ИСКАТЕЛЬ 1993

Выпуск № 6

Фредерик Дар

САН-АНТОНИО

В ГОСТЯХ У МАКов

Моему дорогому Марку Перри эта вольная проза в стиле волынки, как знак сердечной признательности.

С-А.

ГЛАВА I,

в которой рассказывается о том, что вы уже знаете… и о том, чего вы еще не знаете

— У вас очень мило, — мурлычет моя последняя конкетка[1] перешагивая через порог нашего особнячка.

Девочка что надо: статная, с легким пушком над верхней губой, который настраивает вас на определенные мысли. У нее чудесные глаза, если рассматривать каждый в отдельности (левый держит под прицелом линию горизонта в Вож, а правый поглощен созерцанием игры прилива в Бресте[2]. Распущенные волосы а-ля русалка, округлости такие, от контакта с которыми мужская ладонь принимает форму казарменного половника, а губы настолько чувственные, что от одного их вида помада сама устремляется навстречу из патрона, какой пейзаж, а?

Ее зовут Ирен, это — ее право, и она на пять лет моложе меня, а это — ее святой долг, так как она появилась на свет пятью годами позже знаменитого Сан-Антонио.

Я встретил эту штучку в поезде — что само по себе счастливое предзнаменование, — когда возвращался домой из Дордона.

Фелиси, моя славная женщина — мать, и я, ее единственный и любимейший сын, решили недели две погостить у тетушки Розы, двоюродной сестры матушки, муж которой (Альфонс) служит в тех краях егерем.

На самом деле мы должны были провести у них целый месяц, но «Зеленая свежесть вечеров Дордони» быстро утомила меня. Хлорофилл я выношу лишь в тюбике моей зубной пасты Гиббс и в малых дозах! К тому же Альфонс — порядочный зануда. Описанием его подвигов времен 14-18-х годов пестрят страницы «Иллюстрасъон», сваленные на нашем чердаке. Пуанкаре, жмущий ему лапу; Жоффр, пришпандоривающий ему на грудь крест за военную доблесть, поздравляя от имени военного совета; его ранение в икру и медсестра в госпитале Шалман-на-Саоне, исполнявшая ему «Чем ты, милый, поднимаешь одеяло?» на тромбоне или кларнете, от всей этой военной копоти ест глаза (как говорит один из моих друзей, продавец лампадного масла), ведь я слышу это из года в год с одними и теми же подробностями, слово в слово, с одними и теми же подмигиваниями… Это становилось откровенно невыносимым, тем более что Дордонь в это время соревновалась с Лондоном по количеству осадков. Альфонс в период дождей — это сущий ад. И тогда одним отвратным утром я звоню Берюрье и прошу его срочно отстукать мне телеграмму, которой вызвал бы меня в Панаму[3] якобы для проведения расследования. Конечно, Фелиси провести не удалось. Для того чтобы обогнать сообразительность моей маман, надо выехать пораньше и не забыть включить противотуманки. Но она не подает виду и сожалеет о моем отъезде вместе с Розали и Альфонсом.

В поезде, везущем меня в Пантрюш, я почувствовал себя счастливым, как школьник. Настоящие каникулы только начинались. В моем куле была Ирен, серьезная и строгая. Она не Софи Лорен, но я не прочь был приударить за ней. После двухнедельного поста я готов охмурить и козу в юбке скаута. На протяжении двухсот километров я оставался на скамье запасных (не распаковывая инвентарь), а потом в вагоне — ресторане подсел к ней за столик, и тут официанту пришла в голову замечательная мысль — опрокинуть ей на блузку соусницу с беарнезом. Нет ничего лучше беарнеза, чтобы завязать знакомство. Командовал операцией я: моя салфетка, мой графин с водой, моя нахлобучка недотепе-официанту! Если бы вы видели меня в ту минуту, милые дамы, вы бы никогда не стали лакомиться беарнезом в мое отсутствие.

Лед тронулся. Я предложил ей своего вина, она меня угостила своим. После десерта, на чем обычно остальные закругляются, я предложил ей бокальчик Куантро. Короче, на обратном пути в наш вагон, когда поезд уже сообразил, что ему пора в туннель, я влепил ей засос — мираж в штопоре как раз в гармошке между вагонами. Такой сюрприз она впервые получила в аккордеоне. Походная железнодорожная обстановка придавала приключению пикантность. Я не успел воздать должное ее левой небной миндалине, так как поезд чертовски тряхнуло на стыке рельсов, но она отнеслась к этому снисходительно, тем более что я тут же исправил свою оплошность и провел топографический экспресс-массаж от северного полушария к южному полюсу. В общем, когда поезд наконец вырвался из туннеля, мы обнаружили, что зажаты между дверью вагона и брюшком отставного полковника, чью трость страстно сжимала Ирен, шепча «мой милый».

Это была ее первая поездка в Париж, и она осталась до— вольна ее началом. В Париже ее никто не ждал, и она не знала, где провести ночь, а так как было уже очень поздно и наш особнячок пустовал, я предложил ей кров, и после небольших сомнений, чтобы не испортить о себе мнение (у каждого из нас свое самомнение), она приняла мое приглашение.

— Правда, у вас очень мило, — восхищается она. — Вы промышленник?

— Почти, — соглашаюсь я, не краснея.

Я ее драйвую[4] на первый[5] этаж, полностью отремонтированный после того печального пожара[6], и распахиваю перед ней дверь своей спальни.

— Вы будете спать здесь! — говорю я.

— А вы? — беспокоится Ирен.

— Я тоже, — успокаиваю ее, не моргнув глазом. Она пытается возразить:

— Это неудобно!

— Почему! — восстаю я. — Здесь есть горячая вода и матрас «симмонс».

Мисс Провинция окатывает меня струями опереточного смеха. Именно в эту минуту происходит безобидное на первый взгляд событие: начинает трезвонить треплофон. Так как час поздний (на башне мэрии только что пробило двадцать пять по полуночи), этот звонок беспокоит меня.

— Вы не ответите? — удивляется Ирен.

Я сам как раз обдумываю ответ на этот вопрос, прежде чем дать расписку в получении. Кто бы это мог быть? Маман? Старик? Приятель? Шутник? Наконец я решаю, что это Маман желает убедиться, благополучно ли я добрался, и снимаю трубку. Осечка, это Старик.

— Слава Богу! — кричит он в эбонитовую цедилку[7].

Между нами говоря, в этот момент мне вовсе не хочется вспоминать Бога.

Если бы я поддался своим чувствам, то бегом бы спустил треплофонный аппарат в мусорник и возобновил пленительное общение с Ирен. Но вы ведь меня знаете? Долг — превыше всего. Вместо того чтобы слушать свои низменные инстинкты, я слушаю своего босса, а так как под рукой у меня нет сургуча, то вы легко прочтете его послание:

— Я позвонил вам на авось, зная, что вы в отпуске, мой дорогой Сан-Антонио. Все дело в том, что у одного из моих друзей, месье Петит-Литтре, известного издателя, произошло нечто из ряда вон. Представьте себе, во время званого вечера, который он давал в своем особняке в Нейли, две трети его гостей почувствовали недомогание.

— Что, лангуст оказался несвежим? — предположил я со злорадством, о происхождении которого вы догадываетесь, если, конечно, не вчера свалились с луны.

Это не веселит Стриженого.

— Все намного серьезнее, чем просто пищевое отравление, мой друг. Петит-Литтре один из немногих присутствующих на вечере, кто не почувствовал тревожных симптомов. Охваченный ужасом, этот достойный человек обратился ко мне: представьте его трудности!

Надеюсь, у него они не связаны с желудком, не могу я сдержаться, чтобы снова не пошутить, я вообще шутник (такой шутник, что в один прекрасный день окажусь в шутейном доме).

В порыве красноречия Старик продолжает:

— Он не захотел обратиться в полицию, вы понимаете… Имена его гостей известны всему Парижу и…

Ну, конечно, с такой публикой речь не может идти о разбирательстве на уровне полицейского участка.

— Я по-дружески прошу вас, дорогой, поехать и посмотреть на месте, в чем там дело…

Вы уловили тонкий намек? Ваш Сан-Антонио попался, как кур в ощип. Правда, с почестями, достойными пасхальных яиц! Я проклинаю Старика, его высокопоставленных корешей и свою дурацкую привычку снимать телефонную трубку среди ночи.

— Сейчас буду там, месье директор.

Он диктует мне адрес Петит-Литтре.

— Как только появятся новости, звоните!

— Договорились!

Я кладу трубку на рычаг и поворачиваюсь к Ирен.

— Вы уходите? — лепечет она, побледнев от разочарования.

— Да, срочное дело.

— В такой час?

— Один из наших крупных клиентов вылетает утренним рейсом в Рио, но перед тем хочет сделать заказ на сто двадцать миллиардов долларов, я спешу предоставить в его распоряжение наш каталог.

Она встряхивает головой, чтобы лучше понять услышанное.

Наконец понимает.

— Чем вы торгуете?

— Аппаратами по производству ветра. Вы немного вздремнете здесь, думая обо мне. А я не заставлю себя долго ждать.

Меняю свой дорожный костюм принца Гэльского, помятый в железнодорожном путешествии, на темно — синий в полоску и спешу вывести свой «мерседес» из гаража.

Через двадцать минут я появляюсь у Петит-Литтре.

Это хибара типа Версаля; жилище не из тех, где делают пи-пи в подъезде! Оно состоит из двух этажей[8], внутреннего двора с вековыми деревьями, крыльца, превосходящего размерами сцену Паде-де-Шайо, и кованой решетки, рядом с которой чугунные кружева Ворот Станислава в Нанси покажутся сеткой для бутылок.

Меня ждут с нетерпением, что льстит самолюбию. Hе успеваю я хлопнуть дверцей своей тачки, как слуга в белой ливрее с черной бабочкой бросается мне навстречу.

— Месье комиссар Сан-Антонио? — спрашивает он.

— Собственной персоной, — говорю, чтобы раб сразу понял, что я не из тех, кто сморкается в занавески на светских приемах.

— Месье ждет вас в зале.

Я преодолеваю парадную лестницу из райского каррарского мрамора и вхожу в зал сверхъестественных размеров.

Я нахожу месье Петит-Литтре, затерявшимся в кресле стиля Луи XIII, выгнутом, как бараний рог. Его лицо мне знакомо, ибо этот человек знаменит. Не он ли является счастливым издателем Поля-Луи Ландыше, рудокопа-поэта, ставшего в прошлом году лауреатом премии Французской академии за свое произведение «Все в забой»? Ода одновременно футуристическая и спелеологическая, написанная в стиле подземки, более известном, как «стиль метан». Благодаря ему французская литература обогатилась фразой без глагола и без определений. Разве не Петит-Литтре открыл столько ярких талантов, которые без него остались бы неизвестны широкой публике? Упомяну для примера лишь наиболее известных из них: Бутузе, вундеркинд, накропавший «Молоко на губах», когда сам насчитывал восемнадцать месяцев от роду и три зуба. Валентин Поцелуи, который отхватил Гонкура за свой «Пальчик благовоспитанной девицы»; Виктор Чертвозмье и его политический памфлет, озаглавленный «Старик и горе». Но Петит-Литтре не только открыватель молодых дарований, он внес крупный вклад и в популяризацию классических произведений, издав полное собрание сочинений Бальзака на маисовой бумаге типа сигаретного фильтра. Короче, это вам не кто-нибудь.

Ростом он около метра тридцати пяти, макушка лишена растительности, что не делает его выше, и кроме своих пяти десятков, обременен огромными очками в деревянной оправе. У него голубой взор навыкате и тонкий голосок евнуха, которому рассказывают похабные истории.

Он выскакивает из кресла, как зубная паста из тюбика, на который наступили, и, трепеща всем телом, бросается ко мне.

— Леон Петит-Литтре, — представляется он, протягивая руку, перчатку для которой следует выбирать в Галери[9] в отделе для девочек.

Я внимательно рассматриваю этого крошечного индивида. В издательско-издевательском кругу его окрестили карлик Леон-Карлеон.

— Комиссар Сан-Антонио, — отвечаю я.

Я принимаю щепотку его хрящей в свою десницу и жду объяснений.

— Это неслыханно, — говорит он. — Архинеслыханно. Извольте следовать за мной.

Нет ничего легче — длина его шажков не превышает двадцати пяти сантиметров.

Петит-Литтре ведет меня в большой зал. Потрясающая картина открывается моему взору. Два десятка человек в вечерних нарядах раскинулись на диванах и коврах. Они слабо шевелятся, издавая время от времени легкие крики новорожденных или тоненькие смешки. Незаметно, чтобы они слишком страдали, но все до одного в бессознательном состоянии… Дамы испускают сладострастные стоны. Вечерние платья драпируют подбородки.

— Умопомрачительно, не правда ли? — обращается ко мне издатель.

Должен признать, что такое зрелище я вижу впервые.

Пяти или шести приглашенным посчастливилось избежать участия в кошмаре. Они стоят в центре огромного зала с озабоченными минами и переговариваются.

— Следует вызвать врача, — говорю я.

— Уже, я позвонил профессору Баламю, он будет с минуты на минуту!

Я наклоняюсь над типом, растянувшимся под столом со скрещенными на груди руками. Он единственный, кто одет в белый смокинг.

— Это метрдотель, — информирует меня Петит-Литтре.

Я прикладываю ладонь к груди жертвы. Сердце бьется ровно, хотя и немного учащенно. Веки вздрагивают и временами приоткрываются, пустой безжизненный взгляд.

— Непостижимо, да? — обращается ко мне Петит-Литтре…

Я соглашаюсь. Откровенно говоря, парни, я уже не жалею, что меня побеспокоили. Поверьте, за такой спектакль не жаль и раскошелиться.

— Как это случилось? — спрашиваю я.

Карлик вытирает шелковым платочком свой кукольный лобик.

— Обед проходил нормально. У всех было отличное настроение. Мы перешли в гостиную. И вдруг генерал Хламдю, присутствующий здесь…

Он кивает на толстого старикана с раздутыми ноздрями. Точнее было бы сказать «отсутствующий здесь…».

— Генерал в своем кресле начал хватать ртом воздух. Мы спросили, что с ним. Он ответил нечто бессвязное. Едва мы собрались вызвать врача, думая, что с ним случился приступ, принцесса Простушь, стеная, упала на пол… И тут началось, один за другим, все, кого вы видите… Ужасно, нe так ли?

— А вы сами ничего не почувствовали?

— Нет, так же, как и мои друзья, находящиеся здесь.

Он мне показывает группу хмырей, явно недовольных тем, что происходит. Каменные лица, враждебное молчание. Приключение их не развлекает. Они стараются остаться на высоте своего положения, которое, они чувствуют, может постигнуть участь мыльного пузыря. Возможно, уже завтра они станут добычей журналистов и посмешищем всей Панамы.

Забавны все эти люди, собравшиеся на чмок-курино-гузской-парти[10] и валяющиеся теперь на персидском ковре Петит-Литтре.

— Априори, — говорю я, — у меня сложилось впечатление, что причиной недомогания ваших друзей стал продукт, к которому вы и эти месье, находящиеся в добром здравии, не притронулись.

Петит-Литтре пожимает плечами.

— Да нет же, — возражает он, — все успели попробовать всего понемногу.

— За столом, да, — подтверждаю я. — А после? Я предполагаю, что им предложили ликеры, шампанское…

Он снимает очки, и его маленькое треугольное личико угасает, как витрина магазина после семи вечера.

— Я как-то не подумал об этом…

Я продолжаю ход своих рассуждений.

— Достаточно лишь выяснить, что пили пострадавшие и что — остальные…

Остальные, то есть находящиеся в полном здравии, вяло кивают в знак согласия. В эту минуту появляется высокий худой человек с благородной сединой. Черный чемоданчик из кроко в руке подсказывает мне его положение в обществе: профессор Баламю.

К тому же Петит — ну, совсем петит! — Литтре покидает меня, чтобы обнюхать икры вновь прибывшего.

— Ах! Профессор! Это невероятно! Спасибо, что вы пришли! Согласитесь, что это неслыханно!

Пока он объясняет, профессор Баламю осматривает поверженных. А я, натура возвышенная, предаюсь между тем философским размышлениям. Я говорю себе, что, в сущности, глупо собираться компанией, прихорашиваться, причесываться, подкрашиваться, навешивать на себя бижутерию или награды, мыть ноги и остальные части тела, накрахмаливаться и напяливать смокинги для того, чтобы поесть. Что может быть более непристойным, чем все эти желудки, расположенные в форме круга, овала или прямоугольника для поглощения одной и той же пищи? Что может быть более неприглядным, чем эти рты, открывающиеся для приема кусков еды, чем эти зубы, натуральные или вставные, размельчающие их, чем эти заглатывающие глотки, эти переваривающие кишки? В то время, как естественная обратная функция организма считается постыдной. Скажите, по какому праву ремесло истопника следует считать более достойным, чем ремесло трубочиста?

И почему бы вместо общепринятого проведения жрачка-парти не организовать с…ка-парти? Я знаю, вы сейчас сморщите нос и скажете, что я впадаю в скотологию, хоть это и не в моем стиле, но думается, что я ухватил сенсационную мысль. Если бы я был толстосумом, то не пожалел бы средств на проведение такой вечеринки. Это стало бы незабываемым событием, ребята. Начнем с пригласительных карточек. Гала!

Сан-Антонио имеет честь пригласить вас к себе на дефекацию, которая состоится в такой-то день в такой-то час! Просьба быть в строгом вечернем наряде!

Ну как? Я думаю, это имело бы шумный успех? И потом, представляете себе спектакль? Высшее панамское общество без штанов? Вместо зала для жратвы туалеты, просторные, как дворец Снежной королевы. Метрдотели, обходящие гостей и предлагающие принять клизму вместо традиционного аперитива.

Я вижу этих лакеев в белоснежных, как у священников Сен-Сурьена, перчатках, снующих с масленками на серебряных подносах для смазки заднего места. Там обязательно будут грумы, приводящие в действие водяные струи для смыва. А чтобы создать атмосферу, месье Жюль Рюлад, баритон из Опера де Пари, исполнит сольную партию! Мечта, да и только!

Профессор Баламю выпрямляется.

— Эти люди приняли большую дозу наркотического вещества, — заявляет он.

Петит-Литтре протестует, словно его типография выпустила тираж лишь с нечетными страницами.

— Вы шутите, мой друг! Видит Бог, в моем доме никогда не было и не будет наркотиков!

— Я знаю, что говорю, — сухо парирует профессор.

Наступает неловкая пауза. Я нарушаю ее.

— Вы хотите сказать, месье профессор, что все они «глотнули» дурмана?

— Вот именно.

Я прошу у Петит-Литтре разрешения воспользоваться телефоном и собираюсь звякнуть в контору. Постепенно я втягиваюсь в рабочий ритм.

— Патрон?

— А! Сан-Антонио, итак?

— Речь идет о наркотике, которым отравились гостя вашего друга. Не могли бы вы срочно прислать мне кого-нибудь из лаборатории. Фавье, например, Он не в отпуске?

— Нет, я думаю, он дома!

— Спасибо.

