Андрей Шопперт

КВЖД

Глава 1

Событие первое

Менделеев, Ломоносов, Пушкин, Толстой. А есть ли люди, которых можно поставить в один ряд с перечисленными, но которые учились позже, уже после отмены в школах розг?

Иван Яковлевич Брехт шёл на это … пусть будет, мероприятие, с неохотой. Директор школы с чего-то решила собрать старых, вышедших на пенсию учителей, и устроить им чаепитие и тортоеденье. Даже намекала на какие-то подарки. Рог изобилия отдыхает. Чего, как в начале перестройки кг сахара, банку сгущёнки и перловки какой с манкой? Что-то ещё было? О, рыбные консервы! Смешно. Ну, и грустно, конечно. И не пошёл бы, старушки будут про внуков своих сказки рассказывать, и такой он, и разэтакий, прямо директор международного концерна «Хрен догонишь». И даже в Википедии про него есть.

И не пошёл бы, но принесла приглашение Света. Молодая учительница. Да, была молодая лет пять назад. А теперь вон морщинки на лбу, не борозды, а стрелочки и глаза грустные.

– Плохо всё? – спросил Иван Яковлевич у засланки.

– В сто раз хуже.

– Попадёт тебе, если не приду? – стояли на пороге, Светлана Валерьевна раздеваться и проходить отказалась, «окно» у неё, нужно ещё назад в школу, да в компьютере оценки выставить. Нет сейчас дневников бумажных, не вырвешь страничку и не исправишь кол на четвёрку.

– Наверное. Скажет: «Даже на такое просто дело ты Воробьёва не способна», – смущённо улыбнулась девушка.

Ну, да всё же девушка, да даже девочка, почти не изменилась, стервой не стала. Воробышек.

– Хорошо, передай грозной начальнице, что приду.

Упорхнула, облегчённо вздохнув. Чем-то цитрусовым пахнуло.

Брехт закрыл дверь, посмотрел на своё старое изрезанное морщинами лицо, в большом зеркале на внутренней стороне двери, взъерошил ёжик совсем белых волос и чуть скривился:

– А вы, уважаемый, чем хвастать будете?

Вернулся к компьютеру. Книжку задумал написать. Нет, не МЕМУАРЫ. Это у Жукова мемуары, да у Брежнева. Просто, начитавшись книг про попаданцев, решил свои умные, креативные мозги переместить в кого из кутузовских генералов. Барклай-де-Толли не вариант – старенький. Багратион грузин, ни каких предубеждений против грузин, но становиться грузином не хотелось. Кроме того Пётр Иванович – один из самых известных рогоносцев империи. Грузином бы ещё ладно, а вот рогоносцем становиться точно не хотелось. Много старичков, многие погибли. Наконец, остановился на Иване Фёдоровиче Паскевиче. Тридцать лет. И потом ещё много чего наделает в Империи. Вот и крапал сейчас потихоньку.

Напечатал пару слов и откинулся на спинку кресла, вспомнилось появление совсем молоденькой Светы у них в школе. Только МГУ закончила. Может, и не хватала звёзд с неба, не красный диплом, но ведь поступить на бюджет в эту альмуматеру тоже кое о чём говорит.

Начало сентября было, кончился урок и шёл «физик» по звонким школьным коридорам в учительскую, и вдруг из уголка, где фикусы нагромождены, всхлипы услышал. Думал, девочка какая, а это новая учительница математики Светлана Валерьевна Воробьёва. Воробушек.

– Обидели? Не слушаются? Шумят, кличку придумали? Дай угадаю! Воробьиха? Воробей? Воробушек?

– Воробушек! – Хнык – хнык.

– Говорил я Розе нашей, что надо тебя в младшие классы, ты им ровесница почти. Не может, там её племянница, не отправит ведь почти родную кровь на Голгофу. Одиннадцатый Б? Попьют ещё кровушки. Сам с ним на взводе всегда.

– Ну, да! У вас вон как тихо сидят! – Хнык – хнык.

– Только кричать не пробуй и родителями угрожать или директором, ещё хуже будет, – платок бедняжке не протянул, как-то не было привычки носить. Протянул карамельку сосательную. Вот они всегда были. Награждал шуточно учеников, какую умную мысль высказавших у него на уроках физики.

– А что делать…

– Ну, что вам Педагогику не преподавали? Макаренко какого в пример не ставили. Ладно, я один раз тебе помогу, Воробушек, только ты учти, что авторитет можно только заработать. Нельзя взять взаймы.

– Спасибо. Я знаю. А как поможете? – слёзки просохли.

Красивая блондинка, длинноногая, с правильными чертами лица, с губками пухленькими, но не силиконовыми. Есть ещё женщины в русских селеньях. Влюбился бы. Только вот на пятьдесят лет старше. Даже в дочки не годится. Во внучки. Ага. «Назначаешься внучкой».

– Поговорю с балбесами и балбесками.

– Таких разговорами не проймёшь…

– Поглядим. Главное ведь – уверенно говорить. Хоть пургу, но уверенно.

Почему одних учителей не воспринимают оболтусы великовозрастные и мелко подличают, шумят, пререкаются, да даже издеваются, а у вторых на уроках сидят и занимаются тихонечко, лишний раз пукнуть боятся? Кто бы знал. Да, нет, все знают и сотни книг по педагогике написано, но прочитать книгу, про управление коллективом, и управлять коллективом это разные разности.

Иван Яковлевич этот класс знал. Там… Да, нет это практически везде так. Ничем особым эти не отличались, ну, разве количество позолоченной молодёжи чуть побольше было. Именно позолоченной. Золотая в Швейцарии, Англии, в других странных странах, Ну, в смысле Норвегии или Швеции с их неадекватными законами, а здесь отпрыски не богатых родителей, а богатеньких.

Так вот, почти в любом классе есть четыре лидера. Назовём так. Первый – это высокий, красивый, наглый спортсмен из совсем не бедной семьи. По нему сохнут девки в школе, ну, а раз девки, то вокруг и прихлебатели вьются. И с ним почти ничего нельзя сделать, и он почти всегда автор вот такой травли учителя или одноклассника. На счастье «Физик» знал, как повлиять на орясину.

– Валера, задержись-ка, – поманил к себе акселерата. За метр восемьдесят парень.

– Мне надо …

– Не интересно мне, чего тебе надо. Ты послушай, что мне надо.

Встал, чуть скривив губки. Ну, сейчас, возбудим интерес.

– Валера. Давай мы с тобой тайную операцию проведём. С этой вот минуты ты прекращаешь травлю Светланы Валерьевны.

– Я …

– Помолчи. Я – я. А ты мелкий пакостник. Так вот. Я знаю про твоего отца одну вещь. И если ты не прекратишь пакостить и не начнёшь строить тех, кто тоже мешает работать Воробьёвой, то я об этом расскажу прямо на уроке и тогда отношение ребят, а особенно девочек к тебе резко изменится. Над тобой все издеваться будут. Ты им конечно морды всем начистишь, но это пропасть только расширит. Придётся переводиться в другую школу. Как? Договорились? – Иван Яковлевич сделал вид, что протягивает орясине руку. Но тут же отдёрнул и чуть наклонил голову. Выжидая.

– Я, да я…

– Ну, не забудь подготовиться к следующему уроку. Мало не покажется.

– Да, вы …

– Ты, Валера подумай. Вот досчитай сейчас до десяти.

– Понял я, – плечики опустил. Пакостники они трусы все.

– Видишь, консенсус это есть … Ну, понял, в общем. Свободен. Побей там кого из прихлебателей, выпусти пар.

– Да я …

– Иди уже.

Всегда в любом классе, кроме вот такого лидера, есть скрытый. В разных классах это разные люди. В одном это умник, с острым язычком, который тоже хочет самоутвердиться, в другом – хулиган драчливый. Суть одна, часть ребят, не вошедших в окружение первого лидера, стремится вот к этому скрытому лидеру. В одиннадцатом «Б» это Вадик Нестеров. Почти нет против него ничего у Брехта. Только взять на понт. Единственная маленькая совсем зацепочка – это знание того, что парень собирается поступать на бюджет в институт, так как денег на платный у родителей не хватит. Отец алкаш и вечно прыгает с работы на работу, содержит семью мать, бухгалтер в небольшой фирме по продаже чего-то туалетного.

Выловил персонажа Брехт после уроков, знал, что тот ходит домой через школьный двор, там и сидел на скамеечке. Тепло, хорошая осень. И красивая. Прямо, мать её, болдинская.

– Вадик! – поднялся навстречу. Тепло. В пиджачке одном хорошист.

– Да, Иван Яквлич.

– Вадик, как думаешь, могу я тебе бяку устроить и постараться, чтобы ты ЕГЭ завалил?

Побледнел, как рубашка почти белым стал.

– А чего я …

– Хорошо. Договорились. Не буду. Даже наоборот, я помогу тебя подготовиться по ЕГЭ по физике и даже, может, постараюсь, ну, если получится и подсказать, хоть там и камеры. Но мёртвая зона есть. Дак как? Порепетируем. Ты ведь и сам не дурак. – Тоже высокий, Брехт и сам под метр восемьдесят, пары сантиметров не хватает, а этот уже сверху вниз смотрит.

– А я…

– А ты оставляешь в покое Светлану Валерьевну и не даёшь портить ей жизнь друзьям и подражателям.

– Так они меня и послушались, – скривился тоже, чего кривиться-то, выхода нет, ведь.

– Ты сам не задирай, а если кто вякнет, то отбрей, типа, сам такой.

– А если …

– Ну, хочешь платить за учёбу и в армию загреметь – пожалуйста. Каждый сам хозяин своей судьбы.

– Я …

– Вот и замечательно. Завтра в два часа после уроков первое занятие. До свидание.

Что ж, переговоры с мужской половиной класса будем считать удачными. Брехт пошёл домой. Напряг извилины, а чем взять девочек. Девочек? Там …

Вот ведь ответ. Ударим знаниями по половому воспитанию.

Мамзель – черлидершу – первую леди одиннадцатого «Б» звали непрезентабельно совсем – Палкина Тамара. Наверное, и в лидеры выбилась, чтобы про «палку» не напоминали. Среднего роста брюнетка, но развитая и умная. Развитая – не в смысле интеллекта, а в смысле форм. Ну, и мышц. Занимается кун-фу. Видел как-то, проходя по первому этажу, как та в коридоре перед спортзалом демонстрировала какой-то гири в голову. Чуть не вертикальный шпагат. Красиво и убийственно, должно быть.

– Тамара, задержись после урока, потрещим.

Задержалась и зрительницы делают вид, что собирают усиленно ранцы. Засранцы…

– В твоих интересах их удалить, – кивнул на группу поддержки.

– Займите очередь в буфет, – не поворачиваясь. Раз, и ранцы собраны, и девах нет. Дисциплина, мать её.

– Тамара, ты знаешь, что сифилис до конца излечить невозможно? Можно только заглушить, и он ещё и по наследству может передаться? – совершенно нейтральным голосом, как вроде, «А сколько сейчас градусов ниже нуля?».

– Нет, а причём тут сифилис, я думала …

– Правда? Думала. Я вот думаю завтра этот вопрос тебе задать на уроке. И долго потом объяснять, что заразиться им можно не только половым путём, но и при контакте.

– Зачем? – о лобик узкий наморщила. Там мысли путаются.

– Как думаешь, что дальше будет.

– Дальше? У больных? – совсем наморщила, да и нос заодно.

– Ну, что дальше будет у больных, Есенин описал с Шолоховым. Да, ты, наверное, не читала. Плохо там всё. Конечно, тут вам не там, такие мощные средства понавыдумывали. А до конца излечить не могут. С тобой что будет?

Бам, лобик разгладился.

– Воробушек? – сейчас ведь в драку бросится.

– Светлана Валерьевна. Умная ты девушка, Тамара Палкина. Замуж выйдешь за богатого немца или француза. Доживи этот год спокойно.

– Не боитесь ответки? – хмыкнула.

– Нет. А ты?

– Добро. То-то я смотрю, пацаны тише травы стали.

– Ниже травы. Тише воды.

– Чего?

– Поговорка наоборот звучит.

– Ладно. Одно условие.

– Ух ты?! Условие? Даже интересно. Говори.

– Она меня по фамилии не называет.

Бедная девочка. Ведь в восемнадцать ровно выскочит замуж, только чтобы фамилию сменить. Всю жизнь ей родители сломали. Почему не дали фамилию матери. Ходит по свету тысячи таких Тамар с дурацкими фамилиями и гребут на себя детские комплексы, а потом жизнь наперекосяк. Чего хорошего может вырасти из человека с фамилией Чикатило? А ведь есть и не один. И Дураковы и куча ещё Бубликовых.

– Конечно, Тамара. Ни разу больше тебя Светлана Валерьевна по фамилии не назовёт. Мир?

– Мир. Вы ей скажите, пусть причёску сменит, правда на воробышка взлохмаченного похожа.

– А поможешь. Я её к тебе пошлю.

– Ну …

– Вот и чудненько. Спасибо. Ты, осторожнее, про сифилис, ведь, правда. А ещё СПИД и гепатит С. И все передаются по наследству.

– Нда. Спасибо, папочка.

– Пожалуйста, правнучка.

Осталась одна. В женской половине класса тоже есть противоположный центр силы. Обычно это главная зубрилка или тоже главная двоечница. В одиннадцатом «Б» зубрилка. Вредная и противная. Умная. Специально выучит параграф заранее и поправляет учителей. Скорее всего, и в Википедии чего по теме нарывает. Лишь бы выделиться. Не дал бог внешности и роста, берёт стервозностью. Достанется кому в жёны этот подарок.

Чем брать не ясно. Можно ли просто по-взрослому договориться с детьми? Нет. Это как коллективный Запад. Пойдёшь на уступки, чтобы не связываться, посчитают слабостью и будут давить ещё сильнее. Борзеть начнут. Давить, раз гнётся. Самоутверждаться, избивая беззащитных. Чем же эту малолетнюю стервочку взять? Пока думал, стервочка пришла сама. Уроки в этот день кончились и Иван Яковлевич сидел, проверял карточки блиц опроса. Как заставить детей готовиться к твоему предмету регулярно, к каждому уроку? Всё элементарно, Ватсон. Каждый день, когда есть твой урок, первые десять минут это контрольная небольшая. Выдал пронумерованную экзотическим фломастером половинку листка, открыл доску. Вот пример или формула, или закон какой. Вот пять минут времени. Потом вторую половину открыл и ещё пять минут. И ходи по рядам, не давай списывать, раздавая затрещины, когда и настоящие, любя, конечно.

Почему богатые родители увозят чад учиться в Швейцарии и Англии всякие. Там дисциплина. Понятно, что и язык. Но главное – казарменная дисциплина. Не забалуешь и на урок с айфоном не придёшь. Сдай на входе в класс. И указкой по рукам, если полез списывать. Да, ещё и сладкого лишат.

Развалили всё в Рашке Федерашке. Вот уйдут последние мастодонты, такие как Брехт и конец школе, и лучшему в мире образованию.

– Иван Яковлевич, а можно спросить? – вообще не ест что ли, через кожу на руках каждая артерия видна, нет подкожного жира.

– Смагина? Говори, чего уж.

– Вам Светлана Валерьевна родственница? – о как!

– С какой целью интересуешься?

– Непонятки вокруг творятся …

– Злая ты, Эвредика.

– Я не Эвредика, а Лика.

– Не повезло тебе. Да, родственница. Внучка почти.

– Почти? Это как? – сейчас схватит тетрадь и начнёт древо Брехтов рисовать, начиная с самого Бертольда. Нет, не родственник. Не сильно редкая в Германии фамилия.

– Она правнучка того Брехта, а я его племянник. Стой. А ты знаешь Бертольда Брехта? – Чего не соврать-то для блага народа. Если знает, то уже плюсик. Проведи среди молодёжи опрос на улице, так из тысячи пять ответят. Будут вспоминать среди певцов голубеньких.

– У меня мать в театре служит. Понятно, тогда с вами, Брехтами. Ладно, уговорили. Только скажите внучке, чтобы лучше готовилась к уроку. Мне в МГИМО поступать. Там математику сдавать не нужно, конечно, но лишних знаний не бывает.

И ведь отстали от «внучки», остальные-то классы шестые – седьмые ещё не такие борзые. По привычке ещё старших слушают. Тот год был последний в школе. Ушёл на заслуженный отдых. Дурак был. Тяжко на пенсию жить. Резко качество жизни упало. Даже пришлось золото продать, что от жены и дочери осталось.

Но это уже другая история.

Глава 2

Интермеццо первое

На совещании по среднеазиатским делам маленькая Мамлакат – школьница-хлопкороб 30-х годов – подошла к Сталину с приветствием. Он, улыбаясь, взял её на руки. Тотчас их усыпали цветами, и фотографы сделали десятки снимков. Один из них, названный «Сталин – лучший друг советских детей», обошёл всю страну. У этой истории есть изнанка. Держа девочку на руках и ласково улыбаясь, Сталин сказал Берии: «Момашоре ег тилиани!» Слова вождя, сказанные на незнакомом языке, Мамлакат трепетно хранила в памяти многие годы, а когда стала взрослой, узнала их значение: «Убери эту вшивую!»

Сидели за столом в небольшой трёхкомнатной квартире в Кремле. Сталин налил себе в бокал немного Мукузани из початой бутылки, которую из серванта с посудой сам достал, поднявшись со стула и придерживая толстый шарф из собачьей шерсти, что поверх рубахи был намотан чуть ниже живота. Простыл на трибуне нового гранитного Мавзолея 1 Мая. Ветерком свежим продуло. Мерзкая погода была, словно зима надумала вернуться. Надежда покачала головой.

– Сказал бы.

– Что я сэбе вина нэ могу налыть.

– Стрельнет опять…

– Эй, брось.

– Я тебе не Эй, – обиделась Надежда и ушла.

За столом кроме Сталина сидело ещё двое мужчин, оба в отличие от хозяина были в пиджаках и при галстуках.

– Сэйчас Галина щи принэсёт. Ты Максым скажи пока, что японцы …

– КВЖД? Не очень, товарищ Сталин. Маньчжоу-го просто марионетка. Японцы из себя якобы посредников изображают, – Плотный мужчина снял круглые очки похожие на пенсне и положил перед собой на стол, протёр глаза.

– Максым, ты нэ на митынге. По дэлу говори, – Сталин отпил пару глотков, поставил бокал на стол, прикрытый белой, накрахмаленной до твёрдого почти состояния, скатертью, – Пэйте. Хорошее выно. – Подождал, пока гости отхлебнут из своих бокалов, – Чувствуэте. Мягкий привкус дуба и ягод. Зэмляника. Сразу нэт. А потом всо сыльней. Мукузани. Четыре года в дубовых бочках выстаиваэтся. Только в одном мэсте в Грузии дэлают из винограда сорта Саперави в районе этого села Мукузани.

– Вкусное, товарищ Сталин, – Литвинов – нарком по иностранным делам СССР, отпил ещё глоток.

– На свэт посмотри. Не прозрачное почти.

– Да, товарищ Сталин, – Максим Максимович поднял бокал и повертел у носа, подставляя под лучи солнца, что заглянули случайно в окна небольшого зала квартиры Сталиных в Кремле.

– Скажи, Максым, сколько мы просым за КВЖД.

– Мы просим двести пятьдесят миллионов золотых рублей. Это примерно шестьсот двадцать пять миллионов иен, половину стоимости японскими товарами поставляемыми в течение двух лет, а половину деньгами и казначейскими обязательствами Японии.

– Хорошо.

– Не очень, товарищ Сталин. Японцы предлагают всего двадцать миллионов золотых рублей, около пятидесяти миллионов иен. Говорят, что КВЖД только наполовину принадлежит СССР, – нарком по иностранным делам поставил бокал и, сморщившись, не от вина, вино было и правда вкусное, а от невозможности стукнуть кулаком по небольшому круглому столу от злости на проклятых япошек.

– Нэт. Стойтэ на своём. Вячеслав Михайлович, что по договору по КВЖД.

Молотов чуть заикаясь в своей всегдашней манере медленно почти по слогам проговорил.

– Вы, знаете, товарищ С.с. сталин, что в январе этого года японцы нарушили принятую директиву о вз.з. заимном неис.с. спольз. зовании КВЖД в военных целях. Они ни с нами ни с китайцами не с.с. согласовав погрузили войс. ска на эшелоны и переправили их на с.с. север Маньчжурии, – Молотов не так давно, до поездки на Украину по хлебозаготовкам, докладывал об этом уже и не понимал, зачем Сталин завёл этот разговор за обедом.

– Да. Нужно постараться эту информацию подать в газэты в Европе и Америке. И наша прэсса должна об этом подробно написать и осудить, – вернулась Надежда вместе с кухаркой и стали расставлять большие тарелка со щами из квашенной капусты.

– Сделаем, товарищ С.с. сталин.

– Потом поговорим. Нужно мнэ самому поговорить с товарищами. Кто там сейчас главный.

– С. сейчас в Москве вице предс.с. седатель правления КВЖД С.с. степан Куз. з.знецов, – Молотов вслед за Сталиным взял большую мельхиоровую ложку.

– Завтра на дэсять вечера назначь совещание. Пусть и Блюхэр подойдёт. Он вэдь тоже сейчас в Москве.

– Да, товарищ С.с. сталин.

– Всэ, тэперь будэм обэдать.

Народный комиссар по иностранным делам СССР М.М. Литвинов

Событие второе

У меня знакомый сделал прививку от коронавируса, решил отметить, выпил денатурата и отбросил копыта. А если бы не делал прививки, то был бы жив.

Как вот в воду глядел. Хотя, разве могло быть по-другому. Сидели в актовом зале, за длинным накрытым столом. Иван Яковлевич один пришёл в наморднике. Все остальные пренебрегли, а нет, вон физрук ещё в шкодной повязке пришёл, на которой зубы нарисованы. Молодой, только чего-то окончил. Брехт его не знал, вместе не работали, уже к моменту появления спортсмена «Физик» на пенсию вышел. Встречались только первого сентября, пригласили Брехта тогда речугу двинуть перед пришедшими после тяжёлой летней разлуки со школой учениками. Пожелал здоровья и знаний.

Стол богатый, куча тортиков, вина, конфетов, шоколадов, шампанское рекой. Как там у классика: «Вина Кометы брызнул ток». И мужик с большущей фотокамерой. Не с телефоном или планшетом. Значит, корреспондент и мероприятие сие для галочки. Бабушки, а их осталось (или стало) шесть, чуть наклюкались и, кто бы сомневался, стали хвастать внуками. Иван Яковлевич уже в прошлом году слышал и отключился от этого кивания и цоканья: «Ах, как здорово». «Повезло вам, Зинаида Евгеньевна». А почему не хвастают внучками? Не туда пошли? По наклонной?

Рядом сидела совсем уж древняя Людмила Михайловна – «историчка» и покашливала. Ковид, блин, гуляет по планете и заразиться совсем не хотелось, тем более что, не привит. Только до шестидесяти пяти ставят прививки. Потому, покашливание соседки напрягало. Как мог, отодвигался. Соседка трясла совсем седой головой и придвигалась, наоборот. Вторая хвастушка «англичанка» Марина Петровна, сидела через человека от Брехта по другую сторону, а у Людмилы Михайловны явно уже слух серьёзно сел.

Еле высидел до конца и был неожиданно прямо удивлён подарками. Дали смартфоны всем семерым. Не яблочные какие, но даже и китайские, ведь, тысяч по двадцать. Кто же это так потратиться решил, и с чего вдруг? И без расписки кровью! Куда страна катится?

Распрощался и незаметно домой улизнул. А то ещё заставят кого из бывших соратниц домой провожать. Жил от школы Брехт недалеко. Школа № 1231 на Спасопесковском переулке, можно сказать, в центре Москвы, а у Ивана Яковлевича квартира на Композиторской улице. Всегда пешком добирался.

Квартира в Москве была куплена не так давно по историческим меркам, а так двадцать лет назад, и стоила очень много. Не денег, хотя денег тоже очень много. Стоила…

Можно ли человеческую жизнь оценить в рублях. Оценили. Было лето 2001 года. Хотя, чуть семейной истории. Жила семья Брехтов в Краснотурьинске. Была у Ивана Яковлевича жена красавица и дочь – умница и красавица. Окончила в Свердловске тогда ещё Уральский Политехнический институт имени Сергея Мироновича Кирова, а совсем даже не имени Борьки-алкоголика. Окончила и распределилась в один институт проектно-исследовательский. Там познакомилась с вьношем со взором горящим и через годик поженились, и тут вьюношу переводят в Новосибирск в Академию сибирских наук. Уехали. Там, как не удивительно, квартиру дали и внучка родилась тоже умница и красавица. В общем, все счастливы кроме бабушки, внучку не увидеть толком. Далеко от Краснотурьинска Новосибирск.

У вьюноши, мать еврейка. И родственников в Израиле полно. И зовут все в страну обетованную. И вот как-то решили съездить посмотреть зять с дочкой и внучку взяли, а когда позвонили, то жена Ивана Яковлевича дочери и говорит, а чего нас-то не приглашаете посмотреть. Как-то дёрнулось сердце у Брехта при этих словах.

Перезвонила дочка и говорит, на тебя мам тоже билет заказали, дуй срочно в Новосибирск ко мне. Оттуда летим по маршруту. Новосибирск – Сочи – Тель-Авив. А через неделю в обратном порядке. Было это в конце сентября. Жена-то не работала, на пенсии была. Только вышла. А Брехту ещё работать пять лет. Улетели…

Звонили даже один раз оттуда, мол, с ними всё нормально, арабы в плен не взяли, ходим на экскурсии, жара страшная. 4 октября вернёмся в Новосибирск.

Весть застала в школе. По телевизору, по радио везде. Украинцы сбили из комплекса С-200 самолёт авиакомпании «Сибирь» следующий рейсом из Тель-Авива. Не сразу Кучма признался, юлить пытались. Сначала просто сказали, что самолёт авиакомпании «Сибирь» выполнял плановый рейс SBI1812 по маршруту Тель-Авив – Новосибирск, но через 1 час и 45 минут после взлёта рухнул в Чёрное море. Погибли все находившиеся на его борту 78 человек – 66 пассажиров и 12 членов экипажа.

Хоронили в Новосибирске, специальный мемориал сделали. Как в тумане всё. Потом деньги дали, четыреста тысяч долларов за жену и дочь, а ещё столько же отдали матери мужа дочери, в общем, сватье израильской, за сына и внучку.

Тогда решил, после того, как в себя пришёл, Иван Яковлевич уехать из Краснотурьинска. Всё о дочери и жене тут напоминало. Денег куча, продал квартиру и уехал в Москву. Почему в Москву и сам не знал. Ну, думал в театры походить, да на футболы, хоккеи всякие. Так толком и не ходил никуда, был на нескольких спектаклях, но понял, что это не его. Скучно. Да, ещё люди кругом, дышат, сморкаются, кашляют, шушукаются. То же и с хоккеем, там слишком всё это громко и спиртным воняет, ну, в смысле, перегаром. Орут все. Нет. Только телевизор.

Квартиру купил в центре в районе старого Арбата в небольшом древнем домике. Высокие потолки, место хорошее, метро и школа в нескольких минутах неспешной ходьбы. Парк небольшой рядом. Потом, правда, пожалел. Достали риэлторы и белые, и чёрные. И угрозы были, и деньги огромные сулили. Залез с дуру в район, где всякие олигархи должны жить. Вроде бы все закончилось сейчас.

Ну, это Брехт так думал.

Событие третье

Альфа-бета-дельта-лямбда

Задолбал уж всех ковид

Не могли бы греки сделать

Покороче алфавит?

В тот день, после съеденных тортиков и выпитого шампанского, проспал до вечера. Потом принял ванну и снова попытался уснуть. Ага. Это не двадцать лет. Стоя не уснёшь. Ворочался и обзывал себя всякими кусками идиота, зачем днём спать завалился, ведь знал, чем закончится. Под утро только заснул и через час проснулся мокрый весь. Очевидно от обилия сладкого и холодного шампанского температура поднялась. Да, ещё шёл не застегнувшись.

Принял аспирин и пошёл воевать с Мюратами всякими у Смоленска. Не получилась война, голова разболелась. Так Иван Яковлевич сонно-больной и шлялся от компьютера к телевизору, не находя себе место. Уже догадывался что это Ж-Ж-Ж-Ж не спроста. Придумал, что, вот, шампанское холодное, ветер в харю ледяной.

Ночью в первом часу резко поднялась температура до 39,6. Всё, баста карапузики, кончились арбузики, вызвал «скорую». Всё врут проклятые инсургенты, работает у нас скорая помощь и быстро приезжает. Ну, или повезло, взяли попутный вызов. Или потому, что центр Москвы, правильно не согласился в новые районы за МКАД переезжать, хоть риэлторы сулили сто-пятьсот мильёнов. Скорая приехала, сделала жаропонижающую инъекцию, температура не снижалась, утром пришла врач, взяла тест на ПЦР, через сутки пришёл на Гос. услугах тест – положительный, на третьи сутки Брехт вызвал скорую, уже лёжа, не мог дышать, открылась боль в пояснице по месту нижних окончаний лёгких.

Вот пребывание в первые дни в больнице для Ковидных помнил Иван Яковлевич кусками и не сильно чётко. Потом, когда чуть оклемался, рассказали. Попал на 5-мая, 10 мая его перевели в реанимацию на ИВЛ, через сутки в реанимации хватил незаслуженного учителя РФ господина Брехта гипертонический криз, поднялось давление до 190, пульс лупил 110, врачи не отходили часа три, за что он благодарен им, лёгкие поражены на 50 процентов. И состояние, что лучше бы сдох, пожил ведь, хватит. Может, есть тот свет, жена там, дочь, внучка, зовут и ждут ведь. Чего карабкаться.

Ещё помнил, что мужик какой-то в этом скафандре инопланетном какие-то бумаги совал на подпись. Что-то про страховую медицину, но в голове вата, подписал. Потом он же или не он ещё раз приходил, опять какие-то бумаги совал. Бюрократы хреновы, неужели нельзя после того, как вылечат.

Ан, нет, нельзя, одного за одним вон выносят, прикрыв простынкой. Чуть не половина умирает. В этой реанимации.

Пролежал Брехт там 24 дня в этом госпитале. Все сказали, пошёл нафиг, другим место освобождай. А сил нет даже десяток шагов сделать, сильно болят мышцы и суставы, нервы, как натянутая струна. Точно лучше бы сдох.

Предложил главврач, или кто там у них главный, в санатории пройти реабилитацию, есть типа деньги, могу порекомендовать хороший санаторий.

– Сколько?

– Около пяти тысяч в день, вам бы недельки на три. Есть сто тысяч?

– Хрена се! Дома умру.

– Ну, как хотите. Дома умрёте.

– Бляха, муха. Есть деньги, дайте телефон, – денег не было таких. Были золотые часы. Огромные, подарили зять с дочкой и их еврейские родственнички, и жена чего добавила, весили граммов тридцать вместе с браслетом. Как-то месяц назад шёл мимо ломбарда и видел замануху, принимают золото по три шестьсот. Ну, то есть, часы на сотню потянут. Теперь до квартиры бы дойти.

Глава 3

Событие четвёртое

Купил мужик корову. Через некоторое время приводит к ветеринару:

– Удой хороший, ест хорошо, здоровая, послушная. Ну всё, в общем, нормально, но вот когда быка подводишь – на задницу садится и ни в какую.

– А вы её не в Рязани ли купили?

– В Рязани. А как вы догадались?

– У меня жена оттуда!

Рейнгольд Штелле (дед Петра Германовича Штелле ГГ цикла романов «Колхозное строительство») кинул корове, кормилице, последнюю охапку сена. В принципе, можно считать, что перезимовали. Уже несколько дней гоняет пастух стадо на взгорок, где на неярком ещё весеннем солнышке начинает зеленеть первая травка. Коровам не хватает ещё и нужно докармливать вечером и утром, но хоть что-то. Вообще, зиму пережили чудом. Вот, может, только молоко и спасало. Весь хлеб осенью свезли в колхозный амбар и пообещали выдать только на семена весной. Ну, вот скоро уже, только что за радость, пахать, боронить, сеять, потом урожай собирать, молотить, а в результате придёт уполномоченный с председателем и активисты колхозные, и всё отберут. Всё, до последнего зёрнышка. Все крестьяне и домочадцы Чунаевки весной уже еле передвигались. Хорошо тем, кто на колхозном свинарнике работает, там можно хоть из одного корыта со свиньями поесть, домой детям не унесёшь – стоят на выходе и обшаривают, но хоть самому в дому есть не надо. Всё что добудешь, детям и жене.

Сейчас жена с утра до вечера, как и другие женщины и дети постарше, перепахивают колхозное картофельное поле. Там остались прошлогодние не до конца сгнившие картофелины. Если их растолочь мелко и потом добавить чуть толчёной лебеды и толику муки ржаной, то получится как бы тесто. Пожарил на навозе и можно эти вонючие и сладковатые лепёшки есть. По несколько штук дочери, сынку маленькому, достаётся. Ещё вот с позавчерашнего дня чуть полегчало. Лесов в окрестностях их деревни Чунаевки нет. Но разбросаны по полю колки берёзовые и дают тоже толику на прокорм совсем изголодавшимся людям. Сок берёзовый детям идёт, а ещё на каждой берёзе десяток вороньих гнёзд, и пацаны лет восьми – десяти залазят на них и яйца вороньи собирают. Не куриные, чего уж, но если пяток съесть, то какая-то обманная сытость в животе есть. Рейнгольд помнил, что в голодный 1922 год во время продразвёрстки тоже только этим и спасся. Вся семья его тогда умерла с голоду, и только он чудом остался жив, взял его в посыльные и выучил грамоте уполномоченный из города. Был он из Омска, списанный с завода по инвалидности. Вообще пьяница, конечно, но сильно много в те годы бражки и самогона и не достанешь, так что, редко председатель новый напивался. Он тогда в голод и ловлю сусликов организовал. Не те суслики и совсем обезлюдила бы деревня. Бригадами целыми ловили. У этих мелких воришек и расхитителей зерна в норках их подземных два, а то и больше выходов. Вот найдут выход один и прочёсывают местность. Нашли вторую. Тогда в первую выливали ведро воды, а у второй пацаны побойчее, как суслики начнут из норок своих выскакивать, так на них сетку и накидывали. Мало, понятно, мяса в той зверушке, но если бульон варить, то на день семье хватало. Всех почти выловили тогда, всё дальше и дальше от деревни заготовители отходили, пока не столкнулись с такими же из соседнего села. Оно побольше, там и школа есть, вот школьников осенью и весной на промысел отправляли.

Сейчас в 1932 тоже все плохо в Омске и окрестностях. Тогда была продразвёрстка, а сейчас коллективизация и поздний заморозок в июне, который почти все посевы сгубил. Только картошка и взошла по второму разу. Первые-то всходы тоже морозом побило. К этому времени жители Чунаевки забили практически весь скот, и не осталось за редким исключением ни мяса, ни молока. Выпустил председатель сельсовета Штанмайер постановление о массовом забое скота. (Из постановления Чунаевского исполкома от 3 мая 1932 года: «Фактически уничтожение скота началось уже. Издавна бедная скотом наша деревня рискует остаться совершенно без него. Все последствия хищнического и бессистемного уничтожения сейчас скота крайне трудно учесть. Но они приблизительно таковы: не будет скота у населения, не будет удобрения для полей, а это ведёт к новым неурожаям, к новым голодовкам. Затем за сокращением скота ухудшится питание населения ещё и потому, что не будет молока и мяса».) Рейнгольд по указанию председателя в десяти экземплярах переписал и ходил, расклеивал по деревне.

Что люди сами не понимают, но кормить скотину нечем, да и есть ведь хочется, дети ревут в голос от голода, умирают даже. Вон в селе-то соседнем, целая семья уже сгинула. Отец зарубил детей и жену, а сам повесился.

Нету выхода из всего этого ужаса. Не было …

Вчера принесли из Омска, что всего в пятнадцати километрах, газету свежую. И там объявление прочитал Штелле. Набирают людей на Дальний Восток, на строительство новой дороги от Владивостока к Хабаровску и дальше к Комсомольску, и ещё нужны рабочие на КВЖД, там вечно китайские хунхузы пакости устаивают, ломают дорогу, да и так за ней следить надо. Гниют шпалы, костыли разбивают, древесину. Есть работа у железнодорожных рабочих.

Обещают жильё для семейных и паёк продуктовый, кроме зарплаты. Может, там можно голод пережить? Вот только как до туда добраться? Удостоверений-то нет ни у кого в колхозе и во всей деревне. На вокзале милиция сразу захомутает и назад в деревню, а то и в кутузку мужиков.

Рейнгольд погладил кормилицу по пушистому лбу и пошёл в сельсовет, писарем ведь работает. И на подходе уже к бывшему дому основателя Чунаевки пришла ему в голову интересная мысль.

Сельсовет находился в доме бывшего основателя селения Чунаевки. Звали первого чунаевца Маттис Герхард Иванович. В далёком 1899 году он выкупил земли богатого киргизца-нойона, который продал землю немцам, приехавшим из Украины. Матпис выкупил у него 400 гектар земли, построил большой кирпичный дом в 1914 году и другие дворовые постройки. Усадьба была очень красивой и богатой, также на своей земле и за свои деньги он построил школу для деревенских детей. Вот только… В прошлом 1931 году его раскулачили, арестовали и сослали вместе с семьёй в Нарымский край, а усадьбу присвоили себе. Первые полгода сделали приют для беспризорников, а теперь вот, устроили сельсовет.

Мысль, что пришла писарю в голову, нужно как следует обдумать. Если ведь не получится, пойдёт что не так, тоже отправят на Дальний Восток дорогу строить, только вот заключённым. И семья тогда точно умрёт от голода.

Событие пятое

Инвалид, бабушка и беременная женщина подрались в метро за место.

Иван Яковлевич Брехт как-то даже не задумывался, а в какой больнице он лежит. Привезли в полуобморочном состоянии и потом не до ориентировании на местности было. Другим голова была занята, или не голова. Семьдесят три года чего цепляться за жизнь, умер бы и ладно, ничего там впереди особо хорошего нет, нищая одинокая старость и болячки всё новые и новые. А ещё было противно смотреть, во что превращается страна. Всё про Украину по всем каналам всякие «Время покажет» пугают обывателей. Своих проблем мало? Нет, надо отвлечь народ от своих проблем. Всё как всегда и как везде. Нужно получать олигархам сверхприбыли, а потому, чтобы народ им не мешал, нужно найти внешнего врага и капать населению на мозги (ну, у кого остались) день и ночь. И в США тоже самое только у нас враг Украина, а у них Россия. Империя зла. Да, мы белые пушистые хомячки. Хомячки? Они ведь с крысами из одного семейства? Кто бы начал про наших крыс по всем каналам?

Оделся в вестибюле в свою одежду и вышел на улицу Брехт. Что-то ни чего не узнаёт. Точно не центр Москвы.

– Скажите, пожалуйста, а где здесь метро? – обратился к дамочке бальзаковского возраста.

– Это вам вон на том автобусе, – показала подбородком на остановку, где как раз с неприятным скрежетом остановился жёлтый автобус.

– Спасибо, – поковылял. Не успел, больше десятка шагов в минуту организм делать отказывался, сразу весь взмок и кашель подступил.

Проводив взглядом уехавший транспорт общественный, удивился себе. Куда спешить-то? Стоял под козырьком остановки, смотрел на зелень тополей и ясеней. Увезли когда, только почки лопались, а тут уже большие листики. Зелень, лето. Вдохнул поглубже, надеясь ощутить запах, ведь лишён был почти месяц, но ничего не почувствовал, не долечили. Отчётность у них. Нужно увеличивать количество выписанных. Только закашлялся. Надсадно, словно лёгкие выпрыгнуть хотели, еле унял кашель. Люди на остановке шарахнулись от Брехта и смотрели то ли с осуждением, то ли с брезгливость. Вышел, тут, старый баран, народ православный заражать, чего дома не сидится. Зря отменили для пожилых домашний режим, нечего им на улицах делать. Чего дома не сидится??? Нда, прямо как жёлтую еврейскую звезду на тебе разглядели.

Подкатил автобус, передал Брехт денежку за билет и спросил у нерусской билетёрши, на какой остановке поближе к метро выходить.

– Сообщат, следите за объявлением. – А ведь просто назвать остановку короче. Тоже поумничать надо. Поймал себя на мысли, что это и есть, поди, старческое брюзжание, горько улыбнулся.

Вышел, спустился по эскалатору под землю и сориентировался, куда ехать надо. Ого, занесла нелёгкая, чуть не час трястись. Метро, несмотря на середину дня, переполнено, хорошо девчонка с синими волосами место уступила, а то свалился бы от слабости в ногах. Мальвина! Мальвины, они все добрые и заботливые. Перешёл на другую линию и через двадцать минут вышел на свет божий из этого царства Аида. Вдохнул опять, за время путешествия под землёй небольшой дождик прошёл и вот впервые ощутил запах мокрого асфальта.

Его домик двухэтажный ни куда не делся, стоял себе во дворе и травкой газона зеленел. Приложил ключ к дверному замку и вошёл в подъезд. Пока шёл от метро, думал, что сдохнет. Нет, дошёл, а теперь ещё на второй этаж подниматься. С перекурами доковылял и встал напротив двери, оторопев. Его двери не было.

Брехт мотнул головой и огляделся, остальные три двери были на своём месте, а вместо его двери была стена. Но ведь дверь должна быть. Тут снова кашель пробил, и организм взбунтовался, этот полуторачасовой рейд по городу и его подземельям отнял у Ивана Яковлевича последние силы. Сполз по стене обтирая свежую известь.

Событие шестое

– Удивляюсь, почему это города не строят в деревне?

– Зачем это?

– Ну, там ведь воздух гораздо чище!

В газете «Рабочий путь», доставленной из Омска, не так давно, была напечатана статья о том, что в этом году вновь, как и при царизме, будут вводиться паспорта. Пока же их нет. Иногда в их Чунаевку приезжал из города милиционер, для всяких разных дел и тогда он принимал людей в отдельной закрываемой на ключ комнатке в сельсовете. Там же у лейтенанта Кравца был и сейф, в котором хранились бланки Удостоверения, что заменяли сейчас паспорт. До позапрошлого года любой мог себе такое удостоверение выписать, но после того как началась коллективизация и потоки голодных людей устремились в города, эти Удостоверения практически перестали выдавать, а без них в городе делать нечего, особенно на вокзале, где полно милиции.

Удостоверение выдавалось на три года и содержало следующие сведения: фамилия, имя и отчество владельца, год, месяц и число рождения, место постоянного жительства, род занятий (основная профессия), отношение к отбыванию воинской повинности, семейное положение, перечень несовершеннолетних детей. По желанию получателя в документ могла быть вклеена фотография.

Фотограф бывало и приезжает в деревню, и тогда все наряжаются в лучшие одежды, и фотографируются семьями и по одному, но это большие фотографии и стоят довольно дорого, особенно для колхозников, которым в этом году не заплатили за работу ни одной копейки.

Лейтенант Кравец был малограмотный и писал очень медленно и коряво, вечно клякс понаставит, потому по приезде всегда забирал Рейнгольда к себе в кабинет и протоколы. и описи всякие составлял Штелле. Тогда и заметил, что в уголке сейфа лежат эти картонки с коричневой надписью на первой странице и гербом РСФСР. По толщине этой пачке можно примерно прикинуть, что там приблизительно штук двадцать. Там же в сейфе хранилась и печать.

Где находится ключ писарь знал точно, хоть лейтенант и закрывал кабинет сам, но как-то случайно Рейнгольд увидел, что Степан Иваныч прячет их в щели за дверным косяком, увидел, засидевшись за отчётом председателя колхоза, так-то лейтенант всегда последним уходил из сельсовета. Ночевал он всегда в Чунаевке во время своих наездов у бабки Фриды. Сыновья-то у той от тифа померли все и муж тоже и остался новый, только поставленный пятистенок без хозяина, Бабка Фрида держала до прошлого года корову и кое-как справлялась с работой, а когда коллективизация началась, сама корову отвела к сельсовету. Мне не потянуть уже, сказала, а убивать жалко. Зимой и отелилась даже. Бычок уже большенький.

Уехал милиционер на следующий день, а Рейнгольд или Роман, как его называли русский председатель и милиционер, вынул ключи и проверил. Все три ключа были на связке, и от сельсовета, от амбарного здоровущего замка, и от врезного германского в двери кабинета милицейского, и шкодного с причудливой головкой от сейфа.

Страшновато было Штелле одному пускаться в такое далёкое путешествие, ну, не то чтобы совсем одному. Жена Ольга и двое детей ведь есть – дочь четырёх лет Фрида и сын двух годков Кристиан, в честь деда названный.

Вечером пошёл к брату жены Безгансу Йогану и рассказал свой план. Безганс был всего на пару годков старше Романа и тоже двое погодков сыновей у него, и жена сейчас беременна месяце на шестом. Не раздумывая согласился, ещё хуже, чем у Штелле было у него положение, Рейнгольд хоть мог сделать вид, что нужно ему чего в свинарнике и поесть вместе со свиньями, а Йоган был простым колхозником, работал куда пошлют, сейчас вот только пришёл с пахоты, поднимали заброшенное в прошлом году картофельное поле, что осталось от основателя Чунаевки Герхарда Маттиса.

Посидели, подумали, нужно ли ещё кого с собой брать и если брать, то кого.

Сошлись, что лучше всего ехать вчетвером, взять с собой ещё двоюродного брата Безганса Отто, он будет самым полезным членом их бригады, Карл Германович, уже уходил шесть лет назад в город, строил как раз железную дорогу от Омска куда-то на север.

Ещё решили взять Саттлера, этот послужил в армии и вообще парень решительный, за языком только следить не умеет, ну, да Отто одёрнет. Его в Чунаевке все слушаются. У обоих тоже дети есть: у Карла Германовича трое, а у Саттлера двое. Этим же вечером и собрались все в большой мазанке Саттлера. Прикинули, что делать и как, и тут всплыл интересный вопрос, а сколько нужно денег. Если покупать восемь билетов на взрослых от Омска до Владивостока, то это ведь несколько тысяч рублей, наверное, где их взять.

– У председателя в сейфе лежит немного, но ключ он всегда с собой носит, – поделился информацией Рейнгольд.

– А слепок в глине можешь сделать, кузнецу Вайсу закажем, – почесал затылок Саттлер.

– Нет, он этот ключ знает, не так давно у председателя бородка на ключе погнулась, и он носил его кузнецу ремонтировать, дядька Ганс тогда новый сделал, все бурчал, что сложная работа и хоть пару кило ржи за неё мог бы председатель и дать, – отверг эту идею Штелле.

– А у Кравца нет в сейфе денег? – опять высказал идею Саттлер.

– Не знаю, – пожал плечами Рейнгольд, чем дальше они обсуждали его идею, тем всё больше появлялось проблем, о которых он и не задумывался.

– Сможешь завтра проверить? – Покрутил свой большой нос в кулаке Отто.

– Попробую.

Глава 4

Событие седьмое

Звонок в «Скорую помощь»:

– У моего мужа – 38,5.

– Ни хрена себе, какой длинный!

Иван Яковлевич долго сидел почти в позе эмбриона у своей бывшей двери. То ли заснул тяжёлым без мыслей и сновидений сном, то ли вообще сознание отключилось. Привела в чувство простая мысль, что он не в сказке и дверь сама заделаться не могла, кто-то это проделал. Его трёхкомнатная большая квартира граничила только с двумя другими квартирами в этом доме. Рассуждая логически, можно сделать вывод, что кто-то, пока он болел, захватил его квартиру и проделал из своей жилплощади проход в его. Ну, а этот ставший ненужным выход заложили, тем более что прихожая огромная, ещё, можно сказать, целая комната. А если снести стены ванной и туалета, и объединить их с прихожей, то целое зало получится.

Сделать это могли только двое? Соседи справа. Там жили азербайджане. Большая семья – муж, жена и трое детей. Шумные соседи. Пока родителей нет днём дома, молодёжь включает музыку на всю громкость и прыгает, и скачет там под неё. Дук, дук, дук. Стучит ударник и в такт ему топают пятки молодых меломанов. Фамилию не помнил Брехт. Но одну вещь знал точно, сосед и сам несколько раз предлагал продать квартиру и риэлторов всяких подсылал. Может, и молодёжь музыку врубала, чтобы выжить упёртого старикана.

Снизу тоже жила семья, которая предлагала Брехту квартиру продать. Солидные на вид люди, у мужика какой-то оружейный бизнес, нет, танками и самолётами не торгует. Торгует охотничьим оружие и всем сопутствующим – удочки, лодки, арбалеты, ножи всякие. Несколько магазинов у товарища в Москве и Подмосковье. Вполне, наверное, успешный бизнес, если на Hummer (Хаммере) ездит. Жена тоже не простая тётка – помощник какого-то депутата в Москве. Привозят домой на Линкольне. Эти особенно активно в прошлом году пытались купить квартиру у Брехта. Ну, правда, черту не переходили, ни угроз, ни попыток выжить. Просто совсем уж до неприличной цифры дошли. Можно пару квартир побольше в хорошем районе купить. Только зачем семидесятитрёхлетнему одинокому человеку две квартиры, одну-то убирать каждый раз мучение.

Иван Яковлевич попытался встать. Сразу и не получилось. Слабость навалилась, сейчас бы выпить стакан тёплого молока, лечь в постель и уснуть, но вот постель куда-то запропастилась. Пришлось сначала плюхнуться на колени, а уж потом подползти к перилам и придерживаясь за них руками встать. Постоял, отдышался. Прислушался и правых соседей с их обычной музыкой не было. Ну, да, значит, они, наверное, и прорубили секретный проход в его квартиру. Выжили, зачем теперь шуметь. Подошёл и позвонил в звонок. Долго не открывали, потом послышались шаги и кто-то закашлялся за дверью.

– Кто там? – и снова кашель.

– Это сосед ваш. Откройте пожалуйста.

Провернулся замок и на пороге нарисовалась совсем уж хреново выглядевшая рожа азербайджанца. Как же фамилия? Знал ведь. Какая-то страшилка. Бабаев! Точно. Бабайками детей пугают. Имя точно не вспомнить, а скорее всего и не знал никогда Брехт.

– Сосед, Здравствуй, не знаешь, что с моей квартирой?

– Ремонт, какой-то шёл, шумели сверлили, грохотали, – и снова закашлял.

– Ковид, – чуть отстранился Брехт.

– А я знаю, плохо, кашель вот.

– Коньяк есть?

– Какой коньяк, зачем? – говорил Бабаев без акцента, но фразы иногда строил неправильно.

– Понюхать.

– Понюхать? – и опять закашлялся.

Прошли в квартиру, достал сосед из серванта бутылку, явно не дешёвую, открыл и понюхал.

– Нет, не чувствую.

– Вызывай срочно скорую, а то помрёшь. Ковид у тебя. И запущенный. Сам вот еле вывернулся от тётки с косой.

– С косой? – и Бабаев стал оседать. Бам и его не маленькая тушка распростёрлась на полу.

Иван Яковлевич достал сотовый и стал набирать «скорую», получилось не сразу и ничего жизнеутверждающего кроме «Ждите» на том конце провода не сказали. Брехт усмехнулся. «Конце провода» – вот уже анахронизм.

Ждали часа два. За это время Иван Яковлевич осилил один из подвигов Геракла. Очистил Авгиевы конюшни. Надо полагать, что сосед остался один, когда заболел, семья куда-то подевалась, Ну, лето. На Ибице какой, хотя сейчас только Турция, поди, открыта. Брехт попробовал поднять Бабаева на кровать, но тот весил серьёзно за сотню и семидесятитрёхлетнему старику, только выкарабкавшемуся из лап смерти, это оказалось не под силу. Тогда он просто положил соседа на живот прямо на пушистом ковре.

Пошёл на кухню, хоть чай себе сделать после всех мучений и волнений. А там полный пипец, тарелки не мытые горой, в которых уже плесень проросла. Чего-то скисшее. Просто дышать нечем. Пришлось целый час мыть посуду. Была у Бабаева посудомойка, но как ей пользоваться Иван Яковлевич не знал. Потому просто включил воду и взял в руки тряпку. Вымотался, пока не закончил, проветрил кухню и другие комнаты, и снова позвонил в скорую. Там хотели отделаться этим волшебным словом «Ждите», но Брехт перебил женщину и сказал, что больной без сознания и при смерти.

Или испугались, или просто, наконец, они дождались, но через открытые окна заревели характерные сигналы.

Врач был в скафандре и подозрительно, наверное, глянул на Брехта, поставив Бабаеву укол жаропонижающий.

– Я сосед, только выписали после ковида из госпиталя. Я его коньячным тестом проверил, запах не почувствовал. А потом и свалился без сознания.

– Бубубу, – чего-то прохрипех пришедший в себя Бабаев.

– Так, забираем, – позвонил своим врач и через пару минут появился второй космонавт с разобранными носилками.

Бабаева даже эти два мужика с трудом водрузили на носилки, а интересно, если бы женщина была врачом, бросили бы умирать или пинками погнали.

– Сосед, – уже в подъезде пробулькал больной.

– Да, тут, извините не знаю как вас звать.

– Азим. – К этому времени процессия уже вышла на улицу. – Там, у телевизора, синий кристалл лежит, это талисман мой. Принеси, будь другом.

– Хорошо. Я быстро, – сказал Брехт врачам и ломанулся на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Хрена с два. Целых пару минут поднимался, то дверь с магнитным замком дорогу в подъезд перегородила, пока искал в карманах брелок с ключами, то пойди с таким здоровьем вспорхни по высоким дореволюционным ступеням. Дошёл, весь запыхавшись. Зашёл в комнату Дверь была в квартиру открыта. Брехт ещё подумал, что нужно спросить соседа, где ключи и закрыть. В комнате была большая плазменная панель и прилеплена она была прямо к стене. Никого кристалла под ним не валялось, ни синих ни зелёных.

Иван Яковлевич решил уже спуститься и сказать об этом Бабаеву, но тут вспомнил, что на кухне на холодильнике тоже есть небольшой телевизор. Пошёл туда. Кристалл нашёлся. Не сразу, на холодильнике не было, но Брехт вспомнил, что там тряпкой протирал, встал на колени и стал шарить в полутьме, кухня была жалюзями запечатана. Искать этот кристалл в темноте? Не было его. Тогда с трудом опять стал прямоходящим и покрутил ручку, раздвигая жалюзи. И свет заодно включил. Камень, понятно, под холодильник закатился, только когда шампуром там повозюкал, он выбрался пред светлые очи товарища Брехта.

Сантиметра два с половиной в длину и около двух в диаметре, ну, нет, там не диаметр. Трапеция, скорее, вот большая грань этой трапеции два сантиметра. Кристалл был не огранённым и структура камня была видна. Цвет у него неожиданный. Так почти чёрный – тёмно-фиолетовый, а если попадал на него свет, то часть камня становилась ярко-синей и не там, куда падал свет, а с противоположной стороны. Прошли фотоны через его черноту и выбрались уже красиво окрашенные.

Подобрав камень и опять с трудом приняв облик прямоходящего разумного, Иван Яковлевич бросился (ну, да пошкандыбал) к двери. Спустился, совсем уж обессилив, на первый этаж и вышел на улицу. Там ждала неожиданная неожиданность. «Скорой» не было. Не дождались эскулапы его молниеносного броска на второй этаж и ещё более быстрое скатывание с этажей во двор. Уехали.

Чтобы хоть чуть прийти в себя Брехт сел на скамейку у входа в подъезд и закрыл глаза.

Событие восьмое

– Удар током взрослого электрического угря может оглушить лошадь.

– Лошадь и капля никотина убивает…

– Действительно. Нежизнеспособная какая-то зверюга…

Рейнгольд Штелле пришёл в сельсовет пораньше и на удивление застал там многолюдье, и чуть не бунт. Председатель колхоза стоял на крыльце большого кирпичного дома и собачился с десятком женщин. Выглядело это довольно забавно. За несколько лет своего председательства в деревне, где практически никто не знал русского языка, ну, разве несколько мужиков, что поработали в Омске или служили в армии, Андрей Семёнович Крохов выучил не больше двух десятков немецких слов. Председатель сельсовета Штанмайер Август, время от времени стыдил Крохова, ну, когда тот был не с глубочайшего похмелья или вовсе не пьяный.

