анны Иоанновны. Он создавал прихожанам особый молитвенный настрой. Они приносили в храм свои домашние иконы и ставили их на специально устроенные для этого полочки. C 1906 года Коноплянникова – член Летучего боевого отряда Северной области. Время для разговоров было окончено, дальше начиналась смертельная схватка…

Глядя на фотографию этой скромной и опрятной девушки с миловидным лицом, пытался разглядеть в ней будущую судьбу террористки. Признаюсь честно, у меня ничего не получилось. У молодых женщин до 1917 года выбор был небольшим. Выйти замуж или выбрать себе профессию учительницы, акушерки или врача. Кто-то из них шёл на Бестужевские курсы, мечтая стать новой Софьей Васильевной Ковалевской. Другие начинали своё «хождения в народ», желая улучшить жизнь простых людей, занимались их просвещением. Это тоже было непросто. Часто разочаровавшись, испытав унижения и давление власти, они обращались к революционной деятельности и террору. Такие молодые женщины становись для последующего поколения «мадоннами революции»…

26 августа 1906 года в Трубецком бастионе Петропавловской крепости состоялось заседание военно-окружного суда по делу З. В. Коноплянниковой. Считается, что в своём заявлении на суде Коноплянникова впервые ввела понятие «красный террор».

Партия решила на белый, но кровавый террор правительства ответить красным террором…

У историка Ольги Михайловны Морозовой, посвятившей немало времени изучению периода революций и гражданской войны, по этому поводу удачно замечено: «И красный мак и белая ромашка растут на проклятой земле».

В два часа дня объявили приговор: повешение. 28 августа великий князь Николай Николаевич утвердил приговор, а в ночь с 28 на 29 августа З. В. Коноплянникова была доставлена в Шлиссельбургскую крепость и в 9 часов 26 минут утра 1906 года повешена, став первой женщиной, повешенной в России в XX веке.

Очевидец рассказывал: «До последней минуты она держала себя с полным самообладанием, последней своей воли не объявила, от напутствия священника отказалась. Выслушав приговор, она отстегнула от платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач быстро управился с нею». У него осталось ощущение, что она шла на смерть так, как идут на праздник. Её последними словами стали: «Товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья»…

Изучая историю жителей Офицерского дома, узнал для себя немало интересного. Разные у этих офицеров получались судьбы. Кто-то из них погиб в годы Первой мировой войны и гражданского противостояния, другие эмигрировали из России или были позднее расстреляны в Ленинграде по приговорам судов, инициированных ОГПУ против бывших офицеров императорской и белой армии.

Жил здесь когда-то и самый последний командир Семёновского полка А. М. Поливанов, расстрелянный в 1930 году. О нём в своих мемуарах, изданных впоследствии в Буэнос-Айресе, вспоминал Ю. В. Макаров: «Начальник команды Алексей Матвеевич Поливанов (для офицеров просто «Матвеич», да и для нижних чинов неофициально тоже), небольшого роста, плотный, с бульдожьей физиономией. Новое тёмно-серое летнее пальто, тёмные, высокие лакированные сапоги, со множеством складок, ремень, портупея, шнур, всё с иголочки, всё блестит. Рука в белой перчатке с оттопыренным большим пальцем слегка вздрагивает у барашковой шапки»… За этим подробным и внимательным описанием – тоска автора по потерянной России и безвозвратно ушедшему прекрасному для него времени…

Те, кто оказался в этом доме уже после них, прожили трудные годы вместе со страной и героическим Ленинградом. Они воевали на фронтах Великой Отечественной войны, прошли через страшные дни блокады. Минуло немало времени, но бывший Офицерский дом и сегодня не растерял своих связей с армией.

По этому адресу теперь находится Сборный пункт Военного комиссариата города Санкт-Петербурга. Отсюда пути будущих защитников Отечества уходят в разные военные гарнизоны, иногда они оказываются далеко за пределами своей страны. Там, где теперь простираются интересны нашей великой Родины. Материнских и девичьих слёз на ступенях сборного пункта пролито немало. Так было всегда. Здесь рождаются и рушатся чьи-то надежды, начинается совсем другая взрослая жизнь…

Сохранить доброе имя

Как свидетельствуют источники, участок земли на Загородном проспекте, 60 в середине XIX века принадлежал купцу второй гильдии почётному гражданину и кавалеру Никите Фёдоровичу Козьмину, проживавшему там с семьёй в деревянном доме. После его смерти участок со всем движимым и недвижимым имуществом, по-видимому, перешёл в собственность его вдовы, Марии Трофимовны, деятельницы Общества попечения бедных военных духовного звания, состоявшего под покровительством императрицы Марии Фёдоровны.