Я успеваю положить трубку раньше, чем босс успевает выдать пакет ценных указаний… Лакей с оттопыренным от напряжения ухом уже тут как тут, я делаю знак, чтобы он подошел.

— Скажите, старина, это вы подавали ликеры?

— Да, вместе с Жульеном… И добавляет! — Жульен лежит вместе с этими господами!

— Он что, закладывает за ворот?

У молодого брюнета, с которым я имею дело, выразительное лицо. Он пожимает плечами.

— Это с ним случалось.

— Я хочу сказать — во время работы?

— Я понял. Жульен не прочь пропустить стаканчик украдкой, у него неприятности… От него ушла жена.

— Какие напитки он предпочитает?

— Виски.

Я понимающе киваю.

— Месье Петит-Литтре тоже пьет виски?

Мой собеседник не видит связи. Он в легком шоке.

— Никогда. Месье выпивает лишь немного вина за обедом, в остальное время он пьет только фруктовые соки.

После трехсекундного размышления я жестом благодарю его.

— Отлично.

Когда я вновь присоединяюсь к присутствующим в салоне, то застаю профессора Баламю в кресле и с бокалом в руке, читающим краткий курс но наркотикам для тех, кто не имел удовольствия их попробовать. Мне говорят, что машины «скорой помощи» вызваны, чтобы отвезти всю эту публику в клинику профессора.

Я одобрительно киваю.

— А пока, дамы и господа, — говорю я, — мне хотелось бы знать, что вы пили после еды. Вы, мадам?

— Кофе, — воркует старая кокетка, не очень успешно маскирующая свой зоб бриллиантовым колье.

— Это все?

— Это все.

— Вы, мадам?

— Я пила шампань-оранж, — отвечает элегантная особа.

— А месье?

Крупный очконосец с удавкой на шее цедит с прохладцей в голосе, которому могла бы позавидовать любая змея (как сказал бы Понсон дю Террайль):

— Шампанское!

— А вы, месье?

Бородач, прежде чем ответить, пристально смотрит на меня:

— Виски.

Я подскакиваю.

— Вы уверены?

— Помилуйте! — протестует кавалер, — я еще отвечаю за свои действия.

Нас прерывает профессор Баламю. Издавая стоны, он корчится в кресле.

— О Боже, и он! — всхлипывает Петит-Литтре.

Стакан знахаря еще стоит на низком столике. Я хватаю его и подношу к носу. Это скотч.

— Кто наливал ему? — рычу я.

Издатель лепечет в ответ:

— Он налил себе сам, пока вы звонили по телефону, я не мог предполагать, что…

Рядом со стаканом я замечаю бутылку виски.

— Он пил из нее?

— Да.

Я поворачиваюсь к бородачу.

— А вы, месье?

— Нет, — возражает Пушок, — я признаю только пяти-звездочный Хайг.

Всего лишь.

Звонком вызываю слугу. Он тут же появляется, ибо стоял за дверью, установив свою евстахиеву трубу на уровне замочной скважины.

— Ну-ка скажите, — наступаю я, потрясая бутылкой. — Это виски вы предлагали гостям сегодня?

— Да, месье.

— О'кей, спасибо.

Я вставляю палец в горлышко флакона и опрокидываю его, после чего осторожно прикасаюсь к смоченному пальцу кончиком языка. Скотч, в нем я, думаю, знаю толк. Мне кажется, что у него странный привкус. Ошибка исключена: вот источник зла. Это Мак Херрел, марка, известная более ста лет, как сообщает этикетка. Производство и розлив Дафнии Мак Херрел, Шотландид, добавлено на ней. Марка, не пользующаяся известностью. Я замечаю это обстоятельство Петит-Литтре, который краснеет от смущения за стеклами своих иллюминаторов.

Он начинает оправдываться перед гостями, еще воспринимающими реальность, ибо ему не хочется выглядеть в их глазах скупердяем.

— Этот скотч предложил мне один старый друг, который сам пьет только его и утверждает, что он лучше, чем другие известные марки.

— И много он вам предложил?

— Ящик с шестью бутылками.

— Где остальные? — спрашиваю я у слуги.

— Одна уже пустая, — дает справку халдей. — Эта почата, остальные четыре там, еще не тронуты.

— Очень хорошо, отложите их для меня, я возьму с собой.

Тут прибывает Фавье, еще не успевший проснуться. Его рыжие волосы сияют в свете люстр. Он хлопает глазами и нежно поглаживает щеки, поросшие кукурузного цвета щетиной.

Я отвожу его в сторону.

— Деликатное дельце, малыш: драма высшего света.

Рыжик показывает в сторону бесчувственных тел.

— Что это с ними?

— А это я хочу услышать от тебя. Сделай анализ содержимого этой бутылки и тех четырех, что даст тебе слуга. Я скоро буду у тебя в лаборатории. Действуй.

Он молча повинуется. Славная лапша этот Фавье. Всегда готов и всем доволен. И тут поднимается страшная шумиха. Четыре «скорые» мчатся сломя голову под завывание сирен. Петит-Литтре втягивает голову и чуть не исчезает в своих малолитражных туфельках.

Он понимает, что теперь будет чертовски сложно замять скандал. Двадцать носилок — настоящий хит — парад. Светский прием оборачивается железнодорожной катастрофой. На улице собирается весь квартал.

Я сочувствую ему.

— Пустите слух, что газопровод дал утечку и все отравились.

В знак благодарности он жмет мое запястье (пожать руку выше локтя ему не позволяет рост).

— Ну конечно, спасибо! Газ! Вот именно: газ!

— Пока мы еще здесь, назовите мне, пожалуйста, имя друга, который подарил вам те шесть бутылок виски.

Энтузиазм мигом покидает его.

— Ну как вы можете допустить подобную мысль! Этот человек выше всяких подозрений.

— Вы тоже, месье Петит-Литтре, выше всяких подозрений, и тем не менее это удивительное приключение произошло в вашем доме!

— Печально, но факт, — признает карлик.

— Итак?

Он шепчет неохотно:

— Это крупный промышленник, месье Шарль Оливьери…

— Проживающий?

— Авеню Анри-Мартен, двести двенадцать.

ГЛАВА II,

в которой я вывожу скотч на чистую воду

Фавье один в мертвенном свете лаборатории. Его когда-то белый халат напоминает палитру Ван-Гога. У него круги под глазами и движения зомби.

Он даже не поднимает головы при моем появлении — узнает по походке — и лишь бормочет:

— Сейчас закончу, месье комиссар.

Месье комиссар говорит «спасибо», берет стул и садится на него верхом. Я думаю о малышке Ирен, которая, наверное, уже посапывает в моем клоповнике, — я думаю о крошке Петит-Литтре, суетящемся в клинике профессора Баламю… Я думаю… о жизни. Забавно! Еще несколько часов назад я не знал этих людей, а сейчас они в центре моих забот… я никогда не видел Ирен и никогда не должен был познакомиться с ней.

И тем не менее я закатил ей королевский засос в переходе между вагонами НОЖДФ[11], а сейчас она дрыхнет в моей спальне. Раньше я слышал разговоры об издателе и о некоторых из его гостей, но они для меня были скорее абстрактными величинами.

Из маленького транзистора слышен приглушенный шлягер Азнавура. Фавье любит работать под музыку.

Он заканчивает колдовать над своими пробирками и делает шаг назад, так гурман отходит от стола, когда насытится.

— Героин, — говорит он.

— Рассказывай…

— Я еще не могу сказать, в каких пропорциях, но в этом виски — он в лошадиных дозах…

— В какой бутылке?

— Во всех пяти, что я принес…

Я смотрю на него, недоумевая.

— Ты хочешь сказать, что он был в закупоренных бутылках?

— Да, во всех!

Я замолкаю, чтобы подумать, а он терпеливо ждет. Несколько мгновений мозговой раскрутки, и я продолжаю теребить его.

— Бутылки были запечатаны, как положено, или что-то было не так?

Фавье улыбается и исчезает в чуланчике. Я слышу, как он возится с бачками гипосульфита. Вскоре он появляется с еще мокрой фотографией формата тринадцать на восемнадцать. На фотографии — горлышко бутылки Мак Херрел, увеличенное по меньшей мере в четыре — пять раз.

— Когда я заметил, что в полных бутылках есть наркотик, я сделал снимок очередного запечатанного горлышка перед тем, как открыть.

— Браво, Фавье.

Вот что значит добросовестный флик. Он рыжий, как долина Боса[12] летом, и инициативный, как черт среди праведников.

— На этом снимке хорошо видно, что это его родная пробка.

Я соглашаюсь.

— Ты думаешь, что сотрапезники Петит-Литтре могут загнуться?

— Никак нет. Действие героина скоро пройдет. Просто— напросто они поймают кайф и посмотрят розовые сны.

— Давай-ка последуем их примеру. Пора вздремнуть, дружище.

Мы отваливаем из конторы. Внизу меня приветствуют постовые:

— Разве ваш отпуск уже закончился, месье комиссар?

— Похоже на то, а?

За баранкой моего маленького М. Ж. я решаю забыть это дело до завтра и посвятить остаток ночи репетиции оркестра (как сказал бы Феллини), в которой Ирен будет исполнять сольную партию.

Я мысленно уже составляю партитуру праздничных лакомств, которые она заслужила. Для девочки, только что вылупившейся из провинциальной скорлупы, необходимо умеренное меню.

Что бы вы сказали, например, о Савойарском трубочисте или о Припетрушенном венгерском язычке, или о Пальчике Бритиш инкорпорейтед? Мне кажется, это вполне приемлемо для начала.

Я спохватываюсь именно в ту секунду, когда размышляю, стоит ли к этим трем блюдам добавлять четвертое, принесшее мне успех: Причащение пастушки. Вместо того чтобы рулить к себе в Сен-Клу через Звезду и Булонку, я поперся через Пале де Шайо и авеню Анри-Мартен.

Въезжаете? То самое авеню Анри — Мартен, где живет хмырь, снабдивший Петит-Литтре виски с наркотиком. Если и после этого вы не поверите в мое шестое чувство, считайте, что пять ваших дали течь.

Мой взгляд, в свою очередь, перетекает с наручных часов на часы приборного щитка. И те и другие согласно показывают два часа ночи.

В это время обычно не наносят визитов, но мне не терпится все же повидаться с месье Оливьери, чтобы поболтать о последних новостях. Думаю, что с таким интересным собеседником, как я, он быстро забудет про сон.

И вот я рядом с двести двенадцатым домом. Останавливаю тачку и направляюсь к входной решетке. Оливьери, так же, как и карлик Леон-Карлеон, ютится в роскошном особняке, в настоящее время полностью погруженном в темноту. Многоопытным перстом нажимаю кнопку звонка. Проходит мгновение, и, не успеваю я нажать еще раз, как зажигается свет в окне сторожа. Железные жалюзи приоткрываются, и недовольный голос осведомляется:

— Кто там?

— Полиция, — сообщаю ему.

Он раздумывает. В наше время полно жулья, которое прикидывается легавыми, чтобы устроить гоп-стоп в вашем курятнике.

— Минуту!

Чудак исчезает в своем окошке, как кукушка в часах, известившая о наступлении полудня. Проходит немало времени, прежде чем я замечаю массивный силуэт с другой стороны решетки.

Человек лет шестидесяти борцовского телосложения не очень гостеприимно рассматривает меня через железные прутья. Надев штаны, он забыл вздернуть помочи, и они похлопывают его по ляжкам, а низ огромной ночной рубахи, не уместившийся в шароварах, вздувается вокруг брюха парашютом.

— У вас есть удостоверение?

— Пожалуйста!

Он пристально рассматривает его, успокаивается и засовывает крупнокалиберную дуру в карман своих подпарашютников.

— С чем пожаловали?

— Мне нужно увидеть месье Оливьери.

Я говорю резко. В таких случаях церемониться ни к чему.

Он впускает меня внутрь.

— Я проведу вас к себе. Нужно сначала предупредить лакея.

Мы входим в подобие кладовки-столовой, пропитанной запахом тушеной капусты. Из соседней комнатушки раздается обеспокоенный голос его благоверной:

— Это правда легавый, Гектор?

— Заткнись! — успокаивает ее страж.

Он подходит к телефонному аппарату, задумывается, но в конце концов нажимает кнопку. Зажигается маленькая лампочка. По истечении тридцати трех секунд раздается щелчок.

— Альберт? — спрашивает охранник.

На другом конце, наверное, зевнули в знак согласия.

— Скажи месье, что его срочно хочет видеть полицейский.

Не знаю, что ему плетет лакей, но охранник гаденько хихикает.

— Да ничего я не знаю, — говорит он и кладет трубку.

Он смотрит на меня и спрашивает:

— Ничего серьезного?

— Как сказать, — отвечаю я.

Я слышу легкую трусцу за дверью, она чуть-чуть приоткрывается, и показывается седая прядь над сонным глазом. Супружница стража порядка желает знать, на кого я похож. Узнав это, она возвращается на свое супружеское ложе.

Сан-Антонио чувствует себя немного не в своей летающей тарелке, мои дорогие. Этот Оливьери наверняка шишка с большими связями и может не оценить ночной визит по достоинству. Следовательно, для меня тут попахивает жареным.

Нарисовывается слуга. Из тех, что жилет в полоску и все прочее. Его глаза еще досматривают сон, но в остальном он безупречен.

Он рассматривает меня с высоты своего положения.

— Это вы хотите видеть месье?

— Это я.

— Сейчас два часа ночи…

— Четверть третьего, — уточняю я. — Будьте так добры, предупредите его о моем визите.

Моя самоуверенность (или я не парижанин?) его обескураживает.

— Очень хорошо, извольте следовать за мной…

Я совершаю знакомство с очередным огромным залом. Стены этого задрапированы замшей. На полу — шкуры белых медведей, по сторонам мраморные статуи, экзотические растения и картина Пикассо, в которой я признаю подлинник. Поверьте, месье Оливьери не из тех, кто ждет семейного пособия, чтобы купить килограмм сахара.

Лакей указывает мне на обтянутый темно — синим бархатом диванчик.

— Садитесь, я пойду разбужу месье.

И он вступает на парадную лестницу. Я остаюсь один и обдумываю доводы, оправдывающие мой визит. Судя по осторожности прислуги, у месье Оливьери неважный сон и он не любит, когда его беспокоят среди ночи.

Слуга быстро возвращается, у него растерянный вид.

— Месье нет в спальне, — говорит он.

— Он что, еще не вернулся?

Он никуда не выходил.

— Он был, когда вы закончили дневную работу?

— Мы с женой — она служит здесь горничной — пошли в кино: у нас был свободный вечер.

— Когда вы уходили в кино, где был ваш хозяин?

— В своем кабинете.

— А когда вернулись?

— Свет был выключен, я думал, он спит…

— Может быть, он вышел?

— Охранник нам бы сказал.

— Может, он уснул в кабинете?

Мой довод показался собеседнику заслуживающим внимания. Он давит в зародыше червячка сомнения и направляется к двустворчатой двери, расположенной в глубине зала.

Осторожно стучится, открывает дверь и включает свет. Его оцепенение и гробовое молчание говорят о многом.

— Мертв? — спрашиваю я, входя в кабинет.

Оливьери боком лежит на ковре. Одна рука подмята телом, другая откинута в сторону. В ней пистолет с перламутровой рукояткой. Я подхожу и аккуратно поднимаю пистолет, предварительно накинув на него платок. Чувствую, что из него давно не стреляли. Я достаю обойму и вижу, что все монпансье на месте — угощайтесь на здоровье!

Кладу оружие на ковер и склоняюсь над трупом. Месье Оливьери загнулся часа три назад и уже холодный, как Титаник год спустя после столкновения с айсбергом. У него синеватый подтек на виске и следы на шее, похоже, его душили. Apriori[13] преступление мне видится так: два типа пришли вечером побеседовать с ним. Они начали ему угрожать, а он указал им на дверь дулом своей игрушки. У одного из гостей оказалась дубинка, и он сбоку вырубил его. Тогда другой сжал горло магната.

Холоп Альберт начинает приходить в себя.

— Только этого не хватало, — выдавливает он.

— Это его револьвер, да? — спрашиваю я, указывая на элегантную машинку с перламутровой рукояткой.

Салонная безделушка. Она хороша как пресс — папье, но если вам захочется продырявить шкуру современника, предпочтительнее использовать коловорот.

— Да, это его револьвер. Он лежал в нижнем ящике письменного стола.

Я рассматриваю покойника. Это крупный мужчина с седыми висками, разменявший пятый десяток. На нем домашняя куртка из красного атласа с черными отворотами, которая больше подошла бы дрессировщику львов, что, в общем, впечатляет.

— Месье Оливьери женат?

— Нет, вот уже десять лет, как он в разводе.

— Он жил один?

— Иногда на недельку к нему приезжала погостить дочь.

— У него были любовницы?

— Думаю, да, но не здесь.

— Позовите охранника с женой.

Альберт поспешно удаляется. Оставшись один, я приступаю к классическому осмотру. Я не жду особых результат тов. Чутье подсказывает, что найти ничего не удастся. На письменном столе нет бумаг. В ящиках — ни о чем не говорящие предметы. Наверняка рабочий письменный стол Оливьери где-то в другом месте, а этот служит для проверки домовой книги и просматривания счетов.

Пепельницы пусты. Обычно в полицейских романах всегда находят наводящие на след окурки: увы! не тот случай. На сиденьях и на ковре тоже никаких следов. Оливьери был задушен поясом от своей домашней куртки. Толстый шнур из черного шелка обвивал шею покойного, как кровожадная рептилия.

Шум за дверью, и появляются Гектор со своей мадам, наповал сраженные новостью.

— Ничего не трогать! — предупреждаю я.

Мадам Гектор — маленькая замарашная старушка с голубиной грудкой. Ее нос украшает потрясающая кактусообразная бородавка, а сама она всхлипывает, как проколотая шина.

— Перейдем в зал, — решаю я.

И снова открываю дубовую дверь.

Веселенькая у нас компания, братцы! Я рассматриваю эту троицу, и меня разбирает смех. Они такие потешные.

— Сколько здесь всего слуг?

— Четверо, — говорит Альберт. Здесь нет лишь моей жены.

— Сходите за ней!

Он исчезает.

— Вы кухарка? — спрашиваю я жену портье.

— Да.

— Раньше я был бригадиром жандармов, — бормочет Гектор.

К чему это признание? Чтобы выглядеть в моих глазах человеком с безупречной репутацией? А может, чтобы доказать, что он почти свой, и, учитывая обстоятельства…

— Вечером кто — нибудь приходил к месье Оливьери?

— Нет-нет, никто, — хором заверяют меня присутствующие.

— Бог ты мой! На могли же его отправить на тот свет по телефону!

Охранник с завидным упорством стоит на своем.

— Никто не звонил, никто не приходил. Если только перелезли через решетку, но вряд ли кто-либо рискнет, вы видели, какие там острые пики?

— Здесь есть другой ход?

— Да, служебный.

— Где он?

— За домом. Через подсобку.

— Когда Альберт с женой пошли в кино, каким ходом они воспользовались?

— Конечно, служебным.