Вот и сейчас председатель колхоза стоял на крыльце и кричал женщинам, что обступили его про трудности на пути к коммунизму и про голод в Африке. На чистом русском. Нет, скорее на нечисто русском. Андрей Семёнович, был до увечья грузчиком на железной дороге и каждое второе слово было матом и выдавал он их с такой скоростью, что даже прилично знавшие русский Штелле и Штанмайер щурились стараясь перевести это у себя в голове. Выходило с трудом.

В ответ женщины, выучившие по-русски только два слова «колхоз» и «работа» орали на Крохова и совали ему под нос плачущих грудных детей. Продолжалось это довольно долго и неизвестно, чем бы закончилось, но тут решил всё же Август Сеппэлевич вмешаться и прикрикнув на женщин, выдрал из толпы самую бойкую – Ольгу Тилл, и спросил, чего припёрлись, почему не в поле.

– Дети плачут не переставая, есть хотят, выдайте хоть по несколько фунтов зерна! – и этому плачущего ребёнка сунула под нос.

– Зерно только на посадку и то может не хватить.

– Дак, что нам с голоду умирать! – и опять все бабы заголосили хором.

– Уважаемые фрау, мы с председателем сегодня подумаем. Наверное, начнём кормить людей на полях, – снова попытался успокоить женщин Штанмайер.

– Чем?

Август тяжело вздохнул:

– Сварим похлёбку из картошки и брюквы, чуть лебеды и крапивы добавим.

Женщины снова зашумели, но уже не так бойко и дети, видно устав плакать, почти успокоились.

– Идите на работу, не доводите до греха. Не дай бог милиция из города нагрянет.

Упоминание милиции совсем фрау успокоила, и они по одной стали расходиться.

– Что ты им сказал Август Сеппэлевич? – так председателя сельсовета кроме Крохова только ещё Кравец называл. Не принято было у немцев величать по отчеству.

– Что сварим им такую же похлёбку, как и свиньям. Ты, председатель, не доводи до греха, а то ведь побьют тебя женщины, дай команду. И пацанов пошли крапиву молодую собрать. А завтра давай собирайся в Омск поедем. Нужно подумать, чем людей кормить.

– Я не поеду. Меня за самоуправство тут же из партии выпрут, а то и глядишь арестуют, – Крохов зашёл в сельсовет и зло хлопнул дверью за собой.

Рейнгольд тихонько зашёл за ним и стараясь не попадать под горячую руку, проскользнул за угловой стол – его законное место.

Андрей Семёнович посидел чуток, обхватив голову, а потом вскочил и стал сильно прихрамывая на правую ногу, что после давнишнего перелома срослась неправильно, и теперь была короче левой, нарезать круги по кабинету. Потом утомившись, видно, встал напротив Штелле и, цедя слова, словно монетки отсчитывал, проговорил.

– Роман, ты дай команду. Ну, там … Ну, понял… Я это… – рукой махнул, – Не, не поеду. Арестуют ссуки. Что делать-то!? Да, ты сиди! – он снова махнул рукой.

– На сколько человек. Амбар почти пустой. Надо свиней резать.

– Умный!!! Вон садись на моё место, да если я только заикнусь об этом в райкоме, тут же поеду на Сахалин. Думай, давай, ты же грамотный.

– Я?! – опешил Штелле.

– А! Иди, Роман, дай команду. Плохо мне.

Это было правдой. Крохов был белый совсем, даже синюшный. И дышал как-то порывисто. И не похмелье было тому виной, хоть и разило от него, как из помойки.

– Идите домой, товарищ председатель, я, конечно, дойду до свинарника и дам команду. Только вы хоть строчку чиркните, мне Эрнст не поверит.

– Чиркну, – Андрей Семёнович плюхнулся на стул за своим столом и, правда, попытался что-то написать, и тут его как-то скрючило, и он боком завалился на пол, да ещё и головой ударился об деревянный из толстенных досок собранный пол. Гулко так получилось.

Рейнгольд бросился к председателю, но что делать не знал, и выбежал на крыльцо, где, свернув толстенную козью ножку, приводил нервы в порядок Штанмайер.

Тот, войдя в избу, пощупал на шее пульс у Крохова и, крякнув, прорычал, скорее, чтобы хоть что-то сказать.

– Допился. Удар должно быть. Давай, запрягай телегу, в город его повезу. Тут без врачей не обойтись.

– Лошади не кормлены, ни одна не доедет до Омска.

– Донер Ветер! Покорми!

– Чем? Овса уже две недели нет.

– Сынок, не дури, нужно отвезти председателя в Омск, подумай, если он здесь окочурится, то милиция ведь приедет разбираться и точно вызнает про бунт бабий. Пересажают всех. Думай.

– У выселенных можно купить, но дорого.

– Да, чёрт с ним! Сколько надо говори!

– Рублей двадцать, – пожал плечами Штелле.

– Ого! – Штанмайер посмотрел снизу вверх в глаза Рейнгольда и, не увидев, видно, в них блеска наживы, сдулся как-то и, пошарив по карманам, вынул мятые бумажки и мелочь.

Пересчитали. Семнадцать рублей пятьдесят девять копеек.

– Хватит? – зло почти посмотрел на писаря, словно это он за такие сумасшедшие деньжищи торбу овса продаёт.

– Я объясню, что случилось и чем может закончиться.

– Ну, ну, этим куркулям… Ладно, беги уже.

Интермеццо второе

В очереди стоит парень с длинными волосами. Подходит бабушка.

– Девушка, ты последней будешь?

– Я не девушка!

– Вот глупая, нашла, чем хвастаться!

Васька Блюхер имел отношение к легендарному фельдмаршалу, поколотившему Наполеона самое непосредственное. Нет. Потомком не был и даже дальним родственником, и то не был. А если вдумчиво подумать, то и однофамильцем не был.

Генерал-фельдмаршал Гебхард, мать его, Леберехт имел фамилию фон Блюхер, а если уж совсем начистоту, то von Blücher.

Васька же унаследовал фамилию от прапрадеда вернувшегося после всех этих наполеоновских войн в свою поскотную деревеньку Барщинку к помещику Кожину. «Мать твою за ногу»! – завопил пьяненький Кожин узрев бравого гренадёра, увешанного медалями. – «Да ты Феклист истинный фельдмаршал Блюхер». Так и прицепилось.

Совсем пацаном забрал батенька Константин Павлович второкласника церковно-приходской школы Ваську на заработки в Петербург. Пристроил будущего маршала «мальчиком» в магазине, ну, типа ещё один Ванька Жуков. В общем, не ту страну назвали Гваделупой. Классики вечно всё переврут. Подрос чуть Васька, украл чего в магазине и решил бежать в Москву. Сбежал и устроился слесарем на Мытищинский вагоностроительный завод под Москвой. В 1910 за призыв к забастовке был арестован и приговорён к тюремному заключению. В 1913–1914 работал в мастерских Московско-Казанской железной дороги. Это он рассказал кому надо. Героическая личность. Революционер и сиделец с дореволюционным стажем. Правда она всегда вылезет, доскональное следствие, когда захомутали маршала Сталинские Сатрапы и воспоминание родственников, выявили чуть отличную картину от сидельческой-героической-слесарно-железнодорожной.

Устроился Василий Константинович в Первопристольной на работу в Москве приказчиком у купчихи Белоусовой, был её любовником и ни на каких заводах не был, и в революционной деятельности участия не принимал. Не кувалдой работал. И даже не элитным костыленаддёргивателем – наддёргивателем путевых костылей или подлапником. Работал …хотя, может и «кувалдой», кто ж теперь сообщит, как купчиха Белоусова дородно-дебелая сей инструмент величала.

Всё было у Васечьки на мази и схвачено, и тут бамс, и бумс. Началась Первая Мировая или Великая Война.

Забрили. Обмундировали, дали винтарь и патронов, и отправили в Костромской полк, который стоял во втором эшелоне боевой линии юго-восточнее Кракова.

Был ли Блюхер храбрецом. Несомненно. Спустя почти семь с половиной месяцев, приказом по полку от 2 июля 1915 № 185 Блюхер был награждён Георгиевской медалью IV степени за номером 313935. В графе «время оказанного подвига» указана дата – 28 ноября 1914. Герой и храбрец. Но гораздо большей храбростью было впоследствии в документах указать, что я, мол, был в сто раз круче и ещё был за боевые отличия награждён двумя Георгиевскими крестами 3 и 4 степеней, и произведён в младшие унтер-офицеры. Не побоялся, на авось русскую понадеялся, что война и революция уничтожат документы какого-то Костромского полка. Нет. Уцелели и нет там ни каких блюхерских крестов и унтерства, но вскроется это уже гораздо позже, на следствии в 1938 году. Сохранились все бумаги полка. Но к тому времени Ваське и не интересно уже это станет.

Не долго неоднофамилец генерал-фельдмаршала воевал – 20 ноября попал в полк, а 8 января был тяжело ранен. Под городком Тернополем Василий был тяжело ранен разорвавшейся гранатой в левое бедро, левое и правое предплечья. Был разбит тазобедренный сустав, из-за чего левая нога стала короче на 1,5 см. В бессознательном состоянии был будущий маршал доставлен в армейский полевой госпиталь. На счастье Блюхера оперерировал в госпитале целый профессор. Восемь больших осколков было извлечено из его тела, сильно повреждены были обе ноги. Осмотрев солдата, профессор Пивоварский произвёл очень сложную операцию и приложил все усилия, чтобы спасти ему жизнь. Блюхера дважды выносили в мертвецкую, как умершего. Там он начинал стонать и пугать других покойников и санитаров, и опять его несли к профессору. Выжил и выздоровел.

Почти через полтора года, из-за полученных тяжелейших ранений, в марте 1916 года Блюхер был уволен из армии врачебной комиссией главного военного госпиталя с пенсией первого разряда.

Поехал Блюхер в Казань и работал там в гранитной мастерской, потом работал на знаменитом Сормовском судостроительном заводе в Нижнем Новгороде, затем снова перебрался в Казань и стал работать на механическом заводе Остермана. В июне 1916 года он вступил в ряды Российской социал-демократической рабочей партии большевиков, получив партбилет № 7834693.

Опять всё выдумал Васька. На самом деле Блюхер обустроился в городе Петровском Казанской губернии, где он работал слесарем-мотористом на маслобойном заводе. К продуктам диетическим поближе. Инвалид ведь.

Глава 5

Событие девятое

– Павлик, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Я хочу стать человеком, который мог бы покупать жене бриллианты и дорогие шубы, водить ее в самые дорогие рестораны, и купить ей Феррари последней модели.

– Молодец, Павлик, садись. А ты, Вова, кем хочешь стать?

– Раньше я хотел стать космонавтом, но теперь я хочу стать женой Павлика.

Нет, не сиделось. Холодно. Ну, ведь лето же. Какого чёрта. Холодный ветер чуть усилился и, успевший раздеться у Бабаева до свитера, Брехт сразу продрог. Нужно идти к соседу, забрать свои вещи и закрыть дверь.

Нда, стоп сам себе думаю, а сам дальше иду. Вот оденется, найдёт, скорее всего, ключики от тёплой квартиры, закроет её и … И что? Куда идти? Смежил глаза. Мыслей путних в голове не добавилось. Нужно, по любому, ждать появление этого охотника из первой квартиры. Если у Бабаева нет пролома в стене на кухне, а именно кухнями и граничили их квартиры… Хотя, есть ведь ещё смежная стена. У него это спальня, а у Бабаева… Нет, не шурупили мозги. Нужно подняться и осмотреть всю квартиру. Комнаты три, в одной он был. Осталось проверить две, и никто не сможет помешать, судя по бардаку на кухне, болеет Азим давно, и семья ему преодолеть нападение вирусов не помогает. Ещё камень нужно вернуть. Мысль промелькнула, что нужно, может, в ковидный госпиталь ему передать. Нет. Ну, даже узнает он, куда Бабаева увезли, во-первых, не с его здоровьем теперешним такие путешествия предпринимать, а во-вторых, никто в госпитале передавать тяжелобольному человеку непонятной ценности камень не будет. А вдруг это дорогущий бриллиант. И потеряется. А судя по размерам, даже если и сапфир, а не бриллиант, то сотни тысяч долларов. Нет. Надо положить на место.

Бриллиантовый сапфир при мысли о нём, о себе напомнил. Так и сжимал в руке, засунутой в карман свитера. Стал доставать, а тот чуть уколол, ну, да грани ведь неровные. Солнце в это время выбралось из-за очередного пушистого облачка и полосонуло фотонами по чёрно-фиолетовой столбчатой поверхности. А на ладони появилось синее сияние, прямо как ультрафиолетовую лампочку включили для обеззараживания. Красиво. Засмотрелся, так и пялился, пока гулящее московское солнышко не забежало за очередную тучку, наряд, наверное, сменить. И выйти снова во всё блеске.

Чего там с волшебными магическими кристаллами нужно делать дорвавшимся до них попаданцам. Установить связь!?

– Алё, Синий, слышишь меня? – сурьёзно проговорил Брехт, и закашлялся. Это у него теперь смех такой с половиной лёгких оставшихся.

Синий не слышал. Потёр пальцами. Тоже чуда не произошло. Постучал им себе по лбу, чем рассмешил собравшихся поглазеть на это любопытных воробьёв. Ржали они пару минут. Вот дал же бог голосу. Сам маленький, а меццо-сопрано большое. А если его до ста кило откормить, то эта гора воробьиная отсюда до Воробьёвых гор дочирикает.

Закашлялся снова и вспугнул зрителей.

Брехт честно попытался встать. Ещё простынет и умрёт не от ковида страшного, а от ОРВИ нестрашного. Удалось только со второго раза. Поднялся и чуть пошатываясь, как забулдыга какой доковылял до заветной двери. Там за ней – тепло. Зашёл и стал приставными шагами поднимать на второй этаж.

О, блин, блинский, он даже впопыхах не затворил за собой дверь в квартиру Бабаева. Ну, стоит надеяться, что днём у них в малонаселённом подъезде никто ни что чужое не покусился.

Иван Яковлевич прикрыл дверь до щелчка, нет, замок не сработал, это ручка защёлкнулась. Сейчас дураков с самозакрывающимися дверями уже нет, наверное. Первые обладатели железных дверей ставили, а потом всяких слесарей и пожарных вызывали, за газетками вышел в подъезд в трусах и тапочках, и вуаля. Так и будешь в трусах, пока помогальщика из соседей кого не найдёшь.

Вспомнилась одна знакомая, попавшая так в подъезд, который решила подмести в одной ночнушке и тапочках пёсиках плюшевых. Засмеялся-закашлялся.

Брехт прикинул, где комната, в которой могут пробить проход к нему в квартиру. Получалось, вот эта, левая. Закрыта на прессованную бумажную дверь, но не заперта, нажал на ручку и зашёл. Ага. Детская. Ну, понятно, почему отсюда музыкой его выживали. А вообще, получается, что впятером даже в такой не самой маленькой квартире жить так себе удовольствие. Три кровати и стол с компьютером. Почти и нет больше ничего. Потому как некуда шкафы ставить. Вот разве антресоль есть. Огляделся, ни явных, ни скрытых дверей нет. Значит, зря думал на азербайджанца. Выходит квартиру прихватизировал охотник снизу. Двухуровневую себе сделал.

Решил всё же для очистки совести Иван Яковлевич проверить и последнюю комнату. Спальня Азиза и его арвады (жены). О! кинжал какой классный на стене висел, большой, меч почти позолоченный или золотой, ну, в смысле, рукоятка и ножны такие же. Потрогал, блин, тяжесть.

А рядом тоже на гвоздике висела уменьшенная в несколько раз копия. Или это комплект? Вытащил кинжальчик из ножен. Красивый. Лезвие сантиметров десять всего и не муляж китайский – заострено так, что прикасаться страшно.

Тут на кухне взревел, включаясь, холодильник. Громко, старенький, поди. Напомнил Брехту перешедший в еле слышное урчание рёв, что он не ел с самого утра и самое главное – не пил. Хоть чаем угоститься. Не посадят же за эту мелкую кражу в тюрьму. Уже дойдя до кухни, Иван Яковлевич обнаружил, что кинжальчик на место не воткнул. Нет, возвращаться не стал. Сунул машинально в карман к сине-чёрному кристаллу и взялся за чайник.

Событие десятое

Звонок директору цирка:

– Вам нужны говорящие лошади?

– Не хулиганьте, пожалуйста!

Вновь звонит телефон:

– Не кладите трубку, пожалуйста, наверное, вы не знаете, как сложно набирать номер копытом?

Кобыла Гертруда прожевала последнюю жменю овса, попила из ведра воды свежей, оглядела молча смотрящих на неё секретаря Сельсовета и писаря, то ли колхоза, то ли Сельсовета и сказала: «Ладно, упыри, хрен с вами, поехали в ваш Омск».

– И-ии-го-иго-го.

– Спасибо тебе, – похлопал Штанмайер по шее Гертруду и добавил, скорее для Штелле, – Всё время мне кажется, что эта кобыла гнедая понимает по-немецки. Говоришь с ней, она головой машет, соглашаясь, или мотает, не соглашаясь, а пробовал по-русски с ней в качестве спиримента говорить, так стоит и ноль вниманию.

– Гертруда, да, Гертруда – вещь, – сказал бы какой попаданец, Рейнгольд же снял фуражку и потёрся головой о чуб лошади, – Дядя, Август не замори животинку, председателя и нового пришлют, а второй Гертруды не дадут.

– Ну, ты это, Донер Ветер, сам не дурак. Гнилой и пустой человек, и хозяин из него, как из говна лепёшка. Мц, милая, пошла! – голова Крохина мотнулась при рывке, и лошадка мирно затрусила на север по хреновой донельзя дороге, ещё не так давно сошёл снег и даже одна проехавшая телега оставляла приличную колею, а проехала-то не одна. Ох-хо-хо. Намается животинка.

В мареве степи растаяла уже Гертруда с телегой, а Штелле стоял и всё не мог решиться на прямо напрашивающийся ход. Никто не должен появиться в Сельсовете до самого вечера, когда придут бригадиры колхоза с отчётом за день. Много времени. А нужно-то всего зайти в комнатку милиционера, открыть сейф и заполнить Удостоверения личности на восемь человек.

Рейнгольд Штелле вытащил из щели за облицовкой двери ключи от кабинета участкового. Отчего-то вспотели руки. Жарко, наверное, в Сельсовете, хотя с утра так никто голландку и не запалил.

В маленьком кабинетике Кравца стоял полумрак, окна были заклеены газетами. Давно, может ещё сам хозяин до раскулачивания. Летом в Омске жарко и если не сделать этого, то это не комната будет, а крематорий, так как окно на юг выходит. Рейнгольд плотно прикрыл за собой дверь и первым делом посмотрел, нет ли чего интересного на столе милиционера и в самом столе. В правом ящике нашлись два старых доноса от жителей Чунаевки на мироеда Маттиса Герхарда Ивановича. Не понадобились видно. Хватило и так бумаг всяких, чтобы раскулачить семью. Если честно, то Рейнгольд особой любви к основателю их деревни не испытывал. Все его родственники померли от голода в 1922 году и он помнил, что отец ходил просить зерна к Герхарду Маттису, а тот не дал. И в результате Рейнгольд стал сиротой.

Ну, сколько не откладывай главное дело всё равно делать, Штелле вставил ключ и провернул его в замочной скважине два раза. Видел, как это делает милиционер. Сейф открылся со скрипом, лень Кравцу смазать петли. Точно, как он и запомнил, на нижней полке в правом углу были Удостоверения личности.

Рейнгольд достал их и пересчитал. Получилось двадцать восемь. Он отделил восемь, но тут ему в голову залезла элементарная и пугающая мысль. Их хватятся и фамилии известны, на все железнодорожные станции разошлют ориентировки, пройдутся милиционеры по вагонам и пожалуйте на Сахалин, там тоже дорогу нужно строить. Степан Иваныч Кравец и приметы опишет. И что же делать. А сделать надо так. Нужно выписать два комплекта удостоверений на каждого. В одном написать все настоящие данные, а во втором понапридумать имён всяких и фамилий. Зайдут они утром в Омске на железнодорожный вокзал и купят билеты до ближайшей большой станции. Новосибирск, например, а в Новосибирске выйти и купить билеты уже на вымышленные фамилии. Ну, и жить дальше, скорее всего, придётся по этим выдуманным документам.

Сидел, думал, какие взять, и тут кто-то зашёл в сельсовет. Потоптался там и выматеревшись вышел, Рейнгольд узнал голос бригадира первой овощеводческой бригады Литтке.

– Быстрее нужно, – сам себе сказал Штелле и быстренько заполнил настоящими данными первые восемь удостоверений. А потом решил взять фамилии и имена умерших чунаевцев, а местом жительства назвать большую немецкую деревню Алексеевка.

Осталось заполнить всего два, на себя и жену. Всё думал, как обозваться. И тут глянул на газету. Там говорилось, что немецкий драматург Бертольд Брехт вступил на Шестом конгрессе Коммунистического интернационала.

А что нормальная фамилия. Если там, на Дальнем Востоке будут спрашивать, то можно и примазаться к славе товарища Брехта, да мол, это мой двоюродный дядя. Смотришь, перепадёт чего от дядиной славы.

Теперь нужно ведь ещё имя с отчеством придумать, чтобы не проколоться отец Фридрих у Брехта, но такое отчество брать нельзя. А как могли звать там, в Германии, брата этого Фридриха Брехта, Рейнгольд просмотрел бегло статью, кто там ещё выступал. Эрнст Тельман был на Шестом конгрессе Коммунистического интернационала. И Яков Вайс. Так и напишем Иоганн Яковлевич Брехт.

Покончив с заполнением Удостоверений, Рейнгольд вышел в общий зал и посмотрел в окна, всё словно вымерло, понятно, весна, пахота, сейчас на денёк опоздаешь и останешься без урожая, с дождями-то все плохо летом. Когда за всё лето один-два дождика выпадут. Вот и успевать нужно, пока влага есть ещё в земле.

Рейнгольд вернулся в кабинет Кравца, надо ведь теперь замести следы преступления, чем позже их начнут искать правильно, тем лучше.

Как правильно? Ну, одно дело, если будут знать, что четыре семьи исчезли из деревни. В Омске, наверное, куда без Удостоверений-то денутся, и совсем другое, если будут сразу знать, что у них есть Удостоверения, тогда сразу на все железнодорожные станции сообщат. А потому Штелле взял и ножницами из старых бумаг и газет нарезал примерно такую же пачку, как и эти позаимствованные из картонки. Положил сверху не тронутые Удостоверения и, подравняв пачку, поставил её в угол сейфа. И тут заметил их. Рядом прикрытые тряпочкой лежали деньги. О деньгах они с родственниками переговорили, там выходило, что билет из Омска до Владивостока стоит около девятисот рублей. Получается, им нужно больше семи тысяч рублей. Это просто огромные деньги. Хотели взять с собой все три имеющиеся у них коровы и в Омске свезти на убой. Кило мяса стоит около десяти рублей. С трёх коров набиралось на билеты, не самые большие коровы, но тысяч восемь с трёх выручить надеялись.

Штелле отодвинул тряпочку и взял в руки пачку денег. Откуда они у Кравца и почему он ими не пользуется? Хотя, это, скорее всего, деньги бывшего хозяина избы, раскулаченного два года назад. А использовать из лейтенант боится. Откуда, ведь, спросят, милиция она всегда на виду. Десять тысяч рублей. Полная пачка сторублёвок образца 23 года. Вот теперь точно можно отправляться на Дальний Восток. И не надо пятнадцать километров гнать коров до города. Это ведь было самым слабым звеном их плана. Отощавшие коровы пятнадцати километров могли и не пройти. Теперь гнать не надо.

Рейнгольд сунул свёрнутую газету под тряпку и осмотрел сейф, как бы со стороны, вроде ничего сильно и не бросается в глаза.

Ну, теперь, нужно тут всё закрыть и идти переговорить с родственниками.

Событие одиннадцатое

Гнать надо грёбаное правительство поганой метлой! Ни один высокооплачиваемый чудак до сих пор не допёр: для того, чтобы добиться 80 % вакцинации в России, достаточно сделать вход в интернет по QR-коду.

Иван Яковлевич Брехт прошёл на кухню Бабаевых. По дороге запнулся второй уже раз о детские тапочки, брошенные в коридоре, блин, нужно ведь попытаться найти номер телефона жены и сообщить ей. Куда вот только, что если в какой Таиланд намылились соседи. Вообще, переболев вот сейчас, Брехт прямо возненавидел власть. Какого чёрта?! Там один штамм коварнее другого появляются, а правительство и президент опять смягчают ограничительные меры, ехайте, мол, дорогие граждане в Турцию и привозите новые более убийственные разновидности Ковида в страну. Ведь даже такому далёкому от медицины, как он человеку понятно, что нужно закрыть границы. Конечно же, нельзя. Политика, мать её! Турецкий Эрдоган плачет и обещает чего угодно, только чтобы допустили россиян до заразы. А сами россияне? Народ имеет такого президента, какого заслуживает. Ладно, мы нация пофигистов. Но ведь не настолько. Каждый день умирает больше тысячи человек. За год полмиллиона. Крупный город вымер. Их всех ведь ещё и лечили, и большинство вылечили, хоть говорят, прежнее здоровье уже не вернётся. Сдохнешь на десяток лет раньше. Зато Эрдоган доволен, зато Аэрофлот не полностью разорился.

А что бы он Брехт сделал, будь он президентом. Ну, во-первых перекрыл бы границы. Там есть небольшая группа лиц – это шофёры дальнобойщики. Им выдать ярко-синие жилеты и объявить по всем средствам массовой информации, что к ним подходить ближе, чем на пяток метров не стоит. Потенциальная зараза. И пусть при выходе из машины одевают противогаз. Стоп, к ним ведь шалавы полезут. Как не обслужить бедных уставших шоферюг?! Значит, нужны хабы. Прямо на границе. Пусть разгружаются и едут назад. Ну, как-то же Китай отгородился от всего мира?

Во-вторых, запретить аэросообщения с курортными городами юга и жд сообщения тоже. Хоть дебилы богатые один чёрт попрутся на автомобилях. Значит, нужно запретить нахождение более одного часа на территории области, в которой не проживаешь. А как же оздоровление детей на юге? Возопят защитники прав. Так есть кроме прав обязанности. Есть заповеди, наконец, «не Убий», мать её. И ещё запретить вход в любые магазины без сертификата о прививках. С голоду умрут? Не умрут. Привьются. Это наруш… Нарушение? Подделывать начнут. Сажать. Вон новый БАМ строить надо.

И не открывать границы больше ни когда. Не будет этому конца, наоборот, всё ухудшаться и ухудшаться будет ситуация. Вирус будет продолжать мутировать, пока не примет, ну, очень убийственную форму. Вымрет больше половины населения земли и зато остальные приобретут, наконец, иммунитет. Но ничего такого президент не сделает. У него доля в Аэрофлоте, или у его друзей или у его зятей и в туристическом бизнесе тоже, наверное. А ещё очень сильно боится рейтинг свой потерять. Как это запретить нуворишам тратить наши деньги за рубежом. «Не, на это я пойтить никак не могу».

Поскрипев остатками зубов, Брехт поставил чайник. Посмотрел в холодильнике. Был кусок сыра в полиэтилене и колбаса тоже в нераспечатанной пачке. И даже масло нашлось. А вот хлеб был зелёный. Чего там – пенициллин? Нет, не стоит пробовать. Потому намазал маслом на сыр и положил сверху кружочек колбасы. Нда, бедно жили, масло прямо на колбасу намазывали. Поел, выпил кружку чая с затвердевшей до бетонной прочности сушкой, которую сперва размачивать пришлось в чае, и сел в кресло подумать о дальнейших действиях. И прямо вырубило.

Глава 6

Событие двенадцатое

Молодой адвокат выступал в суде по делу одного фермера, предъявившего иск железнодорожной компании за то, что принадлежащий ей поезд раздавил его двадцать четыре свиньи. Стараясь произвести впечатление на присяжных размером нанесённого ущерба, адвокат заявил:

– Двадцать четыре свиньи, господа! В два раза больше, чем вас!

Пробирались чуть в стороне от дороги. Вообще, далеко отойти боялись. Ночь безлунная и заблудиться – раз плюнуть. Собирались в спешке. Одели детей в зимние одёжки, потом легче снять и по узлам распихать, чем новую одежду купить. Всё и так латанное-перелатанное. Голод 1922-23 годов заставил от всего, что возможно избавиться на той же барахолке в Омске, хоть на сухари поменять хорошие и дорогие вещи. Но ведь это ещё можно считать, что Чунаевке повезло. Всё же большой город рядом, там можно и милостыню попросить, и какую пусть временную работу, хоть за еду найти, а дальше в степи просто обезлюдили деревеньки. Некоторые и по сей день стоят, пепелищами или пустыми зенками окон, провожая проезжающих.

Уходили по одному, стараясь не привлечь случайных припозднившихся прохожих на улице в деревне. Собак можно не бояться. Собака тварь прожорливая, а чем кормить, тут детей бы с голоду не уморить, так, что собак ещё осенью всех до единой извели. Кошки вот остались. Те мышей себе на пропитание всегда найдут. Ну, а не найдут, значит, не судьба.

Один Рейнгольд шёл прямо по дороге, а остальная группа беглецов – родственников пробиралась, чуть отстав и вправо взяв в пределах видимости. Ну, так запланировано было, но небо тучами затянуло, да новолуние, и видимость всего ничего, несколько метров, так, что шли всего в паре десятков шагов позади. Может и хватит, чтобы лечь и претвориться холмиками у дороги, если вдруг кто Штелле повстречается.

Если в учебниках школьных в задачках среднюю скорость человека принимают за пять километров в час, то пятнадцать километров до Омска должны пройти за три часа. Ну, это только на бумаге, да в задачнике. На самом деле тащились до самого утра. Полно совсем маленьких детей, которых, поди, уговори бежать с такой скоростью на своих слабеньких ножках за взрослыми в такую несусветную даль. И сами эти взрослые нагружены до такого состояния, что еле ноги передвигают. Хоть и старались лишнего не брать, а что лишнее, последняя жменя муки или сухари, что насушили за неделю. Или сальца кусочек, оставшийся у Отто. Так ведь и посуда ещё. Никто там, на Дальнем Востоке, ничего тебе из посуды не подарит, с чем приехал, то и твоё. А дольше наживай. А инструмент. Куда мужику без инструменту. Хоть одну бы телегу с задрипанной лошадёнкой. Но нет, еле стоят орды, качаются от кормёжки одной соломой. Ну, вот хоть сейчас крапива повылазила.

Добрались под утро. Прошли через сонный город вполне спокойно и так никем не остановленные оказались на железнодорожном вокзале. Там деньги отдали самому грамотному и бойкому – Рейнгольду, а сами табором расположились в небольшом скверике рядом, ясно, сразу милиционер подошёл, но проверив документы и увидев, как пропуск, статью в газете, что требуются рабочие на КВЖД, сержант хмыкнул и отошёл. А тут и Рейнгольд вернулся. Купил билеты на поезд Москва-Хабаровск до Новосибирска. Не так и дорого получилось. А ещё он в буфете купил всем пирожков с капустой. Все, что были у буфетчицы, скупил. Пихали их в себя сухомяткой, пока икать не начали. Давно ведь досыта не ели, можно сказать, с осени.

Поезд отправлялся через час, если не будет опоздания, но на вокзал не пошли. Там милиция, а тут сержант проверил документы и второй раз этого делать не будет. В скверике было ещё пару семей деревенских и одна подозрительная компания. Говорили мужики громко, перемежая щедро речь свою хохотом и матом. Ходили, тёрлись вокруг их стана, но близко не подходили. Деревенские сидели насуплено и даже головой по сторонам старались не водить. А ещё самый высокий и здоровый, игрался с небольшой кувалдочкой. Не оружие, конечно, но удара в лоб этот лоб не выдержит.

Самое неприятное, что эта блатная троица, явные урки, оказались при посадке в их же вагоне. Только у табора чунаевского билеты в центре вагона, а троица расположилась рядом с выходом.

Событие тринадцатое

Сильно опоздавший Вовочка стоит перед учительницей.

– Что случилось?

– На меня напал вооружённый бандит!

– Боже! И что он сделал?

– Отнял домашнее задание…

Брехт проснулся, словно от толчка. В плечо толкнули. Прямо явственно. Открыл глаза и никого не увидел. Даже головой помотал. Чертовщина. Отдохнувшим себя не почувствовал. Этот часовой сон, судя по настенным часам в зале квартиры Бабаевых, в пусть и мягком, но кресле, принёс скорее готовность, наконец, отдохнуть, а не отдых. Как-то расслабился организм и просил с такими из Шрека глазами; «Положи меня, квартирант, куда, после ванны в горизонтальную плоскость и одеялом тёплым прикрой».

Нет. Не время, время пять часов вечера и сейчас начнут с работы возвращаться те, кто ещё работает. «Охотник» что жил этажом ниже работал, почему-то на его магазины запрет не действовал. Наверное, они к категории продуктовые относились, там ведь продукты для рыбаков продавали, малинку всякую и мормыш, а ещё ведь с голодухи можно и специальную кукурузу в баночке цветную съесть.

Жена, что сидела в приёмной депутата, Брехт точно знал, подъезжала позже, в районе девяти вечера. У неё там вечерний приём электората. Даже как-то по ящику её видел, на самом деле с каким-то дедушкой на него похожим разговаривала, обещала повлиять на работниках ЖКХ и заменить ветерану тыла батареи на кухне. Скорее всего, даже заменили, иначе бы по телевизору не показали.

Иван Яковлевич прошёл на кухню, нашёл у соседа растворимый кофе и заварил себе стакан сладкого крепкого кофе. Отрезал от всё равно погибшего уже после распечатывания сыра приличный кусок и, сидя перед кухонным телевизором, который рекламировал очередной кредит очередного банка, с удовольствием, впервые за последний месяц поужинал. Желудок с потерей квартиры смирился и принял пищу, да ещё чего-то горячее с благодарностью – опять разогнав по телу приятную истому в виде длиннющих молекул Мелатонина – этого такого желаемого в старости «Гормона сна». Глянув подобревшим взглядом на часы Брехт решил, что пара часов у него есть и прилёг на соседский диван.

Проснулся, как раз через два часа, часы прямо перед глазами. Семь вечера. Умылся, прогоняя одурь. Вообще, днём спасть тяжело. Голова потому не отдохнувшая, а чугунная. Надо было идти разбираться с квартирой. Надо и пошёл. Куртку надел, и шапку, хотя по виду в дверном зеркале хотелось хмыкнуть – лето, товарищ, на дворе. Спустился придерживаясь за перила на первый этаж и позвонил в серую сейф-дверь с номером единичка.

Словно за дверью стояли. Сразу открылась и словно «Охотник» знал кто за ней.

– Иван Яковлевич, проходите. Произошло недоразумение, – человек был не напуган, а расстроен скорее. Был безымянный пока сосед одного роста с Брехтом, то есть метр восемьдесят примерно и в плечах не узок, шкафом не назовёшь, но чем-то спортивным явно занимался, да и, как говорится, кость широкая.

– Что происходит… – попытался вернуть управление ситуацией в свои руки Брехт.

– Иван Яковлевич, проходите. Тут, какое-то чудовищное недоразумение. Две недели назад мне предложили купить вашу квартиру за пятнадцать миллионов. Цена небольшая, и я не раздумывая согласился. Спросил, где вы, в агентстве ответили, что продали квартиру. Но вот когда оформляли, там оказалось, что право продавец получил по дарственной. Ну, сами понимаете, слишком шикарный кусок и махнул на такое рукой. – Так и не получивший имени квартиросъёмщик развёл руками и попытался изобразить обезоруживающую улыбку. – Да, проходите, же раздевайтесь. Я сегодня как приехал, увидел в домофоне, что вы несколько раз звонили, то позвонил жене сразу, она справки навела, оказывается вы в ковидном госпитале лечились.

– Болел, – качнул головой Брехт. Стянул глупую зимой в квартире шапку и, отогнав от мозгов обволакивающую их патоку речей Охотника, и мотнув головой, вытряхивая из ушей весь словесный мусор, что он туда насыпал, проговорил раздельно выделяя каждое слово, – Я ни каких дарственных не составлял и через суд докажу это. Если вы, как и я, просто попались под руки аферистам, то и в ваших интересах как можно быстрее вывести их на чистую воду.

– Точно, – прямо просиял Охотник. И в это время в коридоре тренькнул вызов, – Жена, должно быть, – они в это время стояли в другом конце этого довольно длинного и широкого коридора, целой комнаты почти.

Хозяин прошёл, огибая Ивана Яковлевича к двери, и нажал на кнопку домофона, переговорил с неизвестным мужчиной. Повернулся к Брехту.

– Охрана. Строго у них.

В дверь звякнули, вошли двое мордоворотов и сразу не бегом, нет, но уверенным шагом подошли к Брехту, один зажал перчаткой ему рот, а второй вдарил милицейской дубинкой по голове. Больно.

Сознание не пропало, тупая невыносимая боль навалилась. Хотелось орать, а рот не раскрывался. И сквозь эту боль голоса, как через вату.

– Быстро берите и в машину, я через пару минут буду. Только компьютер почищу.

Брехта подхватили под руки и поволокли до двери, там случилась замятня, боль начала отпускать и Иван Яковлевич как со стороны позабавился, попытке двух мужиков одновременно пройти в узкую для них дверь, да ещё его между собой волоком таща. Перехватились, взяв за руки и за ноги. Вышли под вечернее небо, уже луна выскочила, показывая своё некрасивое, тронутое оспой лицо. Донесли Брехта до гелентвагена охотничьего и забросили на заднее сиденье, следом справа уместился один из злодеев, а второй прошёл на место водителя, оказавшись спиной к старому учителю.

Иван Яковлевич, прикидываясь ветощью, пытался собрать в кучку мысли в стреляющей импульсами боли голове. Он совсем дураком не был, и отлично понимал, что в самом благоприятном для него варианте, это оказаться сейчас под колёсами поезда или фуры какой, а то ведь могут и живого закопать или расчленить. Да, много чего может быть хуже уютной смерти под колёсами. На такой тёплый приём он не рассчитывал, накручивал себе в голове, что придётся по судам бегать, правду доказывая. А тут вон, как просто всё. Стоп.

Мать вашу, а не эти ли громилы, ему чего-то сували на подпись в реанимации в ковидном госпитале. Тогда чуть подозрительным показалось, ещё подумал, а если человек без сознания, то без его подписи, что лечить не будут. Но тогда было не до умных мыслей, тогда сдохнуть хотелось, так всего корёжило от заоблачной температуры.

Хлопнула дверь и голос охотника произнёс:

– Давайте на Ленинградку.

Ехали долго. Иван Яковлевич по-прежнему полулежал на заднем сиденье прислонясь к двери, замки на скорости сработали, страхуя от случайного выпадения. Лежал и цеплялся за остатки своей жизни, не хотелось так глупо умирать. Не справедливо это. Хоть этих упырей нужно с собой забрать. «Так не доставайся же ты тогда никому». Это про его несчастную квартиру. Чего бы ещё умного сказать? Ага: «На чужом несчастье своего счастья не построишь». Мысли путались от пульсирующей боли в затылке. И вдруг как прояснило. Под курткой свитер, ну, или кофта, и там, в правом кармане, лежит так и не возвращённый в ножны кинжальчик, и камень ещё этот синий.

Откладывать такое действие, как борьба за жизнь, до сбрасывание живым в могилу, было не в характере Брехта, всегда был решительный. Сейчас, стараясь не шуршать курткой, осторожно сунул руку в карман свитера и нащупал рукоять кинжала. Тот поступил безобразно, пропорол острым лезвием подкладку кармана и оставил там одну рукоять. «Эх, дырка будет»: – вздохнул Иван Яковлевич и одним движением выпрямился, достал кинжал из кармана и сунул его в маячившую прямо перед собой шею водителя. Легко как вошёл, словно, в масло, подтаивать начинающее, лежащее целый день вне спасительной прохлады холодильника.

– Хррр… – Брехт вынул лезвие из шеи и удивился, что не всё, оказывается наврал Тарантина, вон как брызнула вражья кровушка и вогнал тёмное лезвие в выпученные глаза Охотника. Нет, соврал, в оба не получилось, только в ближайший левый. Бабах. Понятно, неуправляемый трёхтонный монстр на такой скорости встретился с чем-то.

Но это уже другая история.

Событие четырнадцатое

В поездах дальнего следования исчезли стаканы с подстаканниками.

Что будет дальше? РЖД уберут звук «тыдыщ-тыдыщ»?

Уж рельсы кончились, а станции всё нет…

Поезд последние вёрсты мчит,

Тревожный рокот колёс.

Выйдем же в тамбур и помолчим,

Не надо не слов не слёз…

Один из блатной троицы, тот, что с небольшой чёрной гитарой, завывал в нескольких метрах от Рейнгольда и всё мешал уснуть. Дети с женой едва ткнулись головами в подушки, так и отключились. Понятно, что полок на всех нет, жена с младшеньким Кристианом легла, а Фрида внизу, привалилась к бочку отца, но девочка спала неспокойно и всё дрыгала ножками, не смог уснуть, один, наверное, из всего табора ихнего. Да, и ответственным себя чувствовал, всё же он организовал этот исход немцев из Чунаевки, почти как евреев из Египта. Новый Моисей выискался. А потом затянул противным голосом свои песенки этот Шаляпин. Был у Маттиса граммофон и даже с пластинками, но при раскулачивании солдаты, все пластинки уворовали и только одна осталась, от неё был отбит кусочек и потому песня начиналась не с начала. Пел как раз этот Шаляпин. До чего же противный голос у человека. За что других заставляют мучиться и слушать этого козлищу. Ну, точно так же их огромный колхозный козёл Тимур так поёт, когда соперника чувствует. Эти баре в городах своих совсем там с ума посходили, что козлище это на пластинку попало.

Вот и урка в конце вагона пел таким же противным голосом. Рейнгольд не выдержал, поднялся, укрыл дочку тулупчиком, чтоб не просквозило, тянуло прохладой от окна, не плотно было пригнано. Потом достал из кисета оторванный заранее квадратик газетки и сыпанул туда небольшую щепотку нарубленного самосаду. Послюнявил, скрутил папироску и, нашарив коробок спичек в кармане, двинулся в тамбур.

Зашёл в туалет, весь вагон спал, хоть было уже часов десять. Так а что ещё в дороге делать? Есть да спать, ну, а если есть нечего то…

Вышел в тамбур, на двери было написано, чтобы у угля не курили, и Штелле отошёл прямо к противоположной от ларя с углём двери. Только затянулся, как в тамбур вломился, другого слова и не подберёшь, старший из музыкальных урок. Штелле в деревне звали «Длинный Андрей». Он неожиданно в тринадцать лет начал быстро расти и когда в восьмом классе их физрук строил в школе в соседнем селе, у них-то только до четвёртого класса школа была, а в соседнем настоящая восьмилетка, куда присылали учителей из Омска, то оказалось, что Рейнгольд чуть не на голову всех перерос за лето. Стал длинным, как его дядька Андрей. Так вот сейчас рост стал почти средним, все дальше росли, а Рейнгольд встал. Было теперь в нём метр семьдесят пять, и был он один из самых высоких в деревне, но тот же дядька Андрей был на несколько сантиметров выше. А сейчас в тамбур ввалился мужик почти на голову выше его. Ещё ни разу в жизни Штелле не приходилось разговаривать, задрав голову вверх.

– Не угостишь табачком, – от мужика несло застарелым похмельем и ещё чем-то противным кислым и вонючим, как мочой.

– Карашо, – Рейнгольд хоть и сносно говорил по-русски, но акцент был приличный.

Штелле достал кисет и чуть повернулся к окну, чтобы было видно сколько отсыпать этому борову. И в это время в подставленный левый бок вошёл по самую рукоятку длинный обоюдоострый клинок.

Толчок, остановка – окончен маршрут,

Гудок пропел нам отбой,

А мне остаётся лишь пять минут,

Чтобы проститься с тобой.

Надрывался гитарист через стук колёс и неплотно запертую дверь тамбура.

Глава 7

Событие пятнадцатое

– Алло, полиция? Я тут на машине ехал и двух курочек сбил.

– Ну, положите их на обочину. А то другие машины их по дороге размажут.

– Ага, понял. Все сделаю. Да, а с их самокатами что делать?

Кто-то выл в ухо. Да, даже воем эти звуки тяжело назвать – мычание и рычание одновременно. Хррр-Мррр-Ныррр. Как-то так. Брехт удивился, их било, вращало, переворачивало, швыряло и бросало во всех плоскостях пару минут, а потом ещё и после чудовищного удара протащило на боку с сотню метров, и ещё живые есть. Он в первую же секунду свалился в узкий проход между сиденьями и на него сверху упал охранявший его мордоворот, но того потом выбросило при очередном кувырке немецкой коробки, а Ивана Яковлевича смяло всего и, раздавив почти грудную клетку, зажало погнувшимся креплением переднего сидения, или что там могло погнуться у проклятых немцев. И всё…

Вращало, кувыркало, переворачивало. И всё. Выжил что ли в этой мясорубке? Брехт попробовал пошевелиться, но ноги не слушались, и ещё было подозрительно мокро. Ногам мокро. Попробовал пошевелить руками. Нет, левая прижата к полу. Чёрт, что происходит? Становится совсем сыро, словно уже в воде лежит и холодно. Правая рука решила откликнуться. Брехт пошевелил её пальцами. Нормально, ни боли, ни помех каких. Кинжала только в ней красивого не было, наверное, забыл в глазу улыбчивого соседа снизу. Вытащить бы, нужно вернуть Бабаеву. А, а камень? Тоже нужно вернуть! Брехт пощупал одежду, свитер нашёлся, мокрый тоже. Засунул руку в карман. Вот и острые кромки сине-чёрного красавца.

– И от тайги до Британский морей

Красная армия всех сильней,

– пропел про себя, чего вдруг в голову строчка влезла.

И всё холодней. Иван Яковлевич попытался оглядеться, но ничего не увидел, только общее ощущение, что свет есть, но много чего пробиться ему мешает. И ещё понял своё пространственное положение. Он лежит на спине и лежит в воде. И что получается? Мерседес докувыркался до какой лужи? Ещё холодней стало. Да, они тонут. Не лужа, а болотина или озеро.

Словно в подтверждение мыслей забулькало, и гелентваген резко просел, вода почти полностью скрыла лицо, только нос и рот, и остались. Иван Яковлевич попытался крикнуть, на помощь позвать, но снова булькнуло и они оказались полностью под водой.

«Не простой вышла кончина», – без всякого ужаса со смешком подумал Брехт и открыл рот.

Острая боль резанула левый бок, потом словно синяя вспышка и металлический привкус исчез изо рта, а металлическое звяканье послышалось. Что за чёрт?

Ещё был вонючий порывистый ветер и его куда-то тащили. Это что, достали из болота и машины? Оперативненько. Так и до столетнего юбилея дожить удастся в местах не столь отдалённых за двойное убийство. Хорошо, хоть смертную казнь отменили.

Брехт открыл глаза. Зажмурился ведь, когда вспышка синяя резанула. Больше всего картинка напоминала тамбур пассажирского поезда. И одна дверь открыта, возле которой он и лежит на полу, головой почти высунувшись на свежий воздух. Воняло жжёным углём, эдакий, детско-паровозный запашок, когда Брехт с родителями, куда на железнодорожном транспорте добирался, сейчас должно быть этих паровозов и не осталось или тепловозов, чем отличаются-то? Над Брехтом склонился и взялся руками за отвороты его пиджака. Пиджака? А где куртка и свитер? Что происходит.

– Сейчас полетаешь, соколик, – сообщила склонившаяся над ним рожа.

С поезда сбросят, зачем тогда доставали из болота. Хрень какая! Что творится? Летать не хотелось, можно ещё и шею свернуть, что-то часто экзотическими смертями в последнее время помирать приходится. Иван Яковлевич давно, пятьдесят лет почти назад занимался самбо. Великим чемпионом мира не стал, но … Стал не очень великим аж целым инструктором по самбо в 201 дивизии. Другая история. Не до воспоминаний сейчас. Иван Яковлевич хотел взяться за лацканы пиджака оппонента, но почувствовал, что в кулаке правой руки у него песок. Не, раздумывая запулил его склонившемуся мужику в глаза и, слава богу, хоть свои догадался прикрыть, все назад полетело, правда, ветром сразу сдуло. Тогда Брехт тоже схватил мужика за отвороты пиджака и подтянул к себе левую толчковую ногу. Потом одновременное отталкивание от себя склонённого и нацеленного выкинуть из двери тамбура подышать свежим воздухом его товарища и притягивание пиджачка к себе. Мужик ещё и помог, сам в это время пытался подвинуть Брехта. Импульс силы совпал. Фьють и гражданин со странным запахом пролетает над Брехтом и исчезает в проёме двери.

– А-а-а! – резануло по ушам.

Не улетел. Зацепился воротником пиджака за стопор, или рычаг, в общем, кочергу, такую, которая фиксирует открывание и закрывание люка или площадки, что перекрывают ступеньки в тамбуре. Зацепился и болтается, оглашая тишину вагона криками и бульканьем. Не долго, буквально несколько секунд, потом его видимо замотало на колесо или под колесо и товарища вдруг не стало, только пиджак один остался висеть на этом стопоре, развиваясь, как серый флаг броненосца «в потёмках».

Брехт, машинально снял его с этого крючка, поднялся с колен и, отойдя внутрь вагона, затворил дверь. И сполз. Что-то перебор. Хватит, господа-товарищи его убивать. Сам еле живой. Сидел под звуки чух-чух с закрытыми глазами и пустой головой, и ни одна мысль в мозгу не копошилась. Пусто там, словно дезинфекцию провели и всех тараканов повывели.

Интермеццо третье

– Можно ли простить врага?

– Бог простит! Наша задача организовать их встречу.

Идет лекция в военной Академии:

– Наши враги тупые. Они думают, что это мы враги, хотя, на самом деле, враги – они.

Степан Матвеевич Кузнецов в прошлом году работавший заместителем председателя Госплана СССР неожиданно был брошен на прорыв. Всё плохо было в Маньчжурии, и раз вступил в партию железнодорожником, и умеешь считать до десяти с половиной, то езжай и тяни к светлому будущему. Понимал, что почти на смерть и когда в ЦК заикнулся о жене сыне и младшей дочери, то на него посмотрели, как на предателя.

– Чего это вы задумали, товарищ Кузнецов? – Валериан Владимирович выпучил на него свои холодные бесцветные глаза, – В Харбине переметнуться решил, – перешёл на ты и из-за стола вывалился, навис над Степаном.

– Да, что вы Валериан Владимирович…

– Так решим, – Куйбышев не сел, продолжал выхаживать по кабинету и смотреть в глаза тоже вскочившему Кузнецову, – Я бумаги смотрел, – член Политбюро ЦК ВКП(б) кивнул на стол, – Жена и трое детей. Старшая дочь за мужем. Пусть живут и работают в Москве и тебе дураку спокойней будет. Там провокация на провокации, то китайцы арестовывают, то японцы, то белогвардейцы, сволочи недобитые, шалят. Потерять семью хочешь? – и опять зло своими на выкате глазами вперился. Страшно. Бешеный.

– Нет, что вы, Валериан Владимирович, наоборот я хотел просить, чтобы их с собой не брать, – пролепетал наконец Степан.

– Дурак! Партия тебе такое дело доверило, неужели она о твоих близких не позаботится? Вот что ты за человек? Выбесил меня! А всё почему, двух слов чётко сказать не можешь! Как переговоры-то будешь проводить? Ладно, прости, Степан Матвеевич, я сам твою кандидатуры предложил. Ещё до Революции тебя помню. Ты, там смелее, а то затравят. И язык учи, а не говори ни кому. Тайно. Может в деле пригодится, а может и жизнь спасёт.

– Есть учить язык, товарищ Куйбышев.

– Да, не тянись, с твоей бородкой смешно смотрится. Учти… – Куйбышев сел за стол и, порывшись выудил бумагу, – протянул Кузнецову, – Провокация, за провокацией. Сам удивляюсь, как ещё просто не захватили раньше, но в позапрошлом году Блюхер их там серьёзно уму-разуму поучил, так что присмирели. Теперь, главное снова вожжи не отпустить. Сможешь рычать-то?

Кузнецов отложил бумагу, это была справка об очередном нападении неизвестных на разъезд на одном из участков дороги КВЖД. Убито восемь человек, в том числе три женщины, жены начальника станции и телефониста и ещё бригадира ремонтников, хоть она, судя по имени, и китаянка.

– Раз партия и товарищ Сталин…

– Партия! Сам дураком не будь!

После того разговора год прошёл уже и в плену успел побывать, и обстреливали его вагон пару раз, и даже гранату бросили в окно его квартиры в Харбине, хорошо там горшок цветочный стоял, ударилась немецкая граната об него и вывалилась назад на улицу, убило трёх китайцев. Может, они и кидали. Собери теперь по кускам и расспроси. Вот сейчас он ехал назад после совещания у самого товарища Сталина. Решили твёрдо продать КВЖД правительству Маньчжоу-го, но не за копейки, золото стране нужно, сотни заводов нужно покупать у американцев. Биться за каждую копейку и стараться до подписания договора поддерживать дорогу в порядке. Не больно много желающих там работать, сами же раструбили в газетах и в киножурналах об убийствах железнодорожных рабочих.

– Прэкратим. Вы, там Стэпан Матвээвич, постарайтесь, объявлэние в газэте дайтэ. Паёк продовольственный хороший назначьтэ. Товарищи вам помогут, – Сталин оглядел сидевших на совещании. Все дружно закивали. Один Блюхер сидел насупленный. Он предлагал на станциях по полуэскадрону разместить, но Литвинов упёрся, это опять спровоцирует конфликт, а ситуация сейчас кардинально другая. Маньчжоу-го – это уже не Китай. Это – Япония.

– С Японией воевать?

– Да, товарищ Блюхер, займитесь тэм, чем вам партия поручила, но войска должны быть в состоянии отразить агрэссию империалистов, – припечатал ладонью по папке с бумагами Сталин, – Всё товарищи, совещание закончено.

Сейчас вот проехали уже Омск. Всё ближе КВЖД и всё тревожнее. Во всех больших городах по Трансибу объявление о найме рабочих размещены. Должны люди подтянуться, а то уже совсем плохо стало, некоторые ремонтные бригады и наполовину не укомплектованы. Но не это волновало сейчас Кузнецова Степана Матвеевича, не понравился ему разговор с Бухариным.

Но это уже совсем другая история. И в конце этой истории и самого Кузнецова арестуют, и расстреляют и жену Эльзу Григорьевну с сыном Сергеем арестуют, как членов семей «врагов народа», сын так в лагере от воспаления лёгких и умрёт. Нет, это и, правда, другая история.

Вице председатель правления КВЖД Степан Матвеевич Кузнецов поманил стоящего на вытяжку человека в железнодорожной форме в конце своего личного вагона, пристёгнутого в голове скорого поезда Москва – Хабаровск, проводника и проговорил:

– Давай, Семён Семёныч, графинчик водочки и обедать будем.

Событие шестнадцатое

На днях сдавал тест на наркотики, и он оказался отрицательным.

Теперь нам с дилером есть о чём поговорить…

– Ты стал часто занимать крупные суммы денег, что с тобой? Наркотики, азартные игры?

– Нет, счета за коммунальные услуги.

Первой мыслью забредшей в пустую голову было…

Нет, не: «Как попал в тамбур вагона»? Да, даже не: «Пора валить отсюда»! И не: «Чего это за мужик такой, и что ему надо было»? Мысль бы неожиданной. «Откуда взялся песок в руке»?

Брехт открыл правый глаз, почему-то показалось, что так правильно будет. Тайга зелёная за окном и солнце пробивается сквозь не стройные опортунистические ряды облаков. Лучи, то врываются через дальнее окно в тамбур, то исчезают заслонённые облаками или вековыми соснами. Вот, не зря один глаз открыл, пол вокруг него и почти везде в грязном, забросанном окурками тамбуре был покрыт голубым песком. Во как, не просто песок в руке оказался, а голубой песок.