На части этого участка, принадлежавшего братьям Ивану и Петру Михайловичам Михайловым, в 1903–1904 годах по проекту архитектора Николая Николаевича Еремеева был построен красивый пятиэтажный доходный дом в стиле эклектики. К эклектике в архитектуре обычно относят сочетание самых разнородных стилевых элементов с целью достижения их наибольшей выразительности. Сочетание мотивов готики, Ренессанса и барокко, образовывавших на фасадах домов, целую сетку декора, должны были удовлетворять запросам состоятельных жителей доходного дома. Дом у архитектора Н. Н. Еремеева получился очень эффектным. В Петербурге начала XX века его имя было уже известным. По проектам архитектора в городе построили ещё десять домов, но этот, на Загородном проспекте, оказался самым удачным.

Прежний хозяин этого участка, купец Н. Ф. Козьмин, содержал на Мариинском рынке свою курятную лавку. Так прежде называли торговлю птицей. В его торговых делах ему помогала жена и сын. Здесь, в доме на Загородном проспекте, купец имел свой курятный склад. Адресный календарь Петербурга того времени свидетельствовал, что и братья Михайловы вместе со своими большими семьями, раньше проживали в его деревянном доме, возможно, являлись родственниками. Они тоже занимались продажей битой птицы, а после смерти Никиты Фёдоровича И. М. Михайлов возглавил его торговое дело, став вместе с братом купцами второй гильдии.

Известный журналист и краевед того времени Анатолий Александрович Бахтиаров в своём сборнике очерков «Брюхо Петербурга» описывал «курятную торговлю» следующим образом: «У каждого торговца дичью над лавкой имеется особое помещение, где живут «щипари». Они не только щиплют дичь, но и режут её. Щипари работают поштучно, смотря по птице. С курицы берут по 3 копейки, с цыпленка – по 5, с гуся – по 10 и т. п. С цыплёнка взимается дороже на том основании, что вследствие нежного телосложения его труднее ощипать, чем курицу. Летом на Щукином дворе работают от 100 до 150 щипарей, которые зарабатывают по 1-2 рубля в день. Щипари начинают работать рано, обыкновенно часам к 12 уже всё бывает обработано.

По узкой лестнице, усыпанной опилками, вы подымаетесь в мастерскую. Это довольно большая комната; два-три окна слабо пропускают свет, отчего вся обстановка виднеется в некотором полумраке. На полу разбросаны опилки, для того чтобы пол не пачкался слишком кровью. В воздухе носится множество перьев. По одной из стен, от полу и до самого потолка, стоит «курятник», из-за решётки которого куры и цыплята высовывают свои головы.

Повсюду в мастерской лежат уже зарезанные и ощипанные куры – на столах, на полках, в корзинах и на крючьях. Щипари доканчивали работу. Их насчитывалось 15 человек. Все они – в холщовых передниках, рукава засучены по локоть. Одни из них ощипанную дичь завёртывали в бумагу, другие укладывали в корзины, третьи перетаскивали корзины вниз, в курятную лавку. Посредине комнаты стояла огромная, в сажень длины, корзина, наполненная доверху перьями: это результат сегодняшней щипки. В сопровождении хозяина лавки пришёл в мастерскую какой-то покупатель свежей дичи, «из-под ножа».

– Ну-ко, Иван, зарежь парочку кур для барина!

– С удовольствием! Вам каких: пожирнее или поплоше?

– Всё равно! Давай пожирнее!