Они легки на помине. Горничная оказывается блондобрысой, как сказал бы Берю, с обсыпанным веснушками лицом. Через свисающую паутину прозрачной нейлоновой рубашки двумя капельками оливкового масла проступают соски грудей, стремящихся слиться в единое целое!

— Но это невозможно! Я не могу в это поверить, — причитает она. — Где он, я хочу его видеть!

— Минутку! — прерываю я ее.

Она немного успокаивается и даже здоровается со мной легким кивком всклокоченной головы.

— Когда вы вдвоем уходили в кино, — наступаю я, — вы воспользовались служебным ходом. Вы его закрыли за собой?

— Естественно, — утверждает Альберт.

— На ключ?

— Сейчас припомню…

Его законная и конопатая супруга поднимает палец, как школьница, спрашивающая разрешения выйти в туалет во время урока.

— Да? — разрешаю я.

— Хочу вам сказать одну вещь: когда мы вернулись, дверь не была закрыта на ключ. Я ничего не сказала Альберту, чтобы он не ругал меня, я подумала, что, может быть, уходя, сама забыла запереть ее. Но теперь я уверена, что нет!

Девица льет воду на мою мельницу. Я выражаю ей свою признательность благосклонной улыбкой, приводящей ее в трепет.

Вечером Оливьери позвонил некто, с кем он пожелал встретиться без лишних свидетелей. Он впустил их через служебный ход, чтобы не привлекать внимание охранника и его жены. Визит закончился тем, что Оливьери убили, а визитеры воспользовались той же дверью, лишь прикрыв ее за собой.

— Отлично, — говорит славный Сан-Антонио (упиваясь своей славой), — а сейчас сменим тему… Насколько я знаю, ваш хозяин был большой любитель виски?

Они оторопело смотрят на меня, так как мой вопрос в такой момент, мягко говоря, неуместен.

— В общем-то да, наконец решается ответить Альберт.

— Откуда он получал это виски?

— Прямо с завода. У него был друг шотландец, который снабжал его. Я думаю, оно обходилось ему дешевле и нравилось больше, чем другие марки.

— Я хотел бы посмотреть на это виски…

Альберт молча кивает.

Он бесшумно идет в гостиную и возвращается с едва початой бутылкой Мак Херрел. Я вынимаю пробку и пробую содержимое. Виски как виски.

— Еще есть?

— Да, в погребе… Нам завезли на прошлой неделе.

— Пошли в погреб.

Эти славные ребята перестают понимать происходящее.

В два часа ночи их будит флик, заставляет обнаружить труп убитого хозяина, а потом заводит с ними разговор о виски… Согласитесь, что это слишком сложно для парней, опорожняющих ночные горшки.

В роли моего проводника снова Альберт, величественный в своей чопорности.

Мы минуем служебное помещение, спускаемся по каменной лестнице и оказываемся в подземелье. Винный погреб представляет собой сводчатое помещение, чистое и ухоженное. Одна сторона полностью заставлена почтенными винными бутылками, дремлющими в своих гнездышках. В глубине сложены ящики с шампанским и ликерами.

Вдруг Альберт замирает, в точности как незадолго в кабинете, когда обнаружил хозяина, нежданно-негаданно проглотившего свидетельство о рождении.

Он косится на меня, как нашкодивший кот.

— Что с вами, Альберт, — спрашиваю я, — у вас кружится голова?

— Немыслимо, — говорит он… — Только что здесь стояли четыре ящика скотча, и вот их нет!

Я хватаю его за руку.

— Я не ослышался, дорогой барон?

— Клянусь вам, это — правда, месье комиссар. Я спускался сюда перед обедом, чтобы взять бутылку бургундского, и они были здесь… Здесь, посмотрите…

Там — пусто. На земляном полу видны следы от углов ящика, который тащили волоком.

— Эти ящики были открыты?

Только один. Месье Оливьери послал шесть бутылок виски кому-то из своих друзей.

— Месье Петит-Литтре, издателю?

У раба шары лезут на лоб от удивления.

— Откуда вы знаете об этом? — лепечет он.

В ответ я загадочно улыбаюсь.

ГЛАВА III,

в которой я принимаю важное решение и толстого напарника

Четыре часа утра! А Старик у себя, в зеленом свете настольной лампы, подтянутый, выбритый, вгалстученный, наманикюренный, накрахмаленный, внимательный.

Только что я представил ему подробный отчет о минувших событиях, и он крепко задумался. Есть о чем.

— Короче говоря, — подытоживает он, — Оливьери получил вместо скотча героин в бутылках. Он этого не обнаружил и подарил их своему другу. Эти бутылки служили для контрабанды наркотика?

— Очевидно. Его получатели должны были извлекать из них героин путем некоторых химических реакций, о которых Фавье с удовольствием нам расскажет. Может, просто выпаривая виски? А может, виски с начинкой и в таком виде дает желаемый эффект?

— Гениально, — признает Стриженый, поглаживая кумпол.

Наступает пауза.

— Продолжим наши рассуждения, — решает Папаша, — эти ящики с фальшивым виски попали к Оливьери по ошибке.

— Контрабандисты, заметив свою оплошность, захотели вернуть их назад. Дело приняло для Оливьери дурной оборот. Его убили, а ящики похитили.

По сути дело несложное.

— Эта история касается Скотленд-Ярда, — с сожалением вздыхает Старикан, — как только рассветет, я позвоню старшему инспектору Моррисону.

Он смотрит на меня, я смотрю на него, мы смотрим друг на друга: все это — в полнейшей тишине. В конце концов я начинаю ржать, как тот тип, который сделал целое состояние, открыв фабрику по производству спальных мешков для жеребцов.

— Что с вами? — справляется Ощипанный, стараясь сохранить серьезный вид.

— Я думаю, патрон, наши мысли параллельны, как рельсы на железной дороге.

— То есть?

По губам его пробегает легкая улыбка.

— То есть мы бы предпочли раскрутить это дело во славу французской полиции, не ставя в известность парней из Ярда, а просто преподнеся им разгадку, завернутую в подарочную бумагу и перевязанную трехцветной лентой в знак глубокого расположения.

Босс встает и, обойдя свой стол, кладет свою хрупкую руку на мое могучее плечо (как в трудной ситуации опытные водители кладут ее на ручник).

— Мы поняли друг друга, — говорит он. — Итак?

— Итак, я отправляюсь в Шотландию, — говорю я, — ведь вы этого хотите?

— Да, мой дорогой друг. Но я прошу вас действовать в обстановке строгой секретности. Вы будете находиться там с неофициальным визитом, совершенно неофициально.

Самореклама не в духе нашей конторы. Старик вечно боится провала. По его мнению, дела всегда нужно прокручивать инкогнито и с достоинством.

— Эта необычная контрабанда берет начало на винокуренном заводе, так как героин находится в бутылках, запечатанных заводским способом.

— Возможно…

— Отправляйтесь туда! Найдите все концы этой преступной цепочки и держите меня в курсе событий. Очень часто наши коллеги за Маншем недооценивают нас.

— Я сделаю все, что в моих силах, месье директор.

— Я знаю это…

Он пододвигает к себе флакон виски и внимательно изучает маленькую белую этикетку на обратной стороне бутылки.

— Мак Херрел производится дамой, — произносит он. — Некой Хелен Дафни Мак Херрел, проживающей в Мойзад-Цыпленхэм под Глазго.

Я помечаю координаты девицы в блокноте.

Босс уже штудирует авиарасписание.

— Вы полетите рейсом Эр Франс в Глазго в семь двадцать две. Я забронирую место.

— Два, — уточняю я.

Он хмурится, что составляет основную часть его производственной гимнастики.

— Вы кого-то берете с собой?

— Да. Мне хотелось бы. Я не могу рассчитывать на поддержку британской полиции, а, учитывая секретность поручения и то, что мне может понадобиться помощь, я предпочел бы иметь подручного.

— Вы правы. Кого возьмете с собой?

Я задумываюсь. Всего на миг.

— Берюрье, — говорю.

Старикан соглашается, но затем с хитрой улыбочкой спрашивает:

— Скажите, мой дорогой, почему вы всегда останавливаете свой выбор на Берюрье? Слава Богу, у нас хватает хороших сотрудников…

Впервые месье Гладкозад задает мне этот вопрос, и я озадачен.

— Ну, — говорю я, — это не так-то легко объяснить. Конечно, босс, Берю не очень умен. Он мужлан, пьяница, грубиян, но обладает такими качествами, которые все же делают его незаменимым помощником. Во-первых, он предан мне, как пес; во-вторых, он — добрый, мужественный, упорный. Обладает чертовской сметкой, которая иногда граничит с гениальностью. Но самое главное: я люблю его. С ним я отвожу душу…

Папаня воздевает руки.

— Боже праведный! Довольно похвал! И забирайте с собой вашего Берюрье. Я закажу для вас, так и быть, два места…

— В Глазго мне хотелось бы иметь в распоряжении машину, — замечаю я.

— Я устрою это. Билеты и валюта будут ждать вас в аэропорту.

— Спасибо.

Мы вводим в контакт фаланги и расстаемся.

Я покидаю наш Курятник (проникнутый духом единодушного кудахтанья), когда солнце разбрасывает по небосклону зернышки света. Зыркаю на котлы. У меня в запасе три часа на то, чтобы съездить собрать чемодан и вытащить чудище Берю из его логова.

Я причаливаю в Сен-Клу. Дверь не заперта на ключ, и я сразу вспоминаю, что приютил крошку. Гром и молния! Очевидно, Ирен придется эвакуировать среди ночи. Далее рассуждаю как гостеприимный хозяин. Я привожу эту мышку к себе в дом, затем, когда наступает время продемонстрировать ей свое радушие, сматываю удочки и в половине пятого собираюсь вытащить ее из постели, чтобы предложить полюбоваться мокрыми мостовыми Парижа…

«Так не поступают».

Я поднимаюсь к себе в спальню. Девушка сладко спит, натянув одеяло до подбородка и мирно посапывая.

Мне решительно не хочется будить ее. Я снимаю с вешалок два костюма и смок. Опустошаю ящик комода со своим изысканным бельем и иду укладывать чемодан в комнату Фелиси. Перед тем, как отвалить, я пишу записку, адресованную соне:

«Дорогая Ирен.

Уезжаю в командировочку! Очень жаль. Оставьте ключи в почтовом ящике у входа».

Краткое, крутое и красноречивое выражение того, что я хотел выразить. Впервые ваш Казанова Сан-Антонио приводит прелестницу в свой клоповник, не предоставив ей космическое путешествие на борту своего корабля с твердым топливом. Не стоит зацикливаться на этом, а то…

Я спешу.

Направление — резиденция Берю.

Консьержка в холщовом пеньюаре, с обмотанной платком головой тащит на улицу мусорные баки, когда я пришвартовываюсь у дверей конторы Рога и Ко.

Увидев меня, она почесывает пониже спины. Это созревшая женщина, которую почему-то никто не хочет сорвать. Ее груди требуют переиздания, а торбы под глазами видели времена создания Нового завета.

Исподтишка я заглядываю в мусорные баки, так как не исключено, что Толстый может оказаться там, но его там нет; перевожу взгляд под лестницу, бросая жизнерадостную реплику: «Что, дышим свежим воздухом?» — в адрес церберши.

На что она отвечает:

— Вы, наверное, к Берюрье?

— Да.

— Я вас узнала, — признается она. — Вы его шеф?

— Так точно.

— Их нет дома!

Я останавливаюсь в зловонном сквозняке подъезда.

— А где же они?

— Летом они ночуют у двоюродной сестры за городом. В Нантере. Авеню генерала Коломбей, двести двадцать восемь.

— Премного благодарен.

У меня полтора часа на то, чтобы смотаться в Нантер, подцепить на лету Берюрье и подбросить его в Орли. Надо спешить.

Через пятнадцать минут я оказываюсь перед низким строением в районе старых заводов Симка. Это то, что супруги Берюрье называют «спать на природе». Меня же от этого увольте. Впрочем, воздух, которым они здесь дышат, отличается от парижского, так как «природа» располагается как раз между газометрами и химическим заводом.

Палисадник, площадью в девяносто квадратных сантиметров, утопает в резеде и отделяет улицу от двери дома (или, если находишься в доме, дверь от улицы). Кокетливая вилла из асбоцемента, крытая толем. Я принимаюсь колотить в дверь.

Сначала признаки движения отсутствуют. Затем раздаются урчание, мычание, отхаркивания, покашливания, сморкания, позевывания, почесывание спины, почесывание пониже спины, почесывание живота, чертыхания. Кто-то, кого я подозреваю в недостатке религиозности, смешивает имя Всевышнего с названиями неких устройств, на которые дамы вешают замок (естественно по достижении определенного возраста). И вот наконец дверь отворяется. Вначале перед моими глазами оказывается пуговица, которая, как я понимаю, принадлежит ширинке. Я перевожу взгляд выше и обнаруживаю пупок в отличном состоянии, правда, немного запыленный, вместимостью в три с половиной литра. Выше пупка громоздится скирда, которую перемешивают огромные грабли. И где-то с самого верха скирды раздается голос:

— Што за б… людям спать не дает?

Мое врожденное любопытство подталкивает меня посмотреть на рот, издавший это приветствие. На самом верху я обнаруживаю крошечную голову ящера.

— Мне нужен Александр-Бенуа, — говорю. — Я его шеф, комиссар Сан-Антонио.

— А! — выдает гигантский ящер (все это творение природы имеет рост примерно два метра десять сантиметров). — Я слышал о вас от этого олуха. Заходите.

Я захожу в комнату, которая априори кажется кухней, так как в ней находятся печь, буфет и часы с кукушкой. Но в центре возвышается огромный катафалк, увенчанный тряпьем. Что это? Тайна Берюрье!

— Зандр! — рычит динозавр.

— Что это за б…? — издает катафалк голосом, скорее всего принадлежащим женщине. Я подхожу ближе и обнаруживаю, что так называемый катафалк в действительности не что иное, как ортопедическое кресло, находящееся в горизонтальном положении. На этом кресле возлегает что-то огромное, толстомордое, жирнющее, потное, омерзительное. Это что-то — женщина! Женщина, завернутая в одеяло, размером со взлетную площадку авианосца «Беарн».

— Здравствуйте, мадам, — вежливо говорю я катафалку.

Оно (я не решаюсь в данном случае употребить женский род для обозначения подобного кошмара) ворчит в ответ что-то такое, что после обработки 90-процентным спиртом и последующей полировки «блеском» может сойти за приветствие.

— Феликс, подними меня, я хочу взглянуть.

Гигант с головой сопливого микроба нажимает на рукоять, и кресло, выгнутое под тяжестью своей ноши, принимает полувертикальное положение, благодаря чему его содержимое оказывается в позиции, близкой сидячей.

Довольная тем, что удалось выглянуть наружу, божья тварь раздвигает двенадцать килограммов несвежего мяса, чтобы наградить меня улыбкой, трепетной, как шланг говновозки.

Переполох докатывается до соседней комнаты, дверь открывается, и показывается Берта Берюрье. Захватывающее зрелище. Б. Б. — в ночной рубашке. Одна из непослушных грудей выбилась из разреза и катится по склону, как лавина с горы.

— О! Да это же комиссар! — восклицает Кашалотиха Толстого. — Какими ветрами?

— Мне срочно нужен Бенуа, — как можно сдержаннее объясняю я.

— Зандр! — издает очередной рев ящер.

— Бздесь! — блеет сонный Берюрье.

Толстуха указывает мне на катафалк.

— Рада представить вам мою сестру Женевьеву.

Что-то вываливается из груди тухлятины: рука. Она пухлая, как подушка, а пальцы, заключившие жировой союз, давно забыли об автономии.

Я подхватываю мясное изделие и поскорее отпускаю его, заверяя, что рад знакомству.

Голова Берты в бигуди. Она поправляет их жестом, полным женственности, после чего приподнимает подол рубашки и деловито чешет в нижнем этаже.

Из соседней комнаты появляется еще кто-то: это — парикмахер Альфред. На нем головокружительная пижама из голубого шелка. Элегантен даже во сне, сукин цирюльник. За ним следует жена, за ней — страдающий ожирением мальчик, за ним девочка-близоручка, затем старичок, до конца не успевший вставить челюсть и потому напоминающий щуку на спиннинге, и, наконец, толстуха в пелерине и вояка в хаки. При виде этой толпы мне становится не по себе.

Откуда все эти люди? Даже меня это пугает! Шествие чудищ после бессонной ночи впечатляет.

— Ты где, Берюрье! — кричу я. — Ты идешь или нет?

Непокорный отвечает на мой вопрос вопросом. Он содержит ключевое слово, обозначающее мужскую часть тела, и попытку узнать, есть ли она у легавых.

Затем возникает он сам. На нем штаны, его благородная грудь, вместилище еще более благородного сердца, покрыта шерстью и шрамами, блестит молочной белизной, Берю — настоящий полярный Геркулес, солнечные лучи никогда не касались его кожи.

— Что ты делаешь в этом б…? — удивляется Опухоль.

На этот раз термин на б… кажется мне идеально передающим дух этого места. Я восхищаюсь богатству французского языка, позволяющего максимально точно описывать людей и окружающие их вещи.

— Я забираю тебя для важного дела. Через три четверти часа у нас самолет. Пошевеливайся!

Он исчезает.

— Куда вы снова его от меня увозите? — возмущается Кашалотиха.

— В Глазго, — успокаиваю ее.

— Черт возьми, да это же — в Японии! — стонет она.

К счастью, ящеро-Феликс рядом, он исправляет географическую ошибку своей кузины.

— Ты что, Берта, свихнулась? Это в Дании.

— Это ведь еще дальше? — волнуется миссис Чудище.

— Дания? Еще бы, — изрекает Динозавр. — Если бы ты увидела карту мира, ты бы поняла.

Берю галопом выскакивает из комнаты-общежития.

В своем порыве он задевает ручку ортопедического кресла. Оно резко возвращается в свое первоначальное положение. О Зевс-Громовержец! Кажется, будто обрушился целый квартал. Милашка Б. Б. рассыпается в извинениях. Она жалуется своей сестричке, что Бог послал ей такого мужа — такой недотепа не имеет права на существование, и будь ее воля, она бы вернула его в материнское чрево.

— Сматываемся, — бросает Толстый, когда гора Сен-Женевьева начинает извергаться, — лучше уж я схвачу скарлатину!

Очутившись на улице, я спрашиваю его, пока он усаживается в шарабан:

— Кажется, твой родственник микроцефал?

— А ты как думал? — подтверждает Берю. — Он слесарь-водопроводчик.

ГЛАВА IV,

в которой я открываю страну виски для простофиль

Путешествие проходит без приключений. Наша птаха летит высоко, пропеллеры исправно крутятся, горючего вполне хватает, чтобы доставить нас в Шотландию, а в салоне нас обслуживает стюардесса, способная вызвать зуд даже в протянутой руке попрошайки.