Словно, чувствовал, что не надо открывать второй глаз. Открыл и увидел, что он точно не в удобных чёрных джинсах и роскошном свитере с кожаными вставками и карманами, а в каких-то залатанных ватных штанах и таком же залатанном, а теперь ещё и прорезанном на боку жиденьком ватничке. Кроме прорехи ещё и коричневое грязное и ещё влажное пятно. Кровь? Ранен что ли? Так не чувствует ни боли, ни неудобства. Чертовщина. Иван Яковлевич не поленился, расстегнул пуговицы, пришитые разноцветными нитками к серо-зелёному ватнику, и задрал рубаху, вообще без пуговиц. Что-то типа солдатской нательной времён войны? Ни каких ран. Стоп, а что за родинка. Хреново – Ренова. Если появляются, новые родинки, да ещё такие большие, то это говорит о том, что рак наступает. Что за жизнь-то, то Ковид, то болото, то мужики вонючие с поезда выбрасывают, теперь вот и рак ещё. Сдохнуть бы уж быстрее! И то ведь не получилось, вон, достали из болота. Только зачем в поезд посадили. Ну, хотя, может, и правильно. Жена ведь за охотника мстить будет, а у неё связи в Москве ого-го.

Нет, всё это в цельную картину не складывалось. Вернуться нужно к голубому песку. Иван Яковлевич подцепил почти под ноль обрезанным ногтём песчинку. Во, твою на лево, и ногти ему подстригли! Поднёс после разглядывания чужой какой-то худой руки песчинку ко рту, решил на вкус исследовать. Ничего умнее в голову не пришло. Лизнул. Словно током слабым ударило, не больно, а кисленько, так, словно из детства ощущение, когда пробовали пацанами контакты батарейки на 4, 5 вольта. Пощипывает и чуть кисленько, и чуть жжётся. Такой вот у электричества вкус. А ещё волна по голове прошлась. Непонятно. Брехт подобрал несколько песчинок и, положив их на ладонь, лизнул. Волна прокатилась чуть сильней и появилась мысли проверить карманы трофейного пиджака, да и избавиться срочно от него. Песок для прояснения мозгов? Чего делать научились, проклятые китайцы. Стоп. А не наркотик какой?

Решил всё же Иван Яковлевич совету синего песка последовать. Вытащил из-за спины пиджак и залез в правый карман. Удачно. Полно денег. Мозг отметил какую-то несоразмерность купюр и тёмные тона. Да, ладно, евро, так евро. Всегда есть, где поменять. Перетащил за два раза к себе за пазаху, карман на телаге был, но больно маленький. Внизу ещё и пять царских червонца оказалось. Нумизматом был несчастный, а он его под колёса. Во втором кармане был небольшой кисет с золотишком, не с песком, или там самородками. Цепочки, крестики, серьги, колечки, часы карманные, граммов на сто. Ну, тоже удачно. Ещё, то есть несчастный был ювелир. А он его … Ладно, проехали.

Во внутреннем кармане нашёлся странный документ. Какое-то удостоверение на некоего Штелле Рейнгольда Христиановича. Что-то знакомое? Ага, да там и дети вписаны. Фрида и Кристиан. Жена ещё есть, Ольга. Вот, до боли знакомо. Это всё тоже перекочевало за пазуху. Теперь нужно встать и отпустить пиджак на свободу.

– Лети спокойно, верный друг. Ты сослужил старому учителю хорошую службу, – отпустил. Когда встал виднее стало и за порогом двери увидел роскошный нож. Такой хищный, обоюдоострый, почти кортик, только рукоятка, как у финки и лезвие пошире. Поднял и сунул за сапог.

– Что там дальше по плану? – себя спросил Брехт и сам себе ответил, – Правильно. План! Ну, в смысле голубые наркотические песчинки, нужно ещё попробовать с чуть большой дозой.

Сказано сделано. Сделано, пять минут ползанья на карачках, и вот у него в руке уже целая горка голубых песчинок. Лизнул. Волна просто затопила. Затопила, отхлынула и оставила понимание, и что это за вагон, и что это за пиджак.

Вот это ни хрена себе. Вот это сходил за хлебушком. Вот это …

За что? 1932 год. 32!!!??? Голод. Репрессии. Ягода с Ежовым. 1937 с 38. Война. Нет, не надо. Ну, пожалуйста. Может, лучше куда в зачумлённую Европу? Попаданец хренов. Попал, так попал, хуже просто времени не придумать.

Стой. Брехт сел на пол и обхватил шевелюру, останавливая пошедшую в разнос отдельно от него голову. Стоп. Нужно собрать этот синий песок. Весь. Каждое поедание его приносит новые знания. Ничего ценнее знаний в его дурацкой ситуации быть не может. Каждая песчинка потом может стоить жизни, а ведь сколько улетело, пока он с мужиком боролся. Твою ж, налево, хоть стопкран дёргай.

Глава 8

Событие семнадцатое

Это что ж, теперь после курения на балконах и ссать в лифтах могут запретить?!

– А-а-а! Помогите! Грабят! Н-насилуют!

– Да не ори, не до тебя сейчас! Тут мужик какой-то на балконе курит!

Странная странность, он уже минут десять в тамбуре, а может больше, и никто не покурить не выходит, не пробирается через вагоны в вагон-ресторан. Ну, грех не воспользоваться. Брехт, встал на колени и стал методично подбирать песчинки. Теперь знал, что это остатки того сине-чёрного кристалла, доставшегося от гражданина Бабаева. Талисман? Ну, можно и так назвать. Азиз, ну, который сосед, возможно и не догадывался, что этот его талисман делает. Брехт сейчас, лизнув синий песок, узнал. Он переносит душу или матрицу хозяина на девяносто лет в прошлое. Не до секунды, плюс – минус. Вот его в 1932 год забросило вместо 31. Велика радость. Забрасывает в умирающего родственника. То-то показалось фамилия и имя знакомое. Это получается двоюродный дедушка. То есть двоюродный брат его деда. Про него раньше Брехт и знал-то, что во время голода сумел спасти семью, уехал в Спасск Дальний и там работал на стройке железной дороги, пока не арестовали в 37 или 38 году. Но отпустили. Как раз Ежова расстреляли, и всех кто не оклеветал себя, выгнали из тюрем. Осудили Ежовщину. Вроде бы родственник потом в Краснотурьинск и переберётся к родне, но это уже после войны.

Ладно, это не главная информация, что от синего песка досталась. В вагоне, в тамбуре, на него напал и сунул нож в левый бок бандит, что следил за переселенцами немецкими ещё с Омска. И сейчас в десятке шагов отсюда сидят в вагоне два его подельника и они точно знают, что старший пошёл потрошить мужичка, который расплачивался за билеты железнодорожные огромной пачкой денег. То есть, деньги уже успели покинуть тушку Рейнгольда и перекочевать в карман неизвестного «доброжелателя». Сейчас подельники встревожатся долгим отсутствием главаря и примутся его искать. Чего тут искать, вышел в тамбур и вот он. Куда тут денешься с подводной лодки.

Срочно, нужно срочно собрать песочек, это оказывается ключ к памяти реципиента, и так со временем откроется, но вот куда денешься без знания немецкого языка. Вернее немецкий настоящий Брехт знал вполне сносно. Учил. И даже на стажировке был. А вот эта мова, что владели его дальние родственники – суржиком назовём. Ведь двести лет прошло, как уехали из Фатерлянда в Россию искать лучшей жизни и земли. За двести лет, да потом ещё девяносто, серьёзно разошлись языки, плюс у них ведь какой-то южный диалект. Откуда-то с границы со Швейцарией и Францией перебрались в Россию. Нужен язык. Именно этот суржик, а ещё куча знаний по земледелию, по семейному древу, ведь все четыре семьи, что едут на Дальний Восток родственники друг другу.

Вот под все эти невесёлые мысли Иван Яковлевич и ползал по тамбуру, стараясь не пропустить ни одну голубую песчинку. Песчинки лежали неравномерно, там, где Брехт их запулил в небритую харю бандитского бандита, их было прилично намусорено, а вот у противоположного выхода, так отдельные экземпляры голубели. С них и начал. Уже продвинулся почти до середины тамбура, когда послышалось открывание двери, но не со стороны их вагона, а с противоположной. Брехта ещё полосонуло памятью реципиента, у них ведь первый вагон. Кто оттуда может идти?

Быстро встал, сунул собранные крупинки вместе с мусором в рот, не до гигиены, потом кипяточком прополоскает. Опять накатило. Как волна приличная на море. Ударит в грудь и чуть потащит перед собой, а потом убежит вперёд и стоишь, равновесие ловишь. Из двери высунулась усатая физиономия в железнодорожной форме, оглядела Брехта подозрительно, но ничего не сказав, устроилась рядом, достала из шинели портсигар и вынула папироску. Закурила и вдруг напевать начала:

– Чтоб давали домны больше стали

Чтоб родился лучше виноград,

Чтоб спокойно наши дети спали,

Эти люди никогда не спят.

«Эти люди». Кто там сейчас? Даже и не вспомнить, ещё, наверное, не Ягода и точно не Ежов. А, ну, да – Менжинский. Вот ведь только что-то из воспоминаний Штелле проскочило. Вячеслав Рудольфович. Всё, больше ни какой информации. А сам чего Брехт помнил. Да, вообще крохи: из поляков, из дворян. Сильно болел в конце жизни, ну, вот сейчас уже, и рулил всеми этими делами Промпартии и Трудовой крестьянской партии, Шахтинским делом лёжа еле живым на диване. Побольше, ссука, хотел с собой на тот свет забрать. Скучно там одному.

Улыбающаяся певческая усатая физиономия докурила и допела песню про чекистов, правда, совсем под нос, Иван Яковлевич и не расслышал ничего. Затем мотнула физиономия головой, прощаясь с делающим вид, что сворачивает цигарку Брехтом. Потом вернулась и произвела аттракцион неслыханной щедрости, открыла портсигар и выдала Брехту папироску. Ого, «Герцеговина Флор». Сталин недоделанный.

– Благодарствуйте, товарищ… – чуть не склонился в поклоне Брехт. Остались видно двигательные функции реципиента. Да, вот, хрен, ещё он тут кланяться будет усатым харям.

Важно кивнув, харя скрылась в вагоне Брехта, в руке у хари оказались судки никелированные. За обедом пошёл в вагон ресторан? Кто же едет в нулевом вагоне? Хотя, какая разница, им нужно только до Новосибирска добраться.

Нужно собрать остатки «порошка знаний». И быстрее, пока новые посетители не набежали.

Интермеццо четвёртое

В последнее время среди звёзд эстрады стало модным сокращать свои имена практически до аббревиатур: ДжэйЛо, ПиДиди, и. т. д. Поклонники Димы Билана с нетерпением ожидают от своего кумира такого же поступка!

Паспортный стол:

– Я, Иван Говно, хочу поменять имя, на Эдуард!

Толян по кличке «Антрацит» отложил гитару и чуть искоса глянул на тоже поющего носом другана-подельника. Дрыхнет сволочь. Антрацит – это не уголь. Антрацит – это кокаин. Вообще, у популярного в некой среде порошка полно названий: кекс, кокс, дядя Костя, кокос, Николай Николаевич, чума, снег, иней, орех, мел. Всех и не упомнишь. Но вот как у него «Антрацит» звучит лучше всего.

Другана звали «Байбут» – кинжал на фене. И в самом деле, до того как присоединиться к ним с Гнедым, то есть, «хитрым» на той же блатной музыке, Игорёк Трофимов был обычным Бакланом, ну, хулиганом, а теперь мастерски владел своим инструментом и взять кого на красный галстук – убить ударом ножа в область шеи, для него было плёвым делом. Мог и с пяти метров метнуть, и вогнать клинок ниже кадыка.

Гнедого давно не было. Он вышел за крестьянином, что засветил у касс железнодорожных огромную пачку денег. Байбут увидел и стуканул Гнедому, тот и решил прокатиться до Новосибирска вместе с непонятным мужичком, выйдет же покурить в тамбур. Кроме того, после того, как взяли комиссионку, отставив Лунный загар получать сторожа, следовало из Омска свалить, ну вот два полезных дела сразу и сделали.

И ещё одно наметили. Поезд был не обычный, первый вагон был не первым, там подогнали вагон какого-то крутого железнодорожного Барыги. И он с собой занёс после прогулки по перрону большой саквояж пухлый. Могли бы конечно и обычными документами оказаться, но могли и целым портфелем дензнаков. Может, он вёз в Сибирь премии, какие, большим начальникам железнодорожным. В общем, решили они перед Новосибирском в вагон заскочить покопаться в саквояжеке пухленьком. Вместе с усатым высоким чинушей в вагоне было всего три человека, помощник или как это у начальников называется и краснопёрый – мент – старший лейтенант, старенький, очкастенький. Ни при каких раскладах ни одному из них не соперник, да Байбут его метров с пяти и замочит.

Куда же Гнедой-то запропастился? Успокаивало только то, что и крестьянин не возвращался. Но когда прошёл с судками, явно за обедом для этого Барыги из нулевого вагона слуга, там или помощник. Оборзели эти чинуши совсем, как при царизме слуг себе завели. За, что спрашивается боролись? Зачем Советскую власть завоёвывали? Нда, ну, ладно один только Гнедой завоёвывал, они-то мальцами были, а вот Сергей Костылев, он же Гнедой точно был в Красной гвардии, там и ранение в ногу получил, отчего еле заметно прихрамывал. Был он в дивизии Блюхера, рассказывал, как потрошили станичников. Тогда ему ещё и портфельчик с царскими червонцами перепал, у какого-то белочеха важного подрезал. Чеха тоже подрезал.

– Эй, Толян, Байбут! Просыпайся. Чего-то нет Гнедого. Давно за этим ушёл и с концами. Блазнится не Бабан (деревенщина, простак, лох) ни какой мужик тот, а Арап какой (жулик, мошенник).

– Дебил ты, Антрацит. Вон жёнка его и детишки сопливые, и на руки его бы посмотрел, все в мозолях. Лапоть обычный. – Байбут презрительно сплюнул в проход и чуть не попал на ногу проводницы.

– А ну, гедь в тамбур, сейчас мыть буду! – завопила на них страшная рыжая тётка с большущей бородавкой на щеке. Точно Баба-Яга из сказок. Без грима может играть.

Сразу уйти не удалось. Пока Толян копался в чемодане, доставая пачку папирос, пока назад чемодан задвигал, пару минут прошло, а тут как раз вернулась шавка этого Бобра железнодорожного с судками. Его ещё пропустили и чуть подождали, чтобы он не мешал им в тамбуре перетереть расклады с Гнедым.

Вышли, а в тамбуре никого. Вернулись, в туалете проверили, заперт был, но у запасливого Антрацита, ключик этот треугольный имелся, часто ведь приходится в поездах промышлять. В сортире, мамзелька была, визг подняла, да как припечатает ногой по двери, что Антрацит до конца руку убрать не успел. И так ему защемило, оставленные в двери указательный и средний пальцы, что вывалился в тамбур и минуту ползал, стонал.

– Ссука, порешу! Всю рожу располосую!

Бам. Что-то тяжёлое врезало ему по затылку и свет померк.

Событие восемнадцатое

В правильной легенде Прометей украл у богов огненную воду,

а мы все за это расплачиваемся печенью.

Для человека жизнь богов – вечность.

Для мухи человеческая жизнь кажется вечностью. В жизни главное теория относительности.

Брехт ползал по полу и прямо языком его облизывал уже. Что грязный?! Что вон окурки валяются?! Некогда! Вот прямо чувствовал, как улетают секунды. Сейчас, вот сейчас, появится второй бандит. Ага. И третий тоже. А он ни разу не спецназовец, ну, занимался в детстве и юности спортивным самбо, но ведь спортивным, кто же даст подойти к себе и захват соорудить, и из состояния равновесия вывести. Не цирк ведь. Жизнь. Сунут нож под рёбра и вся борьба мигом перейдёт в партер, ну в смысле – будет он валяться и кровью истекать.

Блин, блинский, чистоплюй хренов, не мог сразу до слизывания додуматься. В разы ведь быстрее. Теперь волна через него шла непрерывно, Брехт даже не заглядывал в голову, какой ещё кусок памяти несчастного Штелле открылся. Полезные это знания или тупо заученные псалмы из где там псалмы записывают? Ну, вот этого ещё не знает, а ведь реципиент точно знал. Грамотный был. Даже, так, самый грамотный грамотей в их деревне. Закончил восемь классов почти на одни пятёрки и в совершенстве владеет, и русским, и суржиком этим. По нонешним меркам почти, как высшее образование. Плюс всё свободное время читает книги. Жульверны всякие с Дюмами и Бусенарами. Кравец каждую неделю ему меняет книги в Омске в Библиотеке.

Ещё он прилично играет в шахматы. Может и не разрядник, но в деревне всех побеждает. Странная деревня, где зимой крестьяне играют в шахматы и преферанс. Эксклюзив, мать его.

Всё, не успел. Послышались шаги в тамбуре, ну, который до двери. Туалетная зона? Однако Брехт наметил себе пути отступления. Он заметил, что в угольном ларе почти нет угля и там можно присесть на корточки и тогда сквозь прикрывающую его решётку почти и не видно прячущегося. И там лежит замечательная тяжёлая кочерга. Не удержался, лизнул приличный синий островок и одним движение отступил на подготовленные позиции.

Первым вошёл тот железнодорожник с судками. Он, что-то насвистывая из революционных песен, типа, «мы рождены… и вместо задницы нам пламенный мотор», прошествовал в нулевой вагон и только через целых три минуты, когда Иван Яковлевич собрался уже выходить, появилась блатная парочка. Не очень высокие оба. Где-то по метр семьдесят, но плотные и сильные, не отказывают себе в антрекотах и фрикадельках, в отличие от хозяина нонешной тушки Брехта, тот мясо даже по праздникам в виде супа видел.

Никого не обнаружив, урки решили поискать его в туалете и там видно на какую женщину наткнулись, дверь снова распахнулась и тот, что в красивых кожанных сапогах стал ползать по вымытому языком Брехта полу тамбура.

– Ссука, порешу! Всю рожу располосую!

А что удачно. Минус один легко можно сделать, давай орёлик, подползи поближе.

– Сейчас, Фёдор Иваныч, подойдём поближе.

– Не заводи… С этими словами, распахнул решётку Брехт и обрушил на голову болезного увесистую такую кочергу. Умели раньше делать. Это не фитюлька из «Бриллиантовой руки».

Фьють и нож полетел в Брехта. Это второй бандюган среагировал. Спасла Ивана Яковлевича физика. Нет, не закон Ома для участка цепи и даже не закон Фарадея, который постоянно один работает за электролизников. Спас Момент Инерции. Когда выходил на честный бой, то оттолкнул решётчатую дверцу угольного складика. Она, как и положено, распахнулась до самого немогу, одумалась, посчитала, что сил и вернуться хватит, и с той же самой приличной скоростью стала закрываться. Брошенный нож… Нет, метнутый нож … Фу, как противно звучит. Кинжал, который метнул в Брехта этот метатель острых предметов, попал вскользь в решётки и звякнув откатился назад к ногам метателя.

Брехт махнул своей кочергой, но бандюган был ловкий и легко отстранился. И стал тихонько, наблюдая за взбесившимся крестьянином, опускать за ножом.

На беду, количество действующих лиц почти мгновенно удвоилось. В тамбур с нулевого вагона выскочил сначала милиционер, а потом пожилой мужик с козлиной чеховской бородкой.

Твою ж! Мент направил на Брехта, вооружённого кочергой, револьвер на шнурочке, не настоящий такой. Как игрушечный. Бандит присел, спокойно поднял нож и пропорол товарищу печень.

Бздынь. Пулю милиционер в полёт отправил, и она на пару сантиметров разминувшись с тушкой Брехта, врезалась всё в ту же решётчатую дверь, отправила её в очередное движение, а сама, раздумав оставаться в замкнутом пространстве, ушла через стекло двери на волю. Там свобода. Ветер, пропахший разогретыми соснами. Там, мать её, свобода.

Бандюган оттолкнул в сторону Ивана Яковлевича обмякшую тушку, почившего милиционера, и переложив нож в правую руку пошёл на Чехова. Идиот. У Брехта ведь кочерга. Или надеялся, что тело милиционера помешает? Оно бы и помешало, но слишком мало места, отшвырнутое, тело ударилось о дверь и сползло по ней. А поножовщик остался левым боком к Брехту и совершенно как бы безоружным. Он выбросил правую в грудь Чехову и убил бы, но тут что есть силы, в него в голову прямо впечаталась кочерга.

Хрюкнув, урка осел, и из раны на голове прямо чуть не фонтанчиком забила кровь. На урку сомлев завалился товарищ, изображавший из себя покойного Антон Палыча.

Хотелось крикнуть: «не верю». Чего это даже не раненые мужики, как институтки от крови сомлеть норовят. Да, ладно бы от своей, а то от самой бандитской.

Чтобы не вводить преступный элемент в искушение обвинить его Брехта в покушение на их общечеловеческие ценности, Иван Яковлевич прошёлся и по паре раз ещё опустил орудие производство на окровавленные головы. И ничего ведь не замутило и рвать непереваренной колбасой не потянуло. Может, потому, что даже не знал, как колбаса пахнет, а ещё был штатным забойщиком свиней в деревне. Бычков и коров нет. Там силушку надо, а несколько сотен свинок и свинов отправил к их свинячьему богу. Как там его зовут? Точно, богиня Палес – древнеримская богиня скотоводства. Вот к ней в радостные объятия и отправлял пятачков. Хотя, это ведь Штелле отправлял.

А он теперь кто такой?

Глава 9

Событие девятнадцатое

– Как проверить подлинность гривен?

– Надо взять банкноту, положить под стекло и водить сверху слева направо куском сала. Если глазами портрет водит за салом – подлинная банкнота.

– А зачем под стекло-то класть?

– ШОБ НЕ СОЖРАЛ.

Брехт осмотрел дело рук своих и еле живой, от отхлынувшего адреналина, сполз по стенке, плюхнулся задницей прямо в кровавую лужу, что натекла из бедовой кучерявой головушки первого бандита. Даже не успел «товарищ» отомстить женщине, что прищемила ему клешню. И правильно. Вуайерист хренов. Нефиг за дамами в ватерклозетах подсматривать. Как там это называется – «Писсинг»? Вот и нефиг писсинговать. Поделом тебе кучерявый.

Надо бы посмотреть, чего с мужиком, что загримировался под автора «Каштанки». Но эта мысль мелькнула, к действию упадочный организм не призвав. Как сидел в луже крови, так и сидел дальше. А ещё разглядывал совсем прохудившиеся сапоги. Из Чунаевки вышли, вроде ещё нормальные были, а сейчас вон уже по шву совсем разошлись. Особенно правый. Лето скоро, можно и лапти будет сплести или купить, чуток денег, ведь, есть …

И тут взгляд Брехта остановился на ногах второго бандита. Новенькие хромовые сапоги щегольские на индивиде. Нет, мародёрка не наш метод. Трупы обирать. Фу. Фу. Фу. И это незаслуженный учитель РФ. Твою ж! Как низко вы пали, Иван Яковлевич. Нда. Только Ивану свет Яковлевичу пришлось за неполный час отправить на тот свет шесть человек. Ну, пусть не самых лучших представителей этого человечества, но ведь шесть. А ещё провалиться в тело дебила двадцатичетырёхлетнего на девяносто лет назад. По ходу, лишка он песка голубого сожрал, вон даже думать стал как реципиент.

Как там: «У каждого врача должно быть своё личное кладбище». А у каждого попаданца?

Взгляд, между тем от сапог в щегольскую гармошку перешёл на роскошные галифе. Прямо генеральские, только лампасов не хватает. Что там говорили в фильмах про это время, или не это, ну, без разницы, что-то про англицкую ткань. На англичан мысль натолкнула кепка, что свалилась с бритой налысо головы, ладно, недельку назад бритой. Сейчас уже поросшей рыжим ёжиком. Прямо из будущего вещь. Почти бейсболка с кожаным козырьком. Вот только на верху узор гусарский. Брехт не так давно ходил в «ночь музеев» бесплатно в один, вот там и углядел это произведение портняжного искусства. Умели ведь. И сейчас за писк моды сойдёт. Ха-ха, закашлялся. Сейчас. Кирдык, нет ни какого «сейчас». 1932 год. Май. Поезд.

Поезд? Мозги заскрипели. Билеты этот подпольщик чунаевский купил только до Новосибирска. Надо будет сходить там всем табором на вокзал в кассы и прикупать новые до Владивостока. Ага. В залитых кровью штанах. Вот гады эти бандиты, весь план такой хороший «прадедушкин» порушили. Сволочи! Вполне были шансы у двоюродного дедушки добраться до Владивостока и пересидеть там голод. Сумел же проделать это в той реальности. Ну, тут вам не там. Трупов гора и один из них мент, не купят за счёт государства билеты и не скажут: «Спасибо вам, товарищ, за истребление крупной железнодорожной банды. Мы тут давно за ними гоняемся, по трупам буквально ходют. Эдакие нехорошие нетрудовые элементы. Спасибо вам, дорогой товарищ, вот вам билеты на всю вашу семейную компанию и орден Боевого Красного Знамени с закруткой на спине».

Что ж, не мы такие… С этой мыслью Брехт ухватился за щёгольский сапог. Через пару минут, на нём красовались английские галифе из хорошей плотной ткани серо-песчаного цвета, сапоги хромовые в гармошку и не слабые такие часики серебряные из кармана жилетки выглядывали на якорной просто серебряной же цепи подвешенные. Ах, да жилетка кожаная и куртка из вельвета тоже перекочевала и шапка ангельская. Вот одевать бандюгана пришлось долго. Он оказался чуть плотнее и ширше Брехта-Штелле и намучился прямо модельер, обряжая его в свои эксклюзивные шмотки. Ещё неизвестный метатель ножей поделился с Иваном Яковлевичем серьёзной гайкой на палец указательный и более чем двумястами рублями в советских дензнаках образца 1923 года. А на последок просто раритетищу выдал. Монетка называлась «Сеятель» и была РСФСРовским ответом на царский золотой червонец. В 2021 году бывший нумизмат Брехт монетку на аукционах видел редко и цена превышала полмиллиона рублей. Осталось потерпеть девяносто лет.

Проделав эту операцию по «Модному приговору», Иван Яковлевич задумался. Видели ведь люди в вагоне, наверное, в чем бандюки одеты и теперь его за них примут. Потому снял куртку и шапку и сходил тихонько в вагон. Там это сунул в мешок, а взамен вытащил свой обрезанный плащ – брезентуху. И кепку. Так-то, лучше будет. По дороге взглянул на совсем разбитые ботинки Отто. Точно не дойдёт в них до Владивостока, забрал и заменил на приличные, хоть и растоптанные сапоги вуайериста-писсингиста. Фу, даже звучит противно.

Одежда у писсингиста была вся в крови тут ничего не позаимствуешь, ну кроме содержания карманов. Нашлось ещё около трёхсот рублей и замечательный складной ножик. Ага, вот и часики, даже круче, чем у бритого метателя колюще-режущего оружия. Поменьше и явно позолоченные. Хотя, умеют ли сейчас? То есть, скорее всего – золотые. Нда. Ага и у этого два сеятеля. Прямо прёт. Придётся снова нумизматом стать.

Брехт, вернул товарищей пострадавших от встречи с его кочергой «как и було» и оглядел побоище, что-то Чехов давно в отключке. Пора просыпаться товарищу, а то народ так и не узнает, зачем Герасим утопил Муму.

А нет, нужно добычу припрятать в шмотках, а то сейчас набежит милиция. Так Брехт и сделал, опять прокрался в вагон и заныкал гроши и часики с гайкой на дно сидора в детские вещицы. Туда же и первый нож сунул, которым Штелле закололи.

Интересно, там, в тамбуре, побоище кочерговое произошло, а тут как храпел весь вагон, так и храпит, только в том конце вагона виляет тощим задом проводница, махая веником.

Ну, всё пора будить Чехова. Чего откладывать. Чему суждено случиться …

Интермеццо пятое

Если голова кружится против часовой стрелки – это плохая примета.

Самые приятные деньги – деньги, полученные просто так.

Если чёрный кот дважды пересёк вам дорогу, он отменил неприятности или удвоил?

Степан Матвеевич Кузнецов, пока Семён Семёнович ходил в вагон – ресторан за едой, набулькал себе в рюмочку анисовой водочки и пропустил грамм писят. Пропустил, посидел, прикрыв глаза, водочка усваивалась хорошо, без кумулятивного эффекта, она тёплым комком скользнула в желудок и принялась интенсивно согревать его, приготавливая к приёму пищи. Степан Матвеевич открыл глаза. Перед глазами, как это ни странно, опять возник запотевающий на глазах графинчик и пустая рюмка. Лафитничик. Нет. Не красиво, весь натюрморт пустая рюмка портит, прямо диссонирует с благостью композиции, разрушает её. Не комильфо. Товарищ Кузнецов обхватил буржуйское стекло пролетарской пятернёй и снова набулькал анисовой в рюмочку, восстанавливая миропорядок в отдельном, вверенном ему вагоне.

Бульк-бульк. Вот, другое дело. Бульк-бульк. Это рука сама, ссука, поднялась и опять разрушила композицию, опрокинув случайно рюмку в рот. Эти руки, чтоб им повылазило, вечно не в своё дело лезут. Зачесалась предатальская рука. Ох, какая примета. Стоп. Если чешется правая рука – это что? Как там, правой берёт, а левой отдают? Или наоборот? Вооот хорошо, что правая чешется, или плохо? Сволочи, вечно непонятных примет напридумывают, всякие антипролетарские элементы, ну, в смысле бабки-гадалки.

Ничего, сейчас вернётся Семён Семёныч и прояснит ситуацию, он – старый кобель в этих приметах дюже гарно разбирается. Хохлы они все колдуны, не зря Гоголь их пропесочил.

Семён Семёнович принёс, наконец, пахнувшие куриной лапшой и говяжьей котлеткой судки и посетовал:

– Остыли, давайте я быстренько на спиртовке разогрею, а, Степан Матвеевич?

– Конечно, Семён Семёнович, что ж это за лапша, коли она холодная.

– Дивно, я тако ж кумекаю.

– Семён Семёнович, у меня тут правая рука вдруг зачесалась, не разъясните. К деньгам?

– Эко! Ну, кажу вам сурьёзная наука це годанье. Слухайте. Зуд в правой руке – примета шибко неточная. Очень многое зависит от времени наступления зуда, части руки, та дня нэдели. Обратите внимание, Степан Матвеевич, ежели ваша рука зудит постоянно, долгое время, то це является предвестницей близкой встреча с друзьями или родственниками. Правая рука используется для рукопожатий при знакомстве, поэтому данное толкование более чем логично, – Апологет поднял палец. Заскорузный и кривоватый. Не разгибающийся до конца. Так себе – «перст указующий».

Апологет узрел и сам свою фигуру и, насупившись, спрятал её.

– В некоторых случаях сильный зуд в правой руке обещает внезапные денежные поступления. То есть правда! Однако, нужно и самому подыграть природе. Ежели зачесалась правая рука, то возьмите монету и положите в карман. Периодически доставайте, дотрагивайтесь, разглядывайте. Подобная мапуляция способна привлечь к вам как гроши так даже и советские дензнаки.

– Философ! – просиял обрадованный Вице Председатель правления КВЖД. Он порылся в кармане шинели, достал серебряный рубль со звездой и переложил в карман брюк. Потерев его на всякий случай.

– Идите руки мыть, Степан Матвеевич. Я зараз. Я мигом. Тут и подогреть-то трошки треба.

Кузнецов после манипуляции с дензнаком и сам ощущал потребность руки помыть, деньги они завсегда грязные, а потому проследовал в конец вагона, туда, где располагался душ и туалет. За дверью в тамбур, что-то гремело и кричало. Как большой начальник, Кузнецов решил выйти и навести порядок. Он вышел в свой тамбур, но там ни кого не было. Шум исходил из соседнего тамбура через сцепку. Ну, раз вышел, то уж нужно до конца идти. Тем, более что милиционера в тамбуре не было. Непорядок, нужно попенять этому работнику органов.

Степан Матвеевич прошёл сцепку и вывалился в соседний тамбур. Мать жеж, твою жеж? Тут было настоящее побоище. Везде кровь и люди вооружённые мечутся. Бабахнул выстрел, но пуля попала в стекло двери вагона и унеслась, не поразив ни одного преступника, а тут этот преступник преступил к милиционеру и воткнул в него огромный кинжал, а потом бросил милиционером в другого преступника и стал подбираться с этим же запачканным чужой кровью мечом к самому Степану Матвеичу. Но тут второй преступник огромной кочергой срубил первого преступника и из того хлынула кровь, заливая всё вокруг, в том числе и товарища Кузнецова целыми красными потоками. С детства не переносивший крови, Стёпушка сомлел от такого её обилия, и бухнулся на дохлого окровавленного третьего преступника в обморок.

– Товарищ, товарищ! Очнитесь! С вами всё в порядке!? – неизвестный Степану Матвеевичу молодой человек тряс Вице Председателя правления КВЖД за плечо.

– А преступники? – затравленно огляделся Кузнецов.

– Трупее не бывают. Эй, эй, товарищ! Да что же это такое? – товарища Кузнецова взяли под мышки выволокли в вагон, – Проводница! – заорал мужик у него над ухом. Или в ухо?

Событие двадцатое

Частный детектив показывает даме фотографии её мужа с любовницей.

Женщина:

– Распечатайте мне вот эту, на памятник!

Иван Яковлевич Брехт впервые, можно сказать, внимательно рассмотрел свою новую с иголочки физиономию в зеркало. До, этого то в тамбуре был, то проносился мимо зеркала у туалета со скоростью курьерского, переодеваться или ништяки прятать, а тут вот выдалась минутка и даже несколько минуток, и решил зайти в туалет, умыться и привести себя в порядок перед встречей с милицией, и узрел эту лопоухую физиономию в зеркало. Ну, если честно, то не Ален Делон и даже не Марчелло Мастроянни. Уши. Всему виной довольно оттопыренные уши. А ведь с такими ушами теперь жить всю оставшуюся жизнь.

Брехт не помнил, видел ли он фотографию этого родственника. Может и видел, но вот легенды о нём помнил. Ну, легенды, не то, наверное, слово, историю, что был арестован в 1938, как японский шпион, но выдержал несколько допросов, а потом Ежова арестовали и всех непризнавшихся отпустили. Типа, приходит он на допрос, а там портрет Ежова на полу стоит.

– Признаёшься, что ты японский шпион?

– Не признаюсь.

– Ну, как знаешь, иди тогда домой, вот тебе пропуск.

– А деньги сто пятьсот мильонов, что мне японцы выдали, вернёте?

– Не, деньги нужны будут на похороны товарища Ежова.

– Жаль.

– А нам-то как жаль. До свидание, гражданин нехороший.

– И вам дожить до светлого будущего.

Такие легенды в семье ходили. Брехт попробовал ухи прижать к черепушке, не очень и густым ворсом обросшей. Лучше немного. Ещё скулы великоваты, ну это можно исправить, будку наев. Итак, на повестке дня два вопроса. Первый – найти хорошего пластического хирурга, второй – найти приличного диетолога. Ещё портной еврейский не помешает и импресарио тоже пусть еврейский будет. Зачем? Ну, все попаданцы песни пишут. Один из самых богатых людей в СССР будет Симонов, миллионное состояние на песнях заработает.

Нет, не получится. Во-первых, вообще ни нот, ни песен не знает, и ни на чём кроме нервов играть не умеет, а во-вторых, это только в попаданческих романах дешёвых такое бывает, а здесь нужно стать членом Союза Композиторов, а туда без образования музыкального могут и не пустить. Словом, не наш путь. И слуха, к слову, нет от слова совсем. Плюсом семья этого двоюродного дедушки. И как теперь ему спать с двоюродной пусть, но бабушкой. Мать же твою, во как всё запуталось. Неправильный камень. Почему в родственника? Вот хрень.

Брехт отпустил уши и поплёлся в тамбур. Там ничего не изменилось. Ну, разве Чехов ушкандыбал шатаясь и запинаясь в свой вагон.

– Гражданин! – начальник поезда зло глянул на Брехта, – Ваши документы.

Нда, ну, дедушка был шутником. Он выписал два комплекта Удостоверений на всех родственников. Пока бегали за начальником поезда, Брехт земляков – родственников растолкал, коротко ситуацию обрисовал и выдал новые удостоверения, а старые выбросил в окно вагона. А когда увидел доставшееся ему, то просто охренел. Такого не бывает! Оно было выписано на имя Йогана Яковлевича Брехта. Вот как так карта легла?! Забрали из будущего Ивана Яковлевича Брехта, а вернули Йогана Яковлевича Брехта.

Пока сидел в тамбуре под надзором того судконоса железнодорожного, Брехт придумал и замечательную историю, как он один бросился на помощь милиционеру, против бандитов, которые шли убивать ответственного партийного работника, но чуть не успел и зато спас самого товарища, как его – товарищ Кузнецов? – вот спас самого товарища Кузнецова, увидев кочергу и ударив ею по головам неразумных грабителей, покусившихся на самое святое, на руководство железной дорогой. И коммуниста с дореволюционным стажем. Соратника самого товарища Куйбышева и товарища Сталина. Всё это ему словоохотливый Семён Семёнович поведал.

– Брехт. Родственник? Вы тоже из Интернационала? – ух ты, грамотный Начальник поезда, и что сказать? Родственникам он уже поведал, что они его знать не знают, вот вам деньги покупайте билеты до Владивостока, там найдёмся.

Теперь нужно самому выкрутиться.

– Нет, не член. Я еду строить новую железную дорогу. Увидел объявление в газете и мне моя совесть сказала: «Иди и строй»!

– Похвально. Так вы не родственник товарищу Брехту, – взгляд осуждающий. Обрадоваться хотел, как же такого человека живьём увидел. Ну, не будем разочаровывать.

– Почему же не родственник. Его отец – Бертхольд Фридрих Брехт – мой дед. А Бертольд – гордость нашей семью и мой дядя. Моя мать его сестра.

– Это ведь другое дело! Товарищ Брехт! Вы простите меня. Я должен был понять, что запускаю в поезд опасных преступников. И должен был сам дневать и ночевать в тамбуре у товарища Кузнецова, – искренне ведь. Ну, время такое.

– Да, что вы, Андрей Евгеньевич. Как можно отличить преступника от честного советского гражданина. Если бы это было возможно, то все преступники давно сидели в тюрьме. Говорят, – Брехт понизил голос и нагнулся к начальнику, – Говорят, что сейчас разрабатывают прибор, который по потению человека и изменению пульса и температуры будет показывать, правду говорит человек или врёт. Вот как наши советские учёные закончат этот прибор, так все преступники и кончатся. Всех людей будут проводами от этого прибора опутывать и спрашивать, а ты, мать твою, – честный человек. Ты всё сделал для победы в стране идеалов Социалистической Революции. Или ты, гад ползучий, спишь с чужими жёнами и подворовываешь социалистическую собственность.

На Начальника поезда было страшно смотреть, он посинел, потом позеленел и начал хватать ртом воздух. Потом вцепился скрюченными пальцами в плащ Брехт и просипел.

– Не погуби. Бес попутал.

Глава 10

Событие двадцать первое

Родители, ожидающие сына в отпуск, получают телеграмму:

«Опоздал на поезд, выезжаю завтра в это же время».

– Вот олух, – замечает отец, –

если он завтра выедет в это же время, он опоздает снова.

Они сидели в том кусочке штабного вагона, который можно назвать кабинетом. Сам вагон был стандартного размера, но вот перегородок всяких в нём поменьше нагородили. Как Брехт понял, помещений было четыре. Ванная с туалетом, там Брехт быстренько умылся. Потом была столовая с длинным столом на восемь человек. Затем почти без перегородок вот этот закуток, что можно назвать кабинетом, даже с телефоном на столе. Это интересно, куда отсюда можно позвонить? В Кремль, по сотовому? Наверное, это внутренняя связь в поезде, вот хоть Начальнику поезда можно позвонить и сообщить про пустой девятый вагон. Или там у Задорного, царство ему небесное, пешком проводница ходила? За спиной этого Начальника ещё одна дверь и она ведёт в спальню. Огромная двуспальная кровать с балдахином и не поперёк поезда, а вдоль расположена. Укачивает вип пассажира вдоль тушки, а не поперёк, как прочую серую массу. Серую? Бельё такое, не дотягивает до определения – «белое». А масса под ним на массу давит.

– Что вы, что вы, Андрей Евгеньевич. Прекратите немедленно. – Индивид чуть на колени не плюхнулся. Нда. Как вести-то себя теперь??!

– Бес попутал, – опять начал Начальник поезда.

– Андрей Евгеньевич, а, ну, смирно! – Бац и во фрунт вытянулся.

Глазами ест. Ничего не понятно, за кого он Брехта принял. За ОГПУшника. Нет, нам такой хоккей не нужен. Сейчас ведь настоящий придёт.

– Андрей Евгеньевич, я ведь простой человек, еду вот устраиваться на железную дорогу работать, – Брехт силой усадил Начальника поезда на фельдипопсовый резной стул (из дворца).

– Кхм, кхм. – Товарищ видно сообразил, что переборщил и сам не знал чего делать, скажет ведь чего с испугу менту и закроют Брехта, а там и расколют как миленького.

Нужно было выпутываться. Лучше ведь всего взять этого усача в подельники. Тогда всем будет лучше. Свидетелей нет. Хотя, есть ведь этот судконос. Но он бойни не видел. Ну, начнём заводить друзей. Прямо по Карнеги. Не написал ещё? Не беда. Поможем, отправим ему подсказку. Что главное в опусах главного взяткодателя мира? Правильно. Нужно уметь дарить подарки. И подарок это не обязательно марки почтовые.

– Андрей Евгеньевич, давайте мы подкорректируем версию мою.

– В смысле? – прямо грозный начальник стал.

– Ну, убил бандит милиционера, а тут я вышел в тамбур, и стал с бандитами биться, и одного-то зашиб по голове кочергой, а второй стал меня одолевать, и повалил на пол, и ножиком перед глазами чиркает, а тут вы шли проведать товарища Кузнецова и открываете дверь, а там бандит честного гражданина убивает, вы бесстрашно оттолкнули убивцу этого, а я изловчился и жахнул ему по голове, но не попал, только по плечу. Тут вы не растерялись, вам ведь удобнее, вы стоите, а я лежу. Вот вы у меня кочергу выхватили и по кумполу ему.

– Простите по чему? – ошалел Начальник.

– По «Кумполу», ну это жаргон из Интернационала. Купол собора. Кумпол туловища. По голове его брякнули.

– Понятно, – Андрей Евгеньевич наморщил сократовский лобище. Почти лысый ведь. Где там лоб заканчивается, а где темечко начинается.

– Вас наградят даже за помощь в поимке, кхм, устранении опасной банды международной, которая напала на ответственного советского работника.

– А Семён Семёнович, – не дурак, сразу слабое звено углядел.

– А чего, вы убедились, что бандиты обезврежены и бросились в поезд доктора искать, и телеграмму на станцию отдавать о происшествии.

– Хм, складно, а зачем вам это товарищ Брехт? – насупился, наморщился.

– Ну, я вам помогу, вы когда и мне поможете. Хорошие люди должны помогать друг другу.

– Хм! Того лысого, значит я обезвредил. Нож-то какой страшный у него, меч прямо.

– Точно. И спасли и меня, и товарища Кузнецова своим смелым поступком.

– Хм!! Так вам чего надо товарищ Брехт? – умный.

– Ну, долг платежом красен. (не сказал, понятно) Ну, у нас с родственниками билеты только до Новосибирска, а мы ведь на КВЖД собрались…

– Денег нет, – сделал свой вывод Андрей Евгеньевич.

– Ну …

– И не говорите ничего Йоган Яковлевич. Для меня не проблема. Я вам те места, на которых вы сейчас едете, до самой Читы забронирую. Есть такие полномочия и возможности. Сколько вас?

– Восемь мест, – вот так всё просто.

– Не проблема. Сейчас станция будет. Стоим три минуты. Я милиционера вызову. И телеграмму в Новосибирск отобью, – Начальник поезда воспрял. Снова стал боооольшим начальником. Вон судьбами людей и не малыми материальными ценностями распоряжаться может.

– Что за станция. Если не секрет? – Брехт в Омске и не был ни разу. Нужно хоть немного географию до встречи с милицией изучить.

– Кормиловка. Потом из крупных только Калачинская будет, вот туда отобью телеграмму, чтобы милицию оповестить, а в Кормиловке заберу дежурного милиционера. ЧП ведь серьёзное. – Начальник поезда оправил фирменный тёмно-синий китель с чёрными петлицами и малиновыми кантами вокруг петлиц, на которых сиротливо расположились два малиновых шестиугольничка.

Это что за звания? Младший лейтенант? Нет, у железнодорожников, наверное, свои. Где бы ещё выучить, едет он, блин-блинский, на железную дорогу устраиваться. А сам ни в зуб ногой.

Событие двадцать второе

– Что вы, сорванцы, делаете?

– Гайки с рельсов свинчиваем.

– Зачем?

– Лом железный сдавать.

– Да много ли гайки-то весят?

– Гайки – немного, а вот паровоз с вагонами…

Степан Матвеевич Кузнецов находился под мухой. Муха было не маленькая. Она уверенно заняла весь объём полуторалитрового почти графинчика именуемого с петровских ещё времён штофом. Нет, весь штоф товарищ Кузнецов не осилил. Куда ему. Это ведь 1,3 литра водки почти. Нет. Немыслимое дело. Осилил и осмыслил Вице Председатель правления КВЖД всего треть. А то и половину, никто рисок на штофе не рисовал. Есть у великого русского поэта Николя Некрасова отличные строчки:

«Целый штоф осушил я до дна

И в тот день не ходил со двора».

Про полуштоф Некрасов не написал. Не сподобился. Вот товарищ Кузнецов написал.

Водка холодная пьётся отлично,

Водка согреет душу твою!

Но если водка мешает работе -

Брось её на фиг работу свою!

Добродушный Семён Семёнович помог затащить товарища Кузнецова в вагон и плюхнул того на диванчик у стенки, и тут же подскочил к графинчику, и набулькал полный лафитничек. Набулькал и сунул осоловевшему начальнику. Начальник выпил и не поморщился. А чего, для здоровья ведь.

– Ещё лафитничек?

– Извольте.

– Ещё?

– Ну, за жизнь.

– Правильно.

Потом уже оттаявшего душой Вице Председателя правления КВЖД Семён Семёнович сопроводил в душ и долго отмывал от прилипшей чужой крови. Особенного на волосах и правой щеке бохато было. Прямо на рану кровавую на голове бедовой повалился товарищ Кузнецов. Так всего окровавленного его беднягу Семён Семёнович и застал в том ужасном тамбуре. Отошёл, называется на секундочку, согреть лапшички куриной.

Товарищ Кузнецов как-то уж очень близко к сердцу принял это тамбурное побоище. Хотя, не прими! Его ведь бандиты убивать шли и милиционер Евстигнеев не помог. Царство ему небесное. Тьфу, тьфу! Нет ни какого Царства. А, Земля ему пухом. Хотел оттащить Семён Семёнович сотрудника от общей кровавой лужи, но этот парень лопоухий, странный, который почему-то распоряжаться тут всем стал, как рявкнет на него.

– Этого какого хрена ты следы преступления хочешь исказить? Отвечать!

– Я это … душа невинная и тати…

– Сейчас милиция придёт. Следователь по особо важным делам. Ему ведь всю картину преступления понять надо, – и брови сдвинул. Кто его знает. Раз кричит, значит, право имеет.

– Понятно госпо… товарищ, извините…

– Товарищ Брехт.

– Ясно, товарищ Брехт. Нужно начальника поезда оповестить.

– Естественно. Где он?

– Через вагон…

– Я сам. А вы займитесь товарищем…

– Это товарищ Кузнецов Степан Матвеевич – Вице Председатель правления КВЖД на службу-с с совещания с самим товарищем Сталиным.

– Ого. Займитесь Семён Семёнович товарищем вице, а я разыщу Начальника поезда.

Событие двадцать третье

Поезд выезжает из долгого туннеля.

Абрам:

– Сара, если бы мы знали, что туннель такой долгий, мы бы с тобой согрешили.

Сара в ответ:

– Абрам! А разве это был не ты?

– Товарищ …

– Брехт. Иван, то есть Йоган Яковлевич Брехт, но друзья меня Иваном Яковлевичем зовут.

– Товарищ Брехт. Мне вот Семён Семёныч говорит, что вы мне жизнь спасли? Ик. Ой, простите, прицепилось. Ик. Простите. Сем…

– Несу уже.

– Товарищ Кузнецов!

– Да? – Степан Матвеевич принял очередной лафитничек.

– Через десяток минут милиционер придёт. Может, потом водку-то? Задержите дыхание и уши помассируйте. А ещё лучше женскую попку представьте, всё и пройдёт.

– Попку? – завис с протянутой рукой Вице Председатель.

– Ну, и титьку тоже. Это же в мозгу происходит управление диафрагмой.

– Ик. В мозгу?

– Да, сексуальное возбуждение мгновенно проблему решит.

– Ик. Титьку? – но руку от рюмочки убрал.

– Попку Тититьку, пи…

– Спасибо товарищ Брехт, я понял ваши намёки. Ик. Лучше титьку. Ик, – Степан Матвеевич закрыл глаза.

Икнул ещё пару раз титька видно не помогла переключился на … Ну, в общем, есть воображение у Вице Председателя.

Брехт смотрел на человека и поражался. Как вот такие люди страной управляли? Дети блин малые! Толку, что седой и лысый. Или это он с испугу такой. Что трупов не видел? Хотя, зам начальника Госплана, явно не герой гражданской войны.

– Товарищ Брехт, мне Андрей Евгеньевич сказал, что вы едете в Читу, хотите устроиться работать на КВЖД? – сработало?

– Да, есть такое намерение, – а чего этот перец легко устроить может.

– А у вас какое образование? – А какое у вас образование, товарищ попаданец. Уральский Политехнический институт. Металлург. Потом ещё куча всяких курсов повышения квалификации. Работал почти всю жизнь учителем Физики в школе. Ну, получилось так. А у Штелле восьмилетка.

– Не законченное высшее. Физик.

– Замечательно.

– Почему? – на самом деле почему.

– Знакомы с железной дорогой? – даже сразу протрезвел вице президент.

– Ну, про гуталин (отработанное масло) и Влагалище (влаго-масло-отделитель на паровозе) слышал. И про Лягушку (приспособление для заезда обратно сошедшей с рельса колёсной пары) тоже слышал, – правда, слышал, как-то писал рассказ про железнодорожника и в интернете нарыл специфических терминов, остальные-то выветрились из пенсионерской башки с короткой памятью, а вот эти прикольные застряли.

– А что это? – заинтересовался большой железнодорожный начальник.

– Ну, … – пришлось объяснять.

– Лягушка!? Замечательно, а вла… Понятно – влага. Ох и названия! Русский люд чего только не придумает, чего не исковеркает. Всё, решено, Иван Яковлевич, тут в Москве мне сообщили, что освободилось место заместителя начальника станции Маньчжурия. По-китайски – Даонань. Это ближайшая станция к границе СССР, рядом Забайкальск. А там и Чита. Там и граница Монголии рядом совсем. Станция второго класса, так что получите сразу звание по-нашему С – 4, а по-армейски если, то капитан или старший лейтенант. Командир роты. Устроит?

– Освободилось? – Понятно. Брехт чуть поморщился.

– Да, – вскинулся Вице Председатель, – бывают эксцессы, шалят хунхузы. Но вы человек решительный, боевой. Персонал наберёте, себе под стать, обучите. Посёлок не маленький. Так-то мирные китайцы, но … Но бывает. У вас там и оружие будет.

– Со мной ещё трое … добровольцев, – как ещё и назвать.

– И замечательно, там некомплект сейчас. Большой… Да. Ничего. Скажу вам по секрету. Только никому. Иван Яковлевич, может уже в следующем году всё и закончится, – приблизился и голос понизил, даже почти беззвучно прошептал, – Продавать собираемся. Сейчас указания получил от самого товарища Сталина.

– Ого.

– Вот вам и ого. Семён Семёнович, дай бумагу и чернила, Приказ писать буду. Назначу своим приказом товарища Брехта Йогана Яковлевича заместителем начальника железнодорожной станции «Маньчжурия».

Интермеццо шестое

Российским спортсменам запретили участвовать в Олимпиаде под триколором и не разрешили исполнять Гимн России. Не беда! Они могут выйти под красным флагом с серпом и молотом и исполнить «Интернационал».

Старший оперуполномоченный Порубий в очередной раз мотнул головой. Твою же налево, во что он влип! Телеграмма застала Ивана Юрьевича, когда он уже домой собирался. Ночь и утро прошло спокойно, и в два часа дня его смена должна была закончиться, и тут эта телеграмма. Ну, ничего не поделаешь, он глянул на станционные часы. Нужно собирать бригаду. Три трупа и один из них милиционер. Да, ещё в штабном вагоне, где находился в это время какой-то очень большой железнодорожный начальник. Ну, да маленькие начальники в личных вагонах не ездят.

Что вот не везёт-то так ему. Это ведь придётся ехать в Новосибирск, а потом ещё назад добираться. Пара дней. А хотел завтра на рыбалку сходить.

Этот молодой и наглый товарищ оперуполномоченному сразу не понравился. А, может, он один из бандитов? А если и не один, то всё одно там не чисто. У бандитов не одна рана на голове, а по две-три, в смысле у одного две, а у другого три. То есть, не оборонялись, а забивали насмерть. И ещё подозрительно мало вещей у бандитов этих. Так, буквально несколько рублей и чуть мелочи, а ещё у одного, того, что постарше, на руке след от большого перстня.

Эх, вдумчиво бы расспросить этого защитника товарища Кузнецова. Однако. Придраться-то не к чему. Его показания соответствуют показаниям Начальника поезда и ординарца этого Вице Председателя правления КВЖД. Да и сам товарищ Кузнецов то же самое почти говорит. Почти не потому, что не то говорит, а потому, что мало помнит, сознание потерял, но спасителя, конечно, опознает. Ещё бы не опознал, если когда Иван Юрьевич их застал, то сидели котлетки поглощали вместе с пюре и подливой густой. Ах, аромат какой в вагоне стоял. Слюни так и брызнули во все стороны. Чуть вагон персональный не затопил. Он ведь с самого раннего утра ничего не ел.

– Брехт Йоган Яковлевич? Странное имя, кто вы по национальности? – Порубий вернул Удостоверение лопоухому.

– Вы шутите, товарищ, – ответил за этого франта Вице Председателя правления КВЖД. Так и хотелось всё время перед ним навытяжку стоять. У него в петлицах три звезды. Это ведь как у министра почти. Командарм целый, если на армейские перевести. Ни разу в жизни ещё с такими высокими чинами не доводилось оперу разговаривать, – Вы не знаете, кто такой Брехт? Да у вас проводят политинформацию? Вы газеты, вообще читаете? Кто у вас командир?

– Старший оперуполномоченный майор Сорокин! – вытянулся Порубий.

– Вы скажите майору, что руководителей Интернационала надо бы по фамилиям знать. Товарищ… – И лекция затем на пять минут про Шестой конгресс Коммунистического интернационала. Вообще кучу всего интересного узнал Иван Юрьевич про Третий Интернационал.

За время стоянки вынесли тела и пару раз успели сфотографировать место преступления. Нет, он с ними в Новосибирск не поедет, на первой же крохотной станции сойдёт. Хватит. Лучше там, в степи, с какой буфетчицей разговаривать, чем с этими напышенными идиотами. В принципе дело-то простое, но лица в нём замешаны не простые, за такое могут и поощрить даже. Главное теперь – сбежать из этого вагона.

– Товарищ, начальник поезда, а где эти бандиты ехали? Можно мне посмотреть? Покажите?

– Конечно, товарищ милиционер. Они ехали в соседнем вагоне. Пройдёмте, пожалуйста. Проводница их видела и запомнила. Она вам всё и расскажет и покажет.

Ох, мать твою, откуда таких страшилищ набирают.