Щипарь подошёл к «курятнику», в маленькие дверцы просунул руку за решётку и достал оттуда первую попавшуюся курицу. Подойдя к чану, который стоял на полу, он взял курицу одною рукою за оба крыла, завернул голову её назад и подхватил в одну руку вместе с крыльями, затем в одно мгновенье перерезал ей горло. Кровь бьёт точно из откупоренной бутылки. Спустя несколько секунд обнаруживаются сильнейшие конвульсии: курица старается махать крыльями, как будто собираясь куда-то лететь, но щипарь крепко держит её над чаном вниз головою; курица хочет кричать, но от этого из перерезанного горла ещё сильнее течёт струя крови»…

Знакомясь с историей жизни купца Никиты Федоровича Козьмина, с интересом узнал, что кроме торговых занятий у них с женой Марией Трофимовной было и другое, важное для них дело жизни. В 1873 при церкви Происхождения Честных Древ Животворящего Креста Господня (Спасо-Бочаринская церковь) было открыто приходское благотворительное общество, которому в 1885 году они пожертвовали два деревянных дома и 10 тысяч рублей на создание небольшой женской богадельни. Её открыли в уже следующем году. Ещё 10 тысяч рублей поступило обществу через четыре года уже по завещанию самого Н. Ф. Козьмина. Все эти деньги было решено использовать на постройку нового здания для благотворительных учреждений, получивших имена своих жертвователей: Никиты и Марии Козьминых. Призревались там 25 человек.

За полтора года по проекту уже известного нам архитектора Н. Н. Еремеева для богадельни был выстроен трехэтажный дом, в котором разместилась начальная женская школа. 7 декабря 1903 на его верхнем этаже епископ Гдовский Константин освятил небольшой домовой храм с одноярусным дубовым иконостасом. Новый храм получил имя преподобного Никиты Мидикийского. Здание этой бывшей богадельни и детского убежища теперь можно увидеть на Кондратьевском проспекте, 25.

Известно, что купец И. М. Михайлов продолжал жить в доме на Загородном проспекте, 60 до самого 1917 года. Кроме торговых дел он состоял товарищем председателя Общества вспомоществования бедным Спасо-Бочаринского прихода и старостой церкви преподобного Никиты при богадельне и убежище для детей Никиты и Марии Козьминых, попечителем церкви Святого Дмитрия Солунского и Покрова Пресвятой Богородицы.

После октября 1917 года следы всех героев этой публикации заблудились на перекрёстках истории и окончательно потерялись. Рассказывали, что купец И. М. Михайлов когда-то имел свою зелённую лавку на Мариинском рынке. Так раньше назывались небольшие магазины, лавки, где торговали зеленью и разными овощами. Ко мне, петербуржцу нового века, это название пришло из стихотворения Николая Гумилева «Заблудившийся трамвай», которое соответствовало его умонастроениям в трудном 1919 году:

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят – зелённая, – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мёртвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Ненадолго пережили участников этой истории, созданные и оберегаемые ими храмы, сиротские убежища. Приютами их стали называть уже потом. Разница в этих названиях и подходах очевидна. Церковь преподобного Никиты Мидикийского была закрыта уже 20 декабря 1922 года. Позднее, в этом здании расположился отдельный батальон милиции. Церковь Происхождения Честных Древ Животворящего Креста Господня (Спасо-Бочаринская церковь) разрушили летом 1932 года. На её месте разбили сквер. Две иконы были потом отданы в Сампсониевский собор, что-то из уцелевшей церковной утвари досталось Русскому музею.

Вспоминали, что этот храм был хорошо известен своим необыкновенным фарфоровым иконостасом (самым первым в России такого рода) и образом, по преданию принадлежавшим Петру I и специально написанным по случаю взятия Азова. Особым почитанием у православных верующих пользовались две иконы: Тихвинской Божией Матери и святого мученика Антипы. В церковной библиотеке прежде хранилось много старинных книг и редких рукописей. Истину гласит старая библейская мудрость: «неисповедимы пути Господни», но не ведают люди своих страшных земных дел»…

И только дом на Загородном проспекте, 60 всё ещё продолжает служить людям. Давно уже растеряв своих прежних жильцов и их неизвестных потомков, он по-прежнему помнит имена своих первых создателей. Нам только остается сохранить о них добрую память…

Дела табачные

Автор этих строк не предлагает вам увлекаться курением табака. Этой пагубной для здоровья привычкой уже занимается добрая треть взрослого населения нашей планеты. Считается, что впервые табак в Россию завезли английские купцы ещё при Иване Грозном. При царе-реформаторе Петре Алексеевиче, известном разрушителе традиционных устоев, курение табака в Петербурге стало совершенно привычным занятием. Очень скоро торговля табаком оказалась прибыльным делом. Дальше у нас так и повелось, и даже пелось в известной песне ленинградского рок-музыканта Виктора Цоя:

Но если есть в кармане пачка сигарет,

Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолёт с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень.