Признаюсь, что я забираю ее пленительные формы с собой в дремоту, надеясь придавить их там так же, как Берю рядом со мной давит хоря. Эти трехчасовые сновидения слегка восстанавливают мои силы. Наконец громковещалка объявляет месье пассажирам, что они должны пристегнуть ремни, бикоз[14] до Глазго уже рукой подать. Я бужу Берю, и он разом кладет конец спокойствию командира экипажа по поводу исправности двигателей. Вы догадались, что Бугай издает звук продуваемой турбины, от которого тугую на ухо старушку американку бросает в пот над самим Паде-Кале от страха, что один из турбореакторов дал сбой.

— Опусти воротник куртки! — приказываю я. — Ты похож на озябшего ханыгу.

Верзила повинуется.

— А сейчас? — спрашивает он, напяливая шляпу, засаленную, как ресторанная мойка.

— Сейчас ты похож на отогревшегося ханыгу.

И тут я замолкаю, пораженный.

— Послушай, Папаша, ты что, забыл надеть рубашку?

— Что ты опять пристаешь ко мне? — огрызается Толстый.

Говоря это, он проводит напряженной рукой по груди и понимает, что я не шучу.

— Фу, черт, в этой суматохе…

Под курткой у него только галстук. Хотя и завязанный с излишним для шеи этого борова изяществом.

— Это заметно? — волнуется мой напарник.

— Не очень, — успокаиваю я его, — благодаря твоему обильному волосяному покрову можно подумать, что у тебя под курткой — мохеровый свитер. И все же, Толстый, надо будет купить тебе рубашонку.

Он обещает, и мы покидаем фанеру.

Пройдя таможню, мы замечаем здоровенного детину в форме шофера биг хауз, который меряет взад-вперед зал отправления, естественно, одновременно служащий и залом прибытия. И как только я замечаю этого типа, по громкоговорителю объявляют, что шофер фирмы Херст ожидает месье Сан-Антонио, чтобы предоставить в его распоряжение автомобиль.

Я подхожу к дылде и представляюсь, он почтительно приветствует меня.

Через пять минут у меня в руках ключи и корочки на солидный черный «бентли» чуть пошире катафалка.

Биг Берю это по душе.

— В нем я буду выглядеть, как королева Англии, — заявляет он.

— God, save the Queen[15], — вздыхаю я.

Мойзад-Цыпленхэм — кокетливый городок в пять тысяч душ километрах в пятидесяти от Глазго.

Когда мы проезжаем указатель с названием этого населенного пункта, я решаю предварительно разнюхать о виски Мак Херрел и останавливаю свой катафалк перед гостиницей с лаконичной вывеской: God, save the Queen.

Биг и я входим в живописный зал с обшитыми деревом стенами, пахнущими воском. В центре царит фаянсовая печь, нетопленая бикоз оф сезона и экономности хозяев.

Пампушка — хозяюшка с шиньоном на макушке, как яблоком на подушке, в очках с железной оправой и улыбкой младенца спешит к нам навстречу.

— Я предпочту мюскаде-касис, — утверждает Берю.

— Ты думаешь, что мы еще в Найтере, Биг Эппл, говорю я. — Не забывай, что мы уже в стране виски.

— Я не сектант, — возражает мой приятель, — виски так виски.

Он оборачивается к улыбающейся хозяйке.

— Ту виски в больших стаканах! — требует он и показывает два пальца.

Улыбка у вумен меркнет, как будто ее обвинили в богохульстве. Она говорит, что еще не наступил час для спиртных напитков. Мне предстоит решить ужасную задачу: объяснить Берю, что в великой Британии нельзя проспиртовываться круглые сутки. Он слушает меня с траурным выражением лица. Волоски, торчащие из его носа, дрожат от негодования.

— Скажи ей, что мы — французы, — не сдается он, — и их правила нас не касаются.

Я изворачиваюсь.

— Послушай, дружище, мы возьмем два чая, мне нужно кое-что разузнать у этой старой хрычовки, и я не собираюсь нарушать законы ее страны.

Толстый мгновенно замыкается во враждебном молчании.

Как только дымящийся чайник появляется перед нами, я бросаюсь на штурм женщины с шиньоном. К счастью, она разговорчива, к тому же ей интересно поболтать с французом.

Быстрее, чем Берю засасывает литр «Прибрежного Ронского», я узнаю, что винокурня Мак Херрел — одна из крупнейших в районе. Она находится в самом Мойзад-Цыпленхэме, но ее владельцы живут в трех километрах отсюда в Оужалинс, и так как их нора называется Оужалинс Кастл, то я легко вычисляю, что они являются владельцами этих мест.

Мы только делаем по глотку чая, покупаем белую рубашку для Берю — и уже на пути в Оужалинс.

В этих местах всего одна гостиница, которая называется «Гранд Отель благородного Шотландца». Несмотря на длину вывески, это довольно скромное заведение.

Ее владельцы — шотландская пара: мистер и мадам Мак Ухонь, которым помогает ладно скроенная куколка в расцвете своих восемнадцати весен. Я объясняю им, что мы туристы из Франции, очарованные страной волынки, и нас принимают, как Анкетиля после в пятый раз выигранной гонки Тур де Франс. Сам Мак Ухонь — бриллиант в шестьдесят карат, сияющий лысиной, пшеничными усами и лоснящимися щечками, обладающий пузцом, которое своей формой напоминает о неравнодушии шотландцев к регби. Его половина, наоборот, — крупная, костлявая, но не лишенная привлекательности миссис.

Нам отводят две лучшие комнаты в гостинице: сортиры тут же на этаже, а горячая вода — на кухне. Моим багажом занимается горничная. Судя по ее крупу, мне нечего волноваться об устройстве своего седла. Этот букет ландышей меня вполне устраивает, я не только люблю флору, но интересуюсь и местной фауной.

Я атакую ее улыбкой 84 бис, сопровождаемой взглядом, пронзительным, как рентген. Она краснеет.

Депеша получена, мой генерал.

Вот мы и одни в моей комнате. Она объясняет, как нужно открывать занавески. Эти шотландцы — ребята не промах: стоит только дернуть за шнурок, и шторки — нараспашку. Потом она объясняет, как обращаться с краном: нужно поворачивать вентиль против часовой стрелки. Прямо чудо техники! Затем обращает мое внимание на то, что на кровати два одеяла такого же шотландского производства, как и она сама, и что ящики в комоде выдвигаются.

Выдав мне инструкцию для пользования, она замолкает и смотрит на меня глазами, полными невинности и восхищения.

Я спрашиваю, как ее зовут: она отвечает, что Кетти Мэппл. Я говорю ей, что она очень красива, и она мне верит. Короче говоря, дело идет. Я уже собираюсь наградить ее засосом Отель на Краю Света, но вовремя спохватываюсь. Время работает на меня. Дадим же ей привыкнуть к моей неотразимой внешности. А пока, с учетом национальных особенностей, я обрабатываю ее, щекоча банкнотом в один фунт стерлингов, выпущенным в Англии.

Впервые в истории Шотландии месье дает такие чаевые. Я содрогаюсь: да она примет меня за чокнутого, сообщит куда следует и отправит в дурдом.

Ничего подобного. Кетти ведет себя мудро: запихивает бумажку в кармашек. За такую сумму она бы выкрасила Букингемский дворец кисточкой для век.

— Вы прекрасная девушка, — заявляю я, ласково приподнимая ее подбородок.

Она скромно соглашается и убегает, но не потому, что мое поведение пугает ее, — ее зовет хозяйка Мак Ухонь.

Убегая, она сталкивается с хохочущим Берюрье.

— Я бы тоже занялся ею, — говорит Толстый, — но я не удивлюсь, если ты окажешься шустрей, чем я, а? Сейчас я тебя повеселю, мне кажется, что мы поладим с хозяйкой. Она широковата в кости, но это то, что надо для разнообразия после Берты.

Он на миг задумывается и почти смущенно спрашивает:

— Скажи-ка, Сан-Антонио, как сказать по-английски: «Я от вас балдею»?

День проходит без приключений. Пока Толстый дрыхнет в гостинице, я изучаю окрестности. На холме над темными водами заросшего озера возвышается замок Оужалинс. Готика! Это родовое поместье, увитое плющом, с решетчатыми окнами, кафедральными витражами и вековыми деревьями. Я прогуливаюсь до подножия холма, и, когда опускаюсь в траву передохнуть, из центральных ворот выезжает маленький черный «триумф» с восхитительной блондинкой за рулем, ее волосы развеваются на ветру.

Я вижу девушку всего лишь мгновение, но этого достаточно, чтобы почувствовать, как она красива. Я не знаю, живет ли она в замке, но меня охватывает желание познакомиться с ней в любом случае, И подразнить ее киску, как выражается один мой знакомый озорник.

В задумчивости я возвращаюсь в «Гранд Отель благородного Шотландца», когда сумерки медленно (в целях экономии) опускаются на этот чудесный уголок Шотландии. Толстый ждет меня в компании с тройным скотчем (ибо уже наступил час «Икс», а точнее, час «Бульке»). Видно, что это не первая порция, — его физиономия светится, как взлетные полосы Орли в туманный вечер.

Он встречает меня воплями возбужденного щекоткой гиппопотама.

— Послушай-ка, дружище, — исповедуется он, — Мои акции растут на глазах. Я пощупал хозяйку на лестнице, а она заржала. Для начала неплохо, а?

— Еще бы!

Мы садимся за стол, и тут приподнятое настроение достойнейшего из фликов исчезает, как любовная записка в унитазе.

Наше меню: отварная баранья ножка и отварной же горошек. Ножка похожа на кусок стертой тормозной колодки, а горох — на набор шариковых подшипников, случайно рассыпавшихся в кастрюле.

Когда одна горошина упала с тарелки, я подумал, что Берю потерял очередную пуговицу от ширинки.

Берюрье жалуется:

— Эти чудики учились готовить жратву на химзаводе. Ах! Если бы моя Берта увидела это, ее бы наверняка стошнило.

Но голод — не Берта, и Берю, отплевываясь, заглатывает запчасти. Тем временем я, не теряя времени, подстерегаю прелестницу. Когда она приносит десерт (пирог с яблоками и говяжьим жиром), я спрашиваю, не соблаговолит ли она зайти ко мне в комнату в течение ночи для очень серьезного разговора. Она чуть-чуть-чуть краснеет и в знак согласия на миг смеживает ресницы.

— Что ты у нее спросил? — любопытствует Берю.

— Какой масти был вороной конь Генриха VIII, — отвечаю я.

Около полуночи (если верить Гринвичской обсерватории) Кетти скребется в мою дверку.

Она сменила свою шотландскую юбку на шотландский халат, а вместо шотландских туфель на ней шотландские тапочки.

Как только она входит, я накидываю шотландский плед, чтобы не выглядеть ирландцем. Под халатом у нее шотландский Бернс-гальтер и шотландские же тру-Суссексики. Нужно будет держать себя в совершенно клетчатых рамках[16].

Меня предупреждали, что англичане — за Общий рынок, но я не думал, что до такой степени.

Кетти разделяет римские протоколы. Мы сразу же находим общий язык. И клянусь, она ловит на лету мою методу! Вот чертовка! Как работает ее артикуляционный аппарат! Опыта маловато, но такая жажда новых знаний заставляет содрогнуться. И я дрожу, братцы! На помощь, подвеска ситроена! Увидеть мисс Мэппл и умереть! Я показываю ей магический колпак, овернский волчок, чертово колесо, v закупоренный саксофон, ликующий хамелеон, стеклоочиститель с ножным приводом, прибор для заклеивания марок, дырявую кофемолку в действии, большую восьмерку, большую шестерку, большую девятку, Великого Конде, маленькую мышку-норушку, тещин язык, шпоры в норы, дырчатую солонку, соленую дырку, дыр — дыр в одни ворота, священный огонь олимпийцев, местную гордость мальтийцев, свечу на резьбе, виноградный лист на лозе, знамя победы и быстрые кеды, секрет массажиста и массаж секретарши, грузоподъемник в кармане, искушение дьявола в турецкой бане, секретный ящик, сослагательный прыщик, бювет в пустыне, смазку Перро, бенгальский танец, венецианский ранец, гондольера с веслом, глухого меломана (вынь шиш из кармана) и, наконец, путешествие на край блаженства.

Девица не без дарования. С ней я вспомнил одну знакомую шалунью, которая развлекалась с близнецами, потому что у нее в спальне не было зеркала.

Мы поднимаем такую возню, что голуби покидают насиженный чердак. Заканчивается тем, что Берю стучит в стену своим штиблетом.

— Эй, послушай, Сан-А., — орет Толстый, — убавь громкость, от твоего Евровидения башка гудит!

Мы затихаем. Наконец наступает час задушевных разговоров.

Я выражаю Кетти, на этот, раз в чисто словесной форме, свое восхищение нашим знакомством. Потом я восторгаюсь красотой ее родных мест и так добираюсь до интересующего меня изумительного замка. Тонкий подход, не так ли?

Шаг за шагом я получаю от нее нужные мне сведения о Мак Херрелах, подробные, как родословная английской королевы.

Винокурня принадлежит старушке Мак Херрел: Хелен-Дафни. Этой олд леди около семи десятков, и проживает она в кресле-каталке, потому что ее копытам надоело топтать газоны.

Еще два года назад все дела вел ее племянник Арчибальд, но этого достойного джентльмена нечаянно застрелили в Африке во время сафари, и старушка, жившая до этого на Лазурном берегу со своей племянницей Синтией, была вынуждена вернуться, дабы взять семейный бизнес в свои руки. Так как она слишком стара и немощна, чтобы руководить производством, она взяла в помощники инженера, некоего Мак Шаршиша. Молоденькой племяннице Синтии еще не исполнилось и двадцати пяти. Она красива, белокура, спортивна, и я готов поставить караван верблюдов против каравана горбатых в могиле, что это ее я видел за рулем триумфа. Она помолвлена с сынком важного местного напаши: сэром Долби, сыном баронета Изгонуса Долби. Но дело затягивается, как сказал бы продавец корсетов, и похоже, свадьба не состоится.

Когда любезная и великодушная Кетти покидает меня походкой уставшего кавалериста, чтобы заслуженно отдохнуть, я начинаю быстро перебирать в уме варианты с интересующими меня персонами.

Я бы очень удивился, если бы узнал, что бабуся Мак Херрел занимается поставкой наркоты. У почтенной леди имеются менее легкомысленные забавы. Это занятие не по возрасту для племянницы и не по положению для баронета. Для начала я более всего склонен подозревать Мак Шаршиша. Этот хрен заправляет винокурней. Ему не составляет труда наладить известную вам торговлю. Поживем — увидим.

Надо познакомиться с делом поближе.

Не так-то просто будет войти в доверие к этой компании!

ГЛАВА V,

в которой убедительно показано, что у меня в башке уйма трюков, а у Берю — одна головная боль

На следующий день мы, Толстый и ваш покорный слуга, возвращаемся в город. Каждый из нас делает себе подарок. Я покупаю бинокль, а Берю балует себя спиннингом со сверхзвуковой катушкой, чайной ложечкой и всем остальным.

У меня и впрямь начинается обсерваторный период. Некоторое время я смогу обойтись без услуг Бугая. В последнее время он стал так энергично заигрывать с мамашей Мак Ухонь, что хозяин уже начал проявлять недовольство, и я посоветовал другу попытать рыбацкое счастье на озере Оужалинс, изобилующем, по слухам, рыбой. В этих краях существует даже легенда, что будто бы в глубинах озера обитает чудовище, каждые пятьдесят лет всплывающее на поверхность.

— Представляешь, что будет, если я вдруг заделаю эту рептилию? — мечтает Берю. — Уверен, мою физию распечатают во всех газетах…

Мы устраиваем себе сорок восемь часов настоящих каникул. Расположившись в траве, я беру на заметку все выезды и въезды в замок и знакомлюсь с его обитателями. Я наблюдаю за старушкой Дафни, которую по утрам и после обеда метрдотель, величественный, как вся Англия, прогуливает по аллеям парка; не свожу окуляров с молодого сэра Долби, кажущегося мне грустным сэром, надменным, раздражительным и угрюмым; вижу Мак Шаршиша, когда после дня работы на винокурне он приезжает ночевать в замок, и особенно, особенно я слежу за блондинкой, за очаровательной Синтией. Каждый полдень за рулем своего тарантасика она отправляется в Мойзад-Цыпленхэм, а возвращается, когда начинает смеркаться, освещая все вокруг развевающимися по ветру волосами…

По вечерам, поковырявшись в несравненной стряпне папаши Мак Ухоня, я спешу на перину, чтобы встретить там мисс Кетти.

Первый день рыбалки приносит Берю успех: шесть форелей, и самая маленькая из них весит не менее восьмисот граммов. Чумазый — на седьмом небе. Для него это — праздник! Он хочет, чтобы его сфотографировали с трофеями. А на следующий день он бьет свой рекорд: одиннадцать увесистых форелей. Он мигом забивает стереометрию хозяйки и уговаривает Мак Ухоня до тех пор, пока шотландец наконец не позволяет ему самому готовить свой улов. При условии, что Берю будет за свои деньги покупать масло для жарки.

— Завтра, — заявляет Здоровяк, — я наловлю еще больше.

— Завтра, — поправляю его я, — ты наловишь еще больше, но не на спиннинг.

— Как это?

— Ты займешься ограблением.

Он опорожняет свой аквариум с гиннессом[17], облизывает коровьим языком распустившиеся губы и, подобрав их, сухо заявляет:

— Я знаю, что с тобой нужно быть готовым ко всему, но я хотел бы, чтобы ты, по крайней мере, обрисовал мне ситуацию.

— Мне нужно проникнуть в Оужалинс Кастл, Папаша.

— Ну и что?

— А то, что я нашел способ, чтобы меня встретили там с музыкой.

— Валяй, я слушаю!

— Ты переоденешься…

— Во что?

— Во что хочешь, главное, чтобы тебя не смогли узнать.

— Банко, это мне нравится. Дальше?

— Ты спрячешься.

— Тоже неплохо. Продолжай.

— Ты засядешь на дороге в замок, сразу за проселком, что ведет к озеру, знаешь, где это?

— Считай, что я уже там, итак-с?

— Метров за сто до этого места ты разбросаешь гвозди.

— На хрена?

— Чтобы проколоть шины малышки Синтии, племянницы хозяйки замка.

— Не включаюсь…

— Я покажу тебе электрику.

— Да объясни же толком.

— Когда шины лопнут, малышка будет вынуждена остановиться.

— Включился, after[18]?

— И тут из-за кустов выскакиваешь ты с пистолетом в руке.

— Я?

— Ты! И просто скажешь ей: мани! Только не вздумай сболтнуть что-нибудь по-французски, понял?

— Но Мане, по-моему, француз, его мазню я видел в Лувре, — блистает эрудицией Толстый.

— Но с «е» на конце.

— И как же ты хочешь, чтобы я сказал с «е», ну ты даешь! Может быть так: Мани, е…!

— Инспектор Берюрье, — обрываю я, — тот факт, что мы находимся на территории иностранного государства, не дает вам права неуважительно относиться к старшим по званию.

Вздутый трясет головой.

— Ладно, извиняюсь. Итак, я атакую дилижанс.

— Для тебя это не составит труда, ты ведь часто напиваешься, как извозчик.