Глава 11

Событие двадцать четвёртое

Спящего тигра не беспокой (корейская пословица)

Прежде чем прыгать тигр ложится (тамильская пословица)

Тому, кто едет на тигре, трудно спешиться (китайская пословица)

Кладбище было не маленькое. Прямо даже большое. Больше сотни могил. Мать вашу, Родину нашу! Больше сотни могил – меньше чем за тридцать лет! И, скорее всего, ни одного человека, умершего своей смерть. Так, сказать мирно почившего в Бозе. Сплошь убитые. А нет, рассказывал же Терлецкий Иосиф Викторович – начальник железнодорожной станции «Маньчжурская» и его непосредственный начальник, что тут лет десять назад была эпидемия чумы и тогда умерло человек двадцать. Может и больше, но часть больных сдуру эвакуировали в станицу Забайкальскую, и там тоже кучу народу позаражали. Ещё вроде Потёмкин карантины придумал, но большевики ведь всё разрушили до основания, в том числе и медицину. Сейчас вот на станции всего один медик, да и то скорее санитар, и к тому же из ума выживший. Лет пятьдесят старичку и совсем слаб головкой. Только порез в состоянии перебинтовать, да подорожник приложить. Увлёкся буддизмом. Вечно сидит, поёт. Кадры, блин, решают всё. Прав-то как Сталин.

Стоял, бурчал себе под нос Брехт, а родственники меж тем закончили рыть могилы и стали споро опускать туда дощатые гробы, даже кумачом не обтянутые. Вот и ещё на семь могилок русское кладбище на китайской земле увеличится. И самое ужасное, что четверо это семья Брехта. А ещё хуже, что из этих четверых трое это жена и двое его детей – двухлетний Кристиан и четырёхлетняя Фрида. Четвёртым сынок Безганса, что заскочил к Брехтам в домик, поиграть с братиком и сестрой двоюродной, ну и полакомиться блинчиками, что тётя Оля по утрам жарит.

Нда. Поиграл. Полакомился. Гранаты в дом забросили напавшие на станцию хунхузы. Они же убили и трёх рабочих, что занимались строительством сарая недалеко от домика, что унаследовал новый заместитель начальника железнодорожной станции Брехт Йоган Яковлевич.

Напала всё та же банда. По словам начальника станции Маньчжурская Терлецкого Иосифа Викторовича четвёртый раз за год. Она же и устроила вакансию для Брехта.

– Чего добиваются-то? – когда устраивался, спросил потомка польских шляхтичей Брехт.

– Известно. Хотят дестабилизировать обстановку и вынудить нас даром отдать железную дорогу правительству Маньчжоу-го. Верховный правитель Пу И спит и видит, что всё это богатство ему достанется.

– Хунхуз как-то переводится? – Брехт тогда завёл себе тетрадку и по совету Кузнецова стал потихоньку китайские слова учить.

– В буквальном переводе с китайского «хунхуз» означает «красная борода», «краснобородый». Ещё говорят, что у них красный и рыжий это одно слово, так что можно перевести и «рыжебородый».

– Постойте, Иосиф Викторович, разве бывает рыжебородые китайцы или это какая-то каста, красят борода?

– Нет, Иван Яковлевич, тут история целая, – маленький, толстенький начальник станции снял тогда фуражку, вытер пот со лба и, устремив взгляд в пространство, сообщил и, правда, историю, – По свидетельству китайского чиновника, с которым мне приходилось общаться в Харбине лет пять назад, «местные удальцы когда-то любили украшать свои ружья красными шнурами и кистями. Когда целились – зажимали шнур в зубах, чтобы не мешал. Издали казалось, что у стрелка красные усы и борода». Вот и прилепилось – «хунхуз» – рыжебородый.

Странная земля тут в Маньчжурии, хотя, это возможно только тут в окрестностях их станции, в других местах, возможно и другая. А тут прямо как пустыня, песок, сколько не копай. И на этом песке отлично сосны растут и берёзы русские, кусты всякие. А местные отличные урожаи собирают. Пейзаж совсем не пустынный, не тайга, сосны всё же не сплошняком и подлеска почти нет, но и не степь или там настоящая пустыня с барханами и скорпионами. На Прибалтику немного похоже. Там тоже сосны прямо на песке растут.

Брехт взял жменю этой песчаной земли и бросил на гроб жены, что уже опустили в могилу. Камешек попался и гулко стукнул по крышке гроба. Горько. Нарушил он планы Штелле, тот ведь увёз родственников в Спасск Дальний. Там тоже, вроде, то ли один ребёнок умер, то ли оба, но жена точно живой вернулась в Чунаевку и дети при этом с ней были. Может, уже тут на Дальнем Востоке родились? А теперь что, затащил он родичей сюда вот в Маньчжурию и погубит тут всех. Вот, уже минус четверо. Иван Яковлевич смахнул слезу и бросил ещё горсть песка на маленький совсем гробик дочки. Не его? Но за эти три недели и привязался даже. Может и не полюбил, но сроднился точно. Одежду вон из Харбина привёз. Накупил. Ссуки. Детей-то за что. Третий гробик и совсем крохотный. Два годику Кристиану, только ходить и лопотать начал на дикой смеси немецкого и русского.

Интересно, а если бы не эта поездка в Харбин, смог бы защитить. По-другому бы вышло? Однозначно, нет. Подползли хунхузы ночью и затаились, а утром выбрали время, когда все на работу уйдут, и забросали его дом гранатами. А уходя, обстреляли рабочих, что сарай строили неподалёку. Троих убили и одного ранили. Он и рассказал всё.

Главаря этой банды знали все и местные китайцы, и маньчжуры (ещё бы научиться их различать), и русские, и японцы. Японцев, кстати, на станции было не мало. Человек пятнадцать. Граница ведь с СССР всего в десяти километрах, там и первая железнодорожная станция на Советской земле – Забайкальская.

Хунхуза звали У Тин Лун. Но так его никто не называл, и китайцы с маньчжурами, а за ним и японцы, звали этого зверя и именем зверским. Голодный тигр, если перевести на русский, по китайски же – jīè de lǎohǔ Это, вроде как идиома, которая говорит о страшной грозящей опасности; об алчном, корыстном, жестоком человеке; о жадном чиновнике. Понятно, в общем.

Японцы не ловили. Зачем, если он им помогает выжить отсюда русских, а у русских с этим делом были проблемы. Чтобы покинуть территорию станции, нужно было получить у китайцев, читай японцев, специальное разрешение.

Был такой «Департамент Общественной Безопасности» – нужно за день прийти, чтобы получить их визу, после чего можно идти осматривать закреплённую за станцией железную дорогу или поехать на дрезине ручной, именуемой на сленге железнодорожном «велосипедом». Тут на станции чуть попроще, чем в Харбине, там с этим совсем строго, но и здесь смотрят, как на врага, каждое утро, а бывает, что офицерик их и отправит с бригадой своего унтера или солдатика. Бдеть.

– Скажешь чего, Рейнгольд? – толкнул локтём застывшего Брехта Отто.

– А? Да. Скажу. Привёз я вас на погибель…

– Ты, брось, брат. Ты-то при чём? – снова толкнул его локтём Отто.

– А кто?

– Кто, кто? Хунхузы! Китайцы.

– Ладно. Китайцы, так китайцы. В общем, простите меня. Завёз я вас сюда на смерть, – Брехт помолчал, – Хотел как лучше, а получилось, как всегда. Земля вам пухом. Я отомщу.

Событие двадцать пятое

Глинтвейн варили из того, что нашлось в квартире: из спиртного – самогон, из специй – чёрный перец, а из цитрусовых – репчатый лук…

– Сынок, зачем ты позвонил в полицию и сказал им, что папа продаёт самогон?

– Надоело уже пить чай без сахара!..

От станции Маньчжурская до Харбина, где заседали КВЖДшные босы, восемьсот километров. Больше суток добираться. И ехать туда Иван Яковлевич не должен был. Рыльцем не вышел, но начальник их подразделения Терлецкий Иосиф Викторович – начальник железнодорожной станции «Маньчжурская» сделал финт ушами, и пришлось отправляться товарищу Брехт, так толком ещё и не вступив в обязанности свои.

Этот «начальник», блин, Брехту сразу не понравился. Человек не жил и не руководил. Он доживал и пытался дотянуть до конца этой каторги. Семью отправил в Забайкальскую и обихаживала его в большом добротном каменном доме китайская семья. Еду готовила, обстирывала. Чего-то даже на огороде выращивала. Сам Иосиф свет Викторович приходил на работу к девяти утра, как положено, а потом уходил к китайскому начальнику и получал от него дозволение русским рабочим произвести осмотр или при необходимости ремонт пути там-то и там-то. Всё, на этом все обязанности Терлицкого заканчивались. После этого он ещё часик на всякий пожарный сидел за своим рабочим столом, а потом быстренько надирался китайской некрепкой рисовой водкой. Называлась эта гадость с противным запахом «Байцзю». Гнала его одна китайская семья прямо в двадцати шагах от здания железнодорожной станции. Иван Яковлевич полюбопытствовал, как сие действо происходит, прогулялся с начальником. Зашли в фанзу и хозяин, радушно кланяясь, провёл их в промышленную половину своего дома. В земляном полу этой комнаты была выкопана квасильная яма, заполненная смоченным водой и плотно утрамбованным рисом. Была эта квасильная яма размером примерно 2×1 метр и глубиной 1,5 метра. Как раз при экскурсантах несколько мелких китайцев её и заполняли. Заканчивали заполнять. Заполнили, бросили чуть старой закваски в виде бурды и каких-то кирпичей и для брожения закрыли полотно щитом из досок.

– Подобная яма даёт сырьё для выгонки 500–600 литров байцзю. После брожения в течение двух недель закваска вон в тот перегонный куб попадает, – почти как хозяин уверенно всё пояснил начальник станции.

Прошли и до «куба перегонного». Интересно, почему эту конструкцию так называют. На куб уж точно не похожа. Этот перегонный куб состряпали из двух железных котлов разного диаметра и деревянного чана. Нижний, бóльший котёл стоял на огне и до половины был заполнен водой. Деревянный чан с суслом вложили в него и накрыли котлом меньшего диаметра, выполнявшим, очевидно, роль холодильника. Пары спирта конденсировались на внешних стенках верхнего котла и стекали в специальное приспособление, напоминающее огромную ложку с длинной ручкой. Последняя имела желобок для отвода готового байцзю. Получалась вонючая и мутная тридцатиградусная примерно гадость. Но и стоила копейки. Причём «товарищи» китайские русские деньги брали гораздо охотнее своих и японских.

После посещения Брехт зарёкся это дерьмо пить. Такой чудовищной антисанитарии он ещё не видел. Ладно брожение происходило в обычной земляной яме. Там стенки вполне себе проспиртовались, наверное, но вот мухи. Они там были в таком количестве, что дышать страшно было. А ещё в зерне ползали тысячи опарышей. Потом брожение и выделение спирта их понятно убьёт, но часть превратится в мух, а часть украсит ароматами и аминокислотами водочку узкоглазую. Бр-р-р. Разве можно это пить.

Так вот, можно оказывается. Товарищ Терлецкий Иосиф Викторович за два дня до совещания начальников всех железнодорожных станций КВЖД в Харбине ушёл запой и не выходил из него, пока, плюнув на этого «начальника», Брехт сам не поехал на совещание. Он знал, зачем Кузнецов всех собирает. Озвучить под страшным секретом решение Москвы дорогу правительству Маньчжоу-го продать. И продать, как можно, дороже, а для того постараться содержать её в идеальном порядке.

Даже кое-какие экономические выкладки поведал ему по дороге за лафитничком анисовой товарищ Кузнецов. Неутешительные выкладки. КВЖД оказалась в тяжёлом материальном положении. Доходы дороги резко сократились, и из-за кризиса, что парализовал Америку и в связи с развитием железнодорожной сети Маньчжурии. Китайцы стали строить свои дороги железные. Согласно секретному докладу Управляющего КВЖД Рудого, доходы дороги составили в 1929 году почти семьдесят миллионов рублей, в 1930 году – около пятидесяти, а 1931 всего сорок миллионов рублей. В этих условиях началось сокращение штатов КВЖД. Если на 1 января 1930 года в КВЖД состояли на службе белее 25 тысяч человек, то на 1 февраля 1932 года – чуть больше 16 тысяч служащих. Дело шло к коллапсу. Нужно продавать. А тут ещё китайцы как с цепи сорвались. Прямо в глотку вцепились. Провокация за провокацией. И причина есть. Серьёзная причина.

Причиной бешенства китайцев стало «дело об угоне паровозов». В годы Первой мировой войны царское правительство заказало в США большую партию паровозов для российских железных дорог. Ясно, что продающие всем всё подряд Штаты с радостью заказ взяли и выполнили. Паровозы прибыли и проходили техобслуживание на КВЖД. В Гражданскую войну 124 таких паровоза застряли на КВЖД. Китайская сторона считала их собственностью КВЖД, а советская доказывала, что они не имеют с КВЖД ничего общего. Наши взяли и перегнали 83 паровоза в СССР. Теперь Маньчжоу-го и Япония требуют их вернуть или в противном случае обещает прекратить прямое сообщение между КВЖД и советскими Забайкальской и Уссурийской железными дорогами. Или говоря простым языком закрыть КВЖД для СССР. По обвинению в угоне паровозов маньчжурская сторона арестовала шесть советских служащих КВЖД. Но это в Харбине. Пока же дорога вроде работала. Вот всё это довести до руководителей среднего звена, и хотели в Харбине большие начальники.

Вот уехал семейным человеком, а через четыре дня вернулся полным вдовцом и сиротой. И даже не напьёшься с горя, русской водки хрен достанешь, а китайскую, настоянную на опарышах, выпить рука не поднимется.

Событие двадцать шестое

Если ты споткнулся и упал, это не значит, что ты идёшь не туда.

Хитрость жизни в том, чтобы умереть молодым, но как можно позже.

Пока стоял у могилок хотелось схватить висевшую на гвозде в его домике мосинку и пойти этих хунхузов перестрелять. Мешало несколько обстоятельств. Первое, как найти этих ублюдков и второе, он, конечно же, умеет стрелять из АК и ПМ и даже один раз стрелял из СВД (Снайперская винтовка Драгунова), дали поиграться, но вот из этой штуки ни разу не стрелял. Второе, куда идти и кого стрелять. Ходили слухи, что хунхузы обитают с лагере на берегу озера Далайнор в тридцати километрах к югу от станции Маньчжурия. Огромное озеро, по словам старожилов железнодорожной станции. Чуть не сто километров в длину и около тридцати в ширину. Озеро мелкое и берега заболочены, вот где-то среди болот и организовали себе схрон бандиты, что терроризируют всю округу. Было и в третьих, этих сволочей несколько десятков, много он один их перестреляет. Был бы хоть автомат и был бы он рембой, а так без шансов.

Домик родственники успели привести в порядок. Заменили окна, или, где не нужно было, вставили высаженные взрывом двух гранат стёкла. Отмыли кровь. Заменили бельё на кроватях, принесли пару стаканов и кастрюль. Одна из гранат взорвалась на кухне. Там все и были, очередной блин ждали.

Брехт лежал на деревянной кровати и сатанел от беспомощности. Потолок родственники не привели в порядок и там были чёрные точки. Осколки гранаты впились в дерево. В комнате не было никого, все на кухне, так что здесь вхолостую бахнула граната. Глаз цеплялся за эти осколки, мотнёт головой, отгоняя наваждение, а через минуту снова чёрные точки считает.

Стоп. Ну, одного-то союзника он знает. В посёлке китайском при станции, вернее на краю совсем, ближе к их части станции и русским баракам стоял небольшой саманный домишко, в котором жил кореец с дочкой.

Там история похожая, да как бы и ещё ужасней, чем у Ивана Яковлевича. Кореец Пак был лекарем или травником. В общем, шастал по лесам окрестным, собирал вершки и корешки и делал потом из них всякие лекарства, продавал и здесь, и в соседнем городке Чжалайнор. Это километров двадцать по дороге железной в сторону Харбина, на юго-восток.

И вот как-то раз с женой, дочкой подростком и сыном собирали они травку недалеко от станции и натолкнулись на хунхузов. Те жену и дочь изнасиловали и пристрелили, а сына семилетнего обезглавили. И потом пинали голову на глазах отца. А самого Пака только попинали и отпустили, вернее, сами ушли. Несчастный кореец бросился после этого к своим женщинам и обнаружил, что дочь жива. Выходил. Видимо, не плохой лекарь. Она сперва онемела, но и тут сумел вылечить лекарь-травник, заговорила дочь. Было это около года назад. Сегодня даже маячили они с дочерью на углу кладбища, правда, близко не подходили.

Чем не союзник? Уж точно не питает дружеских чувств к хунхузам. Брехт решительно встал и уже в сумерках подошёл к небольшому аккуратно побеленному домику. Постучал в ставни.

– Хозяин. Разговор есть. Пустишь гостя?

– Конечно. Уже час тебя жду, – раздалось за спиной.

Глава 12

Интермеццо седьмое

Мюллер вызывает Штирлица и говорит: «Завтра коммунистический субботник, явка обязательна.» Штирлиц отвечает «Есть» и, поняв, что провалился, садится за стол и, не замечая удивлённого взгляда Мюллера, пишет: «Я, штандартенфюрер фон Штирлиц, на самом деле являюсь советским разведчиком.» Мюллер, прочитав этот рапорт, звонит Шелленбергу и говорит: «Вальтер, зайдите, посмотрите, что Ваши люди придумывают, чтобы на субботник не ходить.»

Михаил Васильевич Фрунзе высоко оценил действия дивизии Блюхера при взятии Перекопа. В приказе о награждении Василия Константиновича он лично написал: «51-я дивизия в последних боях против Врангеля покрыла себя неувядаемой славой. Невзирая на тяжёлые жертвы, в обстановке невероятных лишений, она до конца выполнила свой долг перед Республикой и, потеряв 75 % состава, штурмом овладела всеми линиями обороны противника, пробив своей грудью дорогу в Крым».

Блюхер устал от китайцев. Просто колотило всего иногда от их действий. Что за нация? Сегодня они друзья, улыбаются, кланяются, считают чуть не полубогом, а завтра берут винтовку, которую он и вложил им в руки, и бьют штыком тебе в спину, и стреляют ещё, для верности, после этого, чтобы уж наверняка.

Он кучу сил и здоровья положил, чтобы из крестьян китайских создать армию, и как только это сделал, эта армия и ударила по СССР, огромных трудов стоили вернуть мир в Маньчжурию и отрезвить китайцев. И вроде всё, можно вздохнуть спокойно, но тут японцы захватывают Маньчжурию и создают здесь марионеточное правительство во главе с бывшим последним императором Китая Пу И. И всё! Опять начинаются нападения на советских граждан на КВЖД, опять китайцы арестовывают руководителей КВЖД, опять подняли голову хунхузы. Даже дураку ясно, что не сами подняли. Всё это творится с ведома японцев. Как хорошо было в Крыму. Точно известно, где свои, где враги, есть железная дивизия, которая верила ему, которую он провёл через десятки побед в уральских лесах и степях.

Сейчас ему принесли донесение об очередном нападение китайских бандитов на сотрудников КВЖД. И опять железнодорожная станция Маньчжурия. И ведь всего два года назад именно разгром гарнизона соседнего городка Чжалайнор и бои под Маньчжурией – 20 ноября 1929 года, когда в плен попал весь штаб Чжалайнор-Маньчжурской группировки во главе с Лян Чжуцзяном, вынудили Маньчжурского правителя маршала Чжан Сюэляна обратиться к советским властям с предложением срочно начать переговоры об урегулировании советско-китайского конфликта на КВЖД.

22 декабря 1929 года в Хабаровске состоялось подписание советско-китайского протокола о восстановлении положения на КВЖД. Вот, и двух лет не прошло и снова начинается. Зря тогда согласились на переговоры, нужно было полностью выбить китайские войска из Маньчжурии и создать здесь ту самую Желтороссию, о которой ещё царь Николашка мечтал.

Теперь уже поздно. Японцы подсуетились.

– Трофим Семёнович, есть ответ из Москвы, – Блюхер лежал на диване у себя в кабинете.

– Так точно, – капитан подал конверт.

В последнее время Блюхер почувствовал себя плохо: снова обострились старые болезни. По настоянию своего доктора Малышева он отправил в Москву письмо с просьбой взять отпуск для лечения. Вот сейчас пришёл ответ. Прочитал. Хмыкнул. Его направляют в Москву на лечение в Кремлёвскую больницу. А после обследования, под псевдонимом Всеволод Васильевич Сибирцев, отправят в Германию для более глубокого медицинского обследования.

– Хорошо. Тьфу. Плохо. Не вовремя всё. Трофим Семёнович, ты отправь в Маньчжурию… Вот, ведь, уроды, даже название нормальное придумать не могут. Разбирай тут, где какая Маньчжурия! В общем, отправь на станцию «Маньчжурия» Ваську моего, пусть он там всё, как следует, разузнает. Может, нужно отправить туда десяток бойцов из Бурят-Монгольский кавалерийского дивизиона или Кубанской кавбригады под видом железнодорожных рабочих. Наведут втихоря порядок.

– А японцы…

– Ты, мне прописные-то истины не прописывай! – приподнялся, на локтях Блюхер, но тут же свалился назад на подушку. Ногу прямо ошпарило болью.

– Да, я …

– Чего это ты, Трофим Семёнович, за японцев тут горой встал. Не шпион японский. Сказал Ваську пошли. Разведка никогда не помешает. Мало ли, что там в донесениях. Нужно точно обстановку знать … Налей мне водочки полстакана. Мочи нет… Ломает всего.

Событие двадцать седьмое

Великий дар был у этого целителя. Бывало, придёт к нему человек и скажет:

– У меня вот язва…

А целитель только взглянет на него и говорит:

– Херня! Какая ещё язва? Рак у тебя!

И не поверите, но напрочь забывает человек о язве…

Пахло странно. Нет, не травами лесными. Полынью там или богульником, остальные-то травы и не пахнут в основном, ну, разве сеном. Запах был другой. Пучки всей этой коллекции дикоросов присутствовали. Даже в изобилии, прямо, как в кино, про ведьм всяких и Мерлинов. Ага, вон даже в баночке женьшень ручки ножки разбросал. А этот вот похож корешок на Радиолу Розовую. Рос Золотой корень у Брехта в саду, пока не продал, в Москву перебравшись. Правда, маленькие розовые цветочки, а корень вот такой, как из кусочков составленный. Пахло чем-то животным. Типа крови, но не так. Лошадь вспотевшая, ещё похоже воняет. Такой кисло противный запах.

Пак завёл Ивана Яковлевича в дом и усадил на небольшой помост. Стульев и столов не было. Пришлось чуть не по-индийски сесть в позу лотоса. Домик, хоть и маленький, был разделён ещё на крохотные комнатки. Вот в одной и расположились. Большая тряпичная кукла выслушала лающий приказ от хозяина домика и принялась на толстой свечке разогревать чего-то в небольшом чайничке. Свеча тоже воняла, из чего сделана-то? Точно не стеарин. Это такая чайная церемония, что ли? Тогда японскую по телевизору правильно хвалят, тут ничего эстетичного не было. Гейша, или кто там крутится вокруг гостя, ни хрена не ровня этому серому мешку тряпок дранных.

Пак взгляд на дочь перехватил и улыбнулся в бородку. Да даже бородищу. Как-то читал Брехт, что корейцы не могут иметь бороду, так у них есть ген ABCC11, он якобы чего-то там за пот отвечает и в то же время не даёт растительности на лице расти. Насколько правда, хрен знат, так как в фильмах корейских видел бородатых героев лука, меча, и магии. Ну, и вот напротив сидит. С хвостиком, непонятной недокосичкой и лохматой неопрятной бородой.

– Дочь специально так одеваю, – словно прочитав мысли, на сносном русском проговорил хозяин бороды.

– Слышал, – кивнул Брехт.

– Зарок дал Хаэчи, – Пак наклонил голову, подбирая слова, – Это такое львинообразное существо, защищает обиженных. У корейцев много духов. Вот зарок дал Хаечи, не бриться пока не отомщу этим квисинам. Это тоже злые духи. Ничего, – он оскалился, – всех выучишь, теперь наши дороги связаны. Домовой по-вашему, по-нашему Йондон – домашний дух, который следит за порядком в доме, знак сегодня дал, что ты придёшь.

– Я атеист.

– Ха! Ты глупый мальчик. Только дочь говорит, что ты старик, понять не может. Она теперь людей видит. Тебя, как старика мудрого видит. Я вижу мальчика, который стесняется своего лица. Непонятно. Ладно, потом сам расскажешь. Иван, скажи, ты ведь пришёл, чтобы отомстить хунхузам?

Сразу, блин, быка да за рога. А зачем пришёл Брехт, нет, это понятно, уродам кидающим гранаты в детей отомстить хотелось. Почему сюда? Не знает здесь больше никого, так и травника не знает. Враг моего врага… Нда. Ну, допустим.

– Конечно, ищу союзников. Слышали такую поговорку: «Враг моего врага – мой друг», – Брехт привстал и сел поудобнее, не умел сидеть, поджав ноги, затекали.

Кореец пролаял или, вернее, порычал на дочь, и та исчезла в соседнем помещении и вернулась с маленькой табуреточкой, поставила, поклонившись, и тут же сунула пиалку с густой зелёной жижей, от которой точно не чая аромат шёл, вот тот противный запах пота конского и шёл.

– Что это? – Брехт сморщился.

– Силы придаёт, а ещё снотворное. Тебе сегодня надо. Выпей. Ну, нос заткни. Это тигриный жир с лап. Травы ещё. Надо выпить. – Кореец продемонстрировал, как зажимает пальцами нос и пьёт.

– Противно, – Брехт прямо представил, как его выворачивает от этого мерзкого питья.

– Пословица есть у ханьцев «Не бойся, что не знаешь – бойся, что не учишься». Научу тебя некоторые снадобья варить. А сейчас пей.

Выпил. Прямо сразу голова закружилась, всё поплыло перед глазами, и Иван Яковлевич повалился на помост.

Интермеццо восьмое

– Господин Президент, почему вы подписали новый закон?

– Потому что дети-сироты – это народное достояние России. А мы своё народное достояние не раздаём, а приумножаем.

Веймин Сюнь – так звали на самом деле Ваську, про которого Блюхер несколько раз напомнил своему секретарю. На днях Ваське исполнилось восемнадцать лет, и он осенью собирался поступать в военное училище, какое ещё не выбрал, вернее не выбрал его практически приёмный отец Василий Константинович Блюхер.

Осенью 1924 года советское руководство командировало Блюхера в Китай в качестве главного военного советника Сунь Ятсена. Будущий маршал и бывший Военный министр Дальневосточной Республики прибыл в китайский порт Гуанчжоу в конце октября 1924 года на советском военном корабле «Воровский» под псевдонимом генерал З. В. Галин (производное от имени жены Галина, дочери Зинаида, сына Всеволода). Во главе с Блюхером два корпуса юньнаньцев двинулись по долине реки Дунцзян на Боло – Хэюань и разбили супостата. В этом походе Национально-революционная армия впервые одержала крупную победу. НРА захватила обширный район на побережье Южно-Китайского моря. Более семи тысяч солдат противника было взято в плен. В этом же походе в одной из захваченных деревень к Блюхеру и прибился десятилетний китайский пацанёнок, худой, как смерть и такой же чумазый. Василий Константинович умирающего с голоду пацанёнка пожалел и приказал отмыть, и откормить. Так при кухне и прижился. Сначала.

В Китае Блюхер часто болел. Его беспокоило ранение, полученное на Германском фронте, и полученный здесь фотодерматит. К лету 1925 года болезни окончательно ослабили его здоровье. 23 июля 1925 года Блюхер убыл в Советский Союз на лечение. И взял с собой Веймина или Ваську. Ну, как переводчика, как ординарца, да почти как сына. Привязался к мальчонке.

Потом судьба кидала Блюхера по разным городам и весям, и назад в Китай неоднократно закидывала. Работая в Китае, в январе 1927 года Блюхер женился на сотруднице советского консульства Галине Александровне Кольчугиной и усыновил ещё одного ребёнка пятилетнюю девочку-сироту Катю, эвакуированную в Забайкалье из Поволжья. После китайских побед 11 августа 1927 года Блюхер со своей новой семьёй отбыл в Москву. По приезде в Москву Блюхером сразу занялись эскулапы. Тут же был поставлен диагноз: себорейная экзема, остро выраженная неврастения и гипертонический криз. Блюхер не соглашался на госпитализацию и просил оставить его на домашнем режиме. Просьбу удовлетворили. В лечотделе предложили поехать продолжить лечение и одновременно отдохнуть на Кавказских Минеральных Водах, конкретно – в Железноводске. Васька был с ними.

Блюхер, переезжая с одного места на другое, учил паренька тому, что сам умел, стрелять, рубить, колоть, побеждать. Ходил Веймин Сюнь, он же Васька, и в школу, но грамота давалась китайчонку не просто, а вот математика и другие точные науки поглощались им с удовольствием. А ещё Васька любил шастать по лесам с солдатами. Забираться на деревья, ползать в разведку на учениях, а потом и на боевых операциях. Сильно помог он Блюхеру в разгроме китайцев в 1929 году и у станции Маньчжурия.

Обеими языками Васька владел без акцента и легко мог сойти за сынка какого богатого китайца, торговца, например.

И вот сейчас, одетого почти по европейски Ваську, довели до границы и, легонько похлопав по спине и хотели проводить на ту сторону. Но Васька от помощи отказался. Сам. Задание-то простое, понять, что там творится на станции Маньчжурия на самом деле. Кто и зачем напал на советских служащих железной дороги? Правда ли все эти рассказы про хунхузов?

Событие двадцать восьмое

– Вы въезжаете на территорию России, оружие, наркотики, алкоголь есть?

– Нету.

– Тяжело вам придётся…

За окном, завешанным синей шторкой, орали коты. Кошку или территорию делили. Противно орали. Прямо всю душу вытягивая из слушателя. Потом что-то грохнуло, и под визг усатые разбежались, видно, не у него одного эта песня вызвала желание пристрелить артистов.

Брехт огляделся, в той же завешанной пучками травы комнате был, на том же помосте лежал. Судя по яркому солнцу, что било в окно, уже времени-то прилично. Иван Яковлевич решил глянуть на трофейные золотые часы, но сунув руку под одеяло обнаружил, что голый лежит. Опоили. Нет, как там у Рязанова? Подобрали, обогрели, обобрали. Посмотрел, рядом стула не стояло и на спинке аккуратно поглаженные его труселя сатиновые не висели, бриджи английские тоже. Не успели, значит погладить.

Завернувшись в одеяло, Иван Яковлевич отправился на разведку. Где-то неподалёку плескалась вода. Может, там его труселя и отстирываются. Пошёл на звук и заблудился, комната, в которую он проник из своей, была без дверей. Вот за окном, тоже занавешенным, и плескалась вода. Решил выглянуть из-за занавески. Сориентироваться, так сказать, на местности.

Выглянул, чуть отодвинув пальцами шторку. Ух, ты! Умеют же делать восточных девушек. Красота. Дочь Пака стояла практически голая к нему спиной и мыла в небольшом медном тазу свои волосы. Нет. Роскошных бёдер перед ним не маячило. Как раз эти бёдра, были простынкой скрыты и к тому же роскошными не выглядели. Спина была видна и талия. Узкая и такая хрупко-беззащитная на вид. Ещё были видны плечики тоже беззащитные, и так как девушка стояла чуть совсем боком, то ещё изредка была видна левая грудь. Небольшая. Остренькая такая. Наклонится Пака (а склоняется у них фамилия?) и засветит прелесть. Фигурка была точёная и замечательного такого цвета, как загар южный. Добротный.

Почувствовала видно взгляд прелестница и резко обернулась. Брехт тоже резко отодвинулся от шторки, но видно дёрнулась она и там, у тазика, заметили. Ойкнула Пак (всё же не склоняются) и убежала, застучали башмаки по земле. Пришлось возвращаться в травяную комнату и притворяться спящим.

– Товарищ Брехт. Я знаю, вы не спите. Вот вашу одежду принесла. Одевайтесь, сейчас завтракать будем. Отец варит мясо на заднем дворе, – и голосок под стать талии. Приятный такой акцент. И хрипотца в голосе. Необычно и притягательно.

Встал, а никого уже нет. Словно почудилось. Только запах мокрых волос и каких-то ароматических веществ. Ну, не шампуня же.

Оделся, глянул на золотые часы. Десять уже. Его, наверное, начальник станции уже потерял. Ничего. Сочтёмся. Не каждый день у человека семью убивают. Ну, да не его, но к детям ведь успел привязаться. Они ведь лишние на этой необъявленной войне. Снова до зубовного скрежета захотелось отомстить.

Завтракали во дворе. Пак принёс какие-то травы порезанные, лучок чесночок и большие куски нежирного мяса. Судя по тому, что светлое, скорее всего свинина. И отдельно был соус, в который и булькнул куски мяса кореец. Вкусно, что скажешь.

– Скажи товарищ Брехт, а ты умеешь стрелять?

Вопрос. Не пробовал из Мосинки. Вот из АК очень прилично получалось и из ПМ сорок девять из пятидесяти выбивал. Ну, не будем, хвастать, тем более эти экстрасенсы деревенские вроде как мысли умеют читать.

– Нет.

– Как же ты будешь убивать ханьцев? Ты умеешь метать ножи или ты лучник.

– Нет.

– Хорошо. Будешь жить у меня и я научу тебя стрелять. С тебя только разрешение от «Департамента Общественной Безопасности» на выход за территорию станции. Не для меня. Я сам выйду. Для тебя.

– Договорились.

Глава 13

Событие двадцать девятое

– Доча, надо серьёзно поговорить. Кругом в новостях говорят, что подростков побуждают к суициду. Ты хочешь себя убить?

– Нет.

– А че так?

Следуя поговорке «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня», Виталий повесился за день до расстрела.

Терлецкий Иосиф Викторович – начальник железнодорожной станции «Маньчжурия» был ещё трезв. Маялся с похмелья и потому встретил появившегося в здании железнодорожной станции Брехта рычанием.

– Вы знаете, Йоган Яковлевич, который теперь час, – и вонючей своей рожей прямо в сантиметрах от лица Брехта туда-сюда водит, то в один глаз заглянет, то в другой. Хорошо хоть ростом ниже.

– Простите, проспал. Вчера уснуть долго не мог, а потом как вырубило.

– Не врите! – завизжал начальник и ещё ближе перегарный рот придвинул, – Я родственников ваших на поиски сразу отправил, не было вас дома?

Эх, давно хотелось. Бамс. Это заместитель начальника станции залепил знатную пощёчину начальнику станции. От удара вонючая рожа, наконец, отодвинулась, и можно было хоть вздохнуть полной грудью не переживая, что стошнит. Дальше Брехт решил поступить следующим образом…

Решил и поступил. Притянул к себе за расстёгнутый воротник кителя товарища Терлецкого и дождался ответной реакции. Ну, полтора десятка лет почти самбо занимался, мог вызвать у соперника определённые действия. Когда человека тянешь к себе, он интуитивно старается отстраниться, когда отталкиваешь, он упирается. Именно вот на этих двух защитных реакциях и выстроено практически всё спортивное самбо, то есть, нужно сместить центр тяжести и воспользоваться действиями самого противника. Сработало и в этот раз, не уникумом оказался Иосиф Викторович. Он отшатнулся, но так как был ограничен рукой Брехта, то только потерял равновесие. Иван Яковлевич зашагнул левой ногой начальнику за спину и проделал классическую заднюю подножку, но очень медленно, чтобы противник успел переступить. Понятно, раз равновесие потерял, то и переступил, и тогда Брехт развернулся и провёл бросок через бедро с максимальной амплитудой. Терлецкий летел, красиво дрыгая в воздухе галифе чёрными. Врубился в стул и, сломав его, выпал, наконец, в осадок, то есть, на пол.

Брехт отшвырнул ногой обломок стула и встал коленом на грудь, как рыба, глотающего воздух, начальника станции.

– Слушай сюда, алкоголик! Надоело мне это! Я, наверное, отправлю телеграмму сегодня моему другу Кузнецову, что ты пьёшь на работе. Чем закончится, знаешь, а ещё я попрошу прислать сюда человечка с ОГПУ, что-то мне подозрительно домик этого водочного магната наши шпалы напоминает. А ну встать! – и убрал колено.

Не встал, даже не попытался. Впал в истерику и, лёжа на остатках стула, стал ныть, как пятилетний ребёнок и сопли со слезами по толстой рожице размазывать. Ох уж эти коммунисты с дореволюционным стажем. Там на митинги бегали, чтобы не работать и тут честно трудиться не хотят. Как вот с ними коммунизм строить?

– Встать, сказал, – уже более спокойно приказал Брехт. По званиям они с начальником были равны у обоих в петлицах с малиновым кантом по четыре шестиугольничка малиновых. В специфике железных дорог Терлецкий тоже был не самым большим докой. Он в Сормово был железнодорожным рабочим, паровозы ремонтировал в депо. Ну, а потом стал большевиком и попёрло человеку, вон, до начальника крупной станции дослужился. Одно «но», дальше не продвинется. Начальство и сюда-то сослало с глаз подальше. Все знали, что конченый алкоголик и дурак к тому же.

Этот «товарищ», с позволения сказать, заворочался, кончил выть и стал пытаться перевернуться и встать на колени.

– Встать! – снова прикрикнул Иван Яковлевич.

Подействовало. Резвее дело пошло, Терлецкий перевернулся, встал на колени, а потом и принял позу хомо эректуса, – В общем, так, Иосиф Викторович, ещё раз увижу пьяным или запах почувствую, вызову милиционера, пусть он посмотрит на домик этого китайца самогонщика внимательно. Стоять сказал! – опять на карачки попытался хомо спуститься. Тяжело оно бремя – человеком быть, давит вон на плечи, вечно норовит слабые индивидуумы поставить в позу «зю», пресмыкаться. Может, часть народу, и правда от рептилий произошла? Рептилоиды, мать их!

– Я… – начал чего-то блеять.

– Вы получили разрешение покинуть станцию у китайцев?

– Да … Я …

– Людей отправили? – дёрнул опять за отворот кителя, не дал превратиться в рептилоида.

– Да … отправил …хнык, хнык.

– Сейчас идите домой, и приведите себя в порядок. И чтобы через час вон на том стуле … Ну, и табуретку из дома прихватите. И чтобы ни капли. Ясно?

А в ответ тишина. Развернулся, качаясь, Терлецкий и, пошатываясь, ушёл.

Перегнул палку. Товарищ пришёл домой и повесился. Хорошо его китайские слуги были дома и услышали шум и хрипы. Сняли. Бросились за Брехтом. Тот нашёл эскулапа русского – буддиста Егоркина и корейца нерусского Пака. Сказали, будет жить, но долго хрипеть будет, чего-то там, в горле повредил и вообще, его в больницу в Читу отправить надо. Так и сделали, положили на первый же паровоз, что тащил груз из Владивостока в Хабаровск. Чего-то американское, запчасти для очередного завода. Идут и идут поезда с этими американскими грузами, почти нескончаемым потоком. Сколько же Сталин у них заводов закупил?

Событие тридцатое

Говорят, что за счастье надо бороться. Это как? У других отнимать?

Из Госдумы выкинули старую мебель и бомжи вступили в борьбу за депутатское кресло.

Настоящая винтовка Мосина без штыка один чёрт штука длинная, почти полтора метра, со штыком так и вообще чуть не два метра. Есть кавалерийский карабин, он без штыка метр с копеечкой и весит всего четыре с половиной кило. Всё кричат на всех форумах, что лучшая – неубиваемая винтовка. Наверное, так и есть. Есть, однако, ещё одна винтовка и карабин на её основе, который официально в это же время был принят на вооружение сначала царским правительством, а потом и большевиками. И при царе батюшке этих винтовок напокупали у прошлого и будущего врага сотни и сотни тысяч, да чего там, за миллион далеко, истратив на это многие миллионы рублей золотом. Десятки миллионов золотых рублей. Винтовка называется Arisaka Type 38, ну или Арисака. И покупали их массово у Японии. Особенно интенсивно в годы первой мировой.

Полковник Российской Империи В. Г. Фёдоров (тот самый, который ещё до революции сделал пусть и не без помощи Дегтярёва первый автомат) в 1914 году провёл полный цикл испытаний винтовки «Арисака» и убедился в безопасности, рациональности и продуманности конструкции этого оружия. Им были проведены прочностные испытания оружия и определено развиваемое патроном в момент выстрела давление. Фёдоров отмечал, что, невзирая на избыточные показатели точности, винтовка стоит дешевле, чем винтовка Мосина и тоже очень надёжна. Ключевое слово – избыточная точность.

На стене в домике Брехта висела стандартная мосинка, без штыка, а вот когда он отправлял на Родину товарища Терлецкого Иосифа Викторовича, то обнаружил у него в дому, в углу, пылящийся карабин незнакомой конструкции, гораздо компактнее и легче мосинского монстра. Как вечером объяснил ему Пак, это и был Карабин Тип 44 на базе винтовки Арисага. Лёгонький и удобный. Всего три кило весом и длинной меньше метра.

– Хорошая вещь, – одобрительно прорычал травник. Интересно, а откуда лекарь и травник всё это знает. Вопрос.

Всё же, даже когда практически чисто говорил кореец по-русски, всё равно это корейское рычание чувствовалось. Этот акцент ни с каким другим не спутаешь, и если у дочки это было эдак эротично – неожиданно, то у самого лекаря грозно, так и хотелось по стойке смирно вытянуться.

Поехали на следующий день на дрезине ручной. Вернее патруль китайский Брехт преодолел с бригадой, а потом, когда обходчики сошли проверять целостность пути, то к нему присоединился, появившийся из ниоткуда на насыпи, Пак. Отъехали ещё пару километров и сняли дрезину с рельс, откатили в кусты и забросали ветками. Чуть прогулялись до опушки леса соснового и устроили там пострелялки. Пак показал, как выставлять прицел и протянул целый сидор с патронами. Маленькие. Далеко не 7.62. Попробовал Иван Яковлевич и оценил карабин. Почти нет отдачи, удобно ложится на плечо и бьёт очень точно.

Пак присвистнул.

– Хорошо стреляешь? Снайпер? Охотник?

Не то и не другое, видно природный дар, да ещё приличное количество тренировок. Всё же в армии служил. Не как все, но тем не менее. А вообще с армией интересно вышло.

Распределился Ваня Брехт после окончания Уральского Политехнического института на только-только начавшийся строиться Таджикский Алюминиевый завод. ТадАз. Отработал несколько месяцев и получил повестку в военкомат. Надо сказать, что все окончивший УПИ особи мужского пола получают после прохождения лагерей вместе с дипломом и удостоверение лейтенанта запаса с воинской специальностью «командир взвода средних танков». Получил и Брехт.

В Душанбе в военкомате грозный генерал таджик поинтересовался, а хочет ли Ваня послужить Родине офицером.

– Нет. – Отвечает Ваня. – У меня жена. Дочка. Работа нужная стране. Завод, мать его, пускаем, не хухры-мухры. Зарплата опять.

– Так офицер получает вместе с пайковыми и всякими разными другими выплатами двести двадцать рублей, – обрадовался генерал, – ни один молодой специалист столько не получает.

– Точно, – говорит Ваня, – вот только я работаю мастером на пусковом заводе и только оклад двести двадцать пять рубликов, сто процентов премия и двадцать процентов южные, да ещё плюс пусковые и за качество. Одним словом, товарищ генерал, шестьсот рублей у меня получается. А значит, я государству в три раза ценнее на своём месте, чем в армии.

– Ах ты, гад! – Взревел, таджикский генерал. – Ты – пацан зелёный, получаешь в два раза больше, чем я заслуженный генерал! – и забрил в двести первую мотострелковую дивизию в 285 танковый полк.

А в это время почти вся дивизия исполняла интернациональный долг в Афганистане. И горели там танки наши массово. Не попал, однако, Брехт в Афганистан. Случай помог. Ну, или трудолюбие в детстве и институте.

Самбо Ваня стал заниматься в пятом классе и особых успехов не добился. Был как-то на первенстве области среди юниоров, но попал не в свою весовую и быстренько выбыл, проиграв подряд две схватки. А вот в институте дела пошли веселей. Пятиразовые тренировки в неделю, хороший тренер, куча спарринг-партнёров. В первый же год стал чемпионом области по «Буревестнику» и поехал на Россовет «Буревестника». Там третьим стал, но на ЦС не взяли. Тоже и в следующем году. И только не третьем курсе карты легли в его пользу, и опять став третьим, попал на ЦС и там стал тоже третьим. Так, что если переводить на современные реалии, то был Брехт бронзовым призёром страны среди студентов или Универсиады. До мастера спорта чуть побед не хватило и республик в его весе на ЦС (Центральный совет. Превенство СССР среди спортивных обществ.) Чуть. Как раз таджик снялся.

Только разговор не о самбо. Как-то подходит к нему тренер по классической борьбе в УПИ и предлагает выступить тоже на первенстве области среди студентов, но по классике. А чего не попробовать, если ещё и талоны на питание дают. Можно на все шоколада в буфете набрать. Кто же от кучи шоколадок откажется.

Свердловск не Кавказ и популярность классической борьбы там близка к нулю. Потому, в его весе оказались всего четверо. Вот первый и попался кавказец. Дагестанец. Вышли на ковер, и стал его этот товарищ за шею хватать и нагибать, норовя пониже стойку сделать, да ещё подлый приёмчик всё время применял, как бы затрещину по уху правому давал. Ваня же, по привычке бороться в самбо, стоял в высокой стойке, да ещё левой. Был переученным левшой. Не разглядели учителя и родители. Потому, наверное, и писал всегда, как курица лапой.

Получив очередную затрещину и предупреждение за пассивное ведение борьбы, Брехт решил рискнуть. Он отдал противнику левую руку и когда тот схватился за трицепс, то проделал свой любимый приём из самбо – бросок через плечо с колен. Из левой стойки. Не ожидал любитель бить по ушам. Улетел. Ну, в партере с настоящим классиком самбисту делать нечего, не привык ведь лопатки беречь. Легко можно сдуру растянуться на всей спине.

Когда показывал тренер ему приёмы в классике в партере, то решили только два отрабатывать. Там есть такая хрень – забегание, обхватил соперника сзади на тебе бал или очко. Забежал пару раз. А потом товарищ подставился, его там за какое-то нарушение поставили в партер и Брехт обычным замком взял да и перевернул его. Конечно, классик на мостик встал. Да и чёрт с ним счёт уже десять ноль и осталось два балла взять. Снова попробовал плечо, но дагестанец сорвался и оба плюхнулись на бок. Брехт опять сзади его обхватил одиннадцать ноль. И тут горца опять ставят в партер. Ваня уже так устал, что и не понял за что. Вымотал этот поединок по чужим правилам, всё время себя сдерживать приходилось, чтобы подсечку товарищу не организовать, вообще ноги не берегут. Опять замок изобразил и свисток услышал, победил чемпиона Дагестана. Бывает. Две остальные схватки были не интересные, какие-то любители. Один из них монгол. Наверное, тоже по их национальной борьбе, какой чемпион, но это не уровень третьего места по СССР, пусть и по другим правилам. Вынес и монгола и русского за пару минут, да ещё понравилось переворачивать их замками, явно не самый популярный у классиков приём, он ведь не позволяет положить на лопатки, только очки приносит. Наивные, выиграть за явным преимуществом ни чем не менее престижно, чем обязательно додавить в партере до касания ковра лопатками, а смотрел Брехт остальные встречи, половину времени они в партере и пыхтели, пытаясь это проделать. Зачем. Побеждай в стойке. Нет, все пищат, но лезут партер. Одним словом стал чемпионом области по классической борьбе. На Россовет не поехал. Куда ему и зачем? Даже правил не знает.

Вернёмся к армии. Приехал в часть, расположился в общаге ещё с одним неудачником или счастливцев, которому позволили выполнить интернациональный долг, и тут этот сосед говорит: «Пойдём там первенство Душанбе по борьбе».

– Ну, пошли.

Пришли парк городской, ковры расстелены, и десятки человек одновременно борются. Не поймёшь кто с кем и за кого. Оказалось что любой желающий может. Словно дёрнул кто за руку, сходи, поборись.

Борьба называется Кушти. Правила, как понял Брехт, почти как в классической борьбе, только боролись в халатах и с поясами, и за пояс можно браться, а вот ноги табу, как и в классике. И самое главное отличие от всех других самбов, дзюдо и прочих вольных и классических – это то, что в партере борьба не проводится. Только в стойке. Нужно бросить соперника на спину. Этот бросок называется «халом». Халомнёшь соперника и всё, ты победитель. Подошёл к распорядителям. Мол, можно попробовать. Те посмотрели, прикинули вес и поставили бороться с толстячком. Здоровый гад и явно где-то тренировался по самбо или дзюдо. Но уровень не тот. Минута и товарищ летит все так же через плечо с колена. Памятуя, что нужно касание, вместо страховки ещё и поддёрнул руку. Бамс. Большие шкафы они громко падают.

Поманили, сказали, отдыхай три минуты и вон твой новый соперник. Брехт и не хотел. Всё потешился. Но распорядитель, грозный такой аксакал как-то безапелляционно сказал. Должон и всё.

Ладно, не корову же проигрывать. Вышел. Этот получше подготовлен, но одно дело дворовая борьба и другое дело, когда тебя тренер сборной СССР на ЦС готовит. С первого броска не получилось. На бок оба шлёпнулись. И тут товарищ ухватил Ваню сзади за пояс и стал пытаться провести бросок через бедро. Ох, как хотелось подсечку сделать. Вместо этого повесил «висячку». Народ не ожидал, стал болеть за Брехта. Красиво борется. Вот с третьего приёма и впечатал товарища в ковёр. Матов под ним не было, прямо на травке расстелили. Больно должно быть. Унесли товарища. Сам встать не смог.

Аксакал уже другими, злыми глазами, посмотрел на Ваню и ткнул пальцем в очередного соперника. Мать твою, да он килограмм на двадцать тяжелее. Монстр просто.

– Он тяжелей меня.

– Это финал, нет весов, – объяснил второй распорядитель.

Нда. И ведь пришлось выходить. Ноги уже еле по ковру передвигаются третья схватка почти без перерывов и все соперники тяжелей. Сдуру и от усталости всё же применил подсечку. Заорали, заулюлюкали. Судья чего-то по-таджикски кричал. Ну, извинился. Снова начали, а соперник видно тоже самбист, провёл захват ног, Брехт-то ушёл, а этого теперь ругали пару минут. Хоть продышался. Вспомнил ушную борьбу с дагестанцем Ваня и пару раз применил. Ох, как классно, оказывается, это работает. Огромный таджик просто взбесился и попёр буром, в очень низкой стойке, опять хотел видно за ноги ухватить, но Брехт не дал, он подвернулся под мамонта этого и упал на колени, почти без захвата, не успевал. Так и не понадобился. Бульдозер споткнулся и радостно перелетел через Брехта. Генуг гегенубер. Народ пять минут орал и свистел. Потом пришёл злой распорядитель, отобрал у Брехта халат и дал грамоту. Только этим не кончилось. Выходят ещё два таджика и передают Брехту барана. Приличного такого. Оказывается, это и есть главный приз.

– Чего делать-то с ним? – обратился он к мужику, который ему принёс барана.

– Продай. Я куплю. Пятьдесят рублей.

– Зашибись, держи, – сунул верёвку с орущим клубком шерсти.

И этим не кончилось. Подходит вдруг этот генерал таджикский и говорит:

– Это ты ведь тот наглый лейтёха?

– Я, – говорит Брехт, – А чего?

– А ты знаешь, что через неделю первенство республики и СКА в твоём весе некому представлять.

– А что за вид спорта? – насторожился Ваня.

– Классическая борьба, и я отвечаю за нашу команду, а мой сын главный тренер СКА.

– Так мне в Афганистан…

– В Хреностан. Ты мне тут нужен.

Так и проборолся два года, и по самбо, и по дзюдо, и по классической борьбе, и по вольной. Четыре звания кандидат в мастера спорта. Ну, видно потолок. А ещё всё свободное время проводил Брехт на стрельбище, любил стрелять из автомата, но ещё больше нравились из «Макарова». Даже стрелять по-македонски научился.

Но это уже другая история.

Глава 14

Событие тридцать первое

Почему борьба с коррупцией в Китае идёт успешнее, чем в России?

Потому, что в России на борьбу с коррупцией выделяют деньги, а в Китае патроны.

Думали всё украдено до нас, а оказалось – ещё воровать и воровать!

Продолжение истории с повесившимся начальником станции получилось интересным. Позвонил из Харбина помощник начальника службы путей товарищ Айрапетянц Григорий Герасимович и сообщил, что подписан приказ о назначении товарища Брехта Йогана Яковлевича начальником станции Маньчжурия, а помощника ему скоро из Читы пришлют.

Так-то и ничего страшного, но пугала одна мыслишка. Где-то давно уже, искал в интернете Брехт следы родственников и наткнулся на информацию, что в 1937 – 38 годах всё руководство КВЖД было расстреляно, а с ними и десятки тысяч простых людей, что польстились на обещания руководства СССР и перебрались из Маньчжоу-го на Родину. Потом остатки переселят в 1945 – 47 годах и тоже расстреляют или в лагеря надолго законопатят. Такая она любовь и благодарность Родины.

И вот теперь он тоже руководство этой самой КВЖД, а значит через пять лет и его шлёпнут, как троцкиста и японского шпиона. И если простой рабочий Штелле вывернулся, попав под малюсенькую передышку в череде репрессий собственного народа, то большой начальник точно не вывернется.

Переехал Иван Яковлевич в большущий дом начальника станции. Просто домина. С тремя аж печами и шестью комнатами. Мебель казённая, так что собрал два тюка шмоток бывшего начальника и с попутным поездом отправил. Из своего и переносить нечего толком. Детские вещи раздал родственникам, вещи жены им же. Да, так тряпки. Сильно-то прибарахлиться не успели. Ещё только подъёмные и аванс получили, вот через неделю, первый раз настоящую зарплату дадут. Зато паёк продовольственный уже три раза получали. С этим тут строго и паёк, ну, очень не плохой, особенно для семейных. Мука, крупы разные, масло в бутылках. Если учесть, что во всей остальной стране, особенно по южным регионам, уже десятками тысяч от голода умирают, то, получается, очень неплохо устроились.

Дом начальника станции стоит аж на проспекте. Ни хухры-мухры. – ПРОСПЕКТ. Проспект Крутицкого. Ещё несколько каменных домов чуть поменьше рядом. И пару бараков. А в китайской части деревни глинобитные или саманные домики налепились без всякого порядка и улиц. Хрен выберешься, если заблудишься. Между этими двумя мирами стоит японская казарма, два японских же домика для офицеров и администрация китайская, которую теперь Брехту нужно каждый день посещать, чтобы получить разрешение на выход со станции для ремонта путей.

Зачем, блин, каждый день. Нельзя хоть на неделю давать. Нет. Сидишь, как дурак и ждёшь когда тебя этот микро мандарин примет. Важный. Толстый, вечно улыбающийся. И всё время что-то выпрашивающий. Брехт позвонил Кузнецову и завуалированно спросил, а чего делать. Этот гад всё время взятки вымогает. Вчера вон не пустил бригаду шпалы менять на одном участке. Ничего, конечно страшного не произошло. Ремонт плановый, ну, а вдруг, что экстренное, ухнет поезд под откос.

– Есть ведь небольшой фонд, от Терлецкого Иосифа Викторовича должен был остаться, – там помолчали, – Хорошо, Иван Яковлевич, вам передадим деньги с ближайшим пассажирским поездом. Пока с кассиром вашим поговорите, возьмите под расписку из кассы.

Кассир Иванов Сидор Петрович тонкие губки поджал и пять рублей новой метле и просто молокососу выдал, кхекая. Товарищ, как потом узнал Брехт, здесь кассирствует ещё с царских времён. Ценный кадр – считать умеет. Сначала не поверил. И напрасно, рассказали старые кадры, он этот индивид без счёт обходится, любые цифры в голове перемножает. Устроил ему Брехт экзамен. Твою ж мать. Как это люди делают. Ни разу и ни в одном действии кассир не ошибся, хоть дели, хоть складывай. Иван Яковлевич проникся и выдал уникуму премию, ну, как товарищ Карнеги учил. Марки? Ну, нет. Договорился с Паком и подогнал «сидорову кассиру» литровый горшочек мёда. Свеженького золотистого и ароматного. Следующие пятёрки и десятки на взятки мандаринчику старейший работник станции Маньчжурия выдавал уже без кхеканья, и даже совет один ценный дал. Деньги плохая взятка. Лучше мануфактурой или совсем хорошо продуктами.