В 1879–1880 годах на Клинском проспекте, 25 по проекту известного столичного архитектора Петра Сергеевича Самсонова было построено красивое здание в стиле эклектики, которое и теперь привлекает взоры любого, оказавшегося в этих местах. Это бывшее заводоуправление «Товарищества табачной фабрики «А. Н. Шапошников и Ко».

Немного истории… Табачное дело семьи Шапошниковых началось с открытия в 1853 году небольшого магазина на Караванной улице. Его открыла энергичная и предприимчивая купчиха Пелагея Степановна Шапошникова. Рано оставшись без мужа и стремясь обеспечить своим пятерым детям достойное будущее, она перевезла семью из Коломны, где её предки на протяжении нескольких веков занимались торговлей, сюда, – в Санкт-Петербург. Направление для организации своего дела в столице было выбрано весьма удачно, поскольку с середины XIX века курение табака приобрело популярность во всех слоях российского общества.

Дела в табачном магазине быстро шли в гору, и уже в 1873 году старший сын Пелагеи Степановны – купец первой гильдии Александр Николаевич Шапошников основал здесь собственную фабрику по производству папирос и курительного табака. Он провёл обычную «купецкую операцию» – купил у вдовы Ивановой по дешёвке участок земли на Клинском проспекте, снёс там все «пустяшные постройки», прикупил ещё и соседний участок, на которых возвёл огромное фабричное здание. Архитектор Самсонов, по просьбе негоцианта, постарался возвести представительный производственный корпус для папиросной фабрики, которая стала впоследствии одной из крупнейших в России.

Торжественное открытие новой фабрики состоялось 10 апреля1881 года, но её основателю не суждено было самому запустить производство. А. Н. Шапошников скончался, не дожив всего несколько дней до этого знаменательного события.

После смерти табачного негоцианта, фабрика перешла в руки его супруги, 32-летней Екатерины Николаевны, потомственной петербургской купчихи из семьи Богдановых, также владевших табачным магазином. Дальновидная и предприимчивая, женщина смогла достойно продолжить дело мужа. К началу XX века на её фабрике уже работало 1230 рабочих, главным образом, женщин. Широко использовался там и детский труд. По данным санитарной инспекции условия для работы на фабрике были крайне вредными для здоровья. И всё это при 12-часовом рабочем дне и невысокой оплате. Женщинам всегда платили за труд меньше, чем мужчинам.

В 1906 году в Петербурге вспыхнула забастовка городских табачниц, к которой примкнули и работницы фабрики на Клинском проспекте. Забастовка продлилась около месяца, хозяева понесли большие убытки, но выполнять требования своих работниц отказались. Мало того, они сами забастовали и ответили локаутом – закрыли свои предприятия. В этом противостоянии победили хозяева. По призыву стачечного комитета работницы снова приступили к работе. Эта забастовка была не единственным большим трудовым конфликтом. В 1914 году основанием для нового конфликта стало массовое отравление работниц на фабрике, вызванное грубейшим нарушением мер безопасности и соблюдения правил санитарно-гигиенических нормативов.

При этом хозяева фабрики не скупилась на внедрение технических новшеств, когда это касалось их собственной выгоды. Так, в 1889 году на фабрике Шапошникова впервые в России была применена высокопроизводительная машина для клейки бумажных папиросных гильз, изобретённая фабричным механиком Иваном Семёновым. Это позволило значительно нарастить объемы выпуска продукции. Затем начинание было подхвачено и другими табачными фабриками.

Изобретатель станка для клейки папиросных гильз, механик фабрики Шапошникова Иван Семёнов, окончивший Технологический институт, в награду за своё изобретение получил от хозяйки фабрики Екатерины Шапошниковой первоначальный капитал для открытия собственной мастерской по производству «гильзо-мундштучных» и «табачно-набивных машин». К 1914 году Иван Семёнов уже владел механическим заводом с 450 рабочими, лесопильным заводом и столярной фабрикой.