— Может быть, ты и шеф, но знай, что тебе не мешало бы поучиться правилам хорошего тона, Сан-А., — торжественно заявляет Берю.

— Я запишусь на тот же факультет, что и ты. Итак, ты нападаешь на девицу. И тут вмешиваюсь я.

— Рыцарь Пустобрех! — ухмыляется Жиртрест.

— Вот именно. Моя тачка будет спрятана на проселочной дороге. Как только ты начнешь обрабатывать крошку, появляюсь я, наступаю тебе на хвост и делаю вид, что посылаю тебя в аут.

— Спасибо. Это и все, что ты можешь мне предложить?

— Я думаю еще пригласить тебя на роль трюфеля в паштете из гусиной печенки.

— Ладно, по рукам, но с тебя бидон…

Озабоченный, он поднимает на меня свои глаза сенбернара, у которого отобрали сахарную кость.

— Ведь это дело пахнет керосином, а?

— Ты, может, хочешь, чтобы я тебя отделал раньше времени? Ты и так хорош!

— Это все?

В ответ я презрительно пожимаю плечами.

— Да. Дело-то ерундовое.

Он вызывает Кетти и просит ее принести очередную порцию пива. Малышка указывает ему на часы, давая понять, что время приема спиртного кончилось пять минут назад. Громила приходит в бешенство, и я вынужден использовать свое влияние, чтобы добыть для него бокал Гиннесса.

Успокоившись, мой напарник спрашивает:

— А ты?

— Что я, дружище?

— Кого ты будешь изображать? Таланта?

— Ты угадал. И я отвезу малышку в Кастл, потому что шины ее колымаги будут проколоты.

— Ты забываешь одну вещь, комиссар моей…

— Инспектор Берюрье, я вас прошу!

— Ты забыл о том, что если я засею дорогу гвоздями, твои дутыши тоже лопнут, или они у тебя из нержавеющей стали?

Ну что я вам говорил, Берю полон здравого смысла. Этот кусок свиного сала иногда выдает поразительные вещи.

Моя растерянность его приятно возбуждает.

— Ха! Ха! Тоже мне, хитрован!

— Заткнитесь, Берюрье, дайте мне подумать.

— Шевели мозгами, — ухмыляется Толстый, осушая свою одиннадцатую кружку Гиннесса (которая становится совсем не unhealthy for him[19].

— Можно было бы перекрыть дорогу стволом дерева, чтобы она остановилась? — предлагаю я. — Но тогда шины останутся целыми. А мне нужно, чтобы они лопнули, это идеальный предлог для того, чтобы подвезти ее до Оужалине Кастла.

Берюрье элегантным жестом прикрывает рот ладонью бикоз оф пивные газы, но ладонь не помогает, газы находят выход совсем в другом месте, и тут он бессилен, ему остается разве что хрястнуть спинкой стула, чтобы создать гармонию аккорда.

— Я придумал кое-что получше, — . выдыхает он вместе с кислородом, углекислым газом, табачными струями и пивной ценой. — Намного лучше!

— Не может быть!

— Я лягу поперек дороги, и твоя пташка должна будет затормозить, чтобы не задавить меня…

— Я надеюсь на это.

— У меня в руке будет нож, и, пока она будет вылезать из шарабана, я продырявлю шины.

— Браво, Толстый.

— А потом я исполню номер, предусмотренный в либретто.

Я жму доблестную десницу несравненного Берюрье.

— Ты не интеллектуал, Толстый, но ты гений.

— Не надо аплодисментов, — скромно протестует мой верный друг. — Этот трюк стар, как хмель!

Лежа на крыше моего бентли, я осматриваю в бинокль горизонт. На дальнем повороте я замечаю маленький триумф мисс Синтии. Она одна. Пора действовать. Я засовываю в рот два своих лучших пальца и издаю долгий свист. Другой посвист раздается в ответ: Берю принял сигнал, Теперь его черед играть.

Шум мотора быстро нарастает. Крошка рулит что надо. Она жмет сто двадцать! Только бы успела остановиться. Подумайте, а вдруг она раздавит моего Берюрье? Я этого не переживу.

Взволнованный этой мыслью, я делаю полуоборот на крыше своего катафалка. Навожу резкость и обнаруживаю Толстого лежащим на дороге, раскинув руки крестом.

Берю переоделся со свойственным ему вкусом. Мой бравый приятель превратился в шотландца. Представьте себе килт на бедрах Берю! Невероятно, но факт!

Триумф выскакивает на прямую. Черной стрелой он пролетает мимо моего укрытия, и сразу же раздается дикий визг тормозов. Над дорогой поднимается белый столб пыли. Тачка останавливается в пятидесяти сантиметрах от супруга Б, Б., чудом не ставшей вдовой. Да Берю накачан не только городскими и пивными газами, но и природной отвагой! Чтобы согласиться на этот маленький трюк и, не моргнув, лежать на пути ревущей гоночной машины, нужно иметь стальные нервы.

Белокурая Синтия выскакивает из своих колес и направляется к лежащему. Лежащий больше не лежит. Я слышу пффффф из проколотых шин, потом возглас удивления, вырвавшийся у девушки, вдруг увидевшей перед собой громилу с пушкой в руке, ревущего: «Мани! Мани!»

Нельзя терять ни секунды. Теперь твой черед, Сан-А.! Начинается второй акт со знаменитым комиссаром Сан-Антонио в главной роли, суперменом, не боящимся ни мух, ни осиных жал.

Я слетаю на землю, прыгаю за руль, отжимаю сцепление, завожу, набираю скорость, вписываюсь в вираж, разгоняюсь, подъезжаю, торможу, выскакиваю, вмешиваюсь…

И нужно обладать воистину моей железной волей, чтобы не взорваться от смеха. Слово флика, Берю заслуживает отставки. От его вида сошел бы с ума сумасшедший.

Он надел килт, но под ним оставил кальсоны, благодаря чему стал похож больше на грека, чем на шотландца. Куртку вывернул наизнанку. На лице у него женский чулок, что придает ему ужасающий вид, а сверху — широкий берет в красную и зеленую клетку.

Я бросаюсь на него. Берю, продолжая играть свою роль, наставляет свою аркебузу на меня. Я провожу артистический захват: оружие летит на дорогу. Награждаю его бесконтактным крюком в челюсть. За ним следуют два удара в лицо. Толстый плывет и падает на колени. И тут, как всегда, происходит непредвиденное.

Мисс Синтия, которой я еще не успел заняться, подскакивает к Толстому и изо всех сил наносит по его чайнику удар ключом, настолько английским, насколько она сама — шотландка.

Берю ловит этот подарок судьбы зубами, и по звуку я понимаю, что его челюсть потребует выплаты компенсации. Кажется, будто опрокинули коробку с домино.

— Ох! е… да… б…! — рычит он на шепелявом французском.

Я хватаю его за шею, чтобы помочь подняться и одновременно защитить от нового выпада разбушевавшейся амазонки.

— Смывайся, лопух! — шепчу я ему на ухо.

Он понимает, что наступил решающий момент и пора сыграть в игру «беги за мной, чтобы я тебя поймал», и улепетывает через поле.

Вместо того чтобы броситься за ним, я трачу время на поиски пистолета. Я поднимаю его и рычу с оксфордским акцентом:

— Hands up[20]!

Но Берю не останавливается по двум одинаково серьезным причинам: во-первых, он знает, что должен испариться, во-вторых, он не понимает языка Черчилля.

Для полноты картины я не отказываюсь от удовольствия пальнуть пару раз ему вслед. Но Жиртрест уже скрылся в прибрежных камышах.

Я выражаю свою досаду и оборачиваюсь к малышке. Боже мой! Вблизи она в миллион девятьсот шестнадцать раз красивей, чем на расстоянии. Такой нежной кожи я еще не видел. Ее от природы белокурые волосы будто из чистого золота; я знаю, что это сравнение банально, но оно настолько точно, что я не могу скрыть этого от вас. Ее глаза даже не синие, а фиалковые, с золотистыми искорками. Ее рот… Нет, это не поддается описанию… Это надо видеть! Если бы вместо того, чтобы околачиваться в конторе, на заводе или в колледже, вы, банда недоразвитых, присоединились бы ко мне, вы бы поняли!

Она смугла от загара и прекрасна. Никаких изъянов: прекрасной формы грудь и руки, точеные лодыжки, упругий живот, изящный изгиб шеи и прочее…

— Этот бандит не причинил вам вреда? — беспокоится она, приняв мое молчаливое восхищение.

Я ответил на английском, но с ненавязчивым акцентом майского жука, по которому она догадывается:

— Вы француз?

Она мурлычет это по-французски. Для того чтобы мурлыкать на каком — либо языке или же кого-то на нем облаять, нужно хорошо им владеть.

Конечно, у нее тоже легкий акцент, но такой приятный, что так и хочется поискать его у нее между губ.

— Вы в полном порядке?

— Да. Даже не знаю, как вас благодарить, вы подоспели вовремя.

— Благодарите счастливый случай, — говорю я. — Подумать только, ведь я собирался ехать другой дорогой… Надо сообщить в полицию.

Она пожимает плечами.

— Этот человек наверняка сумасшедший. Вы заметили, как он одет?

— Вооруженный сумасшедший — вдвойне опасен.

— Я позвоню Мак Валенксу.

— Кто это?

— Шериф.

Тут я вспоминаю правила хорошего тона и кланяюсь.

— Меня зовут Сан-Антонио, — говорю.

Она протягивает мне руку.

— Очень приятно, Синтия Мак Херрел.

Касание наших рук длится чуть дольше положенного, ровно настолько, чтобы почувствовать разницу с банальным рукопожатием.

— Это чудовище проткнуло шины моего автомобиля, — вздыхает очаровательное дитя.

— Пусть это вас не волнует. Мы откатим ваш триумф на обочину, и я не откажу себе в удовольствии подвезти вас…

— Вы очень любезны.

Сказано — сделано. Мы наконец отправляемся в Оужалинс Кастл.

Первая часть моего плана удалась как нельзя лучше. Правда, Берю в схватке растерял свои доминошки, но искусство требует жертв.

— Вы приехали сюда на отдых? — спрашивает Синтия.

— Да, — отвечаю. — Я — писатель и собираюсь написать книгу, героиня которой — шотландка.

— Как интересно. А что вы уже написали?

Я перечисляю очень быстро и очень небрежно, с видом мэтра, который не хочет показаться нескромным:

— Дама с гортензиями, Граф Монте-Белло, Под сенью Бабушек в слезах, Клубок ужей, Идиот, который смеется, и Любите ли вы Бахуса, а также книжку об автомобильных гонках.

— По-моему, некоторые из ваших книг я читала, — говорит она.

— Вполне возможно, я переведен на сорок два языка, включая язык глухонемых Индустана и монегаскский.

— Вы настоящий француз, — улыбается она.

— Почему?

— Вы любите смеяться.

— Очень, а вы?

— Я не осмеливаюсь.

— Почему же?

— Вы же знаете, что у англичанок слишком большие зубы.

— Покажите свои…

Она повинуется.

— У вас великолепные зубы, — искренне говорю я, вспоминая зубы Берю.

И добавляю:

— Я бы с удовольствием сделал из них себе ожерелье.

Продолжая в том же духе, мы подъезжаем к Оужаливс Кастлу. Жилище поражает своими размерами и величием. Я вижу две остроконечные башни и гигантский перрон у подъезда.

На нем появляется мажордом, которого я уже видел в бинокль. Можно подумать, что он исполняет роль английского метрдотеля в рекламном ролике и немного переигрывает.

— У миссис что-то случилось с машиной? — обеспокоенно спрашивает он, не глядя на меня.

— Лопнули два колеса, Джеймс, — беззаботно отвечает Синтия. — Предупредите тетю, что я вернулась со своим французским другом.

Расценив это сообщение как представление гостя, шеф-лакей удостаивает меня кивком головы, от которого содрогаются его шейные позвонки.

— Это Джеймс Волдерн, наш мажордом, — объясняет Синтия, увлекая меня в гостиную.

Не знаю, доводилось ли вам бывать в зале Ваграм, но в любом случае поверьте, что по сравнению с большим залом Мак Херрел он выглядит общественным писсуаром.

Четырнадцать окон освещают помещение, а камин, внутри которого можно было бы построить восьмикомнатную виллу с гаражом, обогревает зал в холодное время года. Этот очаг — настоящий крематорий для Дедушек Морозов…

Моя прекрасная спутница указывает мне на кресло и садится напротив.

— Располагайтесь, месье Сан-Антонио. У вас в роду были испанцы?

— Да, друг моего отца, — отвечаю я с серьезным видом.

— Вы ужасно забавный. С вами не соскучишься.

— Не знаю, что и сказать вам, мисс, на самом деле, люди в компании, где я бываю, с трудом подавляют зевоту.

Тут я умолкаю, так как распахивается восемнадцатая двустворчатая дверь биг салона[21]. Сопровождаемая инфернальным Джеймсом Волдерном, появляется мистресс Дафни Мак Херрел в своем кресле-каталке.

ГЛАВА VI,

в которой я знакомлюсь с замечательной коллекцией мумий

Большая хозяйка малого виски Мак Херрел обладает всеми необходимыми качествами, чтобы в серьезной конкурентной борьбе занять место в музее ужасов. Рядом с ней Дракула покажется вам Сашей Дистель.

Представьте себе старую деву с мужеподобным лицом: квадратная челюсть, мощные дуги кустистых бровей, раздувающиеся ноздри и разросшиеся усы. Голова утопает в белоснежных волосах (в Шотландии суровые зимы), разделенных пробором толщиной в палец и забранных сзади в пучок лентой.

На Дафни — длинное фиолетовое платье, в котором она похожа на старого епископа. На длинной шее с бесчисленными подбородками висит золотая цепь, по толщине не уступающая якорной цепи «Королевы Елизаветы». Не знаю, была ли эта богатая вдовушка когда-нибудь замужем, если да, то я снимаю котелок перед смельчаком, отхватившим такой кусман. Я бы предпочел отправиться в свадебное путешествие с землечерпалкой. У старой такие лапы, что она без труда может прикрыть ими портрет Мари Марке в натуральную величину, и ноги размера великана Атласа, для которых обувь надо заказывать не у Балли на берегах Сены, а на судоверфях Онассиса.

Она бесцеремонно разглядывает меня через маленькие круглые очки в металлической оправе. Синтия рассказывает ей о том, что с нами случилось. Старуха слушает, не перебивая (что уже не свойственно в ее возрасте), и, как только племянница заканчивает рассказ, поднимает свою трость с серебряным набалдашником, как тамбурмажор, дающий сигнал своим музыкантам начинать. По этому сигналу слуга толкает кресло ко мне.

Дафни благодарит меня голосом, напоминающим о конкурсе ветроманов в склепе кафедрального собора! Она бойко говорит по-английски и пользуется им, чтобы расспросить о моих литературных трудах. Я сообщаю ей название будущего романа: «Любовник Леди Гуталин». На ходу придумываю сюжет. Это история об одном лесничем, влюбившемся в своего патрона, лорда Гуталина. Жена последнего, сгорающая от тайной любви к леснику, ставит волчий капкан в писсуаре последнего, в результате чего лесник попадает сначала в клинику, а потом в монастырь. Лорд Гуталин в отчаянии вешается, а Леди Гуталин взвешивается.

Мои собеседницы одобрительно кивают. Они говорят, что это совершенно необыкновенная история, и предрекают ей коммерческий успех.

Дафни спрашивает, где я остановился. Узнав, что снимаю номер в местной гостинице, она громко выражает свое негодование и умоляет меня разделить их скромный кров. Я много слышал о шотландском гостеприимстве, но считал это лапшой на чистом бульоне.

Сначала я смущенно отказываюсь, давая им возможность убедиться в моей скромности, но дамы настаивают. Особенно усердствует крошка Синтия. Такой расклад как нельзя лучше устраивает мои делишки, и дело кончается тем, что я уступаю.

Я думаю о том, как мне будет не хватать бедолаги Берюрье, и тут мне в голову приходит замечательная идея. Одна из тех, которые стоят того, чтобы занять почетное место на камине.

— Я не один в Оужалинсе, — говорю, — со мной путешествует мой слуга.

Оказывается, это меня не должно волновать. Ему остается лишь перебраться вместе со мной; домишко достаточно просторный!

Было решено, что завтра я со своей зубной щеткой, перебираюсь в замок. А пока меня приглашают отобедать. Я снова в смущении, снова в восторге, снова соглашаюсь.

— Немного виски? — предлагает мне Синтия.

— Охотно.

Джеймс Волдерн приносит бутылку Мак Херрел. Марочного, с двумя звездочками (произведенного в высокий чин).

Я делаю вид, что меня удивляет этикетка.

— Это ваши родственники? — спрашиваю я показывая на флакон.

— Это мы! — поправляет меня очаровательная Синтия. — Мы занимаемся производством виски уже уйму лет, Во Франции наша марка неизвестна, потому что мы мало экспортируем, но скажу вам, не хвалясь, что наша продукция пользуется большим спросом в Объединенном Королевстве.

Большим спросом, точно сказано! Я вспоминаю о дозе героина, которая содержалась в бутылках Петит-Литтре. Но так или иначе, это — спиртное высокого качества. Чтобы засосать рюмочку, не жалко среди ночи и от женщины оторваться. Я делюсь этой шуткой с дамами, и она их приводит в восторг.

— Не хотите ли, месье Сан-Антонио, чтобы я показала вам замок, кстати, вы сможете выбрать себе комнату? — спрашивает меня Синтия.

— С удовольствием, — спешу согласиться я.

На сей раз я искренен. Ваш Сан-Антонио, мои киски, всегда доволен собой. Согласитесь, что он создан для побед. И вот он в цитадели, которая зажгла парадные огни, чтобы принять его. А он в ответ зажигает свои, ей-богу!

Эта берлога огромна и более готична, чем заголовок немецкого журнала. Коридоры, коридоры, коридоры… Огромные залы, кровати с балдахинами, гигантские камины, потайные двери, глухие двери, тайные ходы…

В южном крыле первого этажа меня соблазнила круглая комната, напомнив мне полюбившийся фильм ужасов. В ней стоит кровать с колоннами, обтянутая зеленоватым атласом с лилиями. Когда дрыхнешь на ней, наверняка чувствуешь себя бароном Арданом. Приземистая дверь ведет в причудливую туалетную комнату: ванна из меди, краны напоминают вентили шлюзов, в раковине можно организовать мотогонки.

Чтобы пользоваться этим сооружением, нужно иметь диплом судового механика.

За туалетной комнатой располагается другая спальня, гораздо меньших размеров.

— Если вы позволите, — говорю я Синтии, — я расположусь здесь. Мой слуга займет маленькую комнату и будет под рукой.

— Как вам угодно.