– И где их взять? – сам вон в английских галифе всё ещё шастает, даже форму положенную не выдали. Только фуражку и разбитые сапоги б/у. А, ну, шинель ещё. Летом в такую жару самое необходимое.

– Вы, товарищ начальник станции обращайтесь к старым работникам, подскажем, – изобразил эдакую задравшую нос сфинксу, – тут на окраине китайского посёлка по понедельникам базар. Вот через три дня будет. Русские деньги берут охотно, а если золотишко есть, то хоть пулемёт продадут.

– Нет, ребята пулемёта я вам не дам…

– Что простите? – вывернул тонкую шею кассир Иванов.

– Навеяло. Не берите в голову Сидор Петрович. Спасибо за информацию. Если чего от меня понадобится, то прямо ногой дверь открывайте.

– Ногой? – ещё сильней шею вывернул. Отломится ещё.

– Опять навеяло. Чудю. До свидания. Пошёл взятку давать, ещё ведь тридцать шпал менять сегодня.

Событие тридцать второе

Молодой лейтенант, выпускник Авиационного училища, приезжает в часть. Командир говорит:

– Пройди на склад службы РАВ, получи табельное оружие.

Приходит на склад, ему дают ПМ. Лейтенант:

– Так вот ты какой, МИГ-29….

На проспект Крутицкого Иван Яковлевич переезжать не стал. Не хотелось получить гранату в окно и потом ползать умирая, и собирать куски ног и рук собственные. Тот ещё квест. Было и ещё несколько причин. Остался жить у Пака. Узнал, наконец, и как звать корейца и даже, как дочь звать. Не повезло ни тому ни другому, а ну да, другой. Другую звали Куй. Переводится чуть лучше – драгоценная. В общем, драгоценный Куй. Теперь ещё узнать склоняется там или спрягается этот Куй. Весело.

Хозяина бородато-косичкового звали Бич, тоже красиво переводится – нефрит. Камень такой поделочный, зеленоватый обычно.

По-прежнему ездили почти каждый день с Бичом Паком тренироваться стрелять из японского карабина. Травник добыл японский же оптический прицел двухсполовиной кратный и теперь Брехт попадал в полукилометра по нарисованному на дереве чёрной краской силуэту. Иван Яковлевич рассказал хозяину, что умеет стрелять из пистолета и через день появился новенький Пистолет Mauser модель 712. Просто вундервафля почти для 1932 года. Только их начали делать. В этом году. Это по существу пистолет – автомат. Он имеет переводчик огня на автоматический и позволяет присоединять дополнительный магазин. То есть можно дать очередь аж двадцатью патронами.

– Откуда это чудо? – поинтересовался Брехт у Пака.

– Японцы закупили у Германии для пограничников и полицейских в Маньчжоу-го. Только начали поступать. Про приклад знаешь? В качестве приклада «Маузера» используется его кобура, изготовленная из орехового дерева, на переднем срезе которой имеется стальная вставка с выступом и механизмом фиксации для примыкания приклада к рукояти пистолета, – Пак продемонстрировал как сделать приклад.

Брехт попробовал, неудобно. Хрень полная.

Ещё один недостаток у вундервафли нашёлся. Заряжать нужно сверху, вставляя снаряжённую обойму. И она толком не зафиксирована. Не быстрое мероприятие и если попадёт какой песок или другой мусор, то всё это работать откажется.

Зато как удобно и просто стрелять одиночными. Просто отпуская крючок и снова нажимай.

– Нужно два. Умею, – обрадовал соратника Иван Яковлевич.

– Кхм.

– Деньги?

– Деньги.

– А золото? – вспомнил Брехт «сидорова-кассира». И теми же словами.

– Да хоть пулемёт.

– Ручной пулемёт Мадсена, – других компактных и не знал Брехт.

– Конечно.

– Пошли. Покажу сколько есть.

По прибытию на станцию сходил в сосновый лесок и выкопал там ямку. Зарыл клад. Вот взорвали бы, а потом какой китаец через много десятков лет отрыл бы. Обрадовался. Пошёл в комиссионку, а бандиты потом за ним проследили и воткнули нож в спину, и побежали радостные делить брехтовский клад. Только по дороге им милиционер китайский попался, он бегущих и вопящих сограждан углядел и решил документы проверить, а те бежать, ну, он глок? или чем там китайских полиционеров вооружают? выхватил и беглецов пристрелил. Подошёл, а там мешочек золота. Он его взял и понёс начальнику, а начальник ему шило в сердце и… Нет. Не будет ничего такого, не взорвали Брехта и выкопали они с Бичом клад. Пак свистеть не стал. Может, это чисто русская привычка свистеть, чтобы денег не было. А иначе почему их у нас нет?

Травник подозрительный количество золота оценил. Отложил пару цепочек и колец, остальное вернул. Брехт решил подарок соратнику сделать и протянул цепочку, но бородач поморщился и ткнул пальцем в царский червонец.

– На еду.

– А дочери можно подарить? – и Иван Яковлевич вытащил красивое колечко с небольшим изумрудом. Выращивать искусственные ещё не умеют, так что, скорее всего, настоящий, крат на восемь – десять.

– Это очень дорого.

– Легко пришли, легко ушли. Красивые девушки должны носить красивые кольца.

– Подарить можешь, но носить не будут. Увидят китайцы или японцы и просто отнимут, а то и убьют. Тяжёлые времена, – кореец посмотрел на солнце через камень, – Это зелёный гранат. Очень редкий камень. Такого размера просто уникальный. Даже затрудняюсь сказать сколько стоит, раза в два дороже бриллианта и изумруда.

Брехт в очередной раз познаниям корейца поразился, а есть вообще что-то в мире, чего этот косматый не знает. Как там у Артура Конан Дойля в самом начале его рассказов о Шерлоке Холмсе, доктор Ватсон гадает, имея такие познания, кем может быть его сожитель. Преступником? Со знаком ошибся. А вот Бич, мать его, кто такой? Корейский разведчик?

А если тоже знаком ошибся? Тогда кто? Суперзлодей?

Пулемёт Бич добыл. Тоже шкодная вещь, принцип тот же, то есть заряжается сверху. Торчит эдакий рожок поменьше калашниковского, но сверху. Зато лёгкий. Весит всего девять кило и партончики как у Арисаги маленькие 6,5×55 мм. Магазин на сорок патронов. А дальность стрельбы прицельная полтора километра. Да, за полтора этих километра человека-то не видно. Какая нафиг прицельная дальность. Попробовали присобачить с Паком к нему оптический прицел японский. Долго мучились, и так толком, и не получилось ничего. Если только просто рассматривать, кто там в этих полутора километрах находится.

Брехт сильно не расстроился, пулемёт – это если все тридцать хунхузов в рукопашную побегут. А издали вон карабин есть. Пока они полкилометра пробегут, так раз сто можно выстрелить.

Что ж, будем считать, что к походу на озеро они готовы.

Интермеццо девятое

– А что тебе на день рождения подарил Игорь?

– Книжку про жизнь при Иване Грозном, про страшные пытки и казни.

– Он что, увлекается историей?

– Да нет, просто я ему штуку баксов должен!

Веймин Сюнь – он же Васька, преодолел границу легко. В том месте степь с мелкими рощицами из сосен и берёз. Вот, ночью от одной рощицы до другой перебежками короткими и перебирался, а через границу, недалеко от поста пограничной стражи, просто переполз несколько сот метров и снова короткой перебежкой к рощице, уже на китайской территории, в ней чуть отдышался и дальше, к рассвету уже был в лесочке на окраине железнодорожной станции Маньчжурия.

Васька должен был приказчика изображать, приехавшего из Харбина, чтобы лавку тут для хозяина подыскать, точнее помещение для лавки. Торговать, якобы, тканями собрались. На всякий случай несколько небольших отрезов или образцов товара у Васьки в вещевом мешке было. Мешок военный французский. Язык родной, не видел никаких препятствий Веймин Сунь, разведает всё и вернётся в Хабаровск.

Первым делом нужно было посетить местного чиновника из «Департамента Общественной Безопасности». Был скользкий момент, документ ему нашли настоящий, фотографии там, естественно, никакой нет. Вот только выдан он шесть месяцев назад до образования Маньчжоу-го. На всякий случай было сто йен зашито за подкладку пиджака на взятку, а с другой стороны двести рублей.

А вышло всё хреново. От слова совсем. Наткнулся первым делом Васька на японский патруль и те его тщательно обыскали. Нашли и документ – Чжунхуа Жэньминь (паспорт) и деньги за подкладкой, отобрали сидор с образцами тканей и пинками, в прямом смысле этого слова, проводили в «Департамента Общественной Безопасности». И ушли. А у него ни денег, ни документа. Вышедший на шум чиновник ничего и слушать не захотел, отправил Ваську в тюрьму до разбирательства.

И тут сглупил он, попытался поговорить с одним из узников о том, что тут за порядки и как отсюда выбраться. Этот жирный кабан выслушал и бочком – бочком к двери и давай кричать, что у него есть ценная информация, мол, позовите старшего.

Позвали, побили и увели, а через час пришли за Васькой и сходу начали избивать. Долго били, пока сознание не потерял, а когда потерял, то водой облили и стали, угрожая выколоть глаз, добиваться признания, что он китайский шпион. Ну, в смысле из Пекина. Поневоле признаешься. Снова начали бить и теперь требовали признаться, что он ещё и русский шпион.

Вот влип, так влип. Пришлось и в этом признаваться. Подписал какой-то протокол и еле живым был доставлен в камеру. Отлежался. Дней не считал. Около недели прошло. Почти не кормили, ладно хоть поили вдоволь. А вчера вызвали опять к этому начальнику из Департамента и сообщили, что завтра расстреляют его как шпиона. На рассвете в рощице за Цун (деревней).

Событие тридцать третье

– Изя! Вчера на вечеринке все гости совали стриптизёрше в трусики банкноты, и ты один положил ей туда моток ниток. Почему ты так сделал?

– С мира по нитке – голому рубашка!

Она явно это делала специально. Дразнила Брехта. А как иначе это можно было понимать? Каждое утро он просыпался от шума за окном. Его Пак перевёл как раз на жительство в ту комнату, из окон которой, он и подглядывал за умывающейся Куй. Теперь эту картину Иван Яковлевич мог созерцать каждое утро. Просыпался от того, что девушка наполняла тазик водой, не иначе как специально, задевая за него кувшином. Тазик начищенно-медный тонко звенел и Брехта будил. А Куй что-то по-корейски напевая себе под нос стаскивала до пояса свой халат и оставшись только в одеяниях красоты начинала мыть волосы. Иногда она была повёрнута к вуайеристу старому спиной, и тогда можно было видеть, насколько тонкая талия у девушки. В другой раз она стояла вполоборота, и Брехт любовался, то левой, то правой грудкой (куриной). Один раз так совсем была повёрнута лицом к окну и можно было лицезреть нимфу полностью, хоть и всё равно до пояса. Ну, там у русалок хвост, ничего интересного, что он хвосты рыбьи не видел. Интересно, а как она на нём стоит и не падает. Серьёзный хвост.

И ведь точно знала, что Брехт стоит за шторкой голубенькой и наблюдает за омовением роскошных чёрных волос. Знала и дразнила. Ну, не могла не знать. Бич ведь говорил, что дочь ауру у человека чувствует. А тут от созерцания эта самая аура явно фонила. Прямо выплёскиваясь. Чем? Вожделением. Ну, понятно. Но не основное чувство. Висит какая Даная в музее, никто ведь кроме больных людей её не вожделеет. Так и тут. Любовался совершенством фигуры и прекрасной матовой кожей. Солнцем, запутавшимся в волосах. Искорками радуги в этих иссиня-чёрных водопадах. Молодостью. Свежестью. Плеском воды и тихой с нотками рычания песней. Клип, в общем красивый.

Потом русалка, она же нимфа, она же Куй знает что, как собака крутила головой, стряхивая с волос капельки воды и убегала оставив вместо себя кусочек радуги. Твою ж дивизию, умеют! Нда. Потом травили его всё тем же противным чаем и отправляли на работу. Но не в этот день.

Пак вошёл стремительно, и мановением руки отправив Куй за дверь, наклонился к Брехту, словно и у этого маленького домика саманного есть уши, тихо и медленно, почти по слогам проговорил:

– Через час в западной роще будут расстреливать шпионов. Один из них сказал, что он русский шпион. Он китаец, но и правда очень хорошо говорит по-русски.

– Это там где у нас оружие закопано?

– Нет. Это восточная. Где ты географии учился? Нужно спешить…

– И сколько там …

– Много.

Глава 15

Событие тридцать четвёртое

Чукча умер и завещал двум сыновьям похоронить его в океане.

– Оба сына утонули, копая могилу.

– Большую часть времени люди проводят в могилах.

Васька ночью не спал. Уснёшь тут, если утром расстреляют. Глупо как всё получилось. Он и так переигрывал своё появление в Маньчжурии и эдак. Выходило, что просто дико не повезло. Скорее всего, просто японский патруль позарился на его деньги и куски шёлка в сидоре. Не большие, ведь, цветные, правда. Белый-то шёлк не очень дорог, а вот как у него, в красный и голубой цвет покрашенный, гораздо дороже. Жёнам, небось, решили солдаты японские подарки сделать. Так вот из-за чьей-то жадности и собственной неосторожности придётся теперь погибнуть.

Васька был с юга Китая, и родители были буддистами. Сам же Веймин Сюнь и не знал, верит ли он в богов: христианского, Будду или Конфуция. Нет, скорее. Его воспитатель Блюхер не верил, и всё время высмеивал окружающих, если те бога Христа упоминали. Васька впитал всё это и на людях тоже старался бравировать своим безбожием, но где-то в глубине его детской души теплилась вера в Будду и перерождение после смерти. Он был хорошим человеком, не причинял ни кому страданий и не отнял ни одной жизни, он усердно учился. Может, Будда смилостивится, и он возродится мальчиком в богатой семье, и снова будет ходить в школу.

– Выходим, – заскрипели несмазанные петли на решётке, которая заменяла дверь в их камеру.

Проститься с жизнью на рассвете этого солнечного дня предстояло не одному Веймин Сюню. В камере было одиннадцать человек и девятерых из них вывели во двор тюрьмы, вернее, часть двора комендатуры, отгороженной забором из нестроганых досок. Забор был низкий совсем и щелястый, и видно было, что на той половине двора строятся солдаты. Отделение? Десять человек и два офицера. Все одеты в новую форму, сшитую по образцу японской, да в Японии, наверное, и сшитую. Вооружены винтовками Арисака. У офицеров сабли длиннющие, с метр, не меньше, по земле за хозяином волочатся. И солдаты, и офицеры в фуражках со своей интересной звездой. Каждый лучик покрашен в свой цвет. Белый, синий, чёрный, красный и жёлтый. Это цвета флага новой страны – Маньчжоу-го. Сам флаг жёлтый, а сверху вставка из перевёрнутого российского триколора с добавлением чёрной полоски.

Офицеры покричали на солдат и те подравнялись, потом отцепили с пояса штыки в виде кортика и примкнули их к винтовкам. Главный офицер в очах ещё раз прошёлся перед строем и повёл солдат за собой через узкую калитку в щелястом заборе на их половину. Солдаты штыками согнали разбрёдшихся смертников в плотную группу и вывели на улицу через ворота, что распахнул второй офицер. На улице их ещё двое солдат ожидало с пулемётами ручными. По характерной особенности – магазину, торчащему сверху, Васька узнал пулемёт – ручной пулемёт Мадсена, датчане делают. Хороший пулемёт. Лёгкий и стрелять удобно. Блюхер сам умел и Ваську обучил.

Из пулемётов их, значит, расстреливать будут. Хотя, какая разница, от чего помирать. Жаль, пожить не пришлось. Глупо-то как!

Перед воротами стояла телега, но которую были набросаны мотыги и лопаты. Все новенькие, блестящие в лучах солнца, как впрочем, и штыки-кортики, что их время от времени принуждали быстрее выметаться со двора и строиться в колонну по три. Офицеры запрыгнули на телегу и процессия тронулась. Двинулись они на запад. Уже прилично поднявшееся солнце припекало затылок. Васька шёл в последней тройке. Рядом с ним еле перебирал ноги стрик с явно сломанной рукой. Солдаты подталкивали старика штыками, и он пытался идти в ногу со всеми, но порыва этого надолго не хватало, старик опять начинал запинаться и отставать. Солдаты ткнули его в очередной раз штыком и, завопив, бедняга свалился в пыль дороги, причём, упал на сломанную руку и завопил ещё громче.

Офицер приказал остановить повозку и попинал немного орущего. Потом глянул на часы и приказал солдатам забросить его на телегу. Спешил. Да уже почти и пришли. Остановились на небольшой полянке в центе крохотной рощицы из берёз и сосен. Опушка полянки заросла молодой порослью берёз и в её тени и остановилась телега с офицерами. Они переместились под эти молодые берёзки, а солдаты сбросили старика с телеги и оттащили подальше, остальным же выдали лопаты и мотыги и заставили копать яму. Один здоровый китаец попытался замахнуться мотыгой на солдата. Понял видно, что конец близок, но солдат оказался проворней. Он отбил штыком мотыгу и вторым движением воткнул кинжал штыка в ногу здоровяка. Потом набежали ещё солдаты и долго пинали упавшего нарушителя порядка. Достались удары прикладами винтовок и остальным.

Копали молча. Хватало стонов, что издавали старик и раненый здоровяк. Тяжело рыть собственную могилу. Особенно в этой песчаной почве. Стенки ямы всё время осыпались, и могила больше в ширину росла, чем в глубину. Видно, надоело всё это офицеру очкастому. Он приказал заканчивать. Солдаты отобрали у смертников мотыги с лопатами и отнесли их на телегу. Назад же за руки и за ноги принесли старика и раненого, да и забросили их на дно неглубокой ямы. А потом закололи штыками. Остальных семь человек построили на краю ямы и заставили раздеваться. А потом голых заставили и уже двоих убитых раздеть. Потом снова построили на краю могилы.

На Ваську такая апатия напала. Он как бы отключился от всего. Словно, не с ним это всё происходит, а с кем-то посторонним, а он вон сидит под молодой берёзкой и с интересом за всем этим наблюдает. Построили солдаты их и побежали к телеге, где выстроились напротив короткой цепочкой.

Очкастый офицер изволил приподняться с травы и прокричал, пристроившись сбоку шеренги.

– Направо! Целься! Приготовится! Пли!

Событие тридцать четвёртое

Кто придёт к нам с мечом, тот отстал в плане вооружения.

В войне главное не победа, главное в ней не участвовать.

На войне как на войне… обе стороны в говне.

Наконец Брехт узнал, как Бич Пак выбирается из их деревушки. Наверное, можно и просто по дороге, их аж три штуки, ну, или там огородами. Только на дорогах почти всегда патрули и китайские, и японские, а огородами, так собаки гвалт поднимут. Оказалось, секретная тропа не такая уж и волшебная. Не катакомбы с длиннющим подземным ходом. На восточном краю деревни китайской есть небольшое озеро, скорее, лужа даже, и вот образовывается эта лужа весной и осенью, дожди льют, снег тает и получается небольшой ручеёк, что в это озерцо впадает. Летом пересыхает полностью ручеёк, ну если только ливень вдруг неожиданно прольётся, и тогда мутный поток появляется на несколько часов.

Так вот, этот сезонный ручеёк всё же овражек небольшой в податливой песчаной почве прокопал. Не настоящий, так полметра в глубину и около метра в ширину, по низу травкой и мелкими кустиками зарос. Если на карачки встать, и сильно спину не горбатить, то через полкилометра, примерно, можно оказаться на восточной оконечности Маньчжурии или деревни Лубинь по местному. Даже не деревни. Тут другие территориальные деления. Уезд Лубинь. К северу будет это озерцо, а прямо, всего в сотне метров, та самая восточная рощица, в которой они и прикопали оружие. Можно было и в доме хранить. Дома ни китайцы, ни японцы не обыскивали, но тогда каждый раз для тренировок пришлось бы волочь оружие на себе с риском всё же налететь на патруль. Уже заблудившимся дурачком не прикинешься. Мигом арестуют, а затем и расстреляют. С этим тут строго, не забалуешься. Дома держи оружие, если есть разрешение, а по Лубиню этому с ним ходить запрещено русским.

Особо упражняться в ползанье по-пластунски было некогда. Время до расстрела чуть, а нужно пробраться в эту восточную рощу, откопать оружие, перебрать его, смазать, так-то, конечно, завёрнуто тщательно, но в песке же закопано, попадёт одна песчинка, куда в районе затвора, и откажет оружие в самый ответственный момент. Оно нам надо? Как там Тарантина сказал: «Друзей надо держать близко, а врагов ещё ближе»! Переиначим. Друзей нужно держать близко, а оружие ещё ближе и в чистоте.

А ведь потом ещё чуть не десяток километров нужно пробежать, чтобы оказаться на противоположной стороне Маньчжурии – Лубинь. Дома вытянулись вдоль железной дороги и главной улицы Хуа Фу на добрых пять километров. Дворы большие, огороды, свинарники всякие, поля целые в центре деревни.

Бежали трусцой, Пак задавал скорость. Один раз чуть на крестьян, гнавших коз на пастбище, не натолкнулись. Пришлось залечь и пережидать процессию, минут десять потеряли. Козы вообще неуправляемые животные, идти туда, куда нужно человеку заставить их можно только на верёвке, всё время норовят разбрестись и обгладывать чахлую траву, вдоль железной дороги.

Пока сидели за кустом и пережидали, Иван Яковлевич задал себе правильный вопрос, а чего это он вдруг подорвался неизвестного китайца спасать. Пусть даже он и на самом деле русский разведчик, ладно не русский – СССРовский. Там больше десяти солдат, пусть и не самых лучших вояк, и пусть они не ожидают нападения, но всё таки это солдаты и их намного больше. Их блин больше десяти человек. Ну, даже предположим, что они их перестреляют. Что после этого начнётся? Будет тотальный шмон. Всё до последнего чердака и нужника китайцы и японцы проверят. Сопоставят, что он сегодня не пришёл за разрешением для рабочих на ремонтные работы за пределами станции. Могут собак по следу пустить и у японцев, и у китайцев есть.

Одним словом, хоть мгновенно переходи потом на нелегальное положение. Так долго не побегаешь. Настоящих лесов нет. Небольшие рощицы. Выловят. Авантюра настоящая. Так ладно бегать по рощицам, ещё ведь этих десять с лишним человек убить надо и самому живым остаться. Может, повернуть, пока не поздно. Чего развоевался?

А вот что-то говорило, прямо в спину пихало, нужно этого китайца – русского разведчика спасти. Прямо, надо и всё!

Прошли козы, и Пак побежал дальше, а Иван Яковлевич потрусил следом. Хоть до ужаса не хотелось. Надо.

К рощице западной прибежали все в мыле и сразу увидели приготовления к расстрелу. Да уже и не приготовление, почти сам расстрел. Приговорённые закончили копать себе могилу, и солдаты отобрали у них лопаты и мотыги. Пока Брехт рассматривал театр военных действий и рекогносцировкой занимался, кореец уже под кустом разложил завёрнутое в тряпки и брезент оружие и дёргал туда-сюда затворы на маузерах, проверяя на чистоту. Потом по очереди вставил все четыре обоймы и протянул пистолеты Ивану Яковлевичу.

Сам Пак вставил обойму в карабин и мотнул Брехту головой.

– Пора.

Событие тридцать пятое

Батюшка выбирает пистолет в оружейном магазине. Продавец говорит ему:

– Батюшка, ведь написано в Библии – не убий…

Батюшка отвечает:

– Да я по коленям!

Стрелять по-македонски из маузеров было в тысячу раз труднее, чем из пистолета «Макарова». Главное, даже не в том, что он, и больше, и ствол длиннее, главное – вес. Он в полтора раза тяжелее МП. И держать при беге по пересечённой местности два пистолета на вытянутых руках оказалось непосильной работой для нетренированных рук Рейнгольда Штелле. Потому, помучившись, отказались от этого выпендрёжа. Да, получается в два почти раза быстрее, но точность упала до непозволительно низких значений. Сошлись они с Бичом на компромиссе. Бежит и стреляет Брехт с одним, а как заканчиваются все двадцать патронов, то просто меняет пистолеты, перекладывает из левой руки в правую, и наоборот.

Бежать было далеко, метров сто. Был, зато, и серьёзный плюс, китайские солдаты стояли к Брехту спиной и целились в приговорённых. Нельзя дать им выстрелить, чёрт бы с ними с остальными, зря к расстрелу даже в такой одиозной стране, как Маньчжоу-го никого не приговаривают. Но вот этот русский разведчик. Достаточно ведь одной пули в голову и все их труды напрасны.

Первый открыл огонь Пак. И когда Иван Яковлевич увидел в кого он попал, то чуть назад не побежал. На телеге, что стояла чуть в стороне, разворачивали в их сторону офицер и один из солдат два пулемёта, тех самых ручных пулемётов Мадсена. Первым Бич успокоил офицера. А солдат успел развернуть эту сенокосилку, передёрнуть затвор и нажать на спусковой крючок, к счастью для Брехта и огромному несчастью для себя, очередь прошла у Брехта над головой и высоко. Прицел, видимо, был выставлен на стрельбу по далёким целям, вот пули вверх и ушли. Второй очереди ни Брехт, ни Пак пулемётчику сделать не позволили. Иван Яковлевич, успевший уже произвести два выстрела по солдатам, ушёл в перекат и, поднимаясь с колена, метров с семидесяти попал китайцу в грудь. Бах, прямо над ухом, оказалось, Пак тоже выскочил на открытую местность и пальнул в пулемётчика. Тоже попал в лицо, прямо брызнул фонтанчик крови.

Брехт перевёл ствол на солдат, те суетились. Двое залегли и изготавливались к стрельбе. Двое пытались штыками запихнуть приговорённых в яму-могилу, а трое бежали к телеге. По ним и открыл огонь, не вставая с колена. Удобно. Тем более, что они ещё и почти навстречу бегут. Всё, двадцать патронов кончились, Иван Яковлевич отбросил разряженный маузер и перекатом ушёл с места стрельбы, а потом словно почувствовал и ещё раз перекатился, над ухом свистнули пули. Это те двое, что залегли, открыли огонь. Бах, опять почти над ухом. Пак снял одного из китайцев. Их трое осталось. Те два товарища, что сталкивали смертников в могилу, бросили это занятие и, охренев видно от происходящего, ломанулись к кустам. Три выстрела и уже не бегут. И тут пуля снова свистнула над головой, но Брехт видел, что Пак успел и второго умного, ну, залёгшего, успокоить. Тогда кто стреляет. Мать её. Китайскую. У телеги ещё один офицер. Он и палит из какого-то чёрного пистолета, да неужто у господина ТТ. Неожиданно. Брехт распластался на земле. Фьють, фьють. Бах. Опять над ухом. Специально Пак, что ли его преследует?

Нет, не попал, но у офицера патроны кончились, вон ствол выполз из ствольной коробки. Иван Яковлевич оценил обстановку и припустил к телеге. Прилично бежать – метров пятьдесят. Офицер стал хватать себя за кобуру. Хотел, видимо, перезарядить, но оценив расстояние, что очень быстро сокращалось, бросил это дело и выхватил саблю. Наивный чукотский юноша. Хоть и смелый. Кто же с саблей воюет против маузера. Спрашивается, зачем товарищ Кольт придумывал свой Великий Уравнитель? Бах. Бах. Всё китайские маньчжуры кончились. Окончательно.

Вот это блин повоевали. Не надо больше. Брехт свалился на землю, ноги подкосились, свернулся в позу эмбриона и пытался при этом втянуть в себя воздух. Ни хрена не получалось.

Его пнули. Со всей силы по рёбрам.

– Ох, – Брехт попытался увидеть нападавшего, но поучил ещё один пинок по рёбрам. Бил кто-то его со спины и удар следовал за ударом. Правда, удары были не сильные, не сапогами кованными, по хребтине и рёбрам охаживали, а босыми ногами.

– Пак! – заорал Брехт, смог, наконец, в лёгкие воздуха набрать.

Бах. Нападавший шлёпнулся на Брехта прямо. Тот закашлялся и смог кое-как перевернуться. Китаец с сабельным шрамом на лице свалился с Ивана Яковлевича и тоже стал кашлять прямо кровью ему в лицо. Потом затих, и изо рта пинальщика хлынула чёрная кровь. Что творится-то? Китаец был не только без кованых сапог, он ещё был и без рубахи. Да и зачем человеку рубаха, если у него и штанов нет. Светит тут причиндалами всякими.

– Жив? – Пак схватил Брехта за руку и рывком поднял в сидячее положение.

– Кх. Кх, – ответил Иван Яковлевич.

Глава 16

Событие тридцать шестое

– Командир, ваше приказание выполнено!

– Но я ничего не приказывал.

– Так я ничего и не делал…

На лице спекалась кровь. Начинала стягивать кожу. Твою же мать китайскую! Ещё СПИД какой не хватало подцепить, в этом времени Пенициллина и то нет, не говоря о серьёзных антибиотиках. И изобрести его Иван Яковлевич не сможет. Разве что чуть подсказать микробиологам про плесень, кажется, на дыне. Хотя поздно уже. Флеминг лет пять назад уже эту хрень открыл и во всех журналах напечатал. А производство? Перед самой войной в Англии, кажется, получится. Сможет Брехт нашим помочь? Экстракт эфира и чего-то там с уксусом связанное. Нда, не на того учились вы Иван Яковлевич.

– Жив? Не ранен? – Бич ощупал Брехта.

– Надо спиртом умыться, кх, кх, а то заражусь СПИДом, этот гад на меня кашлял. Кх, кх.

– Спиртом? Спидом? Что это? – Пак снова дёрнул Брехта за руку помогая встать на ноги.

– СПИД? – ёкарный бабай, ещё не вывели америкосы эту гадость, ну, или не кувыркался ещё негр с обезьяной, – Ну, туберкулёз, сифилис, мало ли чем этот урод мог болеть, – попытался выкрутиться Иван Яковлевич.

– А спид что за болезнь? – прицепился кореец. Точно, он же травник, врач.

– Американцы в Африке нашли, ещё хуже туберкулёза, не лечится.

– Не слышал. А умыться можно. У офицера фляжку видел.

Они подошли к валяющемуся около телеги офицеру. Тот был жив. Тяжело дышал и из дырки в груди пузырились пузыри кровавые. Пак отцепил от пояса раненого сначала фляжку и протянул Брехту, а потом кортик или штык и сунул недобитку в глаз. От этого зрелища конфликт выпитого утром чая и желудка разгорелся вновь и желудок на этот раз оказался сильнее, он выплеснул из себя чай и другую разную желчь на травку.

– Чэнг-чанг! – ругнулся Бич и пошёл к могиле. Иван Яковлевич пару десятков слов по-корейски выучил. Это в том числе. Переводится, если на русские идиомы переводить, то «Чёрт побери». А интересно, есть Чёрт в Корее и как его малюют?

От этих мыслей полегчало. Во фляжке оказалась китайская водка. Пить не стоит, а вот умыться и во рту прополоскать вполне сгодится. Только начал умываться Брехт, как со стороны ямы-могилы послышались голоса. Попаданец плеснул ещё пригоршню байцзю на физиономию и поспешил к корейцу.

Из ямы вылезли два человека, оба с колотыми ранами. У одного распорота правая рука на предплечье, а второму досталось больше, у него пропорот живот и бедняга стягивал окровавленными ладонями эту рану. Ну, если это и есть русский разведчик, то они опоздали. Кто ему тут будет кишки зашивать?

– Кто русский? – спросил Пак на языке родных берёз.

Оба раненых что-то заговорили на китайском. Потом, тот, что был ранен в руку, показал здоровой рукой на яму.

– Shuí? – о, это Иван Яковлевич тоже успел выучить. «Кто?» По-китайски.

– Этот? – Дже? – Бич ткнул в молодого паренька лежащего сверху. Весь в крови.

– Бу яо! (Не надо!) – завопили оба, но поздно. Пак вытащил из-за пояса ТТ и выстрелил обоим в голову.

– Ты чего… – начал Брехт, но его снова вывернуло.

– Они нас видели и видели, что мы сделали. Думаешь, они нам ноги целовать будут. Нет. Они сразу бросятся к японцам за наградой и продадут нас за десять йен. Кончай ерундой заниматься, Иван! Давай, помоги мне достать этого русского, может, ещё жив.

Прополоскав в очередной раз вонючей байцзой рот, и почти примирившись с этой сивухой, Брехт последовал за Бичом в яму. При этом он, споткнувшись, наступил на голую ногу одного из лежащих на дне и тот застонал. Все эти зомби живы, что ли? Пак тут же эту недоработку китайцев исправил, всадив в голову раненого пулю из ТТ. Брехт дёрнулся, но желудок, тоже дёрнувшись, не стал ничего изрыгать. Самому, видно, надо. Пак ухватил паренька китайца под мышки, Иван Яковлевич взялся за ноги, но таким образом выбраться из могилы не получилось. Глубоко. Около метра выкопали. Положили на свежий песок и сами вылезли. Потом уже волоком перетащили через выброшенный из могилы холмик песка и бросили разведчика-шпиона на травку. Все приговорённые были абсолютно голые, и этот не отличался в лучшую сторону. Пак ощупал тело там, где была уже запёкшаяся кровь, и непонятно хмыкнул. «Хмык» – это хорошо или плохо?

Потом Бич паренька перевернул. Спина была в прилипшем песке, но крови на ней не было. Только на правом боку чуть, но Брехт видел, что раны там нет, чужая, очевидно.

– Вот что! Его по голове стукнули прикладом, но черепушка цела. Просто без сознания. Давай, его бери за ноги, на телегу отнесём.

Так и сделали. Лёгкий совсем – килограмм пятьдесят. Худой и маленький. Метра полтора. Ну, да все китайцы в основном такого роста. Со своими метр семьдесят пять Брехт был почти на голову выше местных.

– Слушай, Иван, – Пак прикрыл тельце какой-то валявшейся в телеге тряпкой, – нужно собрать оружие и сюда на телегу перенести. Твоя доля работы.

Сказал и пошёл к могиле. Брехт подождал, чтобы посмотреть, а какую долю себе кореец отмерил. Бич стал стаскивать в яму тех голых китайцев, что успели из неё повылазить. Да, собирать оружие чуть приятней. Мародёрство уже в привычку стало входить. Не, не мародёрство. Мародёрство – это когда посторонние трупы обираешь, а тут собственноручно изготовленные, то есть, сбор трофеев. Разные разности.

После пяти минут таскания получилась на телеге рядом с китайским русским целая гора оружия. Десять винтовок Арисака, два пулемёта, две сабли. Девять штыков-кортиков в ножнах, один ТТ и один маленький пистолетик, что был у очкастого офицера. Прочитал написку на нём. Dryese M1907. Нет, не слышал. Немецкий, должно быть. Весил кургузый пистолетик грамм шестьсот – семьсот и немного напоминал Макарова, только более компактный, что ли бы. Иван Яковлевич вынул обойму. Семь патронов, толщиной как калашниковские, но крохотулички совсем. Таким, чтобы убить, наверное, в упор и в глаз стрелять надо. Пукалка. Пистолетик был в кобуре, и в ней же один запасной магазин обнаружился.

Заметив, бросившего работать Брехта, подскочил весь в крови по локоть Пак. Глянул на пистолетик.

– Дрейзе – немецкий пистолет. Конструктор – Луис Шмайссер. Вооружали полицейских в Германии, – вот, интересно, а откуда это лекарь знает. И вообще, есть хоть что-то, чего товарищ Бич не знает? – Так, некогда глазеть! Раздевай солдат, а я их в яму буду перетаскивать.

– Кх. Кх.

– Надо.

Ну, да как там: «Надо, Федя, надо». Пришлось заняться. Начал с офицера, который пистолет одолжил. У этого пуля в груди и в голове. Точно, тогда ведь вместе по нему бахнули. С сапогами пришлось помучиться. Ни как не хотели сниматься. Фу. Он ноги вообще мыл. Чуть опять не вывернуло.

Пак подключился, и пошло быстрее. Минут за пятнадцать раздели всех до «в чем мать родила» и потом ещё минут пятнадцать переносили в могилу. До краёв полная получилась. Даже с горкой небольшой. Бич сбегал до телеги и принёс две лопаты. Еле живой от усталости Иван Яковлевич в очередной раз подивился корейцу. Блин, откуда столько силы и выносливости в тощем бородаче косматом.

Закидали, и Иван Яковлевич просто свалился рядом с холмиком.

– Зачем закапывали? – поинтересовался у чего-то опять носившего к телеге корейца.

– Будут расстрельную команду искать. Не сразу. Офицеры-то с ними. Но к вечеру хватятся. Придут сюда, а тут, как и положено, могила. Сразу разрывать не станут. Начнут дальше искать живых. Ещё время пройдёт. Думаю, раньше следующего обеда не додумаются могилу раскопать. А то и ещё день будут думу думать. Так, что у нас времени впереди полно будет. Замаскировать своё участие в этой операции.

– Разумно, – пришлось Брехту согласиться с Паком.

Полежали пару минут молча рядом. Видно, и корейского Сивку горки укатали.

– Иван, ты добраться до дому один сможешь? – спросил, как о чём-то само собой разумеющемся Пак.

Дорогу запомнил. Сейчас уже день, народу в огородах полно, да и на железке может патруль или японский или китайский встретиться.

– Попробую.

– Не надо пробовать, надо пробраться. Придёшь, выпей водки стакан и одежду облей и иди, получай разрешение на работы, как будто всю ночь пьянствовал. Твой предшественник часто напивался, подумают, что и ты такой. Будем надеяться, что подумают.

– А ты?

– А я поеду окольной дорогой в Чжалайнор. Туда двадцать километров, да ещё круг давать, так что к ночи выйду. Там пристрою лошадей и трофеи и поездом вернусь завтра к обеду. Не думай обо мне, о себе думай. Как придёшь, сразу всю одежду Куй отдай, пусть она тщательно застирает. Вдруг кровь, где будет. Хотя, почему вдруг, вон рукав кителя в крови. Осторожно иди. Всё иди уже! – и Пак резко поднялся с травы.

Интермеццо одиннадцатое

Дятла надо взять за хвост и бить клювом об дерево. Это ответ юннатам, на вопрос: «Как кормить раненого дятла?»

Васька очнулся от тряски, а ещё от того, что какая-то железяка острая давила на рёбра. Очнулся и понял, что его везут на телеге. Хотел претвориться, будто он всё ещё без сознания, но не получилось.

– Очнулся? – прохрипел голос рядом. Кореец? – Вижу что очнулся, не притворяйся, глаза под веками бегают. Сразу видно, – Мужик прорычал это и сунул Ваське фляжку, – Выпей полегчает.

Веймин Сюнь приподнялся на локтях. Голова просто взорвалась болью. Он застонал и повалился назад, при этом сделал это чересчур резко, и хоть и была попона вонючая под ним уложена, но больной головой пребольно по ней шаркнул. Голова была бинтами, видимо, обмотана, так что получилось хоть и страшно больно, но не заорал Васька, а только тихо застонал.

– Привстань, давай помогу и попей, там снадобье болеутоляющее, – кореец бросил вожжи и помог Ваське привстать на локтях, а потом и сесть.

Во фляжке точно оказалась не вода, а отвар чуть горьковатый и кисловатый одновременно. Веймин сделал два больших глотка и хотел отдать фляжку этому чудище. Кореец был бородат и кроме того копна нечёсаных волос на голове. Чудище отвело руку и скомандовало:

– Пей ещё! Нужно выпить как можно больше. Лучше всего всю фляжку, – говорил бородатый на хорошем русском, почти и акцента не было, ну, в смысле, слов не коверкал, только рычащие гласные вместо певучих выдавали в нём уроженца государства Чосон.

Васька вновь припал к фляжке. Один глоток сделал через силу, второй. А потом как-то втянулся и не заметил, как всю фляжку опростал. Сразу и полегчало, то ли и на самом деле было хорошее лекарство, то ли просто питьё жидкости само по себе облегчение принесло. Правда, тут же захотелось в кусты, мимо которых они сейчас ехали.

Кореец словно мысли угадал. Он остановил лошадей и мотнул головой влево:

– Далеко не заходи, там змеи могут в кустах сидеть.

Вот гад, всё желание уединиться сразу пропало, отошёл метр от телеги и облегчился. Целый час журчал.

– Силен, – похвалил его бородач и ткнул кнутом на кучу тряпок, – ищи свою одежду.

Васька и сам хотел спросить корейца про одежду, голым же лежал. Тот опять мысли угадал. Странный кореец. Минут пять рылся в окровавленных тряпках, пока нашёл свою рубаху, штаны и пиджак. Грязное всё после недели пребывания в тюрьме и немного в крови, нос ему несколько раз на допросе разбивали.

– Нет. Не пойдёт. Так тебя сразу схватит первый же патруль. Выбери крестьянские шмотки, но без крови.

Так Веймин Сюнь и сделал. Нашёл штаны и халат крестьянский. Ботинки только свои оставил. Кореец осмотрел, чуть поморщился и сказал:

– Меня Пак зовут. Я знаю, что ты русский шпион. Специально тебя отбили у расстрельной команды. Сейчас в город Чжалайнор едем. Там ночь в одном месте переждём и сядем на поезд, доедем до Маньчжурии. Дальше не знаю. Что у тебя за задание было. Что собирался разведывать? Помощь нужна?

Вот это поворот. И что сказать этому бородачу? Кто он? Ах, да он Пак.

Событие тридцать седьмое

Россия для китайцев – это лес, а Китай для русских – тёмный лес.

Совершенно точно можно утверждать, что Адам и Ева были не китайцы.

– Иначе они вместе с яблоком съели бы и змея.

Иван Яковлевич посмотрел вслед отъезжающей телеге и пошёл для начала выполнять последнюю команду Пака. Если китайцы тут всё прочешут, то могут легко обнаружить их схрон с оружием, если его тут организовать. В схрон решили и два трофейных пулемёта добавить. Кореец кроме того взял себе ТТ, а Брехт повертел в руках маленький пистолетик и решил, что пусть дома под подушкой лежит. Есть пить не просит. Сунул его в карман. Свёрток из кучи пулемётов и карабина с маузерами получился не подъёмным. Пришлось его разделить на два и перенести чуть севернее ближе к границе в другую небольшую рощицу. Прямо совсем крохотную, два десятка сосен и столько же берёз, ну и пара дубков маленьких. Между рощицами километра полтора. Да, две ходки навьюченным, как ишак. Да, копать. Да аккуратно всё в тряпки закутывать, да брезентом укрывать. Потом ещё закапывать. Ушло больше часа и лишило Брехта последних сил. Он сел на траву под сосёнкой молоденькой и достал фляжку с китайской водкой. Ну, вонючая, ну, из опарышей сделана, ну, сивушных масел в ней столько, что и коньки можно откинуть. Но если сейчас пары глотков не сделает, то просто до дома не дойдёт. Тут и спать ляжет под сосёнкой.

Глотнул. Какая гадость эта ваша заливная рыба! Какая гадость! Чуть назад не вернулась, еле сдержался. Зато, подействовала мгновенно. Желудок-то заранее освобождён под приём этого лекарственного средства. Тепло прямо хлынуло из желудка по всем венам и артериям, и по прочим капиллярам. Даже пот сразу прошиб. Закрыл нос пальцами Иван Яковлевич и ещё пару глотков глотнул. Хорошо. Может, зря он на китайцев бочку катит. Потом вспомнил копошащихся под досками жёлтых червячков. Не, больше не надо.

Прикинул, куда идти. Так-то они с юга деревню обошли. Но если сейчас пойти на север, а потом вдоль железной дороги, то выйти можно прямо на станцию, тут отсюда до неё всего десять минут ходу. А если идти старым маршрутом, то больше часа. Да даже и больше, там только по овражку ползти больше десятка минут.

Эх, кто не рискует… Понимал, что это в нём водка говорит. Она смелость придала. Ну, вон же она станция, видна отсюда. Рискнул. Пригнулся и побежал к насыпи железной дороги. Грунтовка, что вела от деревни к границе, была пустынной, Обычно по ней ходили и японские и китайские патрули, но именно сейчас было пусто. Добежал, запыхавшись, и плюхнулся под прикрытие ремонтных шпал. Лежало стопочкой шесть штук. Китайцы воровали, но как-то ещё предшественник Брехта обратился с просьбой к японцам пресечь воровство шпал китайцами и после этого воровство, как отрезало. Не Терлецкий Иосиф Викторович, а именно зам начальника, которого убили хунхузы. Еропкин, на чьё освободившееся место Брехта и сосватали. Всё же не отнять у японцев – дисциплина у них на первом месте.

Брехт отлежался за шпалами и приготовился к очередному рывку на север, там, в полукилометре, тоже лежали приготовленные для ремонта шпалы и несколько рельс. Всё, если до туда доберётся, то дальше он уже как бы внутри охраняемого периметра получается и для хождения здесь разрешения «Департамента Общественной Безопасности» не требуется. Это территория железнодорожной станции.

Ну, с богом. Иван Яковлевич пригнулся, как мог, чтобы не светиться над насыпью и припустился к штабелю шпал. Как назло, именно в этом месте насыпи почти не было. Почва тут поднималась, и шпалы с рельсами практически на земле лежали, так несколько десятков сантиметров щебёнки. Сердце отчаянно застучало, предчувствовало видно неудачу. До спасительных шпал оставалось метров пятьдесят, когда с той стороны показались головы китайского патруля, у японцев головные уборы другие. Эти точно китайцы. Увидели бегущего Брехта, и давай с себя винтовки стягивать и затворами щёлкать.

Начальник железнодорожной станции Маньчжурия, остановился, вздохнул, осознавая в какие крупные неприятности он влип, и, выпрямившись во весь рост, пошёл к солдатам. Те винтовки зарядили, но Брехта узнали и приставили их к ноге. Брехт шёл и соображал, как отбрёхиваться. Да, ни как, он ни слова, ни знает по-китайски, а эти солдатики, из крестьян набранные, по-русски знают только одно слово – «Документа», а нет ещё «лубли».

– Руски гуолай! (Русский иди сюда) – лыбятся.

Глава 17

Событие тридцать восьмое

По улице идут два представителя ночного патруля. Вдруг мимо них пробегает мужик. Один из патрульных вскидывает автомат и короткой очередью снимает мужика. Второй говорит:

– Ты что! Ещё 5 минут до комендантского часа!

– Я его знаю, он далеко живёт – все равно бы за 5 минут не добежал.

Чего там, в стриженых черепушках солдат? Как заглянуть? Судя по радостным улыбам, мысли у них может быть только две. Первая пришла в гипоталамус и не задержалась там. Мысль – отвести пойманного явно без документов русского большого начальника к своему тоже большому пребольшому командиру и заслужить какое никакое поощрение. Чем может поощрить? Завтра не в морду заедет, за опоздание на построение, а только в ухо. Чем ещё, да, может ведь и в увольнительную в деревню завтра отпустить. Базар ведь. Там можно даже купить себе порцию жареной саранчи и похрустеть. Объедение. Вторая мысль первую явно вытеснила, так как рожицы круглые по мере приближения к ним товарища Брехта совсем уж расплылись. Прямо хоть карикатуру рисуй. Мысль читалась крупными буквами на всех трёх лбах. Причём у сержанта она прямо горела на лбу адскими светящимися письменами.

Так бы и отдал рублей десять-двадцать Брехт. Два «но». Обыщут сто процентов. А чего у нас в кармане лежит? В кармане лежит пистолетик немецкий. Вещь редкая и эти улыбчивые точно знают, что такой есть у одного из их офицеров. Даже если сегодня просто отберут, то ведь будет и завтра, и там всё вскроется. Офицер исчез, а пистолет у русского начальника, который тайком гулял за территорией деревни. Всё, котёнок спёкся. Шарик сдох. Второе «но» ничем не лучше. В кармане кителя всё ещё лежало колечко, которое хотел подарить Куй. С зелёным редким гранатом. В тот день как-то не срослось, а вот теперь оно точно станет ему билетом на тот свет. Мало ли, пойдёт русский потом к их начальству и скажет, что у него отобрал патруль кольцо стоимостью в несколько десятков тысяч рублей. Да за такие деньги эти солдатики могут купить себе каждый по несколько деревень. Нет. Однозначно пристрелят и прикопают. А то и просто прикопают.

Всё это Иван Яковлевич в головке своей бедовой, мгновенно освободившейся от водочных паров, скумекал. Значит, либо он их, либо они его. Расстояние сокращалось. Вот десять шагов, вот пять.

– Лубли! – рожица сержанта перестала улыбаться и сосредоточилась. Там в подкорке готовились формулы для подсчёты денежных знаков, – Докумета.

– Есть! Есть лубли, – закивал Брехт и полез в карман. Плохо всё. Пистолетик в кобуре, она хоть и не застёгнута, не предусмотрена в ней эта опция, просто клапаном сверху прикрыта. Но ведь нужно откинуть, вытащить, снять с предохранителя. Уйма времени. Да, ещё у детища сумрачного германского гения страшно тугой спуск.

Повезло немного. Сержант, услышав про рубли, которые «лубли», передал винтовку ближайшему к себе солдату, и тем самым одним движением обезоружил и себя, и солдата. Стрелять, имея в каждой руке по Арисаке, затруднительно. Какое там правило поединка с несколькими противниками? Читал ведь книги. Нужно постараться построить их в одну линию. Да, легче легкого, китайцы и сами почти выстроились. Сержант сделал шаг вперёд и закрыл собой одного из солдат. Брехту оставалось только шагнуть вправо и всё, вот они в одну шеренгу почти идеально стоят. Теперь с улыбкой достать пистолетик. Блин, кобура от слишком резкого движения сначала открылась, а потом снова закрылась. Умильное выражение китайского лица начинает меняться на непонимающее, а когда Ивану Яковлевичу всё же удаётся извлечь пистолет, то сменилась совсем уже улыбающаяся рожица на встревоженную. Понимания, что его сейчас убьют, нет ещё у сержанта. Такого просто не может быть, не будет русский начальник стрелять в патруль, да ещё один против троих.

Дрожащими пальцами Брехт опустил предохранитель и, обхватив Dryese двумя руками, обоими указательными пальцами нажал на спусковой крючок. Бах. Ох, блин, громко-то как. Бах. Вторая пуля летит, в так и не выпустившего обе винтовки, солдата. Тот начинает заваливаться назад. Хресь. Это третий успел вскинуть винтовку с примкнутым штыком – кинжалом и ударить этим штыком в грудь Брехта. Если бы выстрелил, то тут бы попаданцу и конец пришёл, но китаец видимо был учеником самого Суворова. Он точно знал, что «пуля дура, а штык молодец». Увидев движение, Брехт отстранился и штык, пропоров рукав, ничего, во что упереться можно, не нашёл, а потому провалился вперёд. При этом физиономия солдата оказалась на уровне колена Брехта. Инстинктивно это колено и впечаталось в переносицу. Солдат выпустил винтовку и схватился руками за нос, явно сломанный, вон как кровь хлестанула через пальцы. Брехт же упал на колени и протянул руку за выпавшим маленьким пистолетиком, но солдат стал заваливаться и накрыл собой игрушечку убийственную.

Иван Яковлевич попытался оттолкнуть солдата, но только чуть сдвинул его. Да, блин, что не везёт-то так. И тут ему под руку попалась винтовка сержанта. Она была без примкнутого штыка. Схватил, передёрнул затвор, при этом патрон вылетел, то есть, заряжена была, и можно было просто выстрелить. Бах. Пуля вошла китайцу в тело в районе ключицы, и он завалился на бок. Бах. Ну, теперь в грудь. Всё. Кончились враги.

Иван Яковлевич рухнул рядом с мёртвыми. Не простой сегодня денёк получился. И тут мысль прямо подбросила его. Блин блинский, твою ж налево, да он ведь всего в пятистах метрах от железнодорожной станции палил. Сейчас сюда народ набежит. Услышали ведь выстрелы. Что делать-то?

Событие тридцать девятое

Покойника хоронили с музыкой и хором. Найдя последнее излишним, хор откопали.

Ситуация. Столкнулись на улице нос к носу свадьба и похороны. Кто кому должен уступить дорогу? С одной стороны, покойнику уже спешить некуда, а с другой ведь и невеста уже беременная.

Прикрыв на секунду глаза, Иван Яковлевич помолился Будде, Христу и Мухаммеду, чтобы все в Маньчжурии оглохли, и еле живой, от схлынувшего адреналина, на карачках подполз к штабелю ремонтных шпал и выглянул из-за них. Толпы китайцев с мечами наперевес неслись к нему. Или это японцы с мечами? А китайцы с чем? С алебардами? Это наше. Вот, на стенке же у начальника «Департамента Общественной Безопасности» висит. Шангу. Нет. Точно! Шуангоу – это крючковатые мечи с серпообразным лезвием у рукоятки. Красивые. Брехт, каждый раз, бывая в этом кабинете, на них засматривался. Нужно себе такие заказать. Будет, что внукам показать.

На Ивана Яковлевича, размахивая во все стороны шуангоутам этими, летело бесчисленное множество китайцев.

Нет. Ни кого. Словно вымерла Маньчжурия. Может Будда услышал? Или Христос? Подождал пару минут. Нету китайцев. И, слава богу. Брехт оглянулся. На солнышке лежали в живописных позах трое патрульных. Найдут вскоре, по дороге довольно часто ходит патруль, хотя это они и есть патруль. Тем более, не вернутся и хватятся. Что бы такое придумать, чтобы на него точно подозрение не пало. Как там, в «Бриллиантовой руке». «А вот это попробуйте». Крамольная мысль сейчас Ивана Яковлевича посетила. Просто за гранью. Зато, каков будет эффект!

Мысль такая. Хотя, сначала про китайцев. Вот русские люди они верят в приметы и кучу их всяких напридумывали. Баба с пустыми вёдрами. Кот чёрный. Соль просыпанная. Да, много. Целую книгу можно написать. Только это все с комариную струю по сравнению с причудами китайцев. Тут столько примет и всяких страшилок понавыдумывали, что просто просыпаться страшно. И если русские как-то всё же это с юмором воспринимают или на авось надеются, то в Китае с этим не забалуешь. Одна только примета про лапшу чего стоит. Чем длиннее лапша в вашем супе, тем дольше вы проживёте. И главное, когда будете есть лапшу, то нужно её всасывать до конца, а не кусать. Иначе сами себе жизнь сократите.

Чёрт с ней с лапшой. На днях Бич рассказал Брехту про китайских демонов, которые называются – Цзянши, что по-китайски значит «окоченевший труп». В Корее и Японии они тоже есть и почти так же называются. Интернациональные демоны. Считается, что тела цзянши настолько одеревенели, что они не могут сгибать свои конечности, а потому должны передвигаться прыжками с вытянутыми для равновесия руками. Посмотрел Брехт на трупы солдат и решил из них цзянши понаделать. Понятно, что пока не одеревенеет, то стоять и тем более прыгать не будет, но сидеть тут и ждать нельзя, в любую минуту могут люди появиться.

Придумал следующее. Взял рядом со штабелем шпал и в щебёнке вырыл две небольшие ямки. Поднял двух солдат, облокотил их на шпалы и ногами поставил в ямки. После этого засыпал им ноги по щиколотки назад камнями. Получились два полулежащих трупа. Или полустоячих, точнее. Расстегнул им кителя и сунул под мышки им приклады винтовок. Потом приподнял сержанта и попытался нанизать его на штыки. Рухнула вся эта конструкция. Другой бы бросил, да сбежал, но Брехта идея равновесия захватила, и он чуть изменил параметры. Выкопал ямку для сержанта и заделал туда его ноги, потом воткнул в него две винтовки и приподнял. Стоять, один чёрт, товарищ отказывался, пока пробовал запихнуть приклады солдатикам, проклятый сержант соскальзывал. Придумал выход. Продел ему винтовку через китель в штаны и после этого поднял. Теперь закрепил сначала у одного солдата под мышкой приклад и застегнул китель, потом у второго.