В 1897 году фабрикой было переработано 25 тысяч пудов листового табака, выработано 15 тысяч пудов курительного табака и выпущено 265 млн. папирос. Годовой оборот составил 1,5 миллиона рублей. Табачные изделия, производимые на фабрике Шапошникова, были преимущественно средних и низших сортов, что позволяло сделать конечный продукт более дешёвым, пользовавшимся большим спросом у покупателей. Продукция фабрики, выигрывая в цене по сравнению с изделиями высших сортов, по качеству практически им не уступала.

Качество продукции фабрики Шапошникова подтверждали награды, которых она удостаивалась. На Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 году в Москве была получена серебряная медаль, а в 1896 году на выставке в Нижнем Новгороде – золотая.

В 1910 году владельцы фабрики создали акционерное общество «Товарищество табачной фабрики А. Н. Шапошников и Ко», которое стало скупать другие табачные производства не только в Петербурге, но и по всей России. К началу 1917 года фабрика Шапошникова стала одной из крупнейших в России.

Табачные изделия фабрики успешно перешагнули границы империи и стали пользоваться успехом за рубежом, особенно в Австрии и Германии. Ассортимент насчитывал более 20 наименований папирос, среди которых были такие популярные марки, как «Тары-бары», «Осман», «Шик», «Каир», «Десерт» и многие другие. Фабрика также носила высокое звание «Поставщика двора Его Высочества Князя Черногории Николая».

Нельзя сказать, что Шапошниковы относились к своим работницам хуже, чем на других фабриках. Им здесь даже платили немного больше. В 1898 году сумма годового жалования составляла около 155 рублей в год. На фабрике были организованы столовая, лечебница и аптека с бесплатным отпуском лекарств, постоянно дежурили врач и фельдшер. Екатерина Шапошникова была председателем отделения Общества попечения о бедных и больных детях. Для малолетних детей сотрудниц фабрики она устроила ясли. В праздничные дни с рабочими проводились религиозно-нравственные беседы. При фабрике работала библиотека, где бесплатно выдавались на дом книги.

В год торжественного празднования 25-летия со дня основания фабрики, Шапошникова сделала крупное пожертвование на строительство квартир для наиболее достойных и прилежных работников фабрики. К этому моменту производство на Клинском проспекте разрослось настолько, что понадобилось построить ещё несколько дополнительных флигелей.

Конечно же, основание такого большого дела не обошлось без легенд. Согласно одной из них, гулял как-то в тёплый августовский день 1763 года близ Загородного проспекта действительный статский советник Г. Н. Теплов, назначенный Екатериной II надзирать над отечественной табачной промышленностью. И повстречался ему старец, который изрёк: «Да будет славно имя твоё! Знай, что на этом месте через 150 лет будет процветать табачная фабрика – величайшая и первая по качеству своих изделий». Всё сбылось, однако со сроками ввода в строй старец немного ошибся. Фабрика на этом месте появилась раньше.

В 1913 году, ровно через 150 лет после изложенных в легенде событий, табачная фабрика действительно процветала, а на коробках её самых популярных папирос «Тары-бары» был изображён тот самый «провидец». Хозяев этой фабрики всегда отличала любовь к броской рекламе. Для этого даже привлекались петербургские газетчики, публиковавшие в печати специальные стихотворные опусы. С такой же целью был придуман «дядя Михей». Под этим псевдонимом скрывался стихотворец, герой русско-турецкой войны 1877–1879 годов, гвардии штабс-капитан в отставке Сергей Аполлонович Короткий.

Дядя Михей извещал «почтенную публику»:

Сегодня утром почтальон

Принёс письмо, в письме – поклон

И целых пять рублей!!!

Богат, как сам «Пери» и «Осман»,

И никаких гвоздей!!!

Поскольку шла первая мировая война, рядом со стихами были изображены батальные сцены и крупно набраны патриотические лозунги. Во время войны на фабрике увеличился выпуск махорки – самого популярного «окопного курева». Изменения затронули и оформление пачек папирос: всё настойчивее проявлялась военная тематика.