Она смотрит на меня сияющими глазами. Мне приходит на ум, братцы, что шотландцы — вовсе не Казановы, и местные дамы, желающие освежиться, скорее предпочтут прачечную Сен-Марк. Ох уж эти рыжеватые волынщики с придурковатыми физиономиями и глазами, выразительными, как дырки в швейцарском сыре. Они лет двенадцать будут глазеть на девчонку, прежде чем осмелятся заговорить с ней; следующие двенадцать лет уйдет у них на то, чтобы уговорить ее надеть кольцо на finger[22]. Тогда как мы, френч— мены, стремительны, как ветер, ибо знаем, что жизнь коротка и нужно всегда держать нос по ветру, если хочешь отхватить свой кусок пирога, прежде чем костлявая не скосила траву под ногами. С одного взгляда мы оцениваем, может ли дело выгореть. И если да, мы тотчас заключаем сделку. Так что с собой всегда нужно иметь гербовую бумагу и заправленную ручку, чтобы оставить автограф.

Мы твердо усвоили, что без стремительности можно обойтись лишь во время сна, и поэтому женщины всего света ждут нас. Надеюсь, что вы это давно усекли, но сейчас нелишне повторить, учитывая, что ваши мозги напоминают ил Нила.

В тот день, когда мужики в других краях просекут вышесказанное, у Франции для поддержания ее престижа не останется ничего, кроме «ситроена» в две лошадиные силы. Слава Богу, они об этом не догадываются. Возьмите, например, америкашек. Они начинают с того, что напиваются в обществе малышки и даже не замечают, что уже переспали с ней, хорошо, если шантажист напомнит им об этом. Инглишмены действуют иначе, но ничуть не лучше. Они закомплексованы до мозга костей. Это ухажеры — лицемеры. И когда наступает время ставить точку, они ведут себя как настоящие олухи. Что касается немцев, то у них все это происходит за пианино. Они часами играют Бетховена или Вагнера, прежде чем подключиться в розетку на 220 вольт. А когда дело уже пошло, их трясет от избытка библейских чувств, партнерша же исполняет для них арию Смоковницы-игрушки!

И наоборот, может показаться, что итальянцы претендуют на первое место. Они действительно были бы серьезными конкурентами, не будь так болтливы, Но они говорят до того, они говорят после того, они говорят «во время того», и девчонок приводит в ужас перспектива заняться любовью с граммофоном.

Тогда как у француза есть все: техника, мастерство, контроль, блеск. Он умеет думать о другом в такой момент, когда другие уже ни о чем другом думать не могут. Он заменяет диалог внутренним монологом. Он развлекает себя интересными историями. Удовольствие — ничто, если не уметь продлевать его. Скажу больше: оно оборачивается против того, кто его укорачивает.

Вам может показаться, что я читаю лекцию, но все, что я вам сообщил, — это жизнь. Я — за половое воспитание подрастающего поколения. Это — трезвый подход настоящего мужчины. У французов нет космических кораблей, но я думаю, что никто больше не умеет так быстро подниматься на седьмое небо. Хотел бы я видеть там Титова и его космических братьев в их скафандрах. Эти месье улетают в полном одиночестве. А тем временем их жены томятся ожиданием и мечтают о ракетах, но не таких космических и не таких технических. Они перемывают посуду с мыслями о Космосе, в ожидании когда их сателлит раскалится докрасна в плотных слоях атмосферы. Но ставлю путешествие в Чили с Филиппом Кле против путешествия в Грецию с Берюрье, что они охотно обменяли бы своего национального героя на обыкновенного француза по национальности.

Но вернемся к нашим баранам.

Губы Синтии влажны, глаза Синтии влажны, щеки Синтии… румяны.

— Подумать только, французский писатель только что спас мне жизнь, — вздыхает она.

— Теперь мне есть чем гордиться, — заверяю я.

Беру ее за руку, она не противится. Говорю себе, тот, кто может малое, может и большее. Отпускаю ее руку, чтобы обнять за талию. Мисс Мак Херрел не возражает.

Я медленно наклоняю голову, и наши губы сливаются в поцелуе. У ее губ вкус лесной земляники. Так как я обожаю десерт, то позволяю себе приличную порцию без сахара. Она обхватывает меня руками, и ее тело прижимается к моему плотно, как марка, наклеенная на заказное письмо шестьдесят девять дней тому назад. Я чувствую, что для того, чтобы разъединить нас, потребуется монтировка или автоген.

— Хелло! — раздается голос.

Мы мгновенно отделяемся друг от друга. Я успеваю со — считать до одного, как в проеме двери возникает фигура. Это крупный хмырь лет двадцати восьми, с бледным и унылым лицом. Глядя на него, можно подумать, что он провел отпуск в склепе своих прародителей. У него темные прилизанные волосы, выпуклый лоб и скупая мимика.

— О, Синтия, дорогая, я еле нашел вас.

Взглянув на меня, он ждет, чтобы нас представили друг другу. По его взгляду я понял, что он не собирается обсуждать со мной биржевой курс фунта стерлингов.

— Сэр Долби, мой жених, — представляет Синтия. — Месье Сан-Антонио, великий французский писатель.

Сухое и короткое рукопожатие.

Возникновение антипатии также необъяснимо, как и симпатии. С первого взгляда во мне возникает желание раздеть его, связать, окунуть в бочку с медом и посадить на муравейник. Со своей стороны, сэр Долби предпочел бы водрузить меня на верхушку громоотвода с рюкзаком, набитым кирпичами за спиной и с катком для укладки асфальта на коленях.

Раздается пронзительный звонок.

— За стол! — приглашает нас Синтия.

За свою жизнь я поглотил немало пищи и думаю, что самые ограниченные из вас (а их немало) догадались об этом, но никогда я не принимал пищу в таких условиях. Этот обед в зале более обширном, чем конференц — зал Дворца Взаимопомощи, в компании со старухой на колесиках и сэром Долби с постной миной проходит так же весело, как препарирование подопытной крысы. Кроме жениха Синтии, за столом присутствует директор винокурни, достопочтенный Мак Шаршиш. И хотя уровень вашего образования находится на уровне стебля стелющегося плюща, вам, наверное, приходилось видеть английские гравюры, изображающие мистера Пиквика.

Ну так вот! Это и есть Мак Шаршиш: кругленький человечек, красный, как кардинал, с брюшком, как капот Люстюкрю; маленькими пухлыми ручками, лоснящимися губами, флуоресцирующим носом; светлыми волосами, редкими и больными, прилипшими к черепу, усеянному коричневыми пятнами; дряблыми щеками, отвисшими брылями; глазками в форме апострофа; на подбородке у него ямка, глубокая, как могила Винсента, на шее изжеванный воротник и широкий галстук, а голос похож на занудство сопливого малыша.

Он много говорит, в то время как остальные молча едят. Его излюбленная тема — погода: какая она сегодня и какой она будет завтра. Темами ее Светлейшего Величества[23] — тоже являются рекорды погоды на всех континентах. Не оттого ли, что их остров окружен водяной пылью (с трехпроцентной индексацией)? А может быть, потому, что англичане — морской народ? Или потому, что они самые занудливые in the world[24]? Так было в течении веков и так будет во веки веков: в Великобритании говорят только о погоде.

Это продолжается в течение всего обеда. Потом все переходят в гостиную. Я прошу разрешения катить тележку тетушки Дафни, и она удостаивает меня этой чести. Кажется даже, что это трогает ее до глубины души. К счастью, мои права на вождение грузового автотранспорта при мне. Я драйвую старушку через огромные комнаты. Классный кортеж, ребята. Синтия следует за мной. Я чувствую, как ее фиалковый взгляд устремляется на мою грациозную спину, как пчелка на пыльцу розы. За ней вышагивает ее жених, мерзкий Долби, и, замыкая шествие, Мак Шаршиш катится по коврам, как бочонок.

Сигары, виски… Для славного Сан-Антонио[25] наступает момент, когда можно рискнуть. Это расследование, ей — богу, совсем не похоже на другие. Оно напоминает шахматную партию. Вместо того чтобы лезть напролом и крушить декорации, здесь надо продвигаться с большой осторожностью, тщательно взвешивая каждый ход, обдумывая каждое слово, и играть только наверняка.

Произнося тост за моих хозяев, я вновь выражаю свою радость по поводу того, что нахожусь среди них. Я обещаю им, что сразу же по возвращении во Францию я отправлю им несколько ящиков Дом Периньона в память об этой незабываемой встрече. Это вхождение в область желаемой материи, как выразился бы мой знакомый ассенизатор.

Я провожу параллель между виски и шампанским. Я рассуждаю, я воспеваю, я прославляю, я превозношу. И в завершение очень к месту вставляю безобидное пожелание:

— Для нас, французов, виски остается загадкой. Признаюсь, что мне бы не хотелось покидать Шотландию, так и не побывав на винокуренном заводе.

— Наш завод не так велик, — отвечает Дафни, — но если вам так хочется, Мак Шаршиш не откажет себе в удовольствии показать вам производство, не так ли, дорогой?

Колобок сияет. Он — в восторге. Он настаивает, чтобы мы сразу договорились о встрече. И мы решаем, что Синтия завтра в dinner[26] повезет меня в Мойзад-Цыпленхэм на экскурсию. Недурно, да? Это позволит мне познакомиться с окрестностями.

ГЛАВА VII,

в которой у меня болит голова теперь от штучек Берю

Усаживаясь за руль своего катафалка, я ставлю точку в этом удивительном вечере, а заодно, так как я не ленив, и на данном этапе развития ситуации.

До сих пор все идет как по маслу. Я проник в дом и подружился с подозреваемыми, за исключением сэра Долби, который, кажется, полюбил меня, как почечные колики. Два обстоятельства смущают меня: подозреваемые вовсе не подозрительны. Старая леди-калека, ее очаровательная племянница, их жизнерадостный управляющий кажутся мне такими же чистыми, как кислород, закатанный в банки на вершине Монблана. И наоборот, вторая деталь, которая беспокоит меня, — это полное отсутствие интереса к нападению его жирнейшего высочества, Берю I-го, короля дураков. В конце концов, когда на вас нападает бандит в маске, прокалывает шины вашего шарабана и угрожает вам револьвером — это должно как-то взволновать вас и ваших близких, разве не так?

Я уверен, что если бы подобное несчастье случилось с вами, вы бы подняли на ноги полицию и прожужжали бы нам все уши. Однако Мак Херрел отнеслись к случившемуся более чем с британским спокойствием. Они даже не позвонили шерифу. Они также не соизволили вызвать механика. Это безразличие озадачивает меня. За столом болтали о прошлогоднем снеге и об облаке, которое омрачило небо в четырнадцать часов восемнадцать минут; согласитесь, что это крутовато, как заметил один иранец, которого посадили на кол. Занятная все же семейка.

Прелестное личико нежной Синтии все больше занимает мои мысли. Что за блажь пришла в эту восхитительную головку — выйти замуж за такую макаку, как Долби? Длинный фунт стерлингов? Возможно. Я не вижу других объяснений. Я знаю, что существуют потрясающие уроды, на самом деле Казановы первый сорт, но я был бы очень удивлен, если бы узнал, что Долби относится к этой мужской элите. Скорее всего в его трусах царит такое же уныние, как в сиротском приюте во время эпидемии скарлатины. Парня с такой бледной мордой, глазами-пуговками от замусоленной ширинки и губами такими же скептическими, как и септическими, скорее пошлют принести десяток кило картошки в картузе, чем уложат с собой бай-бай. Хотя у слабого пола — свои причуды! Есть сестрички, имеющие мужей с внешностью Антони Паркинга, но наставляющие им рога с отвратными харями! И не пытайтесь понять женщин.

Замечу, что то же самое и не один раз можно сказать о мужиках. Порой вы видите сногсшибательных парней, связавших свою судьбу с невообразимыми клюшками. Я знал одного такого парня, такого же стройного, как я, и почти такого же красивого[27], который был женат на одной тонкоструйке, настолько тощей, что, когда она шла, создавалось впечатление, что она вяжет себе юбку спицами. А ведь он мог побаловать себя породистой красоткой, тот, о котором я вам рассказываю. С такой витриной имеешь полное право предъявлять свои запросы. Но, хотите верьте, хотите нет, он был вполне счастлив со своей нитевидной уродицей. Хотя она и могла сшить себе платье из галстука и казалась на десятом месяце каждый раз, как проглатывала вишневую косточку.

Я говорю все это для того, чтобы выразить вам мое сожаление по поводу помолвки Синтии с Филиппом Долби. Лично я предпочел бы видеть этого филина в шляпе берсальера с двумя перьями.

С такими горькими мыслями я возвращаюсь в трактир Благородный Шотландец. Поднимаюсь в клетку Берю, но нахожу ее пустой. В своей же нахожу ожидающую меня Кетти, одетую в сшитый по ней костюм Евы. Субретка горда тем, что получила читательский билет в мою библиотеку.

— Вы не видели моего друга? — спрашиваю я, успевая наградить ее молниеносным засосом.

Она смеется, хватает меня за руку, тащит к двери и слегка приоткрывает ее. Приложив пальчик к губам, она делает мне знак прислушаться. Этажом выше разворачивается большая коррида не на жизнь, а на смерть. Кетти объясняет мне, что папаша Мак Ухонь находится на конференции, проходящей в древней Шотландии и посвященной проблемам накопительского чулка, и что мой славный коллега, воспользовавшись его отсутствием, нанес визит хозяйке. Наверху как раз звучит грандиозная сцена «Неистовство любви» из финала первой части исполняемой «Эй, француз, готовься к бою!».

У меня мелькает мысль, что, если Мак Ухонь затоскует на конференции и сорвется оттуда раньше времени, то он закатит дома добрую шотландскую пирушку под аккомпанемент гнусавых волынок. Но матч продолжается в том же темпе и заканчивается ничейным счетом. Десять минут спустя я заполучаю Берю живым и невредимым. Жиртрест стал лиловым, как кардинал Дюпанлу, прототип Красной Шапочки. Глаза налиты кровью, пена на губах, к потному от безудержной страсти лбу прилипли волосы, пузо до сих пор сладострастно вибрирует.

— Итак, Толстый, — спрашиваю я, — вес взят?

— С первой попытки, — отвечает он. — Ох! Ненасытная… Не знаю, что она там блеяла на инглише, но наверняка не пункты из указа о продаже бухнины. В жизни не встречал такой верхолазки! Шаровая молния, честное слово! Уверяю тебя, хоть она и запирает свои накладные сиськи в тумбочке, зато с тем, что остается при ней, она умеет обращаться…

У Берю что-то под мышкой. Это что-то оказывается бутылкой скотча.

— Секи, что она мне дала, — торжествует Бугай. — Премия за качество, понял. Такой подарок от Шотландии что— нибудь да значит! Пошли, Сан-А., промочим горло. Знаешь, в общем-то, мне здесь нравится. Все идет как по маслу, и на озере, и в постели.

Мы заходим в его комнату, едва я спровадил Кетти, сославшись на обстоятельства.

— А как там у тебя с блондинкой из замка? — спрашивает Дон Жуан из французской лягавки.

— Как нельзя лучше.

— Получил пригласительный билет?

— Да, и даже на посещение винокурни.

— И что дальше? Ты думаешь, что эти господа покажут тебе, как они заправляют свой лимонад наркотой?

— Нет, но это позволит ознакомиться с местом. А зная места, можно вернуться туда ночью, смекаешь, гроза психиатров?

— Ясно. Кстати, об агрессии, она не очень разозлила малышку? Мне кажется, что эта агрессия была талантливо разыграна, а?

— Прекрасно. Нет, она не очень шумела, ее тетка — тоже. Между нами, джентльменами удачи, говоря, это меня немного настораживает. Громила, который в стиле «Ниагара» наливал себе порцию в стакан для ночного хранения вставной челюсти (стакан предназначался только для этого), повторяю, Громила, вдруг резко ставит бутылку на стол.

— Ты видел, как она мне заехала в пасть?

Он сует руку в карман и достает оттуда пригоршню зубов.

— Мой комплекс домино сыграл в коробку. Официально заявляю тебе, что счет будет представлен администрации. Я был при исполнении.

Он сплевывает, будто у него во рту было горячее картофельное пюре. В его ловушке для бифштексов еще что-то осталось: пара клыков.

— Какие были челюсти, — вздыхает он. — Отличная машина, я мог ею дробить булыжники!

— Булыжники, но не английские ключи!

— Не напоминай мне об этом. Это случилось так быстро, что я не успел закрыться. Другой бы откинул копыта, а я и ухом не повел, да, Сан-А.?

Он засасывает стакан.

Затем открывает ящик комода, достает оттуда рыжеватый прямоугольный предмет размером. с кирпич и бросает его на кровать.

— Вещественное доказательство, месье комиссар моих очей.

Это небольшая дамская сумочка из жатой кожи.

— Где ты это взял?

— Я не брал, мне это дали.

— Кто?

— Блондинка. Когда я показал ей свой парабеллум и рявкнул: «Мани», она протянула мне сумочку. Я не мог отказаться, она так мило предложила ее…

Жиртрест ухмыляется:

— Да ладно, открывай! У нее такая необычная порфюмерия.

Я открываю сумочку и тут же издаю свист, который имел бы успех в яме с пресмыкающимися.

В кожаном кармане засунут пистолет. Не какая-нибудь салонная игрушка, а 9-миллиметровая шведская машинка, из которой можно продырявить сестер Петере, идущих гуськом, так же легко, как спелый персик.

— Посмотри, чем она красит ресницы, — забавляется Его Величество Берю, наливая себе новую порцию скотча.

Я нюхаю ствол оружия и чувствую едва уловимый запах пороха. Эту семейную реликвию недавно пускали в ход.

Я говорю себе, что это оружие и объясняет столь спокойное отношение самой юной из дам Мак Херрел к нападению. Ей вовсе не хотелось поднимать шум, вследствие которого могли бы задержать нападавшего и обнаружить, что у Синтии в сумочке находились весьма специфические принадлежности.

Кроме пукалки, в сумке находятся водительские права, технический паспорт молодой особы, восемь купюр по одному фунту, немного мелочи и крошечный ключик. Клянусь, что это ключ не от дверей Оужалинс Кастл, где замки величиной с почтовый ящик. В целом налет удался вдвойне, и Ужасающий еще раз оказался на высоте.

— Славный денек, Толстый, — говорю я, делая глоток виски прямо из горлышка.

— Славный, но только не для моих кусачек. Чем мне теперь шамать?

— Не скули, сварим тебе вермишель. А раз ты так отличился, я сделаю тебе сюрприз, старина.

— А что это за сюрприз? — с надеждой спрашивает он.

— Я беру тебя к себе на службу.

— Размотай-ка весь ковер, а то не видно рисунка!

Я рассказываю ему о сделанном мне приглашении и о военной хитрости, которую я придумал, чтобы ввести с собой в Оужалинс Кастл и Жиртреста.

Тут беззубый взвивается. Берюрье I-й, видите ли, не согласен.

— Ну ей — богу, в тот момент, когда я покоряю богиню любви миссис Ухонь, ты хочешь, чтобы я заперся наверху в этой тюряге! И чтобы я там изображал из себя холопа! Я, Берюрье! Чтобы я поднимал носовые платки за обывательницами! Это против моих принципов! Берюрье — раб! Ты заговариваешься и несешь чушь, Сан-А. Ты, наверное, переутомился. Берюрье таскает чужие ночные горшки! Чтобы сын моего отца был на побегушках! И ты хочешь, чтобы…

Я пользуюсь тем, что Берю набирает порцию кислорода, чтобы вмешаться:

— Хватит ломать комедию! Инспектор Берюрье, вы находитесь здесь для выполнения служебного задания. И будете делать то, что прикажет ваш шеф, а если нет — пеняйте на себя. Ясно?