Ну, не самая устойчивая конструкция получилась и эффект не тот получился, на который рассчитывал, но один чёрт выглядело это жутко. Стоят два мёртвых солдата с винтовками, а у них на штыках чуть обвис, склонив голову набок, сержант. Сержант прямо весь в крови. Пока его штыками тыкал, порядочно натекло. Сам, между прочим, китель тоже извозил по самое «небалуйся».

Сил наслаждать натюрмортом не было. Глотнув водки добрых два глотка из фляги, и сняв китель, изгвазданный кровью, Иван Яковлевич спокойным (наверное) шагом поплёлся к железнодорожной станции.

Событие сороковое

Бухают три алкаша. Вдруг один из них отключается и падает мордой в грязь. Другой говорит третьему:

– Вот, за что я люблю Леху, так это за то, что он всегда знает, когда остановиться!

Эти метры до станции, как дорога на Голгофу. Иван Яковлевич шёл, чуть покачиваясь, изображая пьяного. Китель свернул так, чтобы не было видно крови, и нёс в руке. Сто метров. Тишина и спокойствие. Жаворонок в небе заливается, ветер трепещет серпастым-молоткастым красным знаменем на крыше железнодорожной станции.

Двести метров. Ни чего не изменилось, разве, стал виден, скрытый раньше мезонином на станции флаг Маньчжоу-го. Ага, вон на лавочке у станции сидит «сидоров кассир». Семечки лузгает. Специально привозят ему время от времени машинисты из Читы. Здесь подсолнухи никто не выращивает. Есть несколько только в палисаднике огромного домины, что достался Брехту от самоубийцы несостоявшегося. Зелёные ещё, маленькие.

Триста метров. На крыльцо станции, не на парадный выход, а сбоку для персонала вышли его родственники и с ними ещё пяток рабочих, но не его встречать вышли. Стоят лицом к железной дороге, а значит к нему почти спиной. На что-то руками показывают. Голосов пока не слышно.

Четыреста метров, теперь уже и голоса слышны. Точно. Блин, сейчас же маневровый должен подойти из Забайкальской. Сегодня должны привести рельсы и долгожданную зарплату. Вот и чудненько, можно нахрен забить на разрешение на выезд со станции. А нет. Не надо так. Нужно, чтобы его пьяным видел начальник Департамента и как можно больше китайцев, а лучше и японцев. Брехт, пока его не заметили, обошёл по дуге здание железнодорожной станции и зашёл с третьего входа, который ведёт в туалет, потом из него можно по коридору попасть в зал ожидания, ну, а там и в административную часть. Зашёл, так никем и не обнаруженный, в туалет и там ещё пару глотков сделал этой гадости, на опарышах настоянной. Чуть осталось, вылил на ладонь и шею, и затылок себе этой «благоухающей» жидкостью смазал.

Прошёл, изображая совсем пьяного, к себе в кабинет. Заперт. Ну, это понятно. Порылся в кармане брюк, открыл. На шум из двери комнаты связистов выглянул Иван Фёдорович – телеграфист. Увидал Брехта покачивающего, и ни как не попадающего ключом в замок, и юркнул назад. Фу. Почти дома.

Иван Яковлевич достал мятый старый китель Терлецкого Иосифа Викторовича. Он, конечно, коротковат будет, зато просторный. В теле был предшественник. Надел, посмотрелся в окно, маленькое зеркальце есть, но в него что увидишь. Ну, третий сорт не брак. Так же демонстративно долго закрывал дверь и вывалился через парадный вход. Народ к нему весь кинулся, но, не добежав пару шагов, встал, учуяв неладное. Так-то никто пьяным увидеть Брехта не ожидал.

– Я в деп… партамммент, – сообщил народу и чуть покачиваясь, главное не переборщить, двинулся в сторону китайской части деревни. Не далеко метров пятьсот идти.

В «Департаменте Общественной Безопасности» (Название громкое, так-то домик небольшой из четырёх комнат и пристройка казармы на десяток патрульных сбоку.) полный штиль царил. Гуанмин Шыэшань, что можно перевести, как – искрящаяся гора, сидел за своим столиком и играл сам с собой в кости. Вот не замечал раньше Иван Яковлевич за ним этого пристрастия, ну, хотя и виделись-то всего несколько раз.

– Пьянь, – констатировал грозный чиновник и сморщил нос.

– Пьянь, – согласился Брехт и сунул «горе сверкающей» червонец.

– Влемя? – червонец исчез.

– Херня вопрос. Успеем, – качнуться надо.

– Позна! – отдёрнулся, чистоплюй.

Ещё пять рублей мятых и дохнуть на Шыэшаня.

– На бумаку! – И отстранился. Хорошо. Запомнит.

– Блыгдарю, – развернулся Брехт и уронил стул. Потом долго ставил на место под завистливые взгляды Гуанмина, или не правильно истолковал это выражение моськи чиновничьей. Мандарин, блин, деревенского разлива.

Всё, теперь отнести пропуск на станцию и можно двигать к Паку. Неужели этот страшный и бесконечный день когда-нибудь закончится? На станции пришлось задержаться. Так-то китаец был прав, время уже обед почти. Куда-то далеко отправлять бригаду ремонтников было не честно по отношению к людям, пришлось вызывать бригадира и искать дела недалеко от станции. И тут проблема возникла. Да, работа есть, но придётся брать шпалы из того штабеля, где Иван Яковлевич инсталляцию из Цзянши устроил. Нет. Такой хоккей нам не нужен. Пусть их свои найдут.

– Терентий, а ты что-то говорил про то, что необходимо шесть шпал поменять, наоборот, в сторону Забайкальской, – и дохнуть обязательно.

Этот точно позавидовал.

– Так там работы всего на пару часов.

– Ну, сегодня зарплату привезут. Пусть у людей будет сокращённый рабочий день.

– Господин назначил меня любимой женой! – Нет. Чуть по-другому, – Мужики, айда быстро на третий километр и потом по домам! Начальник добрый сегодня!

– Ууу!

Вот и чудненько. Все этот день запомнят.

Иван Яковлевич нашёл авоську, сунул в неё порванный и окровавленный китель, и все ещё стараясь изобразить пьяного, поплёлся к Паку.

Дома придуриваться перестал. Мотнул головой Куй, типа, всё в порядке и встретился с чёрными глазами полными слёз.

– Ну, всё нормально, – приобнял девушку. Ладно, попытался приобнять, но та прямо отпрыгнула.

– Пьяный?

– Нет. Это маскировка, хотя чуть выпил. Закусить бы чего и смыть с себя эту вонь.

– Сейчас, – и клубок тряпок укатил во двор домика, где под навесом был очаг. Вода зажурчала, а потом и хворост затрещал.

С дровами в Маньчжурии было плохо. Русским привозили из Читы и этим страшно злили китайцев. Завидовали чёрной завистью и воровали по ночам. Брехт и свои запасы переправил, и товарища Терлецкого сюда, так что у Куй теперь проблем с дровами не было. Вскоре она позвала его мыться. Брехт снял с облегчением чужой китель и следом нательную рубаху и с удовольствием сунул голову в тазик с тёплой водой, а когда стал выпрямляться, то наткнулся спиной на чьё-то голое тело. Прямо в спину упёрлись небольшие, но твёрдые груди.

– Иван Яковлевич! Беда! – донеслось от калитки.

Почему не Куй Пак?

Глава 18

Событие сорок первое

Мама даёт за завтраком Вовочке серебряную ложечку:

– Вот, Вовочка, будешь её в чай опускать. Серебро микробов убивает.

– Так что ж, я чай теперь с дохлыми микробами должен пить?

В калитку ломился Иван Фёдорович Долгунов – пожилой, благообразный, худой как щепка интеллигент, с чеховской бородкой и пенсне. Кроме того что писателя, почившего изображал, ещё Иван Фёдорович служил на станции на узле связи. Работал телеграфистом. Вымирающая профессия, везде перешли уже на телефоны, но вот на этой железной дороге точно ещё осталось эта связь, и служила, скорее, не запасной для телефона, а основной для секретов. Существовал дебильный шифр и для телефонных разговоров с Харбином, но был скорее глупым, чем секретным. Как-то говорил по нему с Кузнецовым Иван Яковлевич, потом перечитал, что ему науказивил босс и понял, что любой грамотный человек этот бред вполне может превратить в информационный текст.

И совсем другое дело телеграф, Энигмы, конечно, нет, но и так зашифрованный текст без знания ключа и серьёзной работы целого отдела шифровальщиков не перевести на русский. А так как особых секретов у умирающей железной дороги не было, то и не стали бы китайцы с японцами заморачиваться расшифровкой. Да, ещё и меняется шифр каждую неделю.

– Иван Яковлевич, беда! Солдаты японские и китайские на станцию вломились! Ищут чего-то. Я китайский чуть знаю, из разговоров понял, что какие-то трупы ходячие появились.

– Трупы? – быстро же нашли.

– Цзянши. Это такие прыгающие мертвецы, которые питаются энергией жизни. Душу из человека вытягивают. Пойдёмте, товарищ Брехт, японский офицер вас требует.

Про цзянши Пак вскользь упомянул несколько дней назад, теперь, когда Брехт попытался в суеверие китайцев дополнительную легенду вложить, стало интересно поподробнее узнать.

– Иван Фёдорович, а что такое цзянши? – Почему-то представлял их себе, как графа Дракулу, Брехт. Стоп. А написал ли свою книгу уже Брэм Стокер? Тьфу. Конечно, написал. Она ещё до революции написана.

– Не к ночи будь помянуты. Я как-то брошюрку атеистическую читал. Сейчас уже дословно не помню, но связано это с обычаем хоронить у китайцев. Там такая история. По самой легенде так звучит. Бедно ведь простые люди в Китае живут. Вот, родичи умершего далеко от дома человека, по бедности, не могут позволить себе транспортное средство, чтобы перевезти покойника домой для похорон, поэтому они нанимали даосского священника, чтобы он провёл обряд по его оживлению и научил его, как «допрыгать» обратно домой. Священники перевозили покойников только ночью и звенели в колокольчики, чтобы уведомить всех в округе о своём присутствии, потому что увидеть цзянши для живого человека считалось плохим предзнаменованием. После смерти у китайцев тела умерших обязательно нужно отвезти в родной город, потому что считается, что если они будут похоронены в незнакомом месте, то их души будут тосковать по дому и стремиться туда.

На самом деле в брошюре написано, что переносили тела нанятые носильщики. Они ставили окоченевших покойников вертикально в одну цепь и связывали с длинными бамбуковыми шестами по сторонам. Потом шесты брали и клали себе на плечи два человека, один спереди, а другой сзади, и шли, неся на своих плечах концы шестов. Когда бамбуковые шесты изгибались вверх и вниз, издалека это выглядело так, словно тела подпрыгивают по дороге. На рисунках китайцы изображают цзянши с приклеенным ко лбу и свисающим перед лицом бумажным амулетом с опечатывающим заклятием. И руки с когтями вытянуты вперёд. Жуть, одним словом.

Под разговоры и дошли. Всё помещение железнодорожной станции внутри занято японскими солдатами, а китайцы, хоть и в меньшем количестве, не больше десятка, стоят с винтовками с примкнутыми штыками на улице. Брехта обыскал китайский офицер на входе и, схватив за локоть, повёл внутрь. Там в его кабинете находилось несколько японцев, и всё было вверх дном перевёрнуто. Чего искали? Оружие? Вампиров?

– Где быть? – пролаял капитан японский, судя по погонам. Три звезды с двумя просветами. Пришлось заучивать и китайские и японские знаки различия у военных. Пролаял капитан другое, но ещё и переводчик у него имелся, причём, тоже офицер, одна звезда на двух просветах. Второй лейтенант. По цвету шеврона – оранжевому, относится к инженерным войскам. Он и пролаял перевод.

– Сегодня девять дней, как семью похоронил. Помянул, ик, обычай такой, – хорошо, что не поел и запах вокруг по-прежнему источался. Выпил-то ерунду, да ещё и давненько, поел бы, так и запах пропал. Жаль, что успел вымыться, ну, хотя, кровь где могла остаться.

Офицер главный выслушал перевод офицерика не главного и придвинул физиономию. Ну, Брехт на него и дохнул демонстративно. За что чуть в рожу не получил. Уже замахнулся даже капитан, но в последнюю минуту дисциплина внутри напомнила, что перед ним высокопоставленный довольно чиновник и, как бы, не выше по званию.

– Где люди, рабочие? – по очереди пролаяли.

Объяснил им Иван Яковлевич, что занимаются рабочие ремонтом дороги в трёх километрах от станции в сторону Читы.

– А с другая сторон? (Sonoippou de)? – Так полиглотом можно стать.

– Нет «Sonoippou». Только в сторону Забайкальской.

– Орузьё ест? – Сразу и не понял. Чего надо.

– Оружие. Нет. А есть, дома винтовка Мосина! – и качнуться, и дохнуть.

– Неси. Нет. Мы неси. Где? – ещё и друг на друга нагавкали.

– Дом на проспекте Критицкого. Там слуги китайцы покажут, – капитан совсем громко проорал, высунулась в дверь фигура солдата. На него поорал.

– Может, чай поставить. Есть жасминовый с Тайваня, – решил Брехт японских милитаристов задобрить.

– Ocha ha kami ni kuru! – даже улыбнулся капитан. И без переводчика ясно, что Ша (чай) будут.

Разжёг Брехт примус на столе, его перевернуть не решились. Керосин всё же. Вода быстро закипела. Реактивная вещь. Сильнее подкачать, так и первая ступень космической ракеты получится. Дальше всё по уму Иван Яковлевич сделал. Ополоснул чайничек кипятком. Завалил туда листьев и полотенцем прикрыл. Через несколько минут, деревянной палочкой побултыхал. Ополоснул пиалку кипятком и налил туда ароматного напитка. Прямо шибало в нос жасмином.

Только допили капитал со вторым лейтенантом чай, как принесли мосинку. Капитан понюхал, потом покачал головой и ткнул пальцем в ржавое пятно на стволе. Смешно. Видно китаянка, что в доме порядок поддерживала, протирала от пыли влажной тряпкой висевшую на стене винтовку. Удачно получилось. Нужно будет ей премию выписать.

Капитан ещё раз винтовку понюхал и передал назад солдату. Порычал.

– Изымаем, – перевёл лейтёха.

Тут как раз шум на дворе поднялся. Все вышли. Оказалось, пригнали рабочих китайские солдаты. Капитан с ними разговаривать не стал. Спросил своего. Полаяли – погавкали друг на друга и стали собираться.

– Два дня из деревни не выходить! – обрадовал переводчик, и японцы с китайцами ушли.

– Терентий! – опомнился Брехт, – хоть разобрать путь не успели?

– Обижаете, Иван Яковлевич. Заменили даже шпалы. Уже домой собирались, – осуждающе покивал бригадир.

Вот что значит аккорд! А так бы целый день возились.

Событие сорок второе

На Дальнем востоке к председателю колхоза обращается китаец:

– Дай землю подлюка.

Председатель обалдел и начал материться. Тогда китаец говорит:

– Не хочешь дать землю подлюка, дай подчеснока.

Ушли японцы и китайц, а тут и маневровый паровоз прикатил. Привёз запчасти всякие разные и получку рабочим. Зарплата не высокая, простой рабочий-ремонтник получал за месяц 227 рублей. Бригадир 247. Брехт, как начальник железнодорожной станции 2 класса, то есть довольно крупного узла, хотя Маньчжурия таковым и не являлась, получал как профессор в университете 336 рублей. При этом обычный лейтенантик в армии имел в месяц 625 рублей со всеми видами довольствие. Ценил и пестовал Сталин армию. Полковник так вообще получал жалование без копеек две тысячи рублей. Вспомните «Тимура и его команду», одни военные дачи в подмосковье снимали, да профессора.

Привёз паравозик и немного продуктов. В Китае в пересчёте на их юани почти всё было дешевле, но были вещи, которых просто не купишь. Тот же хлеб из пшеничной или ржаной муки. Вот хлеб паровозик привозил всегда и стоил он не дёшево – рубль семьдесят белый и восемьдесят пять копеек ржаной. Гречку привёз – четыре рубля тридцать копеек. Почти все деньги народ сразу и спустил на продукты. Брехт купил только сахара три кило, чуть не единственный и одну булку ржаного хлеба. Не дешёвое удовольствие сахар – четыре рубля семьдесят копеек.

Только маневровый паровоз укатил, как опять китайцы прибыли. Однако повели себя странно. Просто устроились на скамейках рядом со станцией и сидели молча, за русскими наблюдая. Брехт, не завтракавший и не обедавший, да ещё несколько раз вывернутый наизнанку, при расстреле расстрельщиков, хотел было уйти к Паку поесть, но заметил, что как только он вышел из здания железнодорожной станции, как один из китайских солдатиков встал и потрусил за ним. Ну, ни хрена себе, топтунов поставили. Прямо «Наружка». Совсем их и не видно. Тряхнул головой, думал солдатик исчезнет, нет, стоит в двадцати метрах и глазами ест. Нда, интересный поворот. Цель-то какая? Просто держать работников станции под наблюдением?

Ну, чего, не вести же соглядатая к Пакам. Пошёл в свою огромную домину. Солдатик шёл следом, а когда Иван Яковлевич зашёл в калитку, то присел на корточки, облокотясь спиной о забор палисадника. Китайцы были дома, наводили порядок после шмона, японцами устроенного, тоже всё повывернуто, разворочено. Хорошо, однако, в этом времени, простому человеку обрасти кучей ненужных вещей, хранящихся в нескольких шкафах ещё и на антресолях, не просто. Беднота кругом страшная. Зарплата двести рубликов у железнодорожника, а ботинки стоят сто рублей. Не просто напокупать вещей на целую гардеробную. Потому китайцы наводить порядок почти закончили. Брехт попросил их приготовить поесть, но слуги товарища Терлецкого в русском были не в зуб ногой. Тогда протянул им Брехт червонец и показал, что ест ложкой.

Заулыбались, схватили червонец и ускакали. Иван Яковлевич умылся и отрезал себе кусок ржаного хлеба. Ужас. Сырой, вязкий, пахнет дрожжами. И кислый, а ещё мука плохо промолота кусочки неразмолотых зёрен встречаются. Да, а ведь покупая, хотел насладиться настоящим ржаным хлебом. Будет наука впредь. Дудки. Всё хорошее было при Брежневе. И до, и после не жизнь. Дожить бы ещё до эпохи застоя. Рейнгольд Штелле умер году в восьмидесятом или восемьдесят первом, Брехт точно не помнил, хоть и был на похоронах. Значит в самом конце жизни поживёт нормально, не голодая и не переживая, что схватят как японского или какого другого шпиона.

Китайцы пришли быстро, принесли тарелку риса отваренного и сбоку чуть гороха варённого. Оборзели в корень. Это на десять рублей? Эх, жениться надо. Куй сейчас, наверное, свининку в кисло-сладком соусе приготовила с пюрешкой.

Так под грустные мысли о соусе и заснул.

Событие сорок третье

– Куда так рано?

– Домой. У нас служанка сбежала… Жена одна дома. А ты куда?

– Домой. Жена ушла, служанка одна дома!

Пак вернулся, как и обещал, в полдень на пассажирском поезде Владивосток – Москва.

Таких поездов несколько, один идёт кружным путём через Хабаровск, но по советской территории, а есть раз в два дня вот этот, что идёт через Харбин. Работники железной дороги увольняются, уходят в отпуск, едут на курсы повышения квалификации, переводятся на другие места, а так как таких работников полгода назад было двадцать пять тысяч, да плюс члены семей, то поезд почти всегда полный. Так и сейчас. Японцы с китайцами устроили тотальную проверку документов, всё же граница, следующая ведь станция Забайкальская уже на советской земле. Ну, там проверка ещё похлеще пассажиров ожидает. На станцию Маньчжурия в результате сошли двое.

Брехт ждал обоих. Один, понятно, Бич Пак. Сошёл, как ни в чём не было, в вагоне видимо у него документы китайцы проверили, и к чему придраться не нашли. А вот интересно, а что за документы у господина Бича? Гражданство Маньчжоу-го? Кто он вообще такой?

Вторым был подозрительный субъект. Вчера днём после ухода японцев сразу почти, как подгадал, позвонил товарищ Кузнецов, который Вице, и обрадовал Брехта, что не надо ему ждать помощника из Читы. Вот завтра в поезде приедет. Товарища зовут Дворжецкий Матвей Абрамович. Поляк? Абрамович? Матвей. Уж не Мойша ли? Спрашивать у большого начальника не стал. Сюрприз будет. Да, ни грамму не антисемит, лишь бы тут какой гешефт свой не начал вести. Подведёт всех под монастырь. Начальник ведь за всё отвечает на станции. А тут граница рядом и она почти не прикрыта пограничниками, воля вольная для контрабандистов.

Товарищ Дворжецкий сошёл с поезда в странной одежде. Не в железнодорожном чёрном кителе и галифе, а в серо-жёлтом английском. Просто в форме офицера английской армии. Только без знаков различия. Был при товарище Матвее Абрамовиче фанерный чемодан, обтянутый такой же желтоватой кожей, и портфель, ну, прямо как у Жванецкого. И тоже жёлто-серый. Прямо икона стиля.

Иван Яковлевич сошедшего Пака проигнорировал, да знать он нечёсаного корейца не знает, и подошёл к будущему заместителю. Поприветствовал. Да, полный асохен вей. Точно еврей из царства Польского.

– Это что повышение или понижение? – поинтересовался у «англичанина» – И почему вы не в форме?

– Молодой человек …

– Иван Яковлевич.

– Молодой человек … Кхм, Иван Яковлевич, это ссылка. Я с вашего позволения игрок. Вот меня и сослали подальше от соблазнов. У вас ведь тут казино нет? – и лыбится гад.

– А в Харбине кем работали? – чего только не увидишь в этом Китае. Еврей – картёжник. Ну, бывает, наверное, один вот точно есть, перед ним стоит.

– О, я был переводчиком в нашем консульстве. В совершенстве владею китайским мандаринским и японским, ну, кроме французского, немецкого и английского, – и протягивает Брехту чемодан.

Иван Яковлевич его машинально взял, а потом стоял, смотрел на него, и соображал, вернуть или зашвырнуть с перрона.

– Ну-с, молодой человек … А, Иван Яковлевич. Ведите меня, Иван Яковлевич, в мои Пенаты.

– В Пенаты? – вот сволочь, как мигом захомутал.

Ну, нет. Брехт поставил чемодан и пошёл вперёд.

– Следуйте за мной. Мои услуги в качестве носильщика вам не по карману.

– Майне кляйне …

– Я тоже владею немецким и английским.

– Ого, – Дворжецкий подхватил чемодан и засеменил следом, – Скажите, мол … Ну, да, Иван Яковлевич, а здесь можно нанять прислугу из китайцев?

– Легко. Тем более вы язык знаете, а то меня мои не понимают. Плохо у них и с русским, и с английским, не говоря про немецкий.

– Я буду вас китайскому учить. И заметьте, абсолютно бесплатно.

– Спасибо.

Как раз подошли к бывшему домику семьи Штелле. Нда. Пора ведь и отомстить этому тигру. Ну, сейчас японцы успокоятся, помощник вон нашёлся, может теперь он ходить за справкой-разрешением в Департамент Общественной Безопасности. А Брехт может сказаться на пару дней больным и быстренько они до озера сбегают с Паком.

– Тут был бой? – вернул его на грешную землю заместитель.

– Тут взорвали гранатами мою семью.

– Ди фис золн дир динэн нор аф рэматэс! (Чтоб ноги мне служили только для ревматизма). – Ну, почти немецкий. Ещё и на идише могёт заместитель. Правда, полиглот.

– Там всё убрали.

– Так, я не намерен скоро умирать. Зол майнэ соним ойслинкен зэйерэ фис вэн зэй вэлн танцн аф майн кейвэр. Чтоб мои враги вывихнули ноги, танцуя на моей могиле. – сам перевёл.

– Ну, расскажи богу о своих планах. Посмеши его, – Очень уйти хотелось Ивану Яковлевичу.

– Спасибо. Мол … Иван Яковлевич, а что со слугами.

Твою же, что за приставучий человек. Своих отдать, ну, в смысле доставшихся вместе с домом. Нет. Пусть будут. А вот спросить у них можно.

– Пойдёмте, Матвей Абрамович в мой дом, там чайку попьём с дороги, и я спрошу, да, нет, вы спросите моих китайцев про прислугу. Они местные и всех тут знают. Эти мне обходятся в пятьдесят рублей без еды. Только присмотр за домом и огородом. Зато всегда идеальный порядок.

– Мелочь… – так он ещё и удачный игрок. У переводчика, небось, копеечная зарплата.

– Вот пришли.

– О да у вас и охранник китайский есть.

– Есть теперь. Вчера приставили. Заходите.

Глава 19

Событие сорок четвёртое

Раввин подзывает официанта:

– Подскажите, что это за блаженство такое я сейчас ел?

– Наш шеф-повар приготовил под гранатово-коньячным соусом и томил пять часов отборный кусочек свинины…

– Ой, а можно, я не спрашивал?

Разбудили китайского дракона. И японского заодно. А ещё Брехт убедился, что суеверие у китайцев – это что-то с чем-то. Деревня обезлюдила. Только все ходили, работали, торговали. И вдруг, как вымерло всё. Даже слуги у Ивана Яковлевича исчезли. Пришлось самому и завтрак готовить, и обед, и ужин. Как, оказывается, просто это всё в двадцать первом веке, открыл холодильник, взял колбаски, с помидорами и луком пожарил, а потом разбил в эту аппетитно пахнущую массу пару яиц. Десять минут и сытный, и вкусный завтрак готов.

Тут вам не там. С холодильниками вообще беда. Спустился в погреб во дворе. Только немного картошки, начинающей прорастать и такой же моркови в белых волосиках корней. Прихватил пару картофелин и две морковки. По дороге с грядки отщипнул немного укропа и лука зелёного. Пришёл в дом на кухню и тут всё обшарил. Лук репчатый есть, чеснок и какое-то растительное масло на донышке в большой зелёной бутылке. Ну и стоит мешочек сахара, что вчера купил. Хлеб кисло-липкий ещё целых полбулки. Ага, уже не липкий, уже гвозди можно забивать.

Ладно, приступил к готовке. Почистил картошку, морковь и чеснок с луком. Ведра для мусора не нашёл, полиэтиленового мусорного мешка тоже. Куда подевали? С собой унесли китаёзы?! Хотел просто пожарить картошки, но тут увидел стоящую в уголке на столе тёрку. Крупная. Хоть морковку корейскую делай. Взял её Иван Яковлевич, повертел в руках, и решил блюдо чуть усложнить. Натёр картофель и морковь на тёрке, ну, полоски не красивые получились, но для его кулинарного изыска пойдёт.

Включил газ, поставил гранитную сковороду на слабый огонь … Хрен. Он, блин, редьки не слаще. Хорошо, раньше дача имелась и там была обычная печь с кольцами заслонок. Вот, такая, в этом дому тоже присутствовала. Вообще дом был излишне утеплён, или как это ещё назвать. В центре дома имелась круглая голландка. Широченная. Чуть не два метра в диаметре. Сколько туда нужно дров или угля загружать. Паровоз, а не дом. Потом, на кухне была та самая кухонная плита, а в большой угловой комнате был ещё и камин. Ну, при царизме проклятом строили для немалых железнодорожных начальников. Вечно эти белогвардейцы чудили. Печь была пуста. Даже золы не было. И дров рядом. Пошёл на двор искать. Были и дрова, и уголь в отдельном каменном же сарайчике, что к дому прислонился. Принёс, разжёг, снял со стены сковороду. Большую чугунную. Чересчур большую, для того количества продуктов, что он для завтрака на одного человека приготовил. Размажется по донышку.

Оглядел Брехт огромный раритет без ручки и решил заодно и на обед порцайку сварганить. Потом разогреет просто. Снова сходил в погреб и принёс ещё пару картофелин и морковок. Как раз и дровишки разгорелись. Плеснул масло на нагревшуюся сковороду. Ого. Арахисовое. Какой изыск. Загрузил полоски картошки и моркошки, добавил мелко порезанного лучка и чесночка. Зашкворчало. Пять минут и получилась горка картофельных полосок на центре сковороды с прожилками моркови. А запах, чеснок разошёлся, смешался с ароматом арахисового масла. Лепота. Посыпал сверху мелко порезанным укропом и лучком зелёным. Ну, уважаемый товарищ Брехт, приступим. Слюни закапали. Сгрузил на тарелку из неокрашенной керамики. Взял, наплевав на этикет, вилку в правую руку и …

– Иван Яковлевич! – в дверь забарабанили.

Сволочи!

Событие сорок пятое

– Мамочка, я еду домой. По дороге что-нибудь купить?

– Купи квартиру и живи отдельно.

Матвей Абрамович Дворжецкий собственной персоной. Вообще, кроме не тривиальной одежды, вся внешность новенького заместителя начальника железнодорожной станции Маньчжурская была примечательна. На еврея походил товарищ не сильно. Пейсов не было, кучеряжек на голове тоже. Волосы, хоть и были чёрные, но не кудрявились. Довольно длинные, не хиппи, но и не Котовский. И вишенкой на торте были усики. Что вот первое приходит на ум при слове Гитлер? Точно, маленькие усики под носом. В это время, что самое удивительное, половина мужчин такие носит. Писк. В смысле, писк моды. И у Берии такие и ещё у кучи наших бооольших начальников в этом времени. Ивану Яковлевичу смотреть на это было дико, так и хотелось выбросить правую руку вверх в шутливом приветствии: «Хайль, Гитлер»!

Абрамович вид имел взмыленный и голодный. Сразу засосало под ложечкой у Брехта в предчувствии беды. Как пить дать – объест.

– Ох, как у вас продуктами пахнет, – большим носом втянул в себя половину ароматов сразу Дворжецкий.

– Чего уж, заходите, завтракать будем.

– Вы так любезны …

– Остынет. Вы по делу какому, или скучно стало? – Брехт пропустил Абрамовича в прихожую.

– Поговорка или, пусть будет, проклятие, есть на идише: «С’зол дир азой дрэйен ин бойх, мэ зол мэйнэн аз с’из а катэринке», – покрутил рукой изображая шарманку и перевёл – Чтоб у тебя так крутило в животе, как будто играет шарманка. Вот, мол… Иван Яковлевич, у меня играет там целый оркестр. Деревня вымерла, слуги китайские ваши не появляются. Продуктов в доме нет. Хоть ложись и с голоду помирай. Не скажите, что тут случилось? – и оставшуюся половину вкусных запахов втянул в себя.

А ведь надеялся, что и на обед себе приготовил. Пришлось достать ещё одну тарелку и высыпать из огромной чугунной сковороды остатки лакомства в неё. Мероприятие. Ручки у чугуняки не было. Подручника, или как эта держалка съёмная называется, тоже не было. Пришлось взять тряпочкой, а толстенная сковорода остыть не успела, обжог большой палец на левой руке. Пока сметал жёлтенькое объедение во вражескую тарелку.

– Гезунт золсту зайн! Чтоб ты был здоров! Мол… Товарищ Брехт, я с вами за это не расплачусь. Ням, ням…

– Гезунтерхейт! (На здоровье). – Знай наших. Был у Ивана Яковлевича партнёр по шахматам в Москве. Вместе в парке в выходные дни играли изредка. Евреем был, пока не умер. Вот он любил щеголять словечками на идише. Кое-что Брехт запомнил, тем более что это был почти немецкий.

– Ого, молодой человек… Иван Яковлевич, да вы тоже языками владеете. Хотя, чему удивляться, от вас университетом за версту прёт. Что заканчивали? В Питере?

Мда. Нет, в Свердловске. Город уже есть и институт есть. Диплома нет. Где-то проговорится словоохотливый Матвей свет Абрамович и кому-то захочется проверить.

– Ну… – покрутил кистью руки.

Чего уж понял Дворжецкий не ясно, но он вдруг приосанился и вежливо, эдак, кивнул, как бы здороваясь, голову на бок чуть наклоняя. Чего он там в своей усатой башке понял, не ясно. Чего-то сурьёзное. Высшая партийная школа?

– Иван Яковлевич, так что творится в деревне, я пытался поговорить с китайцами, но они от меня бегут и твердят всё про цзянши. Не понимаю ничего. Цзянши – это же покойники прыгающие? Что на Маньчжурию напали эти их вампиры?

– Извините Матвей Абрамович, но ничего сам понять не могу. Сказали два дня на работу не ходить. Ремонтами и проверками путей не заниматься. Так, что сейчас позавтракаем и пойдём на станцию, раз время свободное есть, то введу вас в курс дела.

– А обед? – отодвинул чистую тарелку Дворжецкий.

– Война войной, а обед по расписанию. Покормлю.

– Золотой вы человек. Вэй из мир! Боже мой, горе мне, увы мне. Как я с вами рассчитаюсь?

– Честным трудом на благо нашей великой родины.

– А иц ин паровоз! Большое дело, говорю.

Маршал Говоров

Событие сорок шестое

Прапор построил роту и говорит:

– Кто поедет на картошку – два шага вперёд!

Вышли два солдата. Прапор:

– Хорошо. Остальные пойдут пешком.

Ничего двумя днями не закончилось. Всё только ухудшилось и ужесточилось. Правда, Брехт с Дворжецким сходили в Департамент Общественной Безопасности и, пользуясь знанием Матвеем Абрамовичем китайского языка, сумели убедить китайского чиновника, что сошедший под откос поезд – это не то к чему надо стремиться. На этот раз десятью рублями отделаться не удалось. Этот мандаринчик целых три червонца пережевал, пока дал себя уговорить. И ещё и обговорил, что теперь с русскими ремонтниками всегда будет китаец выезжать и контролировать ход работ. Да, пожалуйста. Нам не жалко. Сразу и договорились с Искрящейся Горой (Гуанмин Шыэшань), что приходить теперь за разрешением покинуть деревню будет Дворжецкий.

Соглядатая от Ивана Яковлевича не убрали, и он даже близко не подходил к домику Паков, что бы его с ними не связали. Слуги китайские, наконец, появились и стали требовать увеличить им зарплату, и предоставить деньги на продукты.

– Пошли вон, – предложил им Брехт и попробовал вернуться в дом, разговаривали в палисаднике.

Брякнулись на колени и стали ползать, и голосить на своём мандаринском. Попытался Иван Яковлевич от них отцепиться, дак так обхватили ноги, что повалили его на землю. На счастье вмешалось сразу двое, сначала прибежал на шум китайский представитель «Наружки», а потом на удвоившийся шум пришёл Дворжецкий. Удалось сбагрить за те же пятьдесят рублей аборигенов Матвею Абрамовичу. Сбылась его мечта, теперь есть у него люди, которые готовить еду будут.

А на четвёртый день вообще ситуация полыхнула. Китайцы или японцы разрыли всё же могилу, хватило мозгов, и обнаружили там полтора почти десятка своих, в том числе, двух офицеров. Уже на следующий день в Маньчжурию по железной дороге целый полк солдат прибыл. Ну, ладно не полк. Полк ведь это больше тысячи человек. Прибыло несколько сотен. Батальон, наверное. Все без исключения дома, хоть русских, хоть не русских, в смысле, китайцев, перевернули так, что ничего целого не осталось. Стулья ломали, кровати разбирали, подушки и матрасы вытряхивали. Даже стальными шипами в огороде и у дома землю тыкали. У Брехта в доме наполовину разнесли камин, показалось им, что там кирпичи неправильно пригнаны. Три дня бесчинствовали. Потом похватали десяток китайцев, расстреляли на центральной площади деревни в китайской её части и укатили назад на поезде. Навели, мать его, порядок.

Брехт прямо пожалел, что слуг уволил, пока к нему Дворжецкий не пришёл и не рассказал, что у этих идиотов нашли револьвер, и расстреляли их как раз на площади с другими, у которых обнаружили хоть что-то напоминающее оружие. Наверняка украли у Терлецкого, вроде бы был у него старенький револьверчик, а вот когда Иван Яковлевич отправлял вещи несостоявшегося самоубийцы, то и не видел его. Сам починил кровать разломанную. Собрал назад вату в матрас. Из трёх подушек удалось скомпоновать только одну, заодно просушил на солнце перо, избавляясь от клещей. Со стульями не лучше. Табуретки две починили, а роскошные венские стулья с мягкими сиденьями пошли на дрова. Родственники помогли восстановить камин, всё же Отто в деревне главным печником был.

И прямо по волшебству, можно сказать, жизнь в Маньчжурии, после отъезда карателей, встала на прежние рельсы. Ковырялись на полях китайцы. Ходили патрулями японцы и китайцы. Базар заработал. Соглядатая у Брехта забрали, и Дворжецкий за старый добрый червонец получил разрешение на производство профилактических и ремонтных работ на железной дороге от Гуанмин Шыэшаня.

Жизнь-то наладилась.

Событие сорок седьмое

Проходя мимо жены – поцелуй её. Ты все равно… мимо идёшь… а ей приятно…

– Нет-нет, Максим, – говорит девушка, – Ни одного поцелуя до свадьбы!

– Ну, хорошо. А ты мне скажешь, когда выйдешь замуж?

Вечер выдался чудный, дневная жара схлынула, и со стороны моря подул свежий ветерок. Попрятавшиеся в жару воробьи вылезли из своих убежищ и устроили перекличку. Председателя, наверное, выбирали. Не получился у коричневых пташек консенсус, и они прямо под окном у Ивана Яковлевича передрались. Послушал он прения воробьиные и решил, что хватит отсиживаться, пора к Паку прогуляться. Тянуло к корейцу целых несколько нитей сразу. Во-первых, хотелось узнать, как же закончилась поездка на юг. Во-вторых, узнать, что же это за такой русский разведчик. Ну, и в-третьих, и главных, с Куй повидаться. Да и поесть чего кроме жареной картошки, опостылевшей захотелось. Оно, конечно, вкусно, но не по три раза в день в течение недели. Хотя нет, он ведь два раза картошку не жарил, а варил, и ещё один раз рис себе сварил. Хотел на плов замахнуться, но это ведь на базар за мясом идти. Так, что рис с морковью. Ну, как бы плов. Почти вегетарианцем стал. Даже чёрствый, как камень, чёрный хлеб размочил в воде и снова поджарил. Невкусная хрень получилась. Так и не был вкусным даже в младенчестве.

Не, так дальше жить нельзя. Оделся в гражданский пиджачок и пошёл. Паки оба были дома. И от очага, в пристройке под навесом, умопомрачительный шёл запах тушёной свинины. Вовремя. Носом чуял!

– Ты, Иван, прямо услышал за километр запах еды, – похлопал его по плечу косматый бородач, – пойдём, пока дочка готовит, новости обсудим.

Зашли в дом, а там и чайник полотенцем прикрытый, налил в две пиалки Бич и стал рассказывать.

– В Чжалайноре я коней с телегой продал. Одежду продал, винтовки продал, даже лопаты с мотыгами продал. Денег теперь на еду и одежду на год хватит. – Пак выхлебал подостывший всё же чай и налил себе ещё.

– А что с разведчиком этим? – Брехт тоже отхлебнул. Нет не чай, опять какой-то отвар трав, чувствовалась мята.

– Васька. Так его зовут. Он остался у моих друзей лечиться. Ничего страшного. На днях должен приехать. Нужно только мне весточку ему послать, что тут всё успокоилось.

– А кто и зачем его послал? – Иван Яковлевич допил отвар лечебный, но как Пак добавки себе не налил. Отставил чашку на стол.

– Тут интересная история, он послан самим Блюхером, чтобы разобраться в нападении на твой дом.

– Ни чего себе? Где я, и где Блюхер?! Хорошо, хоть не Менжинский, – присвистнул попаданец. Даже не верилось.

– Это не единственное ведь нападение. Блюхер хотел даже под видом железнодорожный рабочих солдат опытных прислать, – пояснил кореец бородатый.

– Нда, сюда сейчас только солдат не хватает. Тогда точно китайцы взбесятся.

– Я так Ваське и сказал, и сказал, что мы на днях идём отомстить этому зарвавшемуся убийце.

– Когда? – Брехт и сам ждал этого похода с нетерпением, хоть и понимал, что шанс погибнуть, близок к очень вероятному. Вдвоём на тридцать человек, пусть и при пулемётах.

– А вот Васька приедет и пойдём. Три человека лучше, чем два.

– Васька? – Брехт вспомнил маленького, щупленького китайчонка весом меньше пятидесяти кило.

– Он воспитанник Блюхера. Хорошо умеет стрелять из любого оружия. Пригодится, – Пак показал на руке два пальца, потом добавил к ним ещё один, – Три больше, чем два.

– Согласен. Вроде здесь всё успокоилось. Вызывай завтра этого Ваську, я тоже свои проблемы с получение ежедневного разрешения на работы от Департамента Общественной Безопасности решил. Так что могу сказаться больным, и пару дней меня никто искать не будет.

– Вот и хорошо. О, дочь на стол собирает, пойдём, поедим. Нужно потом ещё обсудить, как в лесу ночевать будем. Там змей, скорпионов, тарантулов просто кишит ночью.

Утро на радость Брехта началось традиционно. Проснулся от всплесков воды за окном. Подкрался к заветной синей занавеске и, чуть отодвинув, выглянул. Картина маслом, Куй стояла вполоборота к нему и мыла свои роскошные чёрные волосы. Даже кусочек мыла был на этот раз, раньше не видел. Пена покрыла почти шапкой. А что это значит? А значит это, что волосы совершенно чистые, были бы грязные – пены не было бы. Выходит, это спектакль и спектакль для одного зрителя? Ушастого Брехта.

Словно отвечая на этот незаданный вопрос, девушка опустила голову в тазик, смыла пену и повернулась к Ивану Яковлевичу. Улыбнулась и пошла прямо к окну. От неожиданности вуайерист даже шторку не отпустил так и продолжал смотреть, как маленькие грудки подпрыгивают в такт шагов. Куй подошла вплотную к окну и мокрой рукой отодвинула занавеску, оказавшись с Брехтом лицом к лицу. Продолжая улыбаться, ну прямо как та самая Джоконда, она приблизилась уже совсем вплотную, а потом взяла Брехта за уши и притянула к себе, сначала чмокнула в губы, а потом уже всё получилось само собой. Всё же Иван Яковлевич не мальчик и целоваться умел.

Ах, какой нежный язычок.

Но это уже другая история.

Почему не Брехт

Глава 20

Событие сорок восьмое

«Ищу замужнюю и разочаровавшуюся женщину, которая хочет отомстить своему мужу и готова продать все его рыболовные снасти за полцены».

– Правда, что ты записываешь имена тех, кто тебе насолил, чтобы не забыть им отомстить?

– Глупости какие. А кто, говоришь, тебе это сказал?

«Месть – это блюдо, которое подают холодным». Мужик один в кино сказал. До этого сценарист написал. А до сценариста писатель. А до писателя? Украл ведь великий американско-итальянский писатель Марио Пьюзо у кого умного.

Интересно, а сколько должно времени пройти, чтобы «равиоли» эти остыли? Вот у Брехта месяц прошёл, а у Пака больше года. Васька двумя неделями отделался. Хотя, нет, Ваську считать не надо, ему хунхуз У Тин Лун сам лично ничего не сделал. Голодный тигр (jīè de lǎohǔ) и не знал ничего о существовании Веймин Сюня. Васька, кстати, тоже о Тигре не знал. Как раз и был послан, чтобы выведать всё о нём. Просто оказался не в том месте, не в то время, ну и соломинкой, что переломила хребет верблюда – жадность солдат в японском патруле: позарились на деньги и куски цветного шёлка.

Васька уже неделю тоже жил у Пака. Причём жил безвылазно. По Маньчжурии не ходил, стриженой своей китайской физиономией не светил. В Чжалайноре молодому китайчонку голову зажили. Есть ещё медики в отдельных китайских селениях. Чтобы зашить выбрили часть волос на затылке. Васька появился в Маньчжурии в шляпе конической, но когда Пак его осматривал, то недовольно стал головой вертеть.

– Нет, слишком это приметно. Нужно обрить его налысо и носить японскую солдатскую шапку. Сейчас многие в таких ходят, а в этих соломенных, здесь на севере, вообще нет ни кого.

Побрили и заперли в чуланчике, что примыкал к домику. Там у старых хозяев, у которых Пак пару лет назад купил домик, жили куры, но кореец заводить прожорливых тварей не стал, не те времена, с зерном совсем плохо, всё подорожало, да видно и не приспособлен был к сельскому хозяйству. Иван Яковлевич это заключил, глядя на руки Бича. Длинные тонкие пальцы, и практически нет заскорузлых крестьянских мозолей. Не занимается странный кореец физическим трудом. Ходит по лесочкам окрестным и по степию, и травки собирает. Разведчика корейского в нём Брехт видел, а не крестьянина, случайно на таком приличном расстоянии от Кореи оказавшегося. За эти две недели, что теперь уже на правах жениха дочери жил Брехт у Бича, он несколько интересных наблюдений сделал. На мысли наводили. Почти не покупали у Пака его снадобья. Нет, не совсем полное отсутствие покупателей, но очереди не стояло. Придут один два человека. Сунут маленькую серебряную монетку, а то и несколько медяков и весь навар. Бывает, позовут к какому лежачему. Вернётся от него травник, снимет с потолка в лекарственной комнате пучок другой и опять уйдёт. То есть, прокормиться этим собирательством и сушительством Пак не мог. Выходит, деньги на пропитание и довольно приличную одежду по местным меркам где-то в другом месте брал. Иван Яковлевич даже хотел было спросить у Куй несколько раз, но каждый раз воспитание побеждало. Интересоваться, откуда человек берёт деньги не комильфо. Захочет сам скажет. Сейчас вон они вчетвером живут на трофеи, мало ли, может, и до этого попадались корейцу не очень положительные персонажи, которых прямо нужно «обогреть и обобрать».

Готовились к выходу в поход неспешно. Кореец купил где-то упаковки английских галет, достал пару фляжек к четырём имеющимся. Сказал, что в одной вода будет, в другой водка китайская, но очищенная всякими хитрыми способами. Брехт поинтересовался. Нет, не химик Пак. Уголь и масло. Иван Яковлевич ему подсказал способ с куриным яйцом. Почистили и им. Теперь можно надеяться, что сивушных масел в этой гадости не осталось, да и вонь почти исчезла.

Ещё они с Бичом сползали по оврагу в лесок малюсенький, где прикопал Брехт оружие, и всё тщательно смазали, перебрали, протёрли. Решили брать с собой все три пулемёта, да тяжесть, но ведь и врагов более тридцати человек, по слухам, на их три хари.

Дождались субботы, здесь ещё не выходной, выходной один в воскресенье, но в субботу старались большие ремонты не начинать, так – гайки подкрутить. Почти все свои обязанности Иван Яковлевич спихнул на Дворжецкого, претворившись простывшим. Кашлял демонстративно, нос платочком мусолил, так что он и, правда, красным стал. Все поверили и отправили «любимого» начальника на пару дней лечиться. Чуть родственники всю малину не испортили, решили полечить его, поухаживать за болезным. Еле отделался, сославшись на травника корейского.

Вышли едва стемнело.

Итак: «Месть это блюдо…»

Дополнить надо чуть. Месть не должна быть скорой. Жахнули вас по правой щеке, а вы не собираетесь подставлять левую. Не торопитесь ударить в ответ. Это будет не месть, это будет банальная «сдача». Дальше поразмышляем. Месть не совместима с эмоциями. Если хотите, заставить человека страдать, то есть, испытывать ту же самую эмоцию, что испытали и вы, у вас ничего не получится, вы не отомстите. Нужно остановиться, успокоиться, подождать, пока эмоции улягутся, а вот потом вам захочется, чтобы человек «заплатил по счетам». Почувствуйте разницу: «страдал» и «заплатил». Месть не должна доставлять удовольствие. Нравится ли палачу рубить головы? Ну, только если он больной, однако, такую ответственную работу больному не доверят. Главное понять, что его работа не рубка голов, а осуществление возмездия. Осуществляя мщение, вы не удовлетворяете себя, не тешите своё эго, вы восстанавливаете справедливость.

И вот теперь тоже важное. Вы должны быть готовы заплатить за месть и не роптать, когда это придётся сделать. Откат неминуем. Заплатить Не тому, кому мстили. Судьбе. Это справедливый обмен. Вы взяли на себя функции возмездия, и вы заплатите за это. Будьте готовы, судьба не пройдёт мимо вас. Вы помечены.

Интермеццо двенадцатое

Едет Илья Муромец, видит мужики стоят, спрашивает:

– Мужики, вы тут не видели Соловья-Насильника?

– Муромец, ты хотел сказать Соловья-Разбойника?

– Мне лучше знать…

Бежит по Монголии довольно полноводная река Керкулен. Бежит по возвышенности или даже плоскогорью Барга. Бежит себе, бежит, ни кого не трогает, а потом пересекает границу между Монголией и государством марионеточным Маньчжоу-го, которое прихватизировало себе кусок китайской Внутренней Монголии. Пересекает и почти сразу впадает в огромное пресноводное озеро. Не глубокое. В среднем около пяти метров, а у берегов и того меньше. Озеро почти бессточное, только в самые дождливые дожди и после снежной зимы по небольшой, заросшей кустами, протоке переливается озеро Далайнор в реку Аргунь. Огромное количество птиц обитает на озере и потому гомон от чаек и прочих удодов стоит просто адский. Лебеди, цапли, гуси, кого только нет. И как дроны из будущего висят над ним сотни коричневых болотных луней. Высматривают сверху отбившихся птенцов.

На самом севере озеро Далайнор близко подходит к городку Чжайланор, который раскинулся не вдоль КВЖД, а поперёк, вытянувшись от дороги железной в сторону озера. Вода – это жизнь, там птицы, там рыба. Туда вечно суются местные рыбаки и прочие стрелки по уткам, гусям и лебедям из древних дедовских луков.

Только не везде всем этим добытчикам мёдом намазано. Чуть дальше на запад в сторону Монголии на более каменистом берегу расположилась банда хунхузов во главе с У Тин Лун более известным как Голодный Тигр. Говорят, никто особенно и не спешит лично проверить у страшного разбойника, что прозвище своё он получил ещё в бытность государственным чиновником, уж больно много требовал в виде взяток за свои услуги. Вечно был голодный.

Как-то поставил не на ту лошадь и вместе со своим боссом был со службы выперт. Сколотил бандочку и стал грабить караваны, что шли с юга Китая к КВЖД, несколько раз и на поезда его отряд нападал. Количество людей всё прибывало. В 1929 году воспользовавшись разгромом китайцев Блюхером у станции Маньчжурия отряд хунхузов под предводительством У Тин Луня разграбил продовольственный и оружейный склад целой дивизии и мудро отошёл назад к озеру, где и основал постоянный лагерь. Даже тростниковые хижины построили. Озеро у берегов почти везде заболочено и тростника столько, что не только хижины, но дворцы из него можно построить. Сапропеля для обмазывания стен круглых домиков по берегам озера Далайнор тоже в избытке. Потому строили хунхузы с размахом, а своему предводителю и двум его наложницам так целый дворец выстроили, только не вверх маханули, а в стороны, пристроили к основному домику ещё три, для наложниц, для добычи и для хранения продуктов. Всё ценное Голодный Тигр держал под рукой.

Если бы японцам или правительству Маньчжоу-го У Тин Лунь мешал, давно бы отправили пару рот солдат и с этим выродком покончили, но нет. Не мешался у сильных мира сего Голодный Тигр под ногами, а совсем наоборот, помогал в осуществлении давно лелеемой мечты. Хотели японцы, ну, а вместе с ними и китайцы прибрать КВЖД к рукам. Не понимали, что если СССР не будет возить по ней грузы, а повезёт чуть кружным путём через Хабаровск, то нафиг этот кусок железной дороги никому не нужен будет. Разве, что для того, чтобы тратить деньги и ресурсы, причём совсем не маленькие на поддержание дороги железной в идеальном порядке, ведь пару подгнивших шпал или раскрутившаяся гайка, на стыке рельс, могут привезти к серьёзной аварии и потере целой кучи денег. Но сейчас стояла другая цель, нужно было любой ценой выжить отсюда русских и любые средства, в том числе и хунхузы, что убивают работников железной дороги, были хороши. Потому время от времени в лагерь к У Тин Луню приезжал обоз из Чжайланора и привозил рис, муку, патроны и даже водку, чтобы доблестные войны могли отмечать свои победы над женщинами и детьми.

В этот раз вместе с продовольствием приехало ещё два человека. Один был японским офицером и второй был японским офицером. Старший был в звание колонель или капитан, а второй, который исполнял роль переводчика, был вторым лейтенантом с оранжевыми петлицами инженерных войск.

Событие сорок девятое

Сара жалуется соседке Циле:

– Скока я Абраше доказывала, шо я добрая! Кричала, била. Не верит!!!

Есть те, кто несут хаос, и те, чья ноша – добро и любовь. Есть и третьи, что несут справедливость. И есть я. Я несу труп в реку сбрасывать.

Тащить на себе пулемёт дело не простое. Он вечно будет мешаться, кроме того – один весит девять кило, а три. А ещё эта прожорливая сенокосилка выплёвывает из себя четыреста пятьдесят пулек в минуту. Чуть больше двух минут из трёх пулемётов и вуаля – три тысячи патронов. Это один весит хрен, да ни хрена всего, даже до сорока граммов не доходит. А три тысячи. Сто двадцать килограмм и тридцать кило сами пулемёты. Итого: сто пятьдесят кило. Не унести человеку. Даже на носилках. Решили потому осетра урезать. Сделали из бамбука и парусины прочные носилки и взяли всего тысячу патронов. Лент ведь для патронов, как в пулемёте Максим, нету у ручной пулемёта Мадсена. Рожки на сорок патронов у датчанина. Три рожка на каждый пулемёт снаряжённые – это двести сорок патронов и семьсот шестьдесят россыпью. Общий вес железа на носилках составил около семидесяти килограмм. Ещё и сами увешаны железом, две фляжки полные у каждого, пистолеты, штык ножи от Арисаки. А продукты?

Бедняга Васька, когда наставал его черёд тащить носилки, сгибался и больше десяти минут такой пытки не выдерживал. Да и худой Иван Яковлевич не сильно далеко ушёл от китайчонка. Потому больше отдыхали, чем шли. До обеда протопали около пяти километров и сели в очередной небольшой рощице перекусить. Хорошо, что путь к северо-западному берегу озера проходил по почти безжизненной земле. Воды нет, леса нет, а значит, и жить здесь никто не будет, дорога и грунтовая, и железная проходят гораздо восточнее, вот там все жильцы и сконцентрировались. Здесь только не очень понимающие про границы монголы иногда коней и овец пасут. Но сейчас уже лето вступило в свои права, и трава высохла, а потому даже пастухов не было видно.

Колки или небольшие рощицы в основном из сосен, берёз и дубов местных встречались всё реже и реже по мере удаления от границы и становились они всё реже и все меньше по размеру. Уже и по три – четыре деревца стали встречаться. Пак сказал, что вскоре голая степь начнётся, и будет тянуться вплоть до прибрежных зарослей камыша. Эта рощица была для отдыха выбрана не ими первыми. В центре чернел след от костра, и трава его не затянула, а значит не так и давно люди тут огонь разводили. Все ветки у деревьев были выше человеческого роста обломаны, и сразу ясно становилось, что использовали как топливо для костра.

– Здесь расположимся, – плюхнулся и Пак плашмя. Если Васька с Ванькой менялись при транспортировке носилок, то Паку из-за их хлипкости нести почти всегда приходилось. Он ведь даже ниже Брехта по росту и тоже не Шварценеггер в молодости по комплекции, одни жилы. Но тащил все эти пять, может, чуть больше километров, и не стонал.

Полежали пять-семь минут и стали подниматься. Иван Яковлевич сел, прислонившись спиной к берёзе, и достал пачку английских галет. Пока сдирал с них бумагу, так получилось, что он сидел лицом на юг, всё время солнце в глаза било, и он решил пересесть. Приподнялся и, уже зайдя за дерево, бросил взгляд в степь. Там из-за солнца видно было плохо, но вроде чёрное пятно какое в мареве, что поднимается от земли нагретой видно.