В «Записках старого петербуржца» писатель Лев Успенский вспоминал вагоновожатого Ваню Герасимова, называвшего себя «поетом». Стихи самоучки не были «творением высокого таланта», что позволило Успенскому отметить – «образцом ему был скорее «дядя Михей», чем кто-нибудь из классиков». Тем не менее, петербуржцы с интересом читали, например, сенсационное сообщение о том, что в Нижнем Новгороде, на реке Оке, будто бы появился змей. Бесстрашно погнавшийся за чудовищем некий чин речной полиции сразил его метким выстрелом наповал. Как потом выяснилось, прибуксированная змея, оказалась невероятной длины. Но самое удивительное заключалось в том, что от её головы по всему туловищу шла надпись: «Курите только вкуснейшие папиросы «Осман».

26 января 1917 года в возрасте 69 лет скончалась владелица фабрики Екатерина Николаевна Шапошникова, а менее чем через год, после октябрьских событий, начался новый этап в истории фабрики. Фабрику национализировали и по желанию трудящихся присвоили ей имя «первого красноармейца республики и демона революции» Льва Давидовича Троцкого, популярного тогда в Петрограде. Уже в 1928 году, фабрика надолго получила имя пламенной немецкой коммунистки Клары Цеткин. Об этом историческом событии и сегодня рассказывает мраморная доска на фасаде промышленного здания. После событий октября 1917 года на фабрике поменялись почти все названия папирос, а о забастовках рабочие больше уже не вспоминали. Со временем условия труда стали лучше, а объёмы производства увеличились в несколько раз, наладили выпуск новой продукции – сигарет. В 1970 году фабрика вошла в состав табачных предприятий, сформировавших мощное объединение табачной промышленности имени М. С. Урицкого, а в 1986 году произошла её обратная реорганизация.

Сколько помню, мой отец предпочитал сигареты именно этой фабрики. Для него «ленинградское» всегда было показателем особого качества. Правда произошло это не сразу, поскольку он как и многие люди того времени курил исключительно папиросы «Беломорканал» или «Казбек». Курили тогда очень многие, особенно офицеры и даже делали это красиво. Струйка дыма из носа или рта, превращенная в кольца… Был в этом какой-то особенный шик, заставлявший нас, мальчишек очень рано приступать к этому вредному и пагубному занятию. Не запах дыма, а сам ритуал с неторопливой разминкой гильзы, чирканьем спичкой о коробок и, наконец, само прикуривание, привлекал многих моих друзей. Всё это, по нашему представлению, добавляло нам мужской солидности. Дальше начинались муки с первыми затяжками, тошной и головокружениями. Обычно, серьёзно курили те, кто уже сам зарабатывал деньги, но ещё быстрее это получалось с нами в армии. Там даже имелось специальное «табачное довольствие» и время, предусмотренное распорядком дня…

С тех пор прошло много лет. Но стоило иногда закрыть глаза, и я снова видел, как мой отец задумчиво посасывал свой пустой мундштук или постукивал им по столу. Были у него такие странные занятия после войны. Хорошо помнил его руки, с длинными, жёлтыми от табака пальцами. Это были руки школьного учителя, фронтовика. Они одинаково хорошо умели держать перьевую ручку, любой рабочий инструмент и боевое оружие.

Отцовский портсигар, выпущенный по случаю запуска первого космического искусственного спутника Земли, теперь хранится у меня в столе и напоминает об этом далёком и бесконечно дорогом времени…

Заключение

Завершилось путешествие по страницам прочитанной книги. Мы смогли погрузиться в прошлое, вместе пережить его самые драматические моменты. Повествуя о судьбе героев повести «Лестница в небо», автор рассказал о службе на 5-м научно-испытательном полигоне. Возможно, что изложенные там события кому-то покажутся знакомыми, другие сами принимали в них непосредственное участие. Многое в этой повести действительно основано на реальном фактическом материале. Вместе с тем, имена большинства участников событий сознательно изменены автором по ряду этических причин. Участники описанных в ней событий не были известными людьми. Они просто достойно исполняли свой долг на космодроме.

В меру своих знаний и возможностей автор постарался вспомнить историю лейб-гвардии Семёновского полка, с именем которого связано название одного из старейших исторических районов Петербурга – Семенцов. Мы вместе отыскали немало интересных мест, где красота архитектурных памятников и природных заповедников тесно увязывается с историей нашего народа. Читатели могли разделить тревогу петербуржцев за судьбу любимого города, сохранение его культурного и исторического наследия. На страницах книги автор постарался привлечь внимание к гибнущим псковским фрескам храма Успения в деревне Мелётово, вершине русского православного искусства.