Это, как всегда, убеждает его, он сбавляет тон, но все еще продолжает упираться.

— Ты же знаешь меня, Сан-А., я никогда не боялся работы. Если нужно сыграть роль, я же никогда не против. Вспомни хотя бы сегодняшний полдень! Если бы ты меня попросил переодеться в кого угодно ради работы, я бы согласился, пожалуйста: я стану распорядителем похоронной команды, генералом, депутатом, лионцем, бандершей, тетушкой Мак Херрел, если так надо; но лакеем — это не для Берюрье, нет, Тоньо, никогда! Может быть, мы умом и не блещем, согласен. Может быть, я и рогат. Может быть, люблю хватить лишку и не люблю мыть ноги, что есть, то есть. Но, извиняйте, гордость у нас имеется.

ГЛАВА VIII,

в которой я приступаю к приготовлениям, потом совершаю один переезд и наконец два визита, причем второй чуть не заканчивается плачевно для супермена французской полиции

Мы приезжаем в Мойзад-Цыпленхэм к открытию магазинов для того, чтобы подобрать моему новому слуге наряд ad hos[28]. После многочисленных неудачных примерок (шотландцы оказались на поверку худоваты) нам удается найти для Берюрье черные брюки, белую куртку и черную бабочку. Но он грустен, как будто все эти приготовления связаны с похоронами его кашалотихи. Скрепя сердце я не обращаю внимания на его детскую обиду, и он позволяет вырядить себя в лакея гранд хауз со смирением, от которого моя душа истекает кровью. Берю похож на большого кроткого пса, которого ведут к ветеринару. Он рычит, но подчиняется.

Затарившись этими пажескими доспехами из доброкачественного хлопка, мы возвращаемся в Оужалинс попрощаться с обитателями Гранд Отеля благородного Шотландца. У Кетти в глазах стоят слезы, а у мамаши Мак Ухонь на щеках пылает румянец, как у да-муазели, рыцарь которой (в данном случае Берю) отправляется воевать Землю Обетованную. Лишь один хозяин не очень огорчается. Для него это французское нашествие не стало слишком прибыльным.

Вперед, в замок!

По дороге я даю Берю советы, касающиеся того, как он должен вести себя в замке. Он слушает и жует при этом кончик сигары.

Чело мамонта дышит печалью. Можно догадаться, что его мысли так же черны, как его нижнее белье. Чтобы поддержать гиганта, я маню его морковищей, за которой самьй упрямый осел пошел бы на край света.

— Берю, если мы раскрутим это дело, имеющее международное значение, то в нашу честь в Конторе будет дан салют. Я уверен, что старикан поднажмет, чтобы тебя повысили в звании. Мне и так уже кажется, что рядом со мной сидит старший инспектор Берюрье.

Его мрачное настроение лопается, как перезревшая дыня.

— Ты правда так думаешь?

— Правдивей не бывает, бедолажище!

Короче, в деревне праздник.

— Понимаешь, — говорит Опухоль, — я вовсе не карьерист, но я бы не отказался от лычки, чтобы показать Берте, что она вышла замуж не за какого-нибудь пентюха, как она считает.

По дороге я замечаю, что триумфа мисс Синтии на обочине уже нет, значит, ему уже сменили калоши.

— Лишь бы она тебя не узнала, — говорю я Жиртресту.

— Кто?

— Синтия.

— Да ты что?! — протестует Объемистый. — При таком маскараде сама Берта не узнала бы меня.

Берта! Она присутствует в его разговоре, как муха на пончике, обсыпанном сахарной пудрой. Она его обламывает, обманывает, облаивает, отбривает, поносит, оскорбляет, глумится, насмехается, унижает, попирает, истощает, порочит, разлагает, притесняет, зажимает, подавляет, и тем не менее он ее любит. Она весит сто двадцать килограммов, у нее шестнадцать подбородков, сорок три кило вымени и кустистые бородавки. Она мордастая, брюхастая, толстощекая, толстогубая, упрямая. Но он ее любит.

Такова уж наша прекрасная жизнь.

Мы заявляемся в Оужалинс Кастл. Мажордом берет на себя заботу о Берю.

— Джеймс Волдерн, — представляется он.

— Я тоже терплю свою, — отвечает Берю, думая, что речь идет о любимой мозоли.

И награждает озадаченного мажордома дружеским хлопком, от которого у того опускается левое легкое, а сам он отлетает к решетке. Этот знак суровой мужской дружбы не по вкусу Волдерну, который раскудахтался, как мокрый петушок. Но так как он протестует по-английски, а Берю ни в зуб ногой в языке Шекспира, то инцидент не получает дальнейшего развития.

— Сдерживай свои порывы, старина, — советую я ему. — Мы ведь в стране хладнокровной гордости, не забывай об этом. Здесь джентльмен может усесться на муравейник и при этом бровью не поведет или, зевая от скуки, будет наблюдать за тем, как разоблачается его подруга.

Его Величество Бенуа-Жиртрест обещает не забывать и покорно следует за старым шнурком. В коридоре мы встречаем миловидную, ладно скроенную горничную, и Берю, продолжая тащить наши сундуки, как и положено образцовому лакею, выворачивает голову и давит косяк. В результате чего налетает на декоративный столик, и китайская фарфоровая ваза шмякается на каменный пол. За этим следует молчаливое негодование Волдерна.

Главнокомандующий лакей начинает дурно думать о своих французских коллегах. Я слышу, как он гнусавит что-то по этому поводу.

— Чем он там недоволен? — беспокоится Берю.

— Он говорит, что ты олух царя небесного, — сообщаю я. — Я и сам недалек от этой мысли.

Берю посылает мажордому взгляд, кровоточащий, как фунт свежей телячьей вырезки.

— Он сказал это?! Интересно, как только твой манекен на колесах может терпеть его заявки, Сан-А.? Если он еще будет вякать, я отрехтую его харю под кузов нашего бентли, только сделаю ее еще квадратней.

Затем, намекая на мимолетную встречу с горничной:

— Похоже, что в этих угодьях водится дичь, которую стоит пощипать, — радуется сердцеед. — Жаль, что моя челюсть в разобранном виде, а то бы ты увидел, как это делается!

И больше никаких прискорбных инцидентов. Мы устраиваемся в наших апартаментах. Я — в большой спальне, а Берю — в дальней комнатенке.

Во время ленча я передаю толстый пакет с любезностями нашим хозяйкам. Среди дня жених не обременяет хижину своим присутствием, как и управляющий винокурней.

Итак, мы в узком семейном кругу. Старушенция Мак Херрел говорит мало, зато лопает за дюжину голодных язвенников. Что касается Синтии, не успели мы поковыряться в закусках, как я чувствую ее ногу, что обвивается вокруг моей, как повязка Вельпо. Эта лапочка чего-то хочет. И как только, так сразу.

Хотелось бы мне узнать, что она из себя представляет. Эта история с пистолетом в сумочке не дает мне покоя. Голубка способна растрогать самого Всевышнего со всеми его архангелами, не исповедуясь. Кажется, что она создана только для любви, но все же порхает по своей родной Шотландии со снайперской игрушкой, которая недавно побывала в действии…

Обвив мою ногу, как плющ колонну, Синтия поверяет мне историю своего милого бытия. Она — дочь племянницы Дафни. Мать умерла, произведя ее на свет, и ее удочерила бабушка. Свои лучшие времена она провела в Ницце, так как хозяйство тогда возглавлял сын тетушки Мак Херрел. Но его продырявили во время охоты на хищников, и тетушка Дафни, преодолев свое безутешное горе с необыкновенным мужеством, несмотря на свое увечье, вернулась и возглавила дело. С помощью Мак Шаршиша она прекрасно справляется.

Когда с едой покончено, Синтия заявляет мне:

— У моей тетушки есть к вам просьба…

Бабуся делает знак своей юной подопечной, чтобы она продолжала:

— Наш метрдотель позавчера уволился, и сейчас временно за столом нас обслуживает старина Волдерн. Но вы его видели, он уже в преклонном возрасте. Сегодня вечером мы даем важный обед, и если бы ваш слуга мог помочь ему…

У меня перехватывает глотку, Берю прислуживает за столом. Вы в первом ряду и все видите!

— С удовольствием, — говорю я, — но прошу вас меня понять, я — человек искусства, и мой слуга не придерживается строгих правил…

— Ну и что? — восклицает Синтия, — Тем лучше. Вы идете?

— Куда?

— Ну как же, смотреть нашу винокурню.

Я встаю из-за стола. Еще бы не пойти!

Пухлячок Мак Шаршиш ждет вас в кабинете, обставленном в духе Old England[29]. В нем все в викторианском стиле, начиная от ручки с пером и кончая портретами династии Мак Херрел, возглавляющей производство со дня его основания.

Я думал увидеть солидное предприятие и был весьма удивлен, когда высадился у небольших строений, расположенных в глубине улицы без тротуаров.

Большие железные ворота пропускают меня через железную же дверь, открывшуюся в середине… Сперва контора, занимающая домик, построенный еще в средневековье, в котором, наверное, еще работали первые вискогонщики Мак Херрел. Двор вымощен булыжниками.

Слева, в глубине двора, находится сама винокурня с навесами, где лежат мешки с зерном, из которого и гонят спиртное. Справа — разливочный цех. Машины для мытья бутылок и для их закупоривания. Они-то и являются предметом моего особого интереса. Как бы между прочим я спрашиваю Мак Шаршиша, нет ли еще аппаратов для закупоривания бутылок, на что получаю отрицательный ответ. Красотки, грациозные, как мешки с картошкой, наклеивают этикетки; другие укладывают бутылки в ящики. Работа идет в полной тишине, быстро и точно.

— Сколько бутылок вы производите в день?

— От двух до трех сотен, — отвечает колобок.

Синтия принимает живое участие в экскурсии. Когда я не врубаюсь в какой-нибудь технический термин (Мак Шаршиш говорит только по-английски), она выступает в роли переводчицы. Я же говорил вам о ее способностях к языкам!

Меня интересует весь процесс производства. Сначала делают перегонку, затем полученное спиртное отстаивают в специальных бочках.

Они хранятся в особом подземелье, расположенном под заводскими зданиями. Этот огромный погреб производит неизгладимое впечатление. Пробивающиеся сверху лучи освещают громадный склеп с закрытыми бочками, выстроенными в ряды и похожими на сидящих на задних лапах чудищ. На каждой из них медная табличка с цифрами. Синтия говорит, что это дата разлива. Скотч высшего качества должен выдерживаться не менее восемнадцати лет. Впечатляет, а?

Я чихаю, в этом подземелье чертовски свежо. Достаю свою сморкалку — устранить течь. Но делаю это так поспешно, что роняю ее. А когда нагибаюсь поднять, замечаю на утрамбованной земле странный след: несколько маленьких бурых пятнышек.

Если бы это случилось на винном складе, я бы не придал этому никакого значения, но виски, насколько мне известно, никогда не было цвета кармина. Эти пятна имеют форму звездочек. Кровь, братцы! Конечно, какой-нибудь рабочий мог пораниться, ворочая бочки? И все же меня это настораживает.

Вскоре мы завершаем нашу экскурсию, и я остаюсь наедине с Синтией. На ней сиреневое платье, которое подчеркивает красоту ее золотистых локонов, и она благоухает, как лето на Капри. Изделие высшего качества!

— Кстати, — говорю я, — вы не узнали чего — нибудь новенького о вашем налетчике?

— Ничего. Тетушка Дафни не хочет, чтобы я обращалась в полицию. Здесь все ужасно пекутся о своей репутации и считают, что иметь дело с полицией всегда унизительно, даже если вы являетесь пострадавшим…

Вот так.

Она предлагает мне выпить чашечку чая в mixed[30] клубе.

Я умалчиваю о том, что предпочел бы напустить теплой воды в ванну, а не в желудок, и соглашаюсь отведать чашечку цейлонского с пирожными, имеющими вкус цветочных лепестков. Да! Забавное следствие, ребята. Вы ведь знаете, что Сан-А. предпочитает действие? Реверансы, целование ручек, отставленный мизинчик за чашечкой чая — это не в моем духе, и я начинаю проклинать тот чае, когда затеял эту канитель. Ведь я сам предложил старикану это дело.

— Кажется, вы о чем-то задумались? — шепчет Синтия и берет меня за руку. И продолжает:

— Как ваше имя?

— Антуан. Но вы можете называть меня Энтони, я говорю на двух языках.

Мы приятно проводим день до того момента, пока по дороге в Оужалинс не встречаем сэра Долби, поджидающего нас за рулем своего спренетта с двойным карбюратором на касторовом масле.

Увидев его, Синтия тормозит. Мы здороваемся так, словно оба едим горячую картошку, и дорогой Долби предлагает мне подняться к нему на борт, чтобы оценить ходовые качества его парусника.

Отказываться неудобно, и я соглашаюсь.

Как только я закрываю дверцу, этот тип, возомнив себя Моссом, чьей национальностью он обладает, не обладая при этом его качествами, срывается с места, чуть не оставив на дороге колеса. Меня вжимает в спинку сиденья, а желудок остается висеть в сорока сантиметрах за моей спиной.

У Сан-Антонио железные нервы, в чем, я уверен, никто не сомневается, иначе хотел бы я увидеть этого скептика и превратить его шнобель в томатную пасту. Вместо того чтобы запеть дрожащим голоском «Господи, у меня икота, открой передо мною райские ворота», я достаю пилочку и начинаю шлифовать ногти, как будто бы нахожусь в кинозале во время антракта, а не во чреве взбесившегося гоночного дракона, стрелка спидометра которого страстно прильнула к отметке 190.

Эта впечатляющая демонстрация моей силы духа действует на него успокаивающе, и месье Дятел сбавляет скорость. Не нужно быть хиромантом, чтобы, не глядя, сказать — его линия сердца напоминает борозду для посева кресс-салата. Ревнивец! Самая печальная категория из семейства кретинов. Парни, иссушающие свое серое вещество сомнением в верности своих пассий, действуют мне на нервы. Можно подумать, что кому-то посчастливится встретить верную спутницу жизни!

Верных женщин в природе не существует, есть лишь женщины фригидные. Все знают, что куда приятнее разделить с ближним жаровню, чем обладать исключительным правом на пользование льдиной. Даже эскимосы (зовут ли их Жерве или как-нибудь еще). В подтверждение предложат вам своих бабенок, сдобренных рыбьим жиром.

Сэр Долби сгорает от ревности. Он сразу же врубился, что его невеста питает ко мне чувства, большие, как Версальский дворец, и не может с этим, смириться. И, как все сдвинутые по фазе, он непременно должен выяснить со мной отношения.

— Что вам нужно в Оужалинсе? — спрашивает он, нарушая затянувшееся молчание.

— Я думаю, что уже объяснил вам это, — бросаю небрежно. — Я пишу книгу о…

— Неправда.

Ну, это уже чересчур.

— Вот как?

— Я собирался сказать вам, что не поверил во всю эту историю с нападением на Синтию. Если сюжеты ваших романов так же плохи, как этот розыгрыш, то вы — дерьмовый писатель.

Это выводит меня из себя. Я не злодей, но сейчас готов отдать половину своего состояния за дважды прокомпостированный билет в метро ради возможности объясниться с этим наглецом в моем ударном стиле.

— Итак, — сдерживаюсь я, — вы ставите под сомнение слова своей невесты?

— Я сомневаюсь, что это был настоящий бандит. Плохой сценарий.

Я хлопаю его по плечу.

— Сэр Долби, вы отдаете себе отчет в том, что своими подозрениями оскорбляете мое достоинство?

Здорово закручено, а? Наверное, у вас создалось впечатление, что вы ошиблись книжкой и зачитались романом о рыцарях плаща и шпаги. Даже при дворе Франсуа the first[31] никто не смог бы выразиться изящнее.

— Возможно, и так, — признает грустный сэр Долби, сжимая свою щучью челюсть.

— В таком случае я попросил бы вас извиниться, говорю я.

Мое терпение иссякло. Аварийный клапан заклинило, а станция техобслуживания закрыта.

— Это было бы смешно, — ухмыляется омерзительный мозгляк.

— Не думаю. Остановите-ка вашу дебильную таратайку, и я покажу вам, что…

— Вы думаете, я испугаюсь?

— Пока нет, все еще впереди…

Вместо того чтобы остановиться, он до упора давит на педаль для ускоренного прокручивания пейзажа. Тогда Сан-А. начинает играть роль Тарзана в трактовке Лэмми Косьона.

Удар пятки по щиколотке заставляет его убрать ногу с акселератора. Легкий удар ребром ладони по шее вырубает его. Пока он пытается обеспечить легкие воздухом, я хватаю руль и торможу.

Спренетт идет юзом и наконец останавливается поперек дороги. Я склоняюсь над Долби, открываю дверцу и пинком отправляю на щебенку эту Мак Аку.

А вот и я, выскакиваю следом из авто, Приближаюсь к нему как раз в тот миг, когда он пытается подняться.

— Ну так как с извинениями? — спрашиваю. — Вы сделаете их сейчас или пришлете по почте?

Его глаза налиты кровью.

— И не подумаю. Я уверен, что вы подстроили это дурацкое нападение, чтобы познакомиться с Синтией. Накануне я видел вас в окрестностях замка Оужалинс. Это ее вы подстерегали. Может быть, знали ее еще с того времени, когда она жила на Лазурном берегу, и преследуете ее. Вы всего лишь французский мерзавец, бегающий за юбками, как кобель…

Наверное, я должен был возразить ему, что у псов нет никаких причин интересоваться женским бельем, но мой гнев слишком силен. Я не могу больше болтать. Все, что я могу теперь сделать для него, — это врезать. И понеслось! Но месье, оказывается, брал уроки бокса и борьбы, причем не заочно! Он блестяще уходит от моей левой и парирует удар справа. В ответ я получаю на пробу крюк, твердый, как каррарский мрамор, и у меня в глазах вспыхивает картина извержения Везувия. Я недооценил этого одуванчика и дунул слишком слабо. Появление триумфа с Синтией за рулем придает мне новые силы. Она умоляет нас прекратить драку, но это все равно, что читать стихи Верлена двум сцепившимся псам.

Я ухожу от правой Долби и отвечаю прямым головой в его двустворчатый буфет. Он откидывается назад, но тотчас выпрямляется, как резиновый, и посылает ответную серию, от которой я ухожу с большим трудом. Не знаю, где его учили махаться (и отмахиваться) — в Кембридже или в Оксфорде, но его бойцовско-боксерские навыки заслуживают того, чтобы их хозяин получил лицензию профи.

Однако мне бы не хотелось схлопотать аут-нок, от шотландца, да еще в присутствии моей обворожительной болельщицы. Держись, Сан-А., ты всегда сражаешься за Францию!