– Вроде что-то чернеет, – привлёк он внимание Пака.

Тот прямо подскочил, словно и не валялся на прошлогодней листве только что, изображая труп.

– Где? – Брехт ткнул рукой.

Пак приподнял с земли Арисаку и, приложив винтовку к плечу, приник к оптическому прицелу. Долго рассматривал, минуты три, Брехту уже хотелось вырвать у корейца винтовку и глянуть самому.

– Восемь человек и две лошади, – сообщил, передавая японку Ивану Яковлевичу, Бич.

– Кто? – приник к окуляру.

– Даже гадать не надо. Хунхузы вышли на очередную акцию и задание даже сказать их могу – опять взорвать дом какого-нибудь советского железнодорожного начальника и убить по возможности членов его семьи.

– Удачно! – криво улыбнулся Брехт.

– Да, Ваня, ворожит тебе Хаэчи. Это наш корейский добрый дух, такое существо похожее на льва, что защищает обиженных.

– Что делать будем? – привстал с листьев и Васька. И даже маузер, что вручил ему Брехт, вытащил из деревянной кобуры.

– Вот бы лошадей захватить, а то устал я эти железяки тащить, – предложил Иван Яковлевич.

– Конечно. Их восемь. Тут укрытие никакое, рощица просматривается насквозь. Ветки ведь высоко. Они нас метров со ста уже заметят. Потому нужно залечь и быстрее приготовить пулемёт один. Твоя работа, Иван. – Пак хлопнул Брехта по плечу, одобряя. – Но стрелять из него только в крайнем случае, если что не так пойдёт. Подпустим их метров на сто пятьдесят, и я из винтовки открою по ним огонь. Даже если все назад побегут, то должен успеть положить всех. А ты Васька устройся вон за той берёзой и стреляй только когда кто-нибудь ближе пятидесяти метров подойдёт.

Провозились минуты две. Пока пулемёт на сошки установили, пока лишние вещи за дальние деревья оттащили. И всё ведь ползком. Хунхузов, если это они уже и без прицела видно было. Наконец, все устроились за своими деревьями, и Брехт потянул за затвор, досылая патрон в патронник. Ох, громко-то как. В степи ни ветерка, из всех звуков только жаворонок в степени неподалёку песню распевает, да каркают невдалеке вороны, которые временно уступили рощицу людям. Как бы они этих людей и не выдали. Когда про всяких партизан Иван Яковлевич книги читал, то там всё время то сорока, то ворона выдавала крадущегося неприятеля. А тут неприятель подходит неспешно, ведя двух лошадок в поводу, а ворон-то в рощице и нет, рядом ругаются. Может, этот неприятель и насторожиться.

Уже и голоса стали слышны. Точно ведь хунхузы, всё как в рассказах о них. К ремням винтовок привязаны красные ленточки.

– Ну, велком, дорогие друзья.

Глава 21

Событие пятидесятое

– Девушка, если бы я был цыганом, украл бы тебя.

– Почему?

– Больно уж ты на лошадь похожа.

Если бы на дереве, что укоренилось перед Иваном Яковлевичем, висели часы с секундной стрелкой, то все зрители бы заметили, как медленно она поднимается вверх. Словно заряд батарейки почти исчерпан и, если на спуск стрелки вниз силёнок этого энерджайзера ещё хватает, то преодолеть силу земного притяжения и вскарабкаться вверх, стрелка уже почти не в состоянии. Прыгнет вверх на одну секундочку и замрёт, дожидаясь, когда в батарейке ещё несколько ионов отдадут свои жалкие электроны на пользу дела. Снова прыгнет и опять передышка.

Китайцы тоже разрядили свои батарейки. Медленно – медленно передвигают ногами. Сначала поднимут правую, и зависает она в воздухе, словно раздумывая, опускаться ли ей на грешную землю. Потом вторая нога идёт вверх и тоже раздумывает, стоит ли вес хозяина на себя принимать. Опустилась всё же. Наступает очередь третьей ноги …

Бах. И ведущий за «виёвочку» рыжую лошадку китаец в военной японской шапке начинает складываться ни куда не спеша, а потом, сложившись, повисает на виёвочке, она у него на руку намотана оказалась. Игреневая лошадка машет головой, освобождаясь от упавшего поводыря и ей это удаётся. Верёвка разматывается, и тельце падает под ноги коняжке.

Бах. Вторая лошадка, а, нет, конь, подскакивает и испуганно ржёт, на его красивую чубарую шёрстку плесканула красная кровь из головы второго поводыря.

И тут батарейка находит остатки электронов, и время спешит наверстать упущенное, стрелка секундная лихо преодолевает подъём и прямо скатывается вниз. Китайцы – не лохи, оставшиеся без лишних дырок в организме, падают на землю и начинают судорожно вытаскивать из кобуры пистолет. Это один только, потому пистолет в единственном числе. Остальные, перевернувшись на бок, стаскивают с плеча ремень винтовки. Таких четверо. А вот шестой индивид решил, что он самый умный и побежал назад. Брехт расположился на самом восточном краю небольшой рощицы, и потому вся картина чуть боком к нему. Из-за лошадей, устроивших соревнование, а кто громче заржёт и, а кто красивее встанет не дыбы, Пак достать стайера не может. Упускать нельзя. И Иван Яковлевич легонько жмёт на спусковой крючок, поймав в прицеле спину отступающего противника. Ту-ду-дух. Короткая очередь гремит, как десяток винтовок, спугивая даже далёких вороньих наблюдателей. Низко. Пули видно как выбивают фонтанчики под ногами китайца. Тогда нужно чуть приподнять ствол, притяжение в Китае у Земли явно сильнее, чем в других местах, потому китайцы и маленького роста. Ту-ду-дух. Блин. Опять чуть низко, но последняя пятая или шестая пуля догоняет беглеца и вгрызается ему в ногу в районе щиколотки.

– А-а-а! – кричит хунхуз и кувыркается в высохшую траву.

Бах, бах. Китайцы открывают ответный огонь, но точно не знают, куда стрелять, а потому даже свиста пуль не слышно.

Бах, и тот оптимист, что из пистолета небольшого пытается убить кого за сто метров, утыкается, неосторожно поднятой головой, в пыль.

Четверо оставшихся сдаваться не собираются, более того, они определи, видимо, где находится снайпер и все вместе палят, судорожно дёргая затворы, в западную часть рощицы, где и на самом деле выбрал себе позицию Бич.

Иван Яковлевич прикинул, если попытаться в кого выстрелить, то можно и лошадей зацепить, они, без сомнения, приучены не бояться выстрелов, и только ржанием выдают свои чувства. Переживают за исход перестрелки, болеют за своих. Бах. Пак выждал передышку секундную в огне хунхузов, высунулся из-за берёзы и послал ещё одну смерть во врага. Трое осталось.

Тут один не выдерживает, вскакивает и двумя прыжками прячется за круп лошади коричневой. Лошадь при этом приседает, и хунхуз прыгает ей на круп. Лошадь не осёдлана, и ухватиться там китайцу не за что почти, он хватается за кусок войлока, к которому с двух сторон привешены большие сумки. Игреневая небольшая лошадка разворачивается и начинает уходить от стрелков. Ну, нет, отпускать хунхуза нельзя. Он подлюга поскачет к своим и предупредит их, и тогда на операции по принуждению их к миру можно ставить жирный крест.

Брехт, сделав поправку на низколетящие пули, бьёт длинной очередью из пулемёта. Высоко. Всадник уже полностью вскарабкался на лошадь и, припав к шее, пытается повернуть скотинку прочь от рощицы. Ту-ду-дух. На этот раз попал. Лошадь летит кувырком через голову. Ешкин по голове, ёксель-моксель, урчум-бурчум, ни фига себе, да что за неубиваемая порода лошадей выведена китайцами. Игреневая вскакивает на ноги и пытается снова убежать. Ту-ду-дух. Слабый ветерок сносит в сторону пороховую гарь. Всё, щёлкает затвор в затворной раме. Кончились в рожке патроны. Попал. Лошадь заваливает, а бегущий за ней хунхуз получает пулю в затылок от Пака. Бах.

Оставшиеся двое не стреляют. Ага, да ведь Арисака это не Калашников, в ней всего пять патронов в магазине, и он неотъёмный. То есть, теперь им надо достать из подсумка, который неизвестно где, патроны и устроить перезарядку. И это под прицелом пулемёта и снайпера. Стоит на это посмотреть.

Встают с поднятыми руками. Ого. Наивные. Ребята надеются на Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными. Ровно год назад вступила в силу, если память Ивану Яковлевичу не изменяет. Стоп, а Китай был среди подписавших? Или они уповают на Гаагскую конвенцию о законах и обычаях войны на суше от 18 октября 1907 года.

Брехт уже перезарядил Мадсен и дал очередь поверх голов товарищей из братского Китая, предупреждая, что тут шутить не будут.

Хунхузы присели и ещё выше руки задрали.

– Во фан зи. Сдаёмси.

Событие пятьдесят первое

Убивать людей нужно на белом полу. Вы не представляете, как смешно злятся следователи, когда у них не получается обвести тело мелом.

Он так красиво врал, что следователь начал продавать билеты на допросы.

Никто особо принимать почётную капитуляцию не бросился. Наконец, где-то через пару минут со стороны Пака послышался выкрик на китайском. За месяц Брехт овладел китайским в совершенстве. Ну, то есть совершенно не врубился в этот язык. Буквально несколько сот слов и выражений застряло в подкорке, или, где там китайские слова застревают. Основная же масса из второго уха вылетает. Те, которые прокричал хунхузам Бич в эту сотню не входили. И что самое неожиданное – китайцы их знали. Просто очевидно, что словарный запас у них больше, чем у Ивана Яковлевича.

Бандиты сделали десяток шагов вперёд и стали раздеваться. И тут Брехт понял опасения корейца. Неожиданно тот, что стоял правее и, значит, ближе к Паку, выхватил из-за пояса пистолет небольшой чёрный и начал стрелять в ту сторону, где будущий тесть Брехта и находился.

Гав, гав, гав. Звонко тявкал пистолет, скорее всего ТТ, или что-то на него сильно похожее, и когда все семь патронов закончились, китаец ушёл в перекат и зигзагом побежал к роще уже с ножом в руках. Вот ведь, неугомонный.

Бах. Глухо раздался винтовочный выстрел, и китаец повалился на землю в десятке метров от первого дерева.

Брехт же в это время наблюдал за вторым. Этот сидел, обхватив голову руками, и выл чего-то. Прямо палец на спусковом крючке скрючило у Ивана Яковлевича, так хотелось нажать и расплатиться за детей Штелле. Пересилил себя, язык важен, хоть узнать количество людей в банде и где точно находится, а то ведь совершенно не владея информацией, наобум пошли.

Выждав ещё немного времени, кореец снова прокричал последнему представителю рыжебородых ласковые слова. Даже дважды прокричал. После второго товарищ поднялся с колен и продолжил разоблачаться. Разделся до костюма Адама, то есть, пытался какой-то тряпочкой зелёной прикрыть своё недостойное достоинство. Пак на стеснительного душегуба рявкнул и эксгибиционист, отбросив тряпочку, потрусил к рощице.

Чего там делал дальше кореец с безбородым рыжебородым, Брехт не видел. Он смотрел на лежащих в разных живописных позах хунхузов, и в голове мысль билась, то об лоб, то об затылок. Что-то не так? Мать же ж, твою же ж! А где подранок стайер? Пуля ведь ему в ногу попала, и он должен быть жив. Иван Яковлевич, отсоединил магазин, разрядил пулемёт, достал из кобуры Маузер, взвёл его и, пригибаясь, стараясь, чтобы между ним и лежащим отдельно беглецом находился выживший в этой перестрелке красивый серый конь в чёрных пятнышках. Красавиц чубарый, стоял, низко наклонив голову, и пытался чего-то жевать у себя под ногами.

Оказывается, спортсмен далеконько успел отбежать, как бы, не сотню метров. Иван Яковлевич подходил к нему, чем ближе, тем медленнее, почти дошёл, когда позади раздался выстрел. Брехт, не раздумывая, бросился в траву. Выждал и обернулся. Вот идиот, блин! Васька пошёл лошадь добивать. А если бы один из тех, кого Бич из Арисаки положил, жив оказался? Дальнейшее интеллигента московского в шок повергло. Китайчонок ходил между хунхузами и не заморачиваясь проверкой, жив индивид или нет, пускал им пули в голову. Один дак и дёрнулся, причём сильно, может, вообще претворялся, даже издали это Иван Яковлевич увидел. Он махнул рукой на Ваську и снова двинулся к своему подранку. Только вставать не стал, пополз по-пластунски, хоть Маузер и сильно мешал. Дополз и ткнул стволом пистолета под рёбра. Китаец ойкнул и чего-то залопотал. Китаец???!!! Твою ж налево, да это японский переводчик, тот самый второй лейтенант. Он-то здесь откуда. Стоп. Сам себе думаю, а сам дальше иду, так тот якобы хунхуз, что стрелял из ТТ это тоже японский офицер. Ох, не на простую банду они наткнулись.

– А ну, встать! – прикрикнул Брехт на японца, тот даже попытался вскочить, но заорал и рухнул на землю, а потом завыл, точно как волк в мультике «Жил был пёс».

Иван Яковлевич осмотрел ногу, ничего не понятно, но сапог разворочен и всё вокруг кровью пропиталось. Как блин, блинский его в рощицу оттараканить? Для начала, Брехт проверил господина из страны восходящего солнца на наличие оружия. Было. Тоже ТТ. Какой-то сюр. Откуда у японцев столько наших пистолетов? Хотя, наши ведь вооружали китайцев, а те без боя сдались японцам в прошлом году. Вот и вооружай их. Сунув освобождённый из вражеского плена нашинский пистолет в карман, Брехт, как невесту приподнял мелкого японца и, встав, потащил его к алтарю. А нет, в рощу, сто процентов после допроса к месту упокоения. Повенчается со смертью.

Событие пятьдесят второе

– Вот мы недавно в горы поднялись, решили шашлык пожарить, а вот костер развести не смогли.

– Ну, наверное, высоко забрались, кислорода не хватало.

– Ты слышал, что умные люди говорят? Кислорода не хватало! А ты заладил – дрова нужны, дрова нужны.

Тронулись в путь только утром. Много чего нужно было сделать. Инструмента копательного нет и похоронить восемь человек просто невыполнимая задача, не ножичком же ковырять землю. Да и не хотелось никому. Потому прицепляли по двое к коню и отволакивали на полкилометра примерно. Почти два часа ушло пока всех раздели, перевезли и там холмиком сбросали. Иван Яковлевич всё же землекопательной работы не избежал. У шестерых бандитов были винтовки Арисака и у офицеров японских и главаря хунхузов пистолеты ТТ. Винтовки зарядить можно было, а вот все патроны в пистолетах были расстреляны. Кроме того, было и холодное оружие. У обоих японцев были сабли, а у почти всех хунхузов разного размера ножи. Вот, всё это Брехт и закопал не в самой рощице, а отсчитав пару десятков шагов строго на восток по компасу. Компасы теперь у всех были. Японцы поделились. Они же подарили Паку и Ваське карманные часы. Деньги тоже были и китайские и японские, но сумма не большая. Просто сунул Брехт до лучших времён в карман.

Гораздо более ценная вещь была передана сынами Ямато народным мстителям. У капитана нашёлся планшет с картой, на которой был указан лагерь Голодного Тигра. Прямо царский подарок.

Из расспросов второго лейтенанта и сдавшегося бандита определись с количеством хунхузов в лагере. Сорок четыре человека, не считая двух женщин и мужчины рыбака, что снабжал едой лагерь У Тин Луня. Он же и птицу бил, так что с голоду никто там не помирал, карасей было столько, что можно было ещё и торговать.

Сорок четыре и они шестерых пристрелили. Пять десятков человек. Не мало. Эти шестеро шли по заданию японцев совершить очередное нападение на начальство железнодорожной станции Маньчжурия и по возможности на рабочих, что будут ремонтировать или обслуживать пути вдали от станции. Всё то же, нужно запугать русских и вынудить продать железную дорогу Маньчжоу-го, как можно дешевле.

Получается, не наткнись они на этих товарищей и завтра очередного заместителя начальника станции отправили бы … А как у евреев рай называется? Нужно будет поинтересоваться у Матвея Абрамовича Дворжецкого, куда он по счастливой случайности не попал. А ведь родственников Штелле могли убить. Нет. Нужно кончать с этой бандой. Пока новую организуют японцы с китайцами, да и связных или кураторов этой банды они отправили в ад сковородки лизать.

По карте выходило, что от этой рощицы до небольшого выступа на самой северо-западной оконечности озера Далайнор, где хунхузы организовали свой лагерь двадцать три километра. Подойти надо в темноте, так что особо спешить некуда было. Тем более что эпопея с носилками закончилась, теперь у них чубарый жеребец есть. Он пулемёты повезёт, как и запасы воды. и еды. Тоже коняга удачно подвернулся. И как жалко его будет бросать на обратном пути. Васька, правда, хотел его себе взять и переходить назад границу с ним. Ну, ему видней. Брехт себе границу в голове по-другому представлял – контрольно-следовая полоса, колючая проволока, патрули с собаками. Сейчас не так, на десятки километров нет ничего, а если идти, сделав небольшой круг через Монголию, то и вообще даже патрулей толком нет. Дороги грунтовые и железные ещё хоть как-то контролируются, а в остальном – гуляй, не хочу. Можно наткнуться на случайный редкий патруль, но ключевое слово наткнуться. И собак у патруля нет. Ездят на конях.

План нападения, исходя из новых данных, чуть поменяли. Больше ни каких пленных для допросов им не надо. Просто подойдут в темноте, установят пулемёты с трёх сторон от лагеря хунхузов и, как только расцветёт, и начнут из своих хижин душегубы выползать, открыть огонь. Ничего нового пленные уже не скажут. Всё что нужно Пак у двоих добытых языков уже выведал. Даже, как женщин Голодного Тигра зовут. Запираться языки не стали, да сильно и не позапираешься, когда тебе фаланги пальцев отрезают, а потом в ране кончиком ножа шерудят. Брехт это удовольствие, видеть, как мучаются те, кто убил его семью, пропустил. Сначала хотел насладиться их криками, а потом… Не смог. Ушёл подальше. Интеллигент, блин, в маминой кофте.

Они даже поужинали в тепле и комфорте приличным куском мяса. Бич сходил к убитой Брехтом кобылке и отрезал приличный кусок от ноги, а шустрый Васька залез на несколько деревьев и наломал сухих веток. На нормальный костерок набралось, и плюс – всё время веточки спиртом поливали, у обоих японцев были фляжки. под завязку залитые чистым спиртом. Порезали мясо на кусочки небольшие и нанизали на веточки. Ну, вот, как тут попрогресурствуешь и шашлыком Сталина удивишь, оказывается, всё украли до нас, и корейцы о существовании шашлыка знают, хоть и называется он совсем по-другому.

Пулькоги называется. Как объяснил Пак, нужно после закваски мяса готовить его на раскалённых камнях или сетке, но ни того ни другого не нашлось, вот прутиками и воспользовались. Квасить мясо тоже было не в чем, да и времени не было, не в темноте же костёр разводить, на всю степь о себе сообщая. Порезали, отбили чуть, нанизали на прутики, пожарили не на углях, а прямо на огне. Гадость, поди, получилась, но с голодухи и после всех переживаний, и треволнения боя, жёсткая, подгорелая местами конина, сошла за лакомство.

Всё познаётся в сравнении.

Глава 22

Событие пятьдесят третье

Поросята радуются, играют, веселятся. Вдруг в свинарник заходит волк.

Все замерли в тревожном ожидании. Волк:

– Ассаламалейкум!

Все облегчённо вздохнули:

– Слава богу, мусульманин…

Озеро стало слышно чуть ли не за километр. Именно слышно, а не видно. Сотни чаек обхохатывали друг друга. Вот дал же бог этим птицам такие противные голоса. Сто процентов, что именно так черти в своём аду гогочут над грешниками. Соберутся кружком, посцепляются хвостами, как герои фильма «Аватар» и гогочут над какими извращенцами, наблюдая, как те лижут раскалённые сковородки. Вздрагивает этот убийца, или педофил, или совсем конченый полковник с девятью миллиардами, от мерзкого чертячьего хохота, но тут же получает трезубцем укол в пятую точку и снова принимается изображать из себя посудомоечную машину. А черти снова гогочут, вот прямо как чайки над озером Далайнор. Далайнор – это монгольское название, указывающее на большие размеры озера: «далай» – очень много воды, «нор» – озеро. Без изысков, что вижу, о том и пою.

Брехт шёл, придерживаясь за ремень, что был переброшен через спину жеребца. С одной стороны висели пулемёты, с другой немного съестных припасов и вода. С водой оказалось всё плохо. Чубарый жеребец утром почти всю выпил. Только себе во фляжках оставили, да пару литров, вот, на вечер прожорливой скотинке. Ещё он опорожнил две торбы с овсом. Теперь и гадай, то ли его неделю не кормили, то ли он каждый день столько сжирает на ужин и на завтрак.

Держался потому, что даже стоя и перебирая лапками, засыпал Иван Яковлевич. Ночью почти не спал. Во-первых, товарищ Пак назначил всем дежурства. Брехту выпало стоять вторую стражу после Васьки. А ещё есть, во-вторых, пока Васька бодрствовал не сильно и Брехт на массу давил. Всему виной волки. Эти, с позволения сказать, хищники, оказались к тому же падальщиками и «каннибалами». Нашли сбросанных в кучу хунхузов и японцев, и собрали своим воем со всей окрестной степи десятки соратников. Поедят вкусной хунхузятины и воют на полную Луну. На пир товарищей зовут. Потом ещё какие-то степные хищники затявкали, много, видно, мяса, ещё ведь лошадь есть. Ан, нет, на всех не хватило, и затеяли грызню. Брехт лежал на Маузере щекой и вздрагивал от особо гнусной песни. А что, если десятки этих хищников не успокоятся поеданием китайско-японского ужина и пойдут посмотреть, а чем там, в рощице, так вкусно пахнет. Оп-па, да там же редкая закуска лежит, настоящий попаданец. Ребята, все сюда, тут вкусненькое.

Так и проворочался до своей смены. Сидя не спать ещё хуже. Вроде и не хочется, а потом, бац, и голова склонилась на грудь, и только очередная серенада не позволила отключиться полностью. Потому, стал дозором ходить. Деревьев не много, пару десятков, каждое по кругу змейкой обошёл дозорный и глянул на часы, в надежде, что скоро Бича будить. Нет, дудки, всего пять минут прошло.

Разбудило окончательно побоище, что устроили разные хищники там, в степи, и рычали, и выли, и тявкали, и чего только не говорили на своём языке. Кто-то победил, так как, поскуливая, часть голосов удалилась.

Иван Яковлевич ещё раз обошёл все деревья. Стрелка на часах послушно пробежала пять минут. Сел, голова стала склонять выю. Опять змейка, опять склонённая выя, так и промучился свои три час. Разбудил храпевшего как медведь гризли Бича и с радости положил голову на подушку из листьев. Хрен. Что-то зашуршало в листьях, и Брехт подскочил, представив себе прозрачненького такого скорпиона с полным жалом качественного свежего яда.

Эх, всё у этих китайцев не слава Богу. То ли дело на Урале, там, в лесу, не то, что скорпионов, вообще ничего нет. Ни ежей нет, ни змей, ни ужей. Жабы и ящерки малюсенькие безобидные, вот и весь животный мир. Ага, теперь понятно, почему китайцам Сибирь до Урала подавай. Устали от своих гадов, хотят в безопасные места переселиться.

Отпрыгнул Иван Яковлевич от кучи листьев, что вечером нагрёб, и пошёл спать под сосну, там берёзовых листьев не было почти. Последние сгрёб подальше, бросил японский мундир под голову и снова попытался заснуть. И ни как, всего ломает, а сон не идёт. Да, ещё корни торчат из земли. Сел Иван Яковлевич, облокотился спиной о шершавую ароматную сосновую кору, и, свесив голову, в очередной раз попытался закемарить. Долго мучился, и вдруг его трясти начали.

– Просыпайся, Иван, сейчас поедим и выходить пора, – Бич тряс. Бичи и бомжи они все неугомонные, ни свет, ни заря мусорки обшаривают. Боятся, что обыватели подтянутся и всё ценное с помоек утащат назад по балконам и гаражам.

Съели остатки корейских невкусных шашлыков, закусили галетами импортными, напоили и накормили Чубарого и пошли. И тут Брехта разобрало. Чуть не падает. Вот ухватился за верёвку и «плетётся рысью как-нибудь».

В обед устроили привал, Пак глянул на Ивана и сказал:

– Прошли километров десять. Время есть. Давайте, вы вдвоём поспите часик, а я подежурю. Потому как ночью ведь спать не придётся, караулить хунхузов будем.

Он ещё это говорил, а Иван Яковлевич уже свернулся эмбрионом на японском кителе и отрубился. Китель не просто так таскали. Для подстраховки. Второй тоже с собой прихватили. Решили перед лагерем надеть их. Один Пак наденет, второй Васька. Немецкий Брехт не сильно на японца походил.

Вот и дошли до озера. Ещё чуть продвинулись, и птиц не только слышно стало, но и видно, прямо стаями, то утки летят, то гуси, то лебеди белыми крыльями машут, словно вентилятор работает. Чайки стаями не летали, они по двое-трое устраивали драки и хохотали. Темнеть только начинало.

– Всё. Пришли. Коня уложите, а то его в степи издалека видно, а я схожу на разведку.

– Я разведчик, – высунул рязанскую курносо-веснушчатую физиономию Васька (А нет, это просто при слове Васька у Брехта такая ассоциация всплывала, ну такая рожица, как в мультике про Антошку). Физиономия обычная китайская, хоть и подстрижена очень коротко.

– В следующий раз, – не стал спорить с китайчонком Бич и, пригнувшись, двинулся к озеру, чуть забирая на восток.

Куда они вышли было не очень понятно. Ни на запад, ни на восток конца берега было не видно. Насколько промахнулись. Всё же ширина озера в этой части больше десяти километров.

Событие пятьдесят четвёртое

Шерлок Холмс и доктор Ватсон отправились путешествовать пешком. В лесу их застает ночь. Поставив палатку, путники легли спать. Ночью оба просыпаются, Холмс спрашивает Ватсона:

– О чем вам говорят звезды над нами?

– Они мне говорят о том, что завтра будет прекрасная погода, а вам?

– А мне они говорят о том, что у нас украли палатку.

Вернулся Пак быстро. И сияющей улыбки на нечёсанной и кудлатой физиономии корейца не наблюдалось. Хотя, Брехт улыбающегося Бича и не видел. Вечно похож на хмурого со сна и растрёпанного индивида.

– Промахнулись. Теперь ещё километров семь-восемь на запад. Давайте быстрее, а то до темноты не успеем.

Первым и пошёл, ведя под уздцы жеребца. Вообще, конь был не конь, а золото, шёл совершенно молча, в прения не вступал, песни не пел, трусил и трусил, даже и не замечая сотни килограмм, что к нему привесили. Васька, в отличие от коня, попенял корейцу и ведь по делу. Теперь, бохатые все, при часах и компасах. Вот, когда выходили, и Пак проложил маршрут, китайчонок высказал отличное от командирского мнение, что нужно бы на пяток градусов взять западнее, чтобы к повороту берега на юг выйти. Кореец он, непоколебимость может с тысячелетним сфинксом посоревноваться. Кивнул и повторил, идём, мол, строго на юг. Вот и пришли.

Теперь не успевая за широкими шагами Пака и Брехта, Васька вприскочку своё: «А я говорил» ввернул.

Самое интересное, что кореец ответил, не проигнорировал.

– Лучше сейчас час ноги побить и выйти к лагерю среди камышей, чем наткнуться на него в голой степи. Там, ведь, хоть и не ждут ни кого в гости, но пленный сказал, что есть пара наблюдателей.

Темнело прямо на глазах, только солнце за горизонт село, как на небо стали звёздочки одна за одной вылазить. Сначала Венера на Западе проявилась, потом всякие Сириусы, а там и Большая Медведица нарисовалась. Южное небо в ясную погоду – это вам не Урал. Тут такие россыпи на небе искрятся, так чётко и зримо виден Млечный путь, что хочется встать, задрав голову, и долго на всю эту красоту смотреть.

Лагерь они увидели издали. Уже почти полностью стемнело, и большой костёр был виден отлично. Километров с полутора различили. Пак опять дал команду положить Чубарого и самим сидеть тихо, как мыши. И, чуть пригнувшись, исчез в камышах. Идти все эти семь километров, прячась в зарослях прибрежных, не получилось. Берег был топкий. Вода, вон, далеко как, а ноги вязнуть начинают, особенно у коня. Пришлось выйти на сухое место в открытую степь и идти с высланным в дозор Васькой. Но не понадобился дозор, костёр виден в сумерках без всяких дозоров.

Долго не было. Ночь вступила в свои права, успокоились почти птицы, не так, чтобы прямо уж тишина, так тишина, но хохот чаек всё реже заставлял вздрагивать. Ссорились ещё самые неугомонные и орали, выясняя, кто круче, но уже без пафоса и вовлечения ещё десятка демагогов в прения. А без зрителей чего связки рвать.

Бич вынырнул из тех же камышей, в которые и нырнул.

– Всё точно, как пленный и сказал. Ждём здесь несколько часов, перекусим немного, отдохнём, даже вздремнём по очереди, а часа в три ночи начнём выдвигаться на позиции.

Да, ждать и догонять – хуже нет. Время просто ползло. Иван Яковлевич проспал свои два часа как убитый. И чуть не подскочил, когда Васька его за плечо тронул. И ведь выспался. Спокойно просидел в дозоре свои положенные часы и разбудил обоих соратников ровно в три часа ночи. Почти всё время на звёзды глазел. Раньше ведь в основном учителя Физики ещё и Астрономию в школах преподавали. Пришлось выучить основные созвездия, и несколько раз в ясные вечера выходил Брехт с учениками на лишённый освещения школьный двор, и там показывал комсомольцам и комсомолкам и медведицы, и Кассиопею и Орла. Не сравнить. Красота на юге. Огромные звёзды, яркие, совсем не те тусклые искорки, что на северном Урале. Лежал, вспоминал. Разные были времена, разные ученики, но те дети, до появления смартфонов, были живее, любознательнее, да и умнее.

Перекусили галетами, запили несколькими глотками воды из фляжек и стали выдвигаться. Позиции обговорили заранее. Всё, как и в рощице. Брехт занимает место слева или на востоке. Васька в центе, а на правом фланге, самом ответственном, себе позицию Пак определил. Почему самый ответственный? Ежу понятно. Если будут драпать хунхузы, то будут именно на юго-запад вдоль берега озера. Там и камыши гуще, да и натура человеческая их туда поведёт, ведь не подумают, что это пришли вражины со станции Маньчжурия. Далеко больно. Подумают, что это с Чжалайнора. Этот городок гораздо ближе, и он на востоке, так что, будут драпать на запад.

Брехта Пак оставил на приличном холме в двухстах приблизительно метрах от лагеря. Его отлично видно было. Полная луна заливала всё серебристым светом и на фоне светлой воды хижины хунхузов были отчётливо различимы. Вдвоём товарищи уползли дальше, а Иван Яковлевич стал обустраиваться. Он решил себе небольшой бруствер сделать из песка и камней. Здесь их в избытке валялось. Сначала попаданец ножом широким и длинным, позаимствованным у хунхузов, ликвидированных у рощицы, разрыхлил почву вокруг, стараясь не шуметь. Иногда лезвие ударяло по камню, и тогда испуганный Брехт надолго замирал. Наковырял. Руками со всех сторон сдвинул полученную землю песчаную перед собой, получился холмик приблизительно сантиметров сорок в высоту и около полумера в ширину. По наружному краю Иван Яковлевич обложил холмик крупными камнями, а потом в промежутки мелочи натолкал. Если по его позиции начнут стрелять из винтовок, то большинство пуль должны попасть в камни и отрикошетить. По окончанию этих фортификационных работ, Брехт водрузил на холмик пулемёт Мадсена. Утопил чуть сошки в рыхлой земле и утрамбовал её. Примерился. Получилось неудобно. Нужно приподниматься, чтобы стрелять. Наковырял снова и нагрёб немного земли под себя. Ну, вот, самое то. Теперь можно спокойно ждать рассвета и сигнала от Пака. Он должен закричать козодоем. Кто это? Шутка. Должен просто начать стрелять первым.

Событие пятьдесят пятое

Мальчик приходит в школу с огромной распухшей губой, его спрашивают:

– В чем дело?

– С папой на рыбалку ездил и на губу оса села.

– Укусила?

– Нет, папа её веслом сразу убил!

На этот раз время медленно не тянулось. Наоборот просто летело. Лагерь вместе утренней зарёй стал оживать. Первым вышел из хижины, надо думать, рыбак. Он разделся до набедренной повязки и полез в воду. Стал за верёвку вытаскивать из воды морды, ну, или как эта снасть называется у братского китайского народа. Вытаскивал плетёные сооружения из воды полуголый китаец, развязывал верёвочку и, разделив пополам конструкцию, высыпал на берег сверкающих в красном ещё, как ошпаренном солнце, небольших рыбёшек. Потом снова собирал морду и уносил в воду, а из озера нёс следующую. Продолжалось это долго и начало Брехту надоедать.

Но тут стали появляться другие действующие лица. Вышли из хижины два китайца. Два – это пара. Пара китайцев вытащила из огромной кучи тростника, сложенной подальше от воды, несколько вязанок и понесла их к кострищу. Вскоре и костерок запалили, над ним повесили на рогатинах небольшой котелок. Ну, для пятидесяти человек это не ёмкость. Ага, это, наверное, чаёк для Голодного Тигра и его барышень. Будь спокоен дорогой товарищ, мы скрасим скудный завтрак аппетитным свинцом. Точно, вон и барышни вылезли из стоящего чуть поодаль вигвама. Хижины были слеплены сикось-накось и прямо в голос кричали, что это временный летний лагерь. А зимой? А зимой добропорядочные граждане вернутся к своим домам в Чжайланоре. Денежки им японцы дадут, да и сами чего награбят. Летний лагерь труда и отдыха у хунхузов. Скауты, мать их.

Между тем действующих лиц становилось всё больше. В этом месте вода не топким берегом заканчивалась, а вполне себя нормальным каменистым берегом, чуть припорошённым песочком. Ничего прицельной стрельбе мешать не будет, ни каких камышей и прочей травы нет. Стоят на берегу семь кургузых домиков и один домище, вообще несуразной конструкции.

Китайцы почти все полуголые. Кто в набедренных повязках, кто в тоненьких хлопчатых коротких штанах. Котелок, видимо, закипел, и одна из барышень, одетая в мешки, унесла его в большую хижину.

Ну, где там, блин, Пак? Почему не стреляет? Всё видно, как на ладони, куча народа тусуется по берегу и рядом с костром. Самое время открыть огонь.

А куда это они все снуют за последнюю хижину, Ну, ни фига себя, да там у них вырыта в земле траншея. Надо понимать – общественный туалет. Ну, что можно сказать, этот Голодный Тигр не совсем дурак и понимает, что если каждый будет гадить, где попало, то лагерь вскоре придётся покинуть.

И тут из хижины выходит невысокий толстый китаец и идёт к этому самому выкопанному рву. Ну, уж нет, решает Брехт и наводит ствол пулемёта на этого упыря.

Ту-ду-дух. Фу, начал Пак стрелять. Иван Яковлевич переводит ствол пулемёта на отведённый ему сектор, выбирает группу замерших китайцев побольше, и тоже нажимает на спусковой крючок.

Ту-ду-дух. Радостно бьётся Мадсен у него в руках. Дух. Дзынь. Патроны в рожке закончились. Брехт суматошно, отстёгивает пустой магазин и вбивает в гнездо следующий. Так, нужно оценить обстановку.

Ту-ду-дух, слышится с края, где залёг Пак.

И рядом заговорил пулемёт Васьки.

Глава 23

Событие пятьдесят шестое

А по мне пусть хоть всех поубивают, лишь бы не было войны.

Тот самый Вальтер Шелленберг вызывает Штирлица и спрашивает:

– Штирлиц, как вы думаете, до майских праздников война протянется?

– До майских – наверняка, даже до Дня Победы.

Третий рожок кончился совсем быстро. Иван Яковлевич и не заметил, как отправил в гости к хунхузам сто двадцать смертей, под пульки свинцовые загримировавшиеся. Выбирал бегущих человечков и давил на спусковой крючок. И вдруг, лязг затвора и всё, хоть дави, хоть не дави. Перед ним сумка с россыпью красивых медных патрончиков и Маузер лежит на носовом платке, чтобы в песке не испачкать. Сначала нужно оглядеться.

В отличие от него, и Васька, и Пак продолжают поливать лагерь китайских бандитов свинцом, короткими очередями. Выпустят три четыре пули и выбирают очередную жертву, хватает ещё. С десяток китайцев пытается добежать до зарослей камыша в той стороне, где берег довольно круто заворачивает на юго-запад. Только там их встречает свинцом Бич, и часть фигурок падает, а оставшиеся припускают назад, но попадают под выстрелы китайского Васьки. С этими понятно, но вот есть человек пять, которые успели достать и даже зарядить винтовки, они сконцентрировались за большой хижиной и пытаются отстреливаться. Фьють. Вот, не просто пытаются, а даже знают, куда стрелять. Бдзынь. Пуля попала в камень, что снаружи бруствера уложил Брехт. Не зря ползал по округе, их собирал, может, этот ему сейчас жизнь спас, могла ведь пуля прошить тоненький бруствер.

Иван Яковлевич чуть отполз назад и стал снаряжать магазин. Тысячи ведь наполнял патронами, когда служил в 201 дивизии. Немного другая конструкция и рожок длиннее и более закруглённый, почти половина окружности, из-за чего дико смотрится. А ещё обшарпанный весь, там-то всегда чёрные с иголочки.

Помнится, был такой норматив № 16 на снаряжение магазина к автомату Калашникова и пистолету Макарова, на отлично нужно было тридцать патронов в рожок от АК запихать за тридцать три секунды, а восемь патронов в магазин ПМ за шестнадцать секунд. А на троечку про пистолет уже не помнил Брехт, а вот про «Калаш» осталась в попаданческой ушастой башке информация, там всего десять секунд добавлялось, то есть за сорок три секунды. Если в этих кривулях по сорок патронов и экстраполировать то акашное время, то должен за минуту-то зарядить. Ну, не до засекания по секундной стрелке нового рекорда СССР, сколько получилось, все его. И вовремя, замолчали и у Васьки, и у Пака пулемёты.

Брехт высунулся из-за бруствера, те стрелки, что ховались за хатой главбаньдюка в атаку не ринулись, но видимо воевали не первый год, и раз пулемёты замолчали, то хунхузы решили дать дёру. Удачно, пять человек цепочкой неслись вдоль самой воды.

Ту-ду-дух. Парочка покатилась по отлогому берегу. Ту-ду-дух. Ещё один. Остальные бежать бросили и попадали за последнюю, или крайнюю справа хижину, теперь их вообще не видно Брехту из-за острого угла наблюдения.

А вот Бичу должно быть их видно. Бах. О, в ход пошла Арисака со снайперским прицелом. Бах. Бах. Эх, не видно ничего со своей позиции Ивану Яковлевичу. Да и ладно, оставим богу богово, что тут с его стороны?

Вовремя. Один из мертвецов ползёт к крайней слева хижине, неспешно, может, и ранен, но отсюда не видно. Да и всё равно. Ту-ду-дух. Нет, пули взрывают земли чуть дальше. Ту-ду-дух. Хунхуз не выдерживает, подрывается (получается, не ранен) и пытается уйти под прикрытие хижины. Ну, вот, совсем другое дело. Ту-дух. Опять патроны кончились, но беглец, не добежав, валится на песок пляжа. Как там, в «Белом Солнце»? «Помойтесь ребята».

Справа бахнул ещё один выстрел из Арисаки, и наступила тишина, даже птицы, распуганные выстрелами, не кричали.

– Ей, все живы? – послышалось рычание корейца.

– Живы, – Брехт закашлялся. Во рту мерзкий вкус адреналина, ну, или крови.

– Жив, – отозвался и Васька.

– Я пойду, посмотрю, что там! Прикройте! – прокричал Пак и, прихватив Маузер и штык-кортик от винтовки, сильно пригибаясь, короткими перебежками, падая и перекатываясь, а потом вновь поднимаясь, побежал к лагерю хунхузов.

Скребануло по душе у Брехта. Прямо, как почуял беду. Схватил свой Маузер и припустил за Паком. Сильно отстал. Кореец уже метров сто пятьдесят из двухсот примерно преодолел. «Чего сорвался»? – сам себя спросил Иван Яковлевич, но продолжил бег. Даже добавил. Чувствовал – опаздывает.

Бах. Выстрел прозвучал глухо, почти не слышно, когда Бич подбежал к отхожему месту китайцев. Брехт видел, как он после этого сиганул вниз. Бр-рр. Там ведь оно.

Экскременто. Мать его. Не понятно, а стрелял-то кто. Быстрее надо.

Событие пятьдесят седьмое

– Бублик, бублик! – кричали дети, не подозревая, что Колобок-то смертельно ранен.

Когда Брехт подбежал к отхожей яме, то чуть не вывернуло его. Чем эти гады питаются, что вонь такая?! Зажал нос Иван Яковлевич рукой и перегнулся через края. Твою ж, налево. Во всём этом происходила борьба. Пак сидел на том самом толстом китайце и старался погрузить его голову в дерьмо. Голодный Тигр вставал на мостик, пытался вывернуться, даже пытался дотянуться до горла корейца, но тщетно. Стальными клещами Бич обхватил его за толстую шею и вдавливал в вонючую, рыжую жижу, при этом ещё и душил. Ну, такую шею, пойди, пережми. Время от времени Паку удавалось полностью погрузить голову главного хунхуза в коричневую жижу, и тогда тот упускал пузыри. Всё же вывернуло Брехта от этого зрелища. И раз, и второй. А пока он обтирался, кореец с У Тин Лунем покончил. Додавил. Безжизненное тело Голодного Тигра лежало наполовину скрытое в дерьме. Достойный конец.

– Ва… – Пак протянул было руку к сидящему рядом на карточки Брехту, но она не удержалась и упала на живот толстяка.

– Ваня… Он… в живот… Вытащи… – кореец чуть покачивался сидя на хунхузе.

– Что в живот? Ранен? – блин, так вот что был за выстрел. В живот!!!

– Вытащи, и в озеро … отнеси. Не хочу … в дерьме умирать. – Уже почти нормально произнёс Бич. Только дышал поверхностно и часто.

– Вот чёрт! – Брехт переселил себя и плюхнулся в это. Полностью сапоги ушли.

Подхватил под мышки тощего корейца и попытался приподнять. Скользко, мать вашу – Родину нашу. Только со второго раза удалось. Тогда Иван Яковлевич перехватил Бича сзади за пояс и приподнял повыше. Поднатужился и перевернул уже на землю. Пак при этом рычал, кусал губы, но не кричал. Потом Иван Яковлевич сам вылез из этой ямы и снова, подхватив Пака под мышки, волоком потащил к озеру. Сил, чтобы поднять его на руки не хватило бы.

Дотащив корейца до озера, Брехт сначала хотел раздеть его, но передумал, пусть сперва вода с них обоих основную массу экскрементов смоет. Так задом и продолжил пятиться, пока вода не дошла ему до пояса, а Паку до горла. Придерживая одной рукой тело корейца, Иван Яковлевич второй рукой попытался смыть с лица и шеи Пака коричневые пятна.

– Ваня, Пак, что случилось? – с маузером в руке в воду забежал Васька.

– Подойди, кх, кх. – закашлялся кореец. Тихо получилось. Почти беззвучно.

– Васька! Подойди сюда! – прокричал Брехт.

– Что случилось? – в тысяче брызг подскочил китайчонок.

– Пак ранен, что-то сказать тебе хочет. – Как-то устало, понимая, что не просто ранен, а умирает друг, проговорил Иван Яковлевич.

– Васька ты проверь всех. Добей раненых только одного, который, кх, кх … целее, оставь … Должны хранить награбленное, где … кх, кх.

– Ясно. Ты держись, не умирай. Ваня, вытаскивай его, перевязать надо, – начал суетиться китайчонок.

– Иди …

– Да, Васька, иди, займись хунхузами. А то ещё стрельнут в спину.

– Мигом! Я мигом! – и снова, подняв тучу брызг, убежал на берег. Буквально сразу и выстрелы послышались. Патронов-то хватит?

Брехт смыл с головы и шеи Пака всё, что можно, а потом чуть вытащил его на мелководье и стащил сначала гимнастёрку, а потом и сапоги со штанами. Бросил, чтобы не уплыло всё это ещё ближе к брегу, и ещё раз, как мог, обмыл корейца оставшегося в белом исподнем.

– Всё Ваня, хватит купаться. Помирать пора… кх, кх. Вынеси на берег вон к костру … кх, кх, поближе. – Белый совсем. И не понятно улыбка, или от боли губы кривит.

Пока тащил и рану заметил в районе пупка. Там ведь нет жизненно важных, может, выкарабкается. На глаза Брехта навернулись слёзы. Ну, как же так из-за глупости. Нужно было подползти и всех из маузера зачистить. А может, вообще не соваться. Сами бы раненые себя проявили, начали бы там на помощь звать или стонать. Господи, чего пошёл. Поздно уже. Ничего не воротишь. Он вытащил Пака на берег и усадил, облокотив спиной о тростниковую стену хижины, недалеко от костра почти потухшего.

– Подбросить? – полными слёз глазами уставился на раненого.

– Сядь, кх, кх, Ваня, рядом. Поговорить надо.

– Тебя перевязать надо …

– Сядь. Я врач. Умру через пару часов от внутреннего … кровотечения. Операцию делать надо. Некому. Кх. Да и не известно, поможет ли. Кх, кх. Пару часов. Может, кх, меньше…

– Так на лошадь и в Чжалайнор.

– Кх, кх. Смеёшься. Это шестьдесят ри, двадцать вёрст или километров, по-вашему. Всё больше не перебивай. Кх. Мало времени. Много нужно сказать. Важно…кх.

– Ну, как, хоть перевязать, – указал Иван Яковлевич на рану.

– Запеклось почти. Кх. Кх. Всё, слушай. Что ты знаешь об императорах Чосон?

Принц Ли Кан

Событие пятьдесят восьмое

Корейская пословица:

Чтобы красивое слово услышать, надо красивое слово сказать

가는말이 고와야 오는 말이 곱다

Русскоязычный аналог: Как аукнется, так и откликнется.

– Вообще ничего. Ну, разве, что сейчас не император, а король и Корея вошла в состав японской империи, – пожал плечами Иван Яковлевич, усаживаясь напротив на колени.

– Правильно. Японцы возродили нашу монархию после победы над Китаем в 1897 году. Кх. Раньше нашу страну называли Кочосон. Это первое корейское королевство. По легенде основано Тангуном в 2333 до н. э. Больше четырёх тысяч лет назад. Только сейчас, кх, не время рассказывать легенды, пропустим эти четырёх тысяч лет. Кх, Кх. – Пак прикрыл глаза. Иван Яковлевич потянулся пощупать пульс, но кореец, словно почувствовал и приподнял руку, останавливая. – В 1897 году наш король Коджон вернулся в императорский дворец Токсугун из своего укрытия в российском посольстве и объявил о создании империи. Король это ваше слово. У нас правит Ван. Коджон был слабый ван, страной управляла его жена Мёнсон. Кх. Кх. Поражение Китая в китайско-японской войне заставило королеву и её клан искать помощи у США, а потом у России. Это вынудило Японию пойти на крайние меры. В 1895 году новым посланником от Японии в Корее был назначен Миура Горо, он и организовал 8 октября 1895 года убийство королевы, которую сначала проткнули саблями, а потом сожгли. После поражения в русско-японской войне русские ушли из Чосон, и Япония объявила о своём протекторате над нашим государством. Однако ван Коджон пытался мешать японцам. Тогда премьер – министр Японии Ито Хиробуми заставил вана отказаться от престола в пользу своего сына, который получил храмовое имя Сунджон. Кх. Остаток жизни ван провёл в старом дворце Токсугун, где и умер в 1919 году. Мне известно, что его отравили японцы. Кх, Кх.

В двухлетнем возрасте Сунджона объявили наследником престола. В детстве ему подсыпали яд в кофе, отчего у мальчика выпали зубы, и значительно ухудшилось зрение. Правил новый император не долго, – Пак опять закашлялся, и из уголка его рта показалась кровь.

Брехт дёрнулся к нему, но был вновь остановлен вытянутой рукой. Пак открыл глаза и грустно улыбнулся.

– Мало времени, кх, осталось. Не мешай. Слушай. Премьер-министр Чосон Ли Ванён 29 августа 1910 года подписал Договор о присоединении Кореи к Японии. Этот договор положил конец трёхлетнему правлению Сунджона и более чем пятисотлетнему владычеству династии Чосон. После свержения и до самой своей смерти в 1926 году Сунджон со своей супругой жили практически безвыездно во дворце Чхандоккун в Сеуле. Он даже не смел надеяться на восстановление своих полномочий из-за прояпонской коалиции в правительстве. За Сунджоном оставили наследственный титул король Ли дворца Чхандок.

– Да, зачем мне всё это?! – Не вытерпел Брехт. Человек умирает и сказки рассказывает.

– Кх, кх. Вечно спешишь. Сейчас всё станет ясно. У императора Коджона от его наложницы Чанг в 1877 году родился сын – Ли Кан, который из-за происхождения матери не считался наследным принцем. Но время шло, и по указу императора в 1891 году его признали законным наследником под именем Ли Кан и титулом принц Юхва с приставкой королевское высочество. Ли Кан женился на даме Гим Судок, будущей принцессе Дук-ин – дочери первого барона Гима Саджуна. Кх. – опять струйка крови побежала из уголка рта.

– Пак… – Иван Яковлевич кинулся к Бичу.

– Помолчи. Дай попить, – Брехт, спеша, отстегнул от пояса фляжку и, свинтив с неё крышку, подал раненому корейцу. Тот дрожащими руками принял, поднёс к губам и сделал пару глотков, – Совсем немного осталось, – Он положил фляжку на ноги. Часть воды вытекла, но Паку уже было всё равно, – Слушай теперь самое важное. После отречения императора Коджона в 1907 году и утверждении Японско-корейского договора 1910 года, по которому Корея присоединилась к Японской империи, принц Ли Кан остался недоволен своим статусом, несмотря на предоставленные японцами очень высокие ежегодные денежные выплаты. Он смелый и честолюбивый человек. Кх. В 1919 году Ли Кан совместно с Чхо Ихваном, членом Дэдонгдана, пытался провозгласить себя императором Кореи. Неудачно. Пришлось сбежать в Китай. Затем принц присоединился к Временному правительству Кореи в Шанхае, где его очень тепло приняли из-за республиканских взглядов. А через год принца Ли Кана японцы нашли в Маньчжурии и вернули на родину. В Маньчжурии я был с ним. Я был его врачом и другом. Мы вместе учились в США, только на разных факультетах. Кх. Он на математическом, а я на медицинском. Это было в американском Колледже Роанок в Салеме штат Вирджиния, – Пак приподнял обеими руками фляжку и сделал ещё один глоток. Его лицо стало совсем белым. Белее нательной рубахи. А глаза широко раскрылись и почернели совсем.

– Пак …

– Всё, Ваня. Уже почти конец. Принц Ли Кан был красивым мужчиной и имел четырнадцать наложниц помимо официальной жены, принцессы Дук-ин. У него родилось двенадцать сыновей и девять дочерей. Тебе это ничего не даст. А вот у его жены Судок в 1915 году родилась дочь, которую назвали Ли Хэван. Когда принц путешествовал по Китаю, принцесса Судок и её старшая дочь Хэван были с нами. Нас предупредили, что японцы напали на наш след и едут арестовывать, но могут и убить. Принц Ли Кан доверил мне старшую дочь и приказал спрятать её. Что я и сделал. Кх. Кх. Потом я женился на служанке принцессы и поселился в Маньчжурии, у меня родился сын. Ну, а дальше ты всё знаешь. Этот урод убил мою жену и сына. Но кто-то из богов пощадил принцессу, её только ранили, и мне удалось её спасти. Куй не моя дочь. Это принцесса Ли Хэван. Я вручаю теперь тебе заботу о ней. Кх, кх. Есть угроза: «Я заставлю тебя есть своё дерьмо». Я сделал это. Кх. Теперь я свободен от обеих клятв. Теперь ты, Ваня, клянись! Кля… – ручеёк крови из уголка рта пошёл сильней, тело Пака выгнулось, и он обмяк.

Иван Яковлевич потрогал пульс на шее. Нет.

Твою ж мать! Ну, как же так?! Брехт посмотрел в лицо Пака. Тот словно ждал ответа, невидящими глаза смотря прямо в душу Брехта. Иван Яковлевич, закрыл другу глаза и, тяжело вздохнув, прошептал:

– Клянусь.

Глава 24

Событие пятьдесят девятое

В тёмном переулке:

– Эй, мужик, деньги гони!

– Нету.

– А если найду?

– Да не найдёшь ты ничего – я все деньги на пистолет потратил.

– Вань… – вывел Брехта из транса голос Васьки.

Иван Яковлевич мотнул головой. Там переваривалось то, что последние минут десять наговорил ему Пак. А может и не Пак? Да, точно не Пак, кто же скрывается под своей фамилией. Не спросил, как хоронить, что на табличке написать. Стоп. А как Куй-то зовут? Фамилия – Ли, а имя? Хван? Нет, как-то мягче. Вот черт! Опять стоп. А девушка знает, кто она? А своё имя? Ерунда всякая в голову лезла. Гораздо важнее, а что теперь ему делать? Как, мать её, скрывать эту принцессу? И сколько скрывать? Жениться на ней? А потом что – претендовать на трон Кореи. Там в прошлом будущем лет десять назад была шутка по телевизору, что её сестра, наверное, или какая племянница в США объявила себя главой императорского дома Кореи или Чосон. А может это она сама? А, нет. Слишком старая должна быть к тому времени. Столько не живут. Опять ерунда всякая в голову лезет. С какого Куй года, что сказал Бич? С 1915? Точно с 1915, то есть, ей идёт восемнадцатый год.

– Вань! – его тронули за плечо.

Васька стоял и плакал радом на коленях. Брехт его и не заметил.

– Проверил, – нужно возвращаться из страны грёз. Тут почти пятьдесят хунхузов. Вдруг, какой раненый или претворяется вообще, схватит винтовку и пальнёт в спину.

– Патроны кончились. Пришёл, у тебя взять. А тут… Что делать будем? – и слёзы растирает кулаком, царапая лоб Маузером.

– Держи. Что сказал, то и делать, – Брехт сунул руку в карман и вытащил пару снаряжённых обойм от Маузера. Блин, немцы вроде делали, а до магазинов додуматься не смогли, – Есть языки?

– Кто? – Васька прекратил реветь и, высунув язык, вставлял в пистолет обойму с патронами.

– Пленные, которых можно допросить?

– Нет. Двое были еле живые, я их добил. Вань, а что с девушкой делать?

– С какой девушкой? – Иван Яковлевич подумал, что китайчонок о Куй спрашивает.

– Тут одна забившись в хижине сидит. Красивая.

Мать же ж, твою же ж! Ох уж эти дети!

– Пусть сидит, её потом и расспросим о захоронке. Лопату или заступ не видел? – похоронить ведь надо.

– Нет. Пойду, поищу…

– Иди, проверяй хунхузов, а то ведь и, правда, получим пулю в спину, – остановил его порыв Иван Яковлевич.

– Пошёл, – Васька вставил обойму и вприпрыжку бросился к западной оконечности озера. Буквально через минуты загрохотали выстрелы и вернувшиеся к мирной жизни птицы бросились врассыпную, недовольно крича, на десятке птичьих языках. И не один ведь не похож на соловьиный. Сплошное карканье или гогот, но всё перебивает хохот чаек.