Автор благодарит сотрудников Государственного музея истории Санкт-Петербурга, Музея российской гвардии Государственного Эрмитажа, Государственного мемориального музея А. В. Суворова, Музея космонавтики и ракетной техники имени В. П. Глушко, Псковского музея-заповедника, Мемориального музея «Разночинный Петербург», Российской национальной библиотеки и библиотеки «Семёновская» за сообщённые ими сведения и переданные материалы.

Литература

«Адрес-календарь санктпетербургских жителей, составленный по официальным документам и сведениям К. Нестримом». СПб.,1844.

Айтматов Ч. Плаха … И дольше века длится день. Алма-Ата, 1989.

Альбом к Истории лейб-гвардии Семёновского полка 1683–1883. СПб., 1883.

Антонов Б. И. Императорская гвардия в Петербурге. СПб., 2001.

Антонов Б. И. Императорские ордены в Санкт-Петербурге. СПб., 2003.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга. Справочник. СПб., 1996.

Барабанова А. И., Ямщикова Е. А. Народовольцы в Петербурге. Л., 1984.

Барышников М. Н. Деловой мир Петербурга: исторический справочник. СПб., 2000.

Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга. СПб., 1994.

Белое дело. Избранные произведения. М., 1996.

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

Воейков С. В. С Царём и без Царя. М., 1994.

Векслер А. Ф., Крашенинникова Т. Я. Загородный проспект. М., 2010.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 2000.

Волков С. В. Офицеры Российской гвардии. Опыт мартиролога. М., 2002.

Волков-Муромцев Н. Р. В Белой армии. М., 2002.

Гершельман А. В. В рядах Северо-Западной армии. М., 2003.

Главный строитель Байконура. Сборник. М., 2004.

Глезеров С. Е. Исторические районы Санкт-Петербурга. СПб., 2004.

Глинка В. М. Русский военный костюм XVIII-начала XX века. Л., 1981.

Гончаренко О. Г. Три века императорской гвардии. М., 2006.

Гранин Д. А., Адамович А. М. Блокадная книга. М., 1982.

Губин Д. Б., Лурье Л. Я., Порошин И. Г. Реальный Петербург. СПб., 1999.

Гуль Р. Б. Тухачевский. Берлин, 1932.

Даринский А. В. Высшие учебные заведения старого Петербурга. СПб., 2002.

Декабристы. Библиографический справочник. М., 1988.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Вопросы истории, 1992.

Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки. М., 2006.

Деникин А. И. Старая армия. Офицеры. М., 2006.

Дирин П. П. История лейб-гвардии Семёновского полка. СПб., 1883.

Длужневская Г. В. Утраченные храмы Петербурга. СПб., 2003.

Завалишин А. П. Байконур. Хроника космодрома. 1985.

Зайцов А. А. Семёновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936.

Зуев Г. И. Канал – работяга. Обводный и его окрестности. М., 2009.

Иванов А. А. Дома и люди. СПб., 1997.

К звёздам. «Планета». М., 1986.

Калугин В. К. Рынки Петербурга. СПб., 2000.

Канн П. Я. Прогулки по Петербургу. СПб., 1994.

Киреев Р. Т. Семь великих смертей. М., 2007.

Кириков Б. М. Пионерская площадь. Л., 1983.

Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1915–1922 гг. СПб., 1991.

Космонавтика СССР. М. Машиностроение. Планета., 1986

Космонавтика. Энциклопедия. М., 1985.

Кравцов П. П. История лейб-гвардии Семёновского полка 1685–1854. Спб., 1854.

Куприн А. И. Купол Св. Исаакия Далматского. М., 2007.

Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1991.

Лакиер А. Б. Русская геральдика. М., 1990

Лампе А. А. фон. Пути верных. Сборник статей. Париж, 1960.

Лапин В. В. Семёновская история 16–18 октября 1820 года. Л. 1991.

Макаров Ю. В. Моя служба в Старой гвардии 1905– 1917. Буэнос-Айрес, 1951.

Меерович Г. И., Буданов В. Ф. Суворов в Петербурге. Л., 1978.