Брехт поднялся, посмотрел, взведён ли пистолет, передвинул на одиночную стрельбу переводчик огня и пошёл в противоположную от Васьки сторону, на восток. Решил сначала пожалеть патроны и проверять, убит или ранен хунхуз, тыкая остриём штыка, но первый же тыкнутый дёрнулся и Брехт, чуть не всадил себе пулю в ногу, с испугу нажав на спусковой крючок. Нет, такой футбол нам не нужен. Добил этого голозадого китайца, а в остальных уже стрелял метров с пяти. Патроны быстро кончились, и Иван Яковлевич, порывшись в кармане галифе, достал последнюю обойму, снаряжённую. Сколько же они тут положили? У Васьки три обоймы с теми, что он дал и у него две. Человек пятьдесят. Ну, да не человек. Это другие существа, человеки не могут отрезать маленькому мальчику голову, а потом играть ею в футбол. Другой вид. Параллельно просто развивался, вот и похожи внешне на людей. Как неандертальцы.

Прошёл Брехт до камышей и на двоих валяющихся полуголых китайцев патронов не хватило. Пришлось всё же воспользоваться штыком-кортиком. Но обошлось, никто больше не подскакивал. Все двадцать два проверенных получили пулю в голову или укол в основание черепа. Человек семь дёрнулись, но раз есть одна из наложниц Голодного Тигра, то языки больше не нужны. Нужна зачистка территории.

Отомстил, вот, вроде, убийцам жены и детей и ни грамму легче не стало. Вообще, ощущения, что разгрузил целый вагон с цементом и в грязи, ну, пыли цементной весь, и устал, как собака. А тут приходит бригадир и говорит, что не тот вагон разгрузил, нужно было соседний, а за этот не заплатят.

Прошёл Иван Яковлевич чуть дальше, там деревце на берегу росло, ракита, вроде, в темноте не понятно было, и там они Чубарого оставили в зарослях камыша. Казалось, ведь рядом с лагерем, а всё нет, да нет. Ага, вон серая морда торчит из камышей.

Бах.

Интермеццо тринадцатое

– Каждый раз, когда я смотрю на дедушкину саблю, у меня возникает желание воевать.

– Да?

– Но как только я увижу его деревянную ногу, мой пыл быстро остывает…

Веймин Сюнь почти дошёл до поворота. Он методично подходил и стрелял в затылок или лоб хунхузам, при этом, ни какой жалости к этим разбойникам не испытывая. Его родителей тоже убили во время войны такие вот бандиты, хоть и не назывались они рыжебородыми. Ни какой разницы. Одно дело война и совсем другое, когда грабят и убивают мирных крестьян.

Повезло, он подходил к одной из групп, вповалку лежащих почти голых хунхузов, когда один из них вдруг вскочил и схватил лежавшую рядом винтовку. Подходил бы Васька с другой стороны и между ними оказалось всего пару метров, а тут добрый десяток. Высокий довольно и тощий мужчина в коротких серых штанах, одним движение вскинул винтовку и нажал на спуск. Фьють. Пуля прошла прямо над ухом, даже горячим дыханием опалила. Хунхуз передёрнул затвор, у него, по-видимому, была не винтовка Arisaka Type 38, а Мосинка, которая гораздо тяжелей, и при передёргивании затвора ствол ушёл вниз и второй выстрел взбил фонтанчик земли прямо под ногами Васьки. Третий выстрел произвести этому тощему Веймин Сюнь не дал. Опешивший в первые секунды от такой прыти разбойника, Васька, наконец, опомнился и выстрелил, не целясь, от бедра в грудь хунхузу. Попал. Вскрикнув, длинный китаец выронил винтовку и повалился на трупы товарищей, с которых и вскочил несколько секунд назад. Васька прыгнул к нему и произвёл второй выстрел в голову. Фу, Ведь на волосок от смерти был. Осторожнее надо. Правы были Пак и Ваня. Хитрые эти рыжебородые. Второй уже претворяющийся ему попадается. Хорошо, первый лежал до последнего, на что-то надеясь. Так и умер с надеждой, только вскрикнув и дёрнувшись, когда смерть прилетела.

После этой группы было уже проще Ваське. Оставшиеся три лежащих на берегу тела были далеко друг от друга. Веймин Сюнь подходил метров на пять крадучись и, пригнувшись и тщательно прицелившись в голову давил на спусковой крючок. Патроны у него снова кончились, и Васька достал из кармана последнюю обойму. Перезарядил и проверил двух последних. Всё, берег с его стороны зачищен, и опасаться отсюда выстрела в спину больше не надо.

А что там с Ваней?

Бах. Это был совсем не выстрел из Маузера. У немецкого пистолета такой, звонкий, получается, а тут явно из винтовки стреляли, громче и глуше. И тут с той стороны послышался крик.

Просто кричали: «А-а-а». Не понять, то ли Ваня, то ли он кого ранил, так нет, у Брехта ведь Маузер, а стреляли из винтовки, значит, в него. И Васька, не разбирая дороги, побежал на звук. Далеко, как бы, не километр. Вай, да там же они красавца Чубарого оставили.

Выстрелов и криков больше не слышно было. Хотя, какие-то звуки с той стороны долетали. Металлические, похожие на те, что раздаются, когда кубанцы в тренировочных боях на саблях рубятся.

Добежав до зарослей тростника и камыша, Васька на мгновение остановился, и чтобы перевести дух, и чтобы прислушаться. Точно вон у того куста лиушу, как у русских, а вербы слышны звуки сабельного боя и там они привязали Чубарого. Проверив Маузер, Веймин Сюнь скользнул в заросли камыша. Стараясь, чтобы оказаться не с этой стороны боя, а чуть севернее. Звон и скрежет клинков был всё ближе и Васька, сделав пару последних шагов, вышел на небольшую полянку рядом с кустом вербы. Там не на саблях дрались, а на штыках от Арисаки. Они сабель гораздо короче, длина лезвия всего четыреста миллиметров. Потому противники не рубились ими, а кололи и отбивались от этих уколов. Оба были большие неумехи. Дёрнутся, изображая укол, и отпрыгивают назад. И всё время крутятся вокруг друг друга. Бились на кортиках или штыках Ваня и маленький китаец, не больше самого Васьки. Высокий, почти на голову выше соперника Брехт, и руки имел более длинные, а потому время от времени, видимо, доставал до китайца, так как на теле у того было полно крови. Однако мелкий хунхуз не сдавался и продолжал яростно обороняться.

Долго испытывать удачу Васька Брехту не позволил, когда противники развернулись так, что можно было стрелять, не опасаясь попасть в своего, он выстрелил бандиту в корпус. Пуля вошла в правый бок. Китаец вздрогнул, завыл и повалился на истоптанные и поломанные камыши.

– Ох, спасибо. Он на меня выскочил с винтовкой, а у меня пистолет разряжен, – Брехт просто свалился на землю. Вытянулся на песке.

– Не умеешь ты Ваня на саблях биться, – Васька похлопал Брехта по плечу.

– Точно. Ну, жизнь заставит, не так раскорячишься.

Событие шестидесятое

Разговаривают два соседа по даче:

– Копаю огород. Вдруг смотрю – золотая монета. Беру, кладу в карман. Копаю дальше. Смотрю – опять монета. В общем, так 10 раз подряд.

– Неужели клад?

– Да нет, карман дырявый.

После пятиминутного боя на кортиках Брехту минут десять потребовалось, чтобы просто продышаться. Лежал и клял себя, вон, ведь, проходил мимо хунхузов с винтовками, остановился бы на минуту, поднял и проверил, есть ли патроны. Нет, посчитал дело сделанным и ломанулся коня проверять.

Взрослый же человек. Точно гормоны юношеские в бой тянут. Может, нужно бородку отрастить для солидности. Чеховскую. Гормоны в неё и переберутся.

Так в самокопаниях и галдеже чаек дошли до главной хижины лагеря.

– Показывай, где твоя красотка, – окликнул он замершего у тела Пака китайчонка.

– А, в доме, я её хитрыми узлами связал, кубанцы научили.

Твою ж, налево. Картина маслом. Связал так, связал. Не подкопаешься. Красота. Молодая, одетая в мешковатое розовое платье, китаянка, с зарёванной рожей, была связана по рукам и ногам. Потом эти руки-ноги были ещё одной верёвкой притянуты друг к другу за спиной. Девчонка лежала на животе, а конечности почти соприкасались за головой. Как-то у гимнасток такой номер называется. Точно – поза лука.

– Васька, ты ей хребет сломаешь.

– Не, китайские девушки гибкие. Развязать, или так пытать будем? – Чикатило доморощенный.

– Развяжи. Добрым словом и пистолетом пытать будем. Начнём с доброго слова.

Веймин Сюнь, он же китайчонок Васька, попытался развязать накрученные самим узлы, но видимо впопыхах его казачьи узлы поперепутались, и развязываться не желали, он полез туда с зубами, но сразу отшатнулся.

– Она обмочилась, воняет, – и перестал смотреть на пленницу с вожделением.

– Нда, проблема, ну, тебя так раскорячить и пригрозить чем, так ты вообще обделаешься. Режь верёвки, а потом загони её в озеро. прополоскай.

Пока китайская парочка стиралась, Иван Яковлевич осмотрел «хижину дяди Тома». Песчаный грязный пол. О, сабля вон или шашка висит. Чем они отличаются? Кривизной? В углу набросано несколько тряпок, не иначе кровать Голодного Тигра. Ну, а чего, в природе тигры так и вообще на голой земле спят. Так, а это что такое? В углу противоположном стояла большая корзинка, и по ней ползал котёнок. Красивый пушистенький. Вот ведь, ничто человеческое было не чуждо У Тин Луню. Кошечек любил. Брехт наклонился и взял его на руки. Красивый котёнок, и видно было, что вырастит из него приличный экземпляр. Кто там по полу? Ага, кот. Ух, ты кусается. Что теперь с ним делать? Погибнет без людей, слишком маленький, чтобы самостоятельно охотиться. Серенький с полосками на ногах котёнок зашипел, и Иван Яковлевич опустил его назад в корзину.

Заглянул в проход, там было явно лежбище китаянок, наложниц Голодного Тигра. Вещи женские, две лежанки. Вторая погибла, попала под пулемётный огонь. Её тело Брехт видел, когда проверял хунхузов на живучесть. Ещё один такой проход рядом. Там лежали в ящиках винтовки японские Арисаки и русские карабины Мосина. Рядом стояли стопки ящиков с патронами. Отдельно были штыки от Арисаки и трёхгранные от наших винтовок. Хорошо устроились. В самом углу был и пулемёт. Причём не Мадсена, а Максима со щитком. Да, тут, если бы подготовились ребята к штурму, целый батальон положить можно. Вон и немецкие гранаты, которыми эти сволочи дом Брехта закидали.

Чёрт, так и не насладился местью, пусто в душе. Нет ни удовлетворения, ни радости, да ещё и Пака потеряли. Ну, хоть в ближайшее время никто на станцию и рабочих нападать не будет. Маленький плюсик поставить можно.

Вышел назад в центральную хижину Иван Яковлевич, а тут и мокрые китайцы пожаловали.

– Спроси её, Васька, есть ли здесь тайник, в котором лежат ценности, что хунхузы награбили? Пообещай с ней поделиться.

Китаянка забилась бы в угол, но углов у круглой конструкции не было, потому угнездилась рядом с корзиной с котёнком.

Васька покричал на неё. Нда, добрым словом не получится уже. Пистолет остаётся. Ух, ты, а китаянка бросила сжиматься в клубочек и, разжавшись, быстро затараторила на мандаринском. Долго тараторила.

Васька слушал, покрикивал и снова слушал, потом почесал стриженную репу. Нет, репку. На репу не тянула. Маловата будет.

– Ваня она говорит, что в той хижине, где всякая добыча ничего интересного нет. Тряпки да посуда, безделушки всякие, а вот в той, где стоят ящики с оружием, есть закопанный сундук. У Тин Лунь его никому не показывал, но как-то ночью он его открывал, чтобы добавить монеты, а у неё болел живот, и она не спала, подсмотрела. Он ящики сдвинул и там коврик лежит, чуть земли сгрёб, а там крышка сундука, что в сундуке, она не видела, но Голодный Тигр туда из мешочка золотые монеты высыпал.

– Как звать этого ценного источника информации.

– Гон Чунг. Я спросил уже. Её родителей убили люди У Тин Луня, а её насильно сделали его наложницей. Она говорит Гон плохой, избивал их постоянно, ногами пинал.

– Ну, хорошая была смерть у этого изверга. Веди, Гон Чунг, показывай пещеру Алладина.

Ящики вдвоём еле сняли, сколько же силы было в этом жирном Тигре, если он их один снимал. Как только раненый Пак с ним справился? Раскопали землю. Песок. Немного и оказалось, сантиметров десять. Под ним и правда, крышка расписанного яркими цветами сундука. Никакого замка не было. Просто приподняли и о… Да, не бывает такого! Это он что золото Колчака нашёл или отбил?! Сундук поделён на три неравные части перегородками деревянными. Сам сундук больше метра в длину и примерно сантиметров шестьдесят в ширину, глубины не видно, но точно около метра. Судя по золотым слиткам, что лежали в большей половине. Ровные ряды золотых слитков царского правительства. Не идеальные слитки, со следами усадки. Внизу выбита проба 999. 9, чуть выше надпись «GOLD» потом ещё выше какие-то цифры, дальше печать с названием банка, скорее всего, по кругу надпись «KREDIT SUISSE» Стоп. Это – Швейцария, а почему тогда Иван Яковлевич про Колчака подумал? Ширина слитка побольше восьми сантиметров. Длинна больше двадцати и высота около четырёх сантиметров. Кажется небольшим, но Брехт приподнял, и золото выскользнуло из пальцев. Твою ж налево, да он больше десятка кило весит. Вот это мы удачно зашли. Три слитка в длину и пять в ширину, это пятнадцать и десять в высоту это сто пятьдесят слитков. Это сто пятьдесят!!! Если даже по десять кило, хотя, там должно быть круглое количество унций. Около тридцати грамм в унции, значит, четыреста унций и получается двенадцать кило. Итого, два пишем три на ум пошло. Выходит, больше двух тонн золота. Нда. Где же мы вас всех хоронить будем? Ну, тех, кто захочет это отобрать.

Так ведь не всё, ещё полно золотых монет во втором отделении, ну и серебряные встречаются, но реже. А в самом маленьком отделении на донышке цацки. Кольца, серьги, цепи, часы даже есть. Пополнял регулярно коллекцию Голодный Тигр.

Вот спрашивается, с таким богатством, зачем ещё разбоем заниматься и жить, как бомж последний. Тут внукам и правнукам останется. Тут завод огромный в США купить можно. У Форда, например. Странно.

Или маньяк и убивать нравится? А может, на крючке у японцев? Ну, теперь не расспросить. Теперь другая забота, что с этим делать им с Васькой. Передавать его Сталину, на ещё один завод, купленный у США, не хотелось. Сам Иосиф Виссарионович справится.

А что хотелось? И ещё Васька, по существу приёмный сын Блюхера.

Глава 25

Событие шестьдесят первое

То, что кража невесты идёт как-то не по плану, стало понятно, когда по почте пришёл её палец.

Лопаты не нашли. Из всех инструментов после тщательного обыска всех хижин в лагере удалось обнаружить одну мотыгу с обломанной ручкой.

– Вот, шутой! – Прибежал Васька, который её и нашёл.

– Что? – не понял Брехт, глядя на хреновину ржавую в руках у китайчонка.

– Шутой! Мотыга.

– А лопаты не было? – Брехт взял огрызок инструмента у Васьки.

– Нет. Тут песок. Быстро выкопаем.

Так и оказалось. Двухметровой глубины могилу копать не стали. Песок осыпался, вырыли сантиметров семьдесят и положили туда тело Пака. Прикрыли циновкой, что служила матрасом Голодному Тигру и быстро засыпали могилу. Копали в том месте, где была пулемётная позиция Ивана Яковлевича.

Пока работали, китаянка, сама себя назначившая поваром в их небольшой роте, готовила завтрак. Ну, поубивали же два взвода, значит у них, бляха муха, круче подразделение, да плюс Кузнецов говорил, что если звание Брехта с его четырьмя шестиугольниками перевести на воинское, то получится командир роты или капитан. Назвать можно – неполная рота.

Похоронили Пака и на могильный холмик вдвоём быстро перенесли те камни, что Брехт выложил понаружи бруствера. Крест устанавливать не стали. Сто процентов, что не был ни католиком, ни православным или каким баптистом седьмого колена.

Пока хоронили товарища, Иван Яковлевич раздумывал. Что делать с огромным количеством золота? Ну, да, у них есть жеребец Чубарый, но это маленькая монгольская лошадка, а не першерон какой. Хотя, и тот две с половиной тонны золота не утянет даже на телеге, разве что под горку и на резиновом ходу. Однако телеги нет ни на каком ходу. Только в сумках, что можно перекинуть через круп. Максимум полторы сотни кило. Хотя, и это проблематично. Упадёт Чубарый. Штелле ведь знал, что максимум на лошадь можно треть её веса взвалить. Это не ишаки, которые больше своего веса могут грузы брать. Значит, всего сотню. Двадцать пять раз гонять до Маньчжурии. Это два месяца уйдёт. Оставлять тоже нельзя. Есть ведь связные у Голодного Тигра. Придут в любое время, может уже идут. Что делать? И кто виноват?

Решил даже с китайчонком посоветоваться.

– На себе понесём. Нас трое. – Охо-хо. Сколько человек даже на носилках упрёт – сто кило вдвоём и девочка двадцать. А, ещё конь, пусть, сто тридцать. Итого: двести пятьдесят кило. Десять ходок. Так это первые километры, а два дня тащить таку тяжесть – бросишь к чёртовой матери.

– Нужно закопать, а потом по частям вывозить, – подал вторую мысль Васька.

Иван Яковлевич до неё тоже додумался. А чего, Морганам и прочим Чёрным бородам можно, а им нет? Вопрос – «Где?».

Так, считать надо. Десять ходок. Если ходка час. То за один день перенесут. Значит, час. Делим на два, получаем тридцать минут. Хорошо. Сколько можно пройти за тридцать минут? Два километра.

Рассказал о своих вычислениях Ваське. Блин, как Пака не хватает.

Мальчишка сразу побежал считать два километра и мотыгу с собой схватил. Еле удержал его за шиворот.

– Пошли, поедим сначала. Потом нагрузим и проверим, сколько сами унесём, и сколько Чубарый вытянет.

В ресторане «Прибрежный» было только одно блюдо. Дежурное. Называлось оно – «Варёный рис». Правда, туда повариха Гон Чунг бросили сушёные красные ягодки. Брехт попробовал – барбарис. Ага, витаминная добавка. От цинги.

Поели. И нагрузили Чубарого сумками с золотом. Взяли всего десять слитков. Сто двадцать кило. Конь стоял и не гундел. Положили ещё по одному в каждую сумку. Стоит, не падает. Посмотрим, что будет через два километра. Овса было в закромах прилично, при полноценном питании должен десять медленных ходок выдержать. С носилками решили не заморачиваться, нашли пиджаки какие-то парчовые у У Тин Луня в кладовой, надели все втроём и стали в карманы слитки совать. Брехт сунул пять слитков. Очень тяжело, но может и пройдёт эти два километра. Девчонке досталось два, а Васька схватил сначала тоже пять, но потом один выложил. Пошли, каждый своим богам помолившись. Чубарый, понятно, обратился к святым Фролу и Лавру, покровителям лошадей. «Иго-го», – сказал, потом подумал и добавил, – «Иго-го». Потрусили. Все пришли в мыле. Прошли два километра или нет, но ровно через полчаса Брехт процессию остановил. Ничем степь здесь не отличалось от соседней. Хотя, вон приличный валун. Прошли ещё до него сотню метров. Разгрузились. Повариху срочно переименовали в землекопку, а сами после пятиминутного перерыва пошли назад. Брехт уже понимал, что хрен, они выдержат десять рейсов за сегодня. Сдохнут раньше.

Шёл и шаги считал. Учили на военной кафедре. Замерить свой шаг средний и идти шагать шаги по азимуту. Шаг свой знал, но он был выше Штелле, а потому пару сантиметров убрал. Пусть будет семьдесят два сантиметра. Получилось, до хижины три тысячи девятьсот шагов. Выходит – два километра восемьсот метров.

Нагрузили столько же, а потом ещё одну фитюльку Чубарому бросили в сумочку. Стерпел монгол и это. На третьей ходке повариху-землекопку вновь назначили носильщицей и она не подкачала. Потребовала себе три слитка. В сумме перенесли двадцать пять слитков. После четвёртого рейса поели. Та же каша. Пока Гон Чунг готовила, Васька с Брехтом сиднем не сидели. Продолжили таскать, только не золото, а винтовки и пулемёт в озеро. Относили подальше от берега и бросали. С собой не увезти, а потому – лучше уничтожить. Затворы кидали в другую сторону. Даже если последователи Голодного Тигра найдут подводный арсенал и спасут от ржавчины, то вот без затворов толку от того оружия будет пшик.

Маленькая китаянка так и продолжала по три слитка носить. Иван Яковлевич поражался. Достойная подруга будет у Васьки. Да, и сама по себе девочка красивая. Она же предложила, как ускорить перевозку груза. Подсказала из бамбуковых жердей изготовить волокушу. Материал взяли из кладовых У Тин Луня. Просто один из дорогих парчовых халатов связали мешком и между двумя жердями закрепили. Стал Чубарый по двадцать слитков возить. Сразу быстрее убывать стало. Управились до темноты. Всё сто пятьдесят слитков перекочевали под заветный камень. В сундуке из пещеры Алладина осталось приблизительно сто кило монет золотых, около двадцати килограмм серебряных и килограмм тридцать бижутерии.

Утром после завтрака решили выходить в обратную дорогу, пока гости незваные не пожаловали. Расскажи господу о своих планах – повесили его.

Событие шестьдесят второе

– Ты чего такой помятый?

– Представляешь, меня вчера лошадь сбила, потом самолет летел, крылом задел, а следом – ракета…

– Хорош заливать!

– Не веришь? Спроси у механика карусели.

Гости прибыли. Почти собранный в обратную дорогу отряд поедал блюдо от шефа, то есть, рис с рыбой, и обговаривал оставшиеся в лагере дела. Оставалось немного, сжечь хижины. Трупы специально решили не убирать. Хоть они и осложняли жизнь. Вокруг скопилось несколько миллионов мух и кроме того несвежее мясо запахло. Зато каков будет эффект у посетителей лагеря китайских скаутов.

Из имеющихся трёх пулемётов себе оставили только один. Два пришлось тоже выбросить в воду. Жалко было до слёз. Такая хорошая техника. Но Чубарому везти золото, тряпки и котёнка, а у людей по Арисаке и Маузеру. Обсуждали до кучи и путь домой. Нужно ведь ещё оружие и золото где-то припрятать, а ещё вопрос, а что делать с конём.

И тут Чубарый себя проявил – людей предупредил.

– Иго-го! – и копытом мохнатым по сырому песку стукает.

– Чужие! – цены нет девчонке. Даже по-конски понимает.

Брехт, как истинный Рембо, взял в обе руки по Мадсену и пошёл крушить врагов. И крушил их до тех пор, пока весь пляж по колено не был завален стреляными гильзами. Они, блин блинский, горячие, ведь, и стоять по колено в горячих гильзах горячо. Вот и бросил. Палить бросил и, запустив в противника сто гранат одной рукой, громко захохотал. Фу, умаялся.

Нет, чуть не так. Иван Яковлевич схватил с пуза Маузер и щёлкнул переводчиком огня, выставив одиночную стрельбу. После этого он вопросительно уставился на Гон Чунг. Та залопотала. Умеют же, вот как они эти китайцы могут научиться говорить на китайском. Такой сложный язык! За целый месяц Брехт и сотни слов не выучил. А те, что выучил, кроме этой сотни, уже забыл. Потому только наслаждался захлёбывающими интонациями бывшей наложницы У Тин Луня.

– Она говорит, что лошади чуют чужих лучше собак. Ветер с востока и Чубарый унюхал чужих лошадей, – перевёл Васька.

– Так, мать их, не успели, ведь ещё бы часик. Васька, давай на мою позицию с пулемётом. А я за вон той крайней хижиной устроюсь со снайперкой. Без прямой опасности жизни стрелять не начинай. Да, если у них лошади, то при стрельбе постарайся хоть в одну не попасть. Очень бы нам пригодился ещё один Чубарый, а лучше два.

– Уо на? – пискнула пигалица.

– Чегой ей «На»? – полюбопытствовал Иван Яковлевич у пролетающего мимо Васьки.

– Гон спрашивает: «А я?». Ей что делать?

Так хотелось сказать «Сидишь тихо, как мышь под веником», но тут Брехт вспомнил, как он набивал рожки к пулемёту под огнём и сказал другое:

– Бери её с собой, пусть она патронами магазины набивает.

Разбежались. Брехт, пригибаясь, добежал до крайней восточной хижины и угодил в самую гущу издающих трупный запах трупов. Хреново-то как. А что тут завтра будет? Жаль не понюхаем. У кого там поговорка есть, что нет ничего лучше, чем запах разлагающегося врага? Врут. Хоть враги, хоть не враги, а вонь ужасная.

Гости появились через пару минут. Оба были в военной форме маньчжурской армии и оба на лошадях. Лошади коричневые. Солдаты серо-зелёные. Спрыгивать и проверять пульс у лежащих в живописных позах полуголых китайцев представители братского китайского народа не стали. Они стали разворачивать нервничавших коней. Брехт не знал, патруль это, или это гонцы какие, и их всего двое, но отпускать их нельзя ни в том, ни в другом случае. Бах. И один с простреленной головой летит с лошади. Бах. Второй просто припадает к шее. Лошади делают пару шагов назад, пятясь и замирают. Только переступают с ноги на ногу и ржут испуганно. Как хорошо обучены.

Потянулись секунды ожидания. Васька не стрелял. Вообще, ни кто не стрелял. Только Чубарый перемолвился парой словечек с пришлыми.

– Иго-го, – сказал.

И был передразнен.

– Иго-го. Иго-го. – Вот матершинники.

Ну, делать нечего, оставил винтовку и с пистолетом пошёл проверять тела китайских военных на жизнеспособность. Бах. Бах. Один дёрнулся. Иван Яковлевич подошёл к лошадям. Стащил из седла китайца. Нефиг чужую жилплощадь занимать. Память Штелле полностью за это время вернулась, и синего порошка не надо, так, что с лошадьми теперь, как и любой обычный крестьянин, обращаться умел. Погладил по мордам, похлопал по шее. Морковки не дал. Не было. Отвёл их к Чубарому, что стоял за хижиной Голодного Тигра. Познакомил. Свистнул, что было сил. На холме встал и замахал шапкой Васька.

Брехт вернулся к убитым китайцам. В кармане у обоих было немного медных и серебряных малых денюжек, и у одного был планшет с картой и там ещё был пакет из жёлтой плотной бумаги.

Вскоре и Веймин Сюнь с Анкой пулемётчицей подбежали. Брехт к тому времени пакет вскрыл. На белом-пребелом листе было чего-то красиво накарябано.

– Переведи.

Васька взял бумагу и углубился в чтение.

– Сюда завтра прибудет инструктор. Японец. С ним ещё какой-то японец, который отвечает за здоровье. А – медик.

Понятно. Сюрприз будет. Медик. Вакцинацию проводить против короновируса.

– Так. Васька, давай, ныряй. Помнишь, куда Мадсены забросили. С собой возьмём. Теперь у нас три лошади. Мы за день до Маньчжурии доберёмся.

– А золото.

– Первым делом, первым делом, на работу. Ну, а золото? А золото потом, – пропел Брехт, – Приедем через недельку.

Соврасая масть лошадей

Событие шестьдесят третье

Учитель:

– Вовочка, если ты найдёшь два мешка, один с умом, а другой с золотом…, какой из них ты выберешь?

– С золотом, конечно!

– А я бы с умом!

– Ну, это кому чего не хватает!..

Конечно же, за день ни до куда не добрались. Хорошо хоть вообще из сожжённого пионерского лагеря уехали. Сначала не заладилось с пулемётами. Чуть не там Васька искал. Почти час ушёл. Брехт уже хотел плюнуть, но жаба не дала. Сам тоже без дела не прохлаждался. Накормил от души всех трёх лошадей. Коричневые были без имён, пришлось давать. Кобылу назвали Гнедая, а жеребца Саврасым по масти. Нечего умничать, а то всякими Орликами поназывают, а скотина потом мучается. Почему её птицей зовут, да ещё такой противной на вид? Раздвоение у бедной личности. Как поручик Ржевский Ксюше Собчак ответил: «Ну, что вы, девушка. Лошади они красивые, зря вас с ними сравнивают».

Чуть одежды прихватили. Себе, а то совсем обносился. А тут вполне солидный европейский костюм нашёлся в закромах, и почти такой, как у него английский китель с галифе. Родственникам тоже всем троим одёжку прихватил. Гражданскую. Рубаха, она и в Китае косоворотка. Женскую же одежду вообще всю в мешки поскладывали. Три родственницы, да корейская принцесса, да детишки у родственниц, может чего перешьют. Купили же на базаре Зингер ещё дореволюционный, но рабочий. Ручной, правда.

Продуктов лошадям на дорогу в торбы напихал. Себе тоже взяли, всё того же риса варёного с рыбой. Эх, где тот кислый каменный ржаной хлеб?! Словом, нагрузил Саврасок по полной программе. Золото ещё в трёх сумках и три пулемёта.

Выехали и тут наткнулись на следы своей вчерашней жизнедеятельности. Нет, не это самое. А именно следы. Когда золото перевозили на волокуше, то прямо целую колею в песчаной земле выкопали. Получилась настоящая стрелка указательная, вон там, под камешком, лежат две тонны золота. Пришлось спешиваться и втроём маскировать дорогу к сокровищам. Шесть часов до самого вечера ушло, пока хоть чуть приемлемого результата добились.

Куда деваться. Поехали ночью. Не далеко. Главное отъехать подальше от лагеря, чтобы случайно заржавший конь их не выдал. Камень почти в трёх километрах, вот ещё приблизительно три или четыре отъехали, и встали на привал посреди степи уже при полной темноте.

Выли волки. Теперь к озеру со всех окрестностей соберутся. Там тухлятинка. Лошади испугано фыркали, жались друг к другу и людям. Их стреножили, а то бы и разбежаться со страха могли. Едва стало сереть, позавтракали, покормили лошадей, напоили их и себя, и в путь. Всё, после обеда были уже в той западной рощице, где у них с Паком был тайник организован. Сгрузили в него пулемёты, винтовки, Маузеры и всё золото. Даже большинство тряпок. В Маньчжурию пойдёт один Брехт. Парочка пока обоснуется в этой рощице. Только котёнка, переставшего шипеть и скулить, попаданец сунул за пазуху.

Иван Яковлевич так и не придумал, как легализовать лошадей, а Васька с Чубарым ни за что не хотел расставаться. Решили так. Парочку дней выждать, а потом начать перевозить золото из-под камушка сюда. Если один конь увезёт сто двадцать кило, то три лошадки тридцать слитков перевезут. А нужно сто пятьдесят. Пять ходок. Получается, если не сильно спешить, то десять дней. Ну, оно того стоит. Даже трудно сказать, сколько стоит две с лишним тонны золота. Стоп. Стоп. Стоп. 1933 год – отмена «золотого стандарта», то есть, если сейчас золото стоит чуть-чуть дороже 20 долларов за одну тройскую унцию, то через год цена подскочит до 35 долларов. Вот годик и подождём.

Всё это Иван Яковлевич продумывал, пока на карачках полз по тому небольшому овражку. С собой только один сидор с женскими шмотками был и Барсик за пазухой. Хоть как-то скрасить горе Куй из-за смерти Пака. Кем уж она его считала, охранником или отцом, но явно близким человеком, а тут придётся Ивану Яковлевичу сообщать скорбную весть.

Темно. И ничего не видно. Чуть мимо нужной своротки не прополз. Вышел и спокойно, как добропорядочный обыватель, пошёл к домику Пака.

А там окна тёмные.

Глава 26

Событие шестьдесят четвёртое

Иван-дурак пришёл к царю и говорит:

– Я обещал принести голову дракона. Так вот она.

Царь отвечает:

– А я, Ванюша, обещал тебе руку принцессы. Так вот она…

Что это значит? Брехт на всякий пожарный Маузер с собой взял. Сейчас достал из кармана пиджака немца и снял с предохранителя, потом, прикрыв затвор рукой, взвёл пистолет. Почти и не слышно. Думал, думал и не решился идти. Темно, вдруг там засада из злобной китайской военщины. Постоял в нерешительности. Наверное, нужно идти к родственникам. Нет, туда точно нельзя. Там практически казарма и полно чужих глаз. Блин, что делать-то? Выбора особого нет. Остаётся в бывший свой домик наведаться. Дворжецкий Матвей Абрамович, остававшийся на станции за старшего, должен быть в курсе всех событий.

Улица пустынная, собаки не лают, луна хоть и не сильно яркий, но свет даёт. Прижимаясь к растущим по краю дороги бурьянам, Брехт так с Маузером в руке и добрался до несчастного домика, в котором теперь обитал товарищ Дворжецкий.

В той комнатке, что была, как бы залом, и где был стол письменный расположен, горела керосинка. Окна занавешены и не видно, что там происходит, придётся рискнуть. Иван Яковлевич пробрался в палисадник и легонько стукнул в стекло. Там сгрохотал уроненный стул. Человек в испуге вскочил. Потом шаги послышались в сенях, и с небольшим скрипом приоткрылась дверь.

– Кто тут? – сиплым голосом.

– Матвей Абрамович? Это Брехт. Пустите?

– Товарищ Брехт. Где же вы пропадали столько время. Беда за бедой, а начальника нет. Заходите, быстрее пока не увидел никто.

Иван Яковлевич сунул пистолет в карман, не ставя пока на предохранитель, мало ли. Ведь он этого Дворжецкого почти не знает. Может, тьфу-тьфу-тьфу, и засада в доме быть. Прошли через тёмный коридорчик в комнату. Зам сразу к лампе дёрнулся и чуть прикрутил свет, потом оглянулся и ещё прикрутил. Так, небольшое светлое пятнышко на столе осталось.

– Рассказывайте, Матвей Абрамович, что за беда, – Брехт опустился на лавку, что была приставлена к стене с голландкой.

– Даже не знаю, с какой начать, – Дворжецкий оценивающе глянул на гостя, – Чайку не желаете?

– Не плохо бы, – кивнул Брехт и махнул рукой, – Только сначала расскажите, что тут случилось.

Дворжецкий попереминался с ноги на ногу, потом сел, потом снова встал и отошёл от окна. Шифруется?

– Про дело об угоне паровозов вы слышали? – Зам дождался кивка. – Китайцы не успокоились. Вчера были арестованы все начальники станций по всей КВЖД. Искали и вас, но раз вы здесь, то не нашли. Но если появитесь, тут не надо быть пророком, то арестуют обязательно. Меня не тронули, ещё телеграфиста у нас арестовали, подозревают в нём шпиона. Якобы, он перехватывает японские радиограммы. Ничего не понятно, как японские сообщения могут идти по нашим линиям. Из Харбина пришёл приказ не поддаваться на провокации и продолжать работать. Поезда ходят. Хоть на станции всё время полно японских и китайских солдат.

– Что-то ещё, Матвей Абрамович, вы сказали беды? – Брехт расстегнул пиджак и облокотился о стену, устал за день с этим золотом неимоверно.

– Да. Ваши друзья корейцы тоже исчезли.

– А вы откуда знаете? – сразу подобрался Брехт.

– Так меня спрашивали, не видел ли я их. Японцы с китайцами приходили. Искали Пака, травника вашего, и его дочь.

– Нашли? – Иван Яковлевич совсем духом пал. Прогулялись, называется. Сходили за хлебушком.

– Насколько мне известно, нет. Вы потом прогуляйтесь до родни. Там, думаю, больше информации. Мужчин сначала, как вас не нашли, тоже арестовали, но через пару часов выпустили, – Дворжецкий подмигнул ему, или показалось.

– И как думаете, Матвей Абрамович, что мне делать? – украл вопрос у классика.

– Сложный вопрос, но идти к китайцам не советую. Лучше, если у вас такая возможность есть, переберитесь на нашу территорию и оттуда свяжитесь с кем-нибудь из руководства железной дорогой, хоть с вашим другом Степаном Матвеевичем Кузнецовым.

– На нашу? А меня там как дезертира не арестуют? – не вовремя всё. Однако, чего уж, действительно придётся уходить.

– Постарайтесь с Забайкальской сразу связаться с Кузнецовым.

– Это-то понятно. Значит, к китайцам не советуете идти?

– Тут у них кто-то перебил кучу солдат, они злые, – смотрит в переносицу.

– Так расстреляли же чуть не десяток китайцев…

– Расстрелять – расстреляли, но думаю, японцы с китайцами не дураки, и расстрел этот для начальства сверху, а сами они продолжают искать истинных виновников. А тут вы исчезли. Уходите на нашу сторону, как можно скорей. Китайцы мастера пытать, – Дворжецкий понизил голос до шёпота, – Ну и к родственникам загляните, на всякий случай. Чай-то ставить?

– Если не сложно, и вообще бы поел, – в животе согласно забурчало.

– Что ж, долг платежом красен. Напою и накормлю, – Дворжецкий взял со стола керосиновую лампу и пошёл, шаркая обрезанными валенками, на кухню. Скоро там засвистел примус. Иван Яковлевич вышел следом и глянул. Редкая вещь примус. Импортный? Достал дефицит. Нужно запомнить. Вдруг пригодятся эти способности зама.

Иван Яковлевич вернулся в комнату и вновь плюхнулся на лавку. Вытянуть ноги! Счастье!

Брехт сидел, прижавшись спиной к железу печи, и боролся со сном. Блин, не вовремя всё, и где искать Куй, она же корейская принцесса, она Ли Хван. Нет, как-то по-другому Пак называл.

Событие шестьдесят пятое

Одному старому холостяку все говорили: «Когда же ты приведёшь в дом хорошую скромную женщину?»

Однажды он как раз такую и привёл.

– Ну, все посмотрели? – спросил он родственников, а затем с явным облегчением прогнал хорошую скромную женщину прочь.

И снова с Маузером в руке Брехт крался по тёмным улочкам Маньчжурии. Барак или казарма, где разместились родственники, стоял почти рядом с самой станцией, и до него было метров шестьсот – семьсот. Иван Яковлевич ни разу не слышал, что японцы или китайцы ходят ночью по улицам и патрулируют, но лучше всё же перебдеть.

Минут десять, от забора к штабелю шпал, потом снова до палисадника, там до берёзы, кем-то ещё при царизме посаженной. Так и добрался. Кроме, трёх семей родственников, именно в этом бараке обитало ещё две семьи. Построены бараки были, как гостиницы американские в маленьких городках, длинное здание и в него пять отдельных входов. Ван Дам там ещё в «Универсальном солдате» стены гипсокартонные крушил, с Дольфом Лундгреном схватившись. Уши делили. В крайнем номере этой гостиницы жил с семьёй Безганс. К нему Брехт в окошко, что выходило на задний двор этого барака, и стукнул.

У Дворжецкого специально сидел до полуночи. Ну, уж чтобы точно все спать улеглись, даже последние совы.

Не сразу отозвались. Пришлось даже ещё раз стукнуть, вот что значит молодой здоровый организм и чистая совесть. А ещё таскание шпал и работа кувалдой. Очень эта зарядка крепкому сну способствует.

– Кто там, – хриплый со сна голос на языке Штирлица и папаши Мюллера.

– Это Штелле. Выйди поговорить надо.

– Тише там. Ищут тебя. Сейчас. – Уже другим голосом. Чревовещательным.

Появился через пару минут. Громко всё. Сначала дверь скрипела, потом доски крыльца.

– Рейнгольд, ты как здесь? Тебя японцы с китайцами ищут! – двоюродный брат крепко обнял, прижимая к себе.

– Знаю. Был у Дворжецкого. Вас-то чего арестовывали? – утянул родственника за удобства на дворе.

– Про тебя и Паков спрашивали. Потом что-то у них снова случилось и выгнали нас.

– А где дочь его не знаешь?

Безганс улыбнулся и хлопнул Брехта по плечу.

– Не боись. У нас в погребе сидит. Ну, днём. А сейчас спит на кухне, постелили ей на полу. Что делать собираешься? – Йоган присел на поленницу дров. Потянулся за кисетом, но одумался и сунул его назад в карман пиджачка, что накинул на исподнее, выходя из дому.

– К нашим буду пробираться.

– А мы? – вот правильный вопрос. А они? Не появится он ещё несколько дней, не начнут ли родственников пытать, дознаваясь, куда это начальник станции делся?

– Я в первый же день свяжусь с Харбином и попытаюсь добиться вашего перевода в Читу или ещё куда. – На ходу придумал.

– Не тяни. Эти узкоглазые на расправу скорые. Может, мы тогда прямо сейчас с тобой?

– Представь себе толпу в полтора десятка человек с плачущими маленькими детьми, пробирающиеся ночью через границу.

– Ясно. Глупость сморозил. Только, на самом деле, не тяни. Беду сердце чует.

– Обещаю, всё устрою, как можно быстрее. Йоган, зови Куй. Нам ещё нужно из Маньчжурии этой до утра выбраться.

– И правда, заболтались. Но в их дом идти не советую, вдруг там китайцы засаду устроили. Лучше с чем есть уходите.

– Конечно. Зови.

Девушка показалась через пять минут. С небольшим узелком, то ли какие тряпки, то ли еды ей Безгансы положили чуток. С Куй и Йоган назад вышел. Брехт передал ему свой вещмешок с одеждой для родственников и, схватив плачущую девушку за руку, повёл к оврагу, что выводит за пределы деревни. Далеко ведь ещё. Он ведь на восток ведёт, а потом всю деревню огибать, чтобы в западной рощице оказаться, где устроились на ночёвку Васька с Гон Чунг.

Блин, сколько шуму с этими принцессами. Ни фига не умеют быстро и бесшумно ползать на карачках. Да и не получится, даже если ты и не принцесса. Подол платья ведь мешает. А корейского мешкообразного так и вообще. Квест целый. Пришлось остановиться и заставить снять этот балахон.

Кхм. Да теперь вообще квест. Только эротический. Типа, догони голую девку. Под этим балахоном, то ли платьем, то ли халатом, нет ничего. Ни тебе топа, ни лосин. Как бедные кореянки без лосин обходятся. Ладно, без топа. Может, у них национальная корейская забава топлес бегать. Разделась Куй и прикрывается балахоном.

– Куй, сейчас ни до игр. Жизнь на кону стоит. Давай сюда в вещмешок халат свой и ползи на коленках за мной, стараясь не шуметь. И осторожнее, там крапива в нескольких местах.

Кивнула и не сразу, но всё же передала спецодежду. Поползли. Опять квест. Луна уже к горизонту клонится, и в овраге тень и темень. Приходится останавливаться, чтобы каким кустом глаза не выколоть и постоянно прилетало головой корейской в пятую точку. Увлечённо принцесса за ним шпарила.

Долго сказка сказывается, а ещё дольше дело делается. Один бы, да при нормальном освещении за полчаса преодолел овраг. А тут? Всё же раза четыре кореянка влезла в крапиву и начинала плакать. Потом поцарапала себе плечо об ветку сухую на кусте, что во множестве росли на дне тайной тропы на свободу.

Добирались, как бы, не все полтора часа. Потом ещё переодевание из одежд Евы в балохонистый халат-платье и марш-бросок вокруг деревни. Всему приходит конец. Даже квестам. С первыми лучами солнца добрались до рощицы. А там, мать его, разврат и шатания. Васька мелкий с не менее мелкой бывшей наложницей, пренебрегая всеми возможными опасностями, что над ними нависли, делают это самое. Китайчат. Васька увидел Брехта и Куй и совершил неожиданный финт. Перевернулся на спину и прикрылся Гон Чунг, выставляя на всеобщее обозрение её задние полушария со следами красными на них. Нет, не ладоней. Перебор бы был. Это не двадцать первый век. Просто камни и корни под тоненьким покрывалом, на котором молодёжь занималась продолжением рода Блюхеров узкоглазых. Отпечатались. Увлеклась. Не почувствовала?

– Вань ты чего? – пропищал, продолжая удерживать, пытающуюся смыться стеснительную наложницу.

Глава 27

Событие шестьдесят шестое

Тюрьма. Приходит надзиратель в камеру и говорит:

– Сегодня пасха и каждый получит по яйцу…

Зэки:

– Ура!

Надзиратель:

– Вот этой палкой!

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд,

Чтобы с боя взять Приморье -

Белой армии оплот.

Наливалися знамёна

Кумачом последних ран,

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизан…

Васька ехал впереди на Чубаром и лихо на всю степь орал. Далеко до Амура и Хабаровска. Брехт ехал следом и всё задачу решал, как уговорить этого комсомольца-добровольца не рассказывать Блюхеру, да и вообще ни кому, про золото. Хреново кончится. Вместо спасибо, сто процентов, загремишь потом в ОГПУ, и будут ребята, вдумчиво когда, а когда ретиво, ломая тебе челюсть и выбивая зубы, спрашивать, а какую часть от нашего народного золота, ты вражина немецкая утаил? Пусть даже не сразу. Но ведь Блюхера через пять лет арестуют и запытают до смерти, как и всех родственников. А вот про Ваську что-то не помнил Иван Яковлевич. Ага, понятно, это они с Паком его в этой реальности отбили, а в той сгинул без вести.

Как уговорить?

Зачем золото? Сколько оно в этом времени стоит? Хорошо, через год. Тройская унция – это тридцать там с чем-то грамм. И за неё дают тридцать пять долларов. Чуть не даром. Доллар за грамм. Сейчас, так вообще, двадцать долларов. Две с половиной тонны – это получается два с половиной миллиона долларов. Не знаком Брехт с ценами на заводы и станки в этом времени. Хотя, как-то читал, что домик с четырьмя спальнями в пригороде стоил дешевле двух тысяч долларов. А сейчас миллион. Получается, итить-колотить, нужно умножить на пятьсот. Ерунда получается. Стоп. А если просчитать от обратного, то есть, от золота? В 2021 году цена золота за унцию была, или будет, как посмотреть, одна тысяча восемьсот долларов США. В 1932 – двадцать долларов. Итого: имеем разницу в девяносто раз. Не сходится математика. Наверное, недвижимость – не показатель. Будем ориентироваться на цифру в 100 для круглости. Получается, что есть двести пятьдесят миллионов долларов в ценах 2021 года.

Солидно, но завод точно настоящий не купишь. Сколько же золота переправил в Штаты Иосиф Виссарионович, если разговор шёл о тысяче заводов. Жуть.

Вернёмся к Ваське. Решили они на всеобщем собрании, что переходить границу к нашим можно и через пять дней. Ничего за это время случиться не должно. А вот с золотом может случиться. Они так-то постарались следы от волокуш и коней скрыть, но грамотный следопыт легко эти детские игры в песочек разоблачит. Не хотелось бы слитков лишаться.

План такой придумали. Садятся Васька с Брехтом на коней и мчат, меняя их, эти двадцать два километра по прямой. Потом кормят лошадок, поят, нагружают каждую десятью слитками и ведут под уздцы сюда в рощу. Весь маршрут в сорок четыре километра должны проделать за семь – восемь часов. Потом отдых, еда и прочие общечеловеческие радости, а завтра всё по новой. На перевозку всего золота потребуется при трёх лошадях пять дней.

Потом переход через границу. Тут Ваське видней, он дорогу знает, хоть и попался. Ну, это уже другая история.

Вот, в первый рейс едут. Не доезжая до камня кладоуказующего метров пятьсот, остановились. Брехт с плеча скинул Арисаку с оптическим прицелом и вокруг себя прокрутился. Тишина и мёрт… Нет. Никого нет. Подмывало съездить посмотреть, а чего там с лагерем Голодного Тигра, но это туда шесть километров, да обратно. Нет. Не время любопытствовать. Выкопали тридцать жёлтеньких кирпичиков и, покормив, и напоив лошадей, тронулись в путь. Вскоре встали, гнедая кобылка, по имени Гнедая, тащить такой вес отказывалась. Пришлось забрать у неё четыре слитка, по два себе в карманы сунули. Сами не ехали, а шли пешочком, ведя лошадок за уздечку. Идти стало не в пример тяжелее, а ведь двадцать километров.

Ещё через пяток вёрст, заупрямился Саврасый. И у него отобрали два слитка. Нет, столько уже Васька не тянул, один отдали Гнедой. Когда через четыре с лишним часов добрались до заветной рощицы, то попадали все, и кони, и Васьки, и Брехты. Выгрузили, и получилась маленькая, да, даже, малюсенькая горка. Тяжёлый металл. Телегу бы добыть.

Второй и третий день ни чем от первого не отличались, только людям ещё тяжелей пришлось. Сразу на себя взвалили пять и шесть слитков. Даже не дошли до рощицы. Оставили пять штук на дороге, и потом Брехт уже в сумерках вернулся с отдохнувшим Чубарым и забрал чуть прикопанные слитки. Кому тут жёлтые кирпичи нужны. Вот, если бы тухлятинка лежала.

Девки китайско-корейские выловили трёх сусликов или хомячков, кто их в жареном виде отличит, и умудрились, отойдя на несколько километров от леска крохотного, пожарить мелких грызунов и сварить немного риса. Галеты были, но хотелось после такой тяжёлой работы чего существенней. Огорчили девки сразу, что больше веток нет. Все, что могли, сухие обломали и собрали, и отнесли к костру. Так, что хомяки были последним мясом. А рис есть, но только сухой. Хочешь, грызи. Его, наверное, замочить можно, всё мягче станет.

Разговор с Васькой состоялся после четвёртой ходки. Под камнем остались последние тридцать слитков. По плану, после того, как доберутся до лагеря и спрячут последние кирпичики золота, будь оно проклято, еда и бросок в сторону границы. Там девять километров, если кружным путём идти и нужно это сделать ночью, мало ли.

– Вась, как ты думаешь, что нам с золотом делать? – закинул удочку Брехт.

– Отдать Блюхеру, – даже не раздумывая.

– А что будет потом? – думай голова шапку куплю.

– Нас наградят и за ликвидацию банды, и за золото, может сам товарищ Сталин награды вручит, – грудь выпятил, хоть сейчас орден «Красного Знамени» прикручивай.

– Не так будет. Нас схватят и посадят в подвалы ОГПУ и будут пытать, чтобы узнать, когда нас Японцы завербовали в шпионы, и сколько из этого золота мы украли. И где спрятали?

– Василий Константинович их сам посадит и пытать будет.

– Нет. Менжинский главней. И самое плохое, что Блюхера тоже схватят и тоже обвинят, что он китайский или японский шпион.

Васька сник. Так быстро убедил его Брехт?

– Я слышал разные разговоры, когда мой приёмный отец чуть выпьет. Он тоже боится, что рано или поздно его посадят в подвалы ОГПУ. Менжинского боится. Мясником и палачом называет, – как-то сдулся сразу китайчонок, – А что ты, Ваня, предлагаешь? Ну, с золотом делать?

– Ты ведь подарил Гон Чунг кольцо и серёжки?

Совсем сник.

– Забрать?

– Зачем. Давай, мы не будем ни кому говорить про это золото, и нам спокойней, и отец твой Василий Константинович цел останется. И потихоньку, чтобы не вызывать подозрение реализовывать. Подарки дарить. Одежду красивую покупать, может артель какую открыть.

– Швейную, Гон, говорит, что она умеет шить на машинке, она из богатой семьи, у них машинка была и много земли, – расплылся в улыбке от гордости за подругу. Глаза совсем щелками стали.

– Швейную, так швейную. Будет твоя Гон платья шить по выкройкам из французских журналов и продавать в Москве. Так можно и золото потом легализовать. Только очень осторожно, – Брехт, прямо, расслабился весь, думал, придётся Ваську стращать и запугивать, а тут раз и в дамках.

– И Блюхеру не говорить?

– Ему в первую очередь. Ты ведь понимаешь, что ОГПУ выпытает у человека всё, что захочет.

– Понимаю… Жаль. Так похвастаться хотел.

– Ерунда какая, Нам есть чем хвастать. Мы ликвидировали огромную банду. Роту целую бандитов. Пулемёты трофейные привезём. Только про Гон тоже ничего не говори. Она просто подруга Куй из деревни Маньчжурия. Если скажем, что она из банды, то её тоже ОГПУ заберёт, будет всякие тайны из неё выбивать.

– Вань, почему всё так сложно? Где хорошие? Где плохие?

Дом, который в США можно было купить в виде конструктора за 1152 доллара в 1932 году.

Событие шестьдесят седьмое

– Товарищи курсанты! Запомните на всю жизнь, что первым признаком ранения из огнестрельного оружия является замедление пульса!

Ориентировались по звёздам. Иван Яковлевич без труда нашёл сначала Большую Медведицу, потом Малую, а потом и полярную звезду. Сравнили с чутьём Васьки. Ну, можно пренебречь несколькими градусами. Граница большая – мимо не проедут. Главное, на юг или восток не отправиться.

Вещей на удивление много набралось. Золота не брали ни какого. Даже с девушек назад всё поснимали, а Брехт свои часы с горестным вздохом сунул в общую кучу. И туда же добавил золото, что ещё осталось от приключения в паровозе, много истратили на пулемёты и другое оружие, но теперь ясно, что не зря. Да, Пак мёртв, но тут дело не в оружие, а в жажде мести. Всё самому и быстрей хотелось. А вроде восточный человек. Ладно, слышали же, что «Восток – дело тонкое».

Взяли тряпки все, что остались после подарков Брехта родне, взяли оружие. Куча винтовок и карабинов Арисака, пулемёты, маузеры, ТТ непонятные. Взяли японскую и китайскую военную форму, и документы, что у них были. Может, тем же погранцам или страшным ОГПУшникам пригодится. Существуют ведь русские разведчики? Где-то тут сейчас и Рихард Зорге. Повидаться бы. А ещё скоро Вертинский пожалует. Эх, жаль, что теперь дорога в Харбин заказана.

В оконцовке все три лошади были загружены по самое небалуйся, а люди шли пешочком. Степь. Иди себе и иди на яркую звёздочку, что висит над горизонтом. Васька чуть влево забирал ближе к китайской границе. Ориентиров нет, так что Брехт надеялся на его чуйку. Шли уже третий час. Да девахам с их шпильками быстро шагать невместно. Шутка. Просто кореянка и китаянка в балахонах своих, которые широкий шаг сделать не позволяют, а так у всех ботинки, не хватало ещё на скорпиона наступить в сандаликах на босу ногу. С тревогой поглядывая на звезду, которая ни как не хотела приближаться, Брехт уже даже подумывал о том, чтобы снова Куй раздеть. Да, и Гон заодно. Нет, не оценят заботу.

Всё случилось неожиданно. Васька вдруг остановился и замер, потом руку поднял, призывая и остальных повторить его манёвр. Остановились. Брехт и вглядывался, и вслушивался, и принюхивался, ни один орган, ни чего интересного не сообщал, хотя запах вспотевших лошадей всё перебивал, даже, если с нашей стороны, чем посконным и пахло.

Васька стоял и всматривался чуть правее курса. А потом и Брехт почувствовал. Нет ни запах. Ощущение, что на тебя в упор смотрят. И не просто в упор, а через прицел.

– Что там? – не выдержала принцесса.

– Тише, – зашипел Веймин Сюнь.

Чего уж шипеть! Впереди шевельнулась степь и голос грубый. и сиплый какой-то, простужен человек что ли, на чисто русском отчётливо произнёс:

– Стоять! Кто такие?

– Наши мы! – крикнул Васька.

– Стоять! Какие ваши? – ещё степь шевельнулась. Лежат несколько человек на земле, может, какой накидкой маскировочной накрыты. Кажутся небольшим холмиком, коих здесь полно.

– Наши мы! Советские. – И Васька пошёл вперёд.

– Стой! Стой! – крикнули одновременно с той стороны и Брехт.

– Да свои мы, ребята, – снова прокричал китайчонок и ещё шагнул.

Брехт прикрыл собой Куй, клялся же умирающему Паку.

– А ну, стоять.

– Я Блюхер! – заорал Васька. И тут …

Бах. Словно кувалдой огрело Брехта по голове. И дикая боль.

И темнота.

Конец первой книги

Краснотурьинск, 2021 год

Content

Андрей Шопперт
КВЖД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27