Меньшиков В. А. Байконур: моя боль и любовь. Записки главного инженера космодрома. М., 1994.

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1990.

Минаков С. С. Офицеры лейб-гвардии Семёновского полка в повседневности войны и мира в 1914–1924 гг. Орёл, 2013.

Минаков С. Т. Лейб-гвардии капитан Тухачевский. Орёл, 2012.

Минаков С. Т. Наполеон из Орловской губернии (подпоручик Тухачевский в 1914 г.). Первая мировая война и русская провинция. Материалы международной научной конференции. Орёл, 29 апреля 2014 года.

Порошков В. «Неизвестный Байконур». «Глобус», 2001.

Поэзия Серебряного века. Самара, 2011.

Пунин А. Л. Архитектура Петербурга средины XIX века. СПб., 1990.

Путеводитель по С.-Петербургу. СПб., 1903.

Пыляев М. И. «Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы». Л., 1887.

Раков Ю. А. Мистический Петербург. СПб., 2001.

Ребров М. «Космические катастрофы. Странички из секретного досье». «ЭксПринт НВ», 1996.

Родзянко А. П. Воспоминания о Северо-Западной армии. М., 2000.

Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград: энциклопедический справочник. М., 1992.

Синдаловский Н. А. Мифология Петербурга. СПб., 2002.

Синдаловский Н. А. Призраки Северной столицы. Легенды и мифы питерского зазеркалья. М., 2007.

Справочная книга о лицах петербургского купечества. СПб., 1877.

Типольт А. А. Такое не забывается. Маршал Тухачевский. Воспоминания друзей и соратников. М., 1965.

Тинченко Я. Ю. Голгофа русского офицерства в СССР 1930–1931 годы. М., 2000.

Толстой С. Н. Осуждённый жить. Автобиографическая повесть. М., 1998.

Успенский Л. В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

Фролов А. И. Вокзалы Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

Хренов В. А. Созидатели космодрома. М., 2013.

Чапкевич Е. И. Русская гвардия в Первой мировой войне. Орел, 2003.

Эльшова Л. Л. Мой блокадный университет. СПб., 2016.

Энциклопедический словарь. Изд. Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. СПб., 1994.

Content

Сергей Псарёв
Прощание с империей

В поисках света

Осенняя мозаика

Подснежники февраля

Спи, моя крошка…

Старые вещи

Парк советского периода

Царское Село. Забытая страница

Русская Голгофа

Часы с кукушкой

Юбилей

Ветры больших перемен

Долгая игра со спичками

О русской армии и принятой присяге

Когда наступает завтра

Вместо эпилога

Лестница в небо

Чёрное солнце

Падение империи

Есть такая профессия

Курсанты

Начало

Новое назначение. Шаг к иллюзиону

Испытатели. Ящик Пандоры

Космодром. К вопросу о национальностях

Звёздная пыль

Крылья Икара

Над пропастью

Бунт

Ленинград – Петербург

Космическая Пасха или полёт к Красной планете

Памятник солдату

Из жизни аистов

Полёт над гнездом синицы

Из жизни аистов

Малы

Крылатые ворота

Мелётово. Заколдованная красота

Песни слепого

Соловки. Дома у воды

Соловки. Белая ночь

Салонная жизнь

В поисках слова

История одной выставки

Реальный мир Ильи Репина

Салонная жизнь

Полёт грифонов

Петербург и время. Семенцы

Мой город

Семенцы. Путешествие в прошлое

Призрак Софьи Перовской

Тайна Обводного канала

Блуждающие сфинксы

О чём рассказали жители

Лейб-гвардии Семёновский полк

История русской гвардии

Семёновцы

Военная форма

Система комплектования

Семёновская история

Невыученные уроки

Хранители традиций

Семёновский полк в Первой мировой войне

В огне трёх революций

Прогулки за Фонтанкой. Знакомые адреса

Дом Целибеева

Олимпия

В обществе гражданских инженеров

Загородная поездка в Петербурге

Дом на Верейской улице

С берегов Ижоры

«Техноложка»

Царскосельский вокзал

На Подольской улице

Пионерская площадь

Как это было…

Из истории Военно-медицинского музея

Неизвестным героям посвящается

За фасадом Офицерского дома

Сохранить доброе имя

Дела табачные

Заключение

Литература