Жестче, еще жестче и еще в полраза жестче, как говорил мне один регбист half back[32] (очень цельная натура). Я вхожу в клинч, чтобы погасить фейерверк его молниеносных ударов; нужно заставить его поверить, что победа за ним, что меня достаточно почесать перышком, чтобы уложить бай-бай. И Долби теряет бдительность. Он открывается. Я вижу перед собой его печень, цветную, как на анатомической карте, и беззащитную, как фанат, переправляющийся через низвергающуюся Ниагару по натянутому канату без веревочной и социальной страховки. Твой шанс, Сан-А.! Не упусти его! Шанс, сулящий большие возможности! На взлет! А вот и посадка!

Он получает сокрушительный удар рогом точно по месту назначения и подтверждает его воплем, странным образом напоминающим визг трамвайных тормозов на крутом спуске. Он падает. К счастью for me[33], он валится вперед, и я элегантно смягчаю падение серией ударов по переносице. Они сыплются с треском пуговиц от ширинки месье, просверлившего дырку в женской пляжной раздевалке.

И вот сэр Долби лежит навытяжку на асфальте, раскинув руки, в полудреме, как курортник в темных очках после солнечного удара!

— Это ужасно, — рыдает Синтия, склоняясь над ним.

Она вытаскивает свой маленький платочек, чтобы обтереть кровь с лица жениха. Затем отыскивает фляжку спиртного в бардачке его автомобиля и заставляет сделать глоток.

— Я сожалею, Синтия, — говорю, — но этот парень взбесился от ревности и оскорбил меня.

— Вы зверь, я вас ненавижу!

Я совершенно сбит с толку. Не знаю, к какой груди припасть, как говорил один младенец, в тот момент когда у кормилицы пропало молоко.

Долби приходит в сознание. Кое-как он принимает вертикальное положение, потирая лоханку.

— Дарлинг, — воркует над ним Синтия, — вы не можете показаться на вечернем приеме в таком виде, поезжайте домой, чуть позже я позвоню вам.

Он кивает своей кастрюлей с холодцом и плюхается в коляску. Когда он скрывается из виду, Синтия оборачивается ко мне.

— Извините, что я набросилась на вас, но я должна была пойти на эту маленькую хитрость, чтобы успокоить этого ревнивца. Правда, у вас это получается куда лучше, — шутит она.

Я не хочу вам морочить голову, мои дорогие, но по всему видно, что девчушка рада трепке, заданной ее жениху. Так уж устроены эти киски: мур-мур в домашней обстановке, а коготки поточить лучше на воле! Они готовы даже отдать свою мисочку с молоком, лишь бы их хозяину утерли нос.

— Неужели он так противен вам? — спрашиваю я.

Она становится серьезной.

— Поймите, Тони, я боюсь его.

— Но ведь он — ваш жених!

— Потому что так решила тетушка Дафни. А причина тому — эти проклятые деньги. Ведь они нигде не имеют такого значения, как в Шотландии.

— Господи, да вы же совершеннолетняя! Если этот тип вам не нравится…

— Да, он мне противен, и, поверьте, я всячески оттягиваю свадьбу; но моя тетушка очень упряма, а я ей обязана всем. У меня нет состояния и…

Все ясно. Красотка Синтия не хочет лишиться наследства.

— Мое бедное дитя, — шепчу я.

Она прижимается ко мне, трепеща, как ромашка под вечерним ветерком (не удивляйтесь, у меня поэтический перерыв), и мне не остается ничего другого, как пересчитать ее лепестки кончиком моего жальца. У нее их тридцать два. Не всякий может этим похвастать.

— После обеда, — предлагаю я, — приходите ко мне в апартаменты.

ГЛАВА IX,

в которой я продолжаю с точностью исполнять действия, заявленные в названии предыдущей главы[34]

Берю неотразим в своей белоснежной куртке с черной бабочкой, в черных брюках и белых перчатках.

Свежевыбрит, тут моя заслуга. Волосы на балде тщательно прилизаны, на лице играет свежий румянец. Он как будто сошел со страниц журнала «Бычья мода»! Просто удивительно, как ему идет эта униформа. И мгновенно он смирился с необходимостью играть роль лакея. Это ему даже нравится, судя по тому, с каким удовольствием он рассматривает себя в зеркалах.

Я провожу с ним генеральную репетицию.

— Итак, ты все усек, Толстый? Дамы в первую очередь.

— Ясно! Ты думаешь, что я остолоп?

Я опускаю утвердительный ответ и продолжаю:

— Когда ты наливаейгь вино, не усердствуй, ты наливаешь не себе, понятно?

— По полстакашка, в щадящем режиме… Ты уже говорил об этом, — протестует Мамонт.

Он нежно вытягивает волоски из ушных раковин, заплетает в косички и прячет обратно.

— Если бы Берта увидела меня, племяш, она бы обалдела!

Потом неожиданно говорит:

— Кстати, что хочу тебе сказать, Сан-А. Пока ты обнюхивал висковарню, я кое-что вынюхал в замке.

Его физиономия излишне благовоспитанного джентльмена принимает загадочное выражение.

— И я засек подозрительную штученцию.

— Какую?

— Ну так вот! Представь себе, что Майпузерн доставил старушкину вагонетку к двери в самом конце главного большого коридора.

— Ну и что?

— Погоди. Если ты заметил, обычно, когда он вывозит ее куда — либо, то остается при ней. А там наоборот, как только он допер ее до дверюги, старая вытащила ключ из своей жилетки и сама открыла дверь. Она вкатилась внутрь, а Майзадерн слинял. Матушка Каталка закрылась на ключ и сама подогнала колымагу к писбюро.

— Откуда ты знаешь?

Толстый раскалывается.

— Послушай, разве слуги созданы не для того, чтобы пасти через замочные скважины, а?

— Дальше?

— Не знаю, что она там мастерила. У нее в руках была железная шкатулка, в которой она принялась копаться…

Он замолкает и тренированным движением, так как Жиртрест привык к такого рода ампутациям, вырывает из носа волос, чтобы потом рассмотреть свой трофей в свете лампы.

— Славный улов, — восхищаюсь я, — сантиметров восемь, не меньше.

— Дарю его тебе, — объявляет Берю, бросая волос на мою подушку. — Итак, на чем я остановился? А! Да… Когда мадам Баронесса закончила свои дела со шкатулкой, она в кресле же подъехала к конторке. Подняла выдвижную крышку и спрятала туда шкатулку.

— Спасибо за информацию, сынок, примем к сведению…

— Минутку, шеф, это еще не все.

— Послушай, ты один заменяешь всю восьмую страницу Франс суар!

— Потом мне захотелось посмотреть снаружи, что это за комната такая. Я сориентировался и вычислил. Ее легко отличить от остальных.

— Почему?

— Потому что это единственное окно с решеткой. Скажу больше, эту решетку поставили совсем недавно — цемент свежий, а прутья еще не успели покрыться ржавчиной.

— Дважды браво, Балбес! Я думаю, что твое повышение по службе приближается с каждым часом.

— Ясно, что не понижение, — нескромно утверждает Берю. — Ладно, пойду займусь своими прямыми обязанностями. И чем только не приходится заниматься, чтобы преуспеть в полицейском деле.

Когда я заявляюсь в большой зал на обед, вся машина уже в сборе, как выражается Берю. Меня представляют, мне жмут руку, все млеют от восторга. Я — гвоздь программы для скисающих сливок местного общества. Среди них деревенский пастор преподобный Мак Апюшон, его жена — англичанка, его дочь и его сын. Сам пастор — крупный сухощавый мужчина, одетый с подчеркнутой скромностью, с красным носом и бесцветными глазами. Его половина надменна, как пенсне ее мужа. Дочь — здоровенная телка, взявшая себе на вооружение девиз британской империи: Бог — мой пастух; она прыщава, цвет лица — йеллоу, ноуз длинный.

Сын — красно-рыжий, рыже-ржавый, ржаво-тусклый, рулетоподобный, нерукотворный и к тому же заика.

Кроме Мак Апюшонов, я знакомлюсь с мэром — лордом мистером Эдвардом Сеттом и делаю то же самое с баронетом Изгонусом Долби, отцом того самого Филиппа, который благодаря мне испытал самый большой печеночный приступ. Папаша Долби — настоящий старый стервятник, с крючковатым носом, подбородком в форме рожка для обуви и маленькими хищными глазками.

С невинным видом я спрашиваю, как поживает его славный отпрыск, и он сообщает навострившему уши обществу, что Филипп попал в легкую аварию: он слишком резко затормозил и врезался головой в лобовое стекло, раскроив надбровные дуги, бедняжка. Я сочувствую. Мы принимаем по бокальчику, и Джеймс Майволдерн возвещает о том, что ее Светлость на колесах подана.

Наступает черед Жирного исполнить свое тройное смертельное сальто. Я жду его с легким трепетом.

За столом я оказываюсь между тетушкой Дафни и миссис Мак Апюшон, что само по себе меня не очень радует. Зато напротив меня сидит Синтия, и мы можем сплетать наши ноги и наши взгляды.

На столе вот такой огромный лосось, внутри которого Иона мог бы устроиться со всей своей семьей. Он приправлен не майонезом, а самым что ни на есть английским соусом. Какова же миссия друга Берю? Держать блюдо перед каждым гостем, пока Майволдерн не обслужит по очереди всех приглашенных.

Я дрожу, как будто смотрю телепередачу, показывающую операцию на открытом сердце. Чертовское напряжение, друзья мои!

Все идет гладко, пока обслуживают тетушку Дафни, но когда начинается кормление супруги преподобного, его Берюрьевское Светлейшество чихает на лосося. Это вызывает раздражение слизистой оболочки, и она начинает сочиться (за столом это выражение вполне уместно), и на кончике берюрьевского носа образуется и свисает капля прозрачной жидкости. Толстый хочет избавиться от этого досадного украшения, которое совершенно не соответствует торжественности момента. Он поднимает правый локоть, чтобы вывести рукав на уровень носа, но тем самым нарушает горизонтальное положение блюда с лососем, с которого грациозным каскадом падает острый соус прямо на шею миссис Мак Апюшон, и она поднимает такой визг, будто обнаружила на супружеском ложе вместо своего торговца индульгенциями дворового конюха.

Это вызывает общий шок, да что я говорю: артишок, а точнее, архишок.

Я рассыпаюсь в извинениях. Тетушка Дафни тихо повизгивает, Баронет Долби замечает, что очень обидно испортить такое милое платье (в сиреневых гортензиях на фоне пожара), а также такой вкусный соус. Майволдерн выговаривает Берю на английском, на что тот отвечает по-французски:

— Эй, вы, Мойдодырн, — ругается Опухоль, — встань в пасть сурдину, если не хочешь, чтобы я выплеснул остатки на твои кальсоны.

Затем, поставив блюдо с лососем перед тетушкой Дафни, он оборачивается к матушке Мак Апюшон.

— Это наше дело, дамочка, — изрекает мой коллега. — Не стоит дергаться из-за такой чепухи, дело-то поправимое. Это намного лучше, чем если бы вы сломали ногу.

Он уверенно берет салфетку пострадавшей, смачивает ее водой из графина и начинает ею тереть спину мадам Мак Апюшон. Ледяная вода вызывает очередную серию повизгиваний будущей наследницы своего мужа. Преподобный недоволен. Ему, видите ли, не нравится, что его бабу растирают в присутствии посторонних. И хотя, судя по внешности, с ней это происходит нечасто, с профессиональной точки зрения его можно понять.

Его сын, кретина кусок, хохочет, как придворный карлик. Баронет пользуется всеобщим замешательством, чтобы набить себе брюхо. Видно, что он супер-скупердяй.

Его кошелек, по всей видимости, заварен автогеном, а в церкви в момент сбора пожертвований он теряет сознание.

Наконец все приходит в порядок, и обед продолжается.

Теперь Берю дано задание (опасное) наливать гостям вина. У старушки Мак винный погреб first quality[35] как говорят в Париже. К рыбешке подают белое вино. Берю, чьи познания в винах так же глубоки, как сон пожарника на дежурстве, действует легко и изящно и обслуживает каждого.

— Только не детям! — сурово заявляет пастор, видя, что Берюрье наливает его короедам.

— Капля сухого никому не повредит, — возражает образцовый слуга.

Он указывает на прыщавую молодку.

— Это придаст румянец мадемуазель!

Но преподобный непоколебим.

— Послушайте, Бенуа, не настаивайте! — вмешиваюсь я.

Затем я обращаюсь к пастору:

— Не сердитесь, он обслуживает по-овернипански.

Берюрье берет бокал девушки, прочно стоящей на пороге своей половой зрелости, и спокойно подносит его к своим губам.

— А это, — заявляет он, — сервис по-бургипунски…

Он пробует вино.

— Не мешало бы охладить получше, — говорит Берю. — Но очень даже ничего. Вам его поставляют прямо в замок, мадам Макхаркал, или у вас здесь свой поставщик?

Мой налитый кровью взгляд заставляет его умолкнуть.

Когда он возвращается к сервировочному столику, Майволдерн, разрезая баранью ножку в конфитюре из лепестков розы, снова делает замечание в адрес Берю. Как и в предыдущий раз, наш друг Берюрье не выдерживает, ибо это требует редкой силы воли.

— Послушайте, Майштукан, — говорит он. Поймите своей дурацкой башкой, что я помогаю вам чисто по-человечески. Если вы недовольны, скажите, и я лучше пойду на рыбалку!

С этого момента, чтобы успокоить свои нервы, Берюрье начинает надираться; когда на столе появляется сыр, Берю уже пьян в стельку. Его фиолетовая физиономия отражает свет всех люстр, и он насвистывает что-то сквозь свои беззубые десны. Это забавное зрелище. Гости оттаивают; они начинают забавляться. Пока несколько натянуто, но чувствуется, что у них больше нет сил на возмущение.

Толстый с подозрением ощупывает сыр, высказывает свою оценку, дает советы, рассказывает о наших камамберах и обещает прислать посылочку, как только вернется домой. Сэру Долби-отцу, который требует добавки, он заявляет:

— Хватит, папаша! Я вам уже подкладывал два раза, подумайте о своем холестероле, — и, обращаясь к тетушке Дафни, показывает пальцем на плешивую голову гурмана: — Хорошо, что остальные гости не так прожорливы, а то пришлось бы туго. И куда в него столько влезает!

За десертом случается новый инцидент, напоминающий первый. Толстый опрокидывает крем Шантильи на галстук Мак Шаршиша, чья физиономия начинает пылать так же, как и у Берюрье.

Он наводит порядок тем же способом, при помощи мокрой салфетки. Это уже слишком, Майволдерн берет его под локоть и выводит из зала.

И вовремя. Если бы Берю позволили подавать горячий омлет, он бы отомстил за Жанну д'Арк.

Час спустя я нахожу его в наших апартаментах.

Ночь ветреная, и по огромным пустынным коридорам гуляют протяжные сквозняки.

В грязном фланелевом жилете и со спущенными подтяжками Берю заканчивает цедить бутылку пятизвездочного Мак Херрела, которую, видимо, спер на кухне.

— Алкаш! — взрываюсь я. — Можешь поставить крест на своей карьере!

Берю всхлипывает.

— Не говори так, Сан-А., ты разрываешь мне сердце! Ну что ты хочешь, ведь я же тебя предупреждал, не рожден я быть лакеем.

— Тебе еще можно простить неловкость, нельзя требовать от слона, чтобы он играл на скрипке, но какая грубость! Какая вульгарность!

— Е…. — стонет мой ловкач, — жизнь в замке портит тебя. Ты становишься снобом. Да, да. Я, может быть, и не волоку по лакейской части, дружок, зато приметил уйму интересных вещей…

— Вот как?

— Ах, тебе это интересно? ухмыляется он. — Представь себе, что толстячок, который заправляет винокурней…

— Мак Шаршиш?

— Йес. Он таскает с собой пушку.

— Да ну?

— Я ее видел и щупал, когда вытирал крем с его слюнявчика. Калибр что надо! В этой богадельне их коллекционируют!

Я сажусь на кровать. У Синтии в сумочке был револьвер 9 мм, старушка Дафни, несмотря на свою инвалидность, запиралась на ключ, чтобы покопаться в своей таинственной шкатулке. Сэр Долби — младший пытался расквасить мне физиономию, а директор винокурни усаживается за стол с пистолетом. Забавная публика, правда? Здесь весело, как в банке с пауками. Скучать не приходится.

— И это еще не все! — утверждает Громогласный.

— Уж не хочешь ли ты мне сказать, что старая паралитичка прячет под юбкой автомат?

— Нет, но папаша Майклоакен оказывается горазд на разные выдумки.

— Что ты хочешь этим сказать?

Здоровяк подмигивает и цепляет меня за руку. Он драйвует меня к лежбищу с колоннами и делает знак взобраться на стул. Я повинуюсь, загипнотизированный его решительностью.

— Не стоит доверять кроватям с булдыхинами, — сентенциозно заявляет он.

— Почему? — спрашиваю я, отказываясь исправлять неточности его словаря.

— Подними-ка бахрому блиндахина.

Я приподнимаю бахрому балдахина.

И вижу это.

Под парчой прицеплена какая-то штуковина, наподобие фрукта, завернутая в носок Берюрье. Подавляя отвращение, я достаю носок, что требует незаурядного мужества и выносливости моих органов обоняния и осязания. Фрукт на поверку оказывается микрофоном.

— Провод тянется через весь паланкин и перегородку, — объясняет мне Толстый. — За нами ухо да ухо, что скажешь?

— Похоже на то.

Я спускаюсь со своего насеста.

— Почему ты думаешь что эту штуковину поставил Майвоздерн?

— Потому что в конце дня я видел, как он входил в соседнюю комнату с чем-то похожим на Проигрыватель и с мотком проволоки. Тогда я не придал этому значения, а сегодня вечером после работы… Я испытывал свой спиннинг в твоей комнате, бисквитт[36] она попросторней моей.

— Хорошая мысль!

— Завтра утром я иду на рыбалку, ты же знаешь, старина, что это моя единственная сладость, ну вот и я…

— Вообще-то говорят моя слабость, — не могу я сдержаться, чтобы не поправить его.

— Это одно и то же! Ты со своими уроками грамматики начинаешь надоедать мне! Ну так вот, я тренируюсь. С недавнего времени мне нет равных в метании блесны. Я прицелился в бахрому бурдухина. Вон в ту лилию, посмотри… Я цепляю ее, иду освободить крючок, принимая свои собственные поздравления, и обнаруживаю этого приятеля. Ребята, вас засекли. Единственное, что я могу тебе посоветовать, это действовать быстро и смотреть в оба.

Мне нечего возразить.

Я думаю, что, несмотря на слишком живописное обслуживание за столом, инспектор Берюрье блестяще выполнил свой профессиональный долг.

— А теперь слушай, — решаю я, — сейчас ты отправишься дрыхнуть, потому что ко мне должны прийти.

— Мышка-блондинка?

— Попал в десятку. Освобождай площадку.

Он вздыхает:

— Я тоскую по трактирщице, Сан-А. Мамаша Толстокостка понимала толк в настоящих мужчинах. Благодаря ее худобе я отдыхал душой и телом, ведь Берта тяжеловата для маневров! А теперь мне кажется, что все это было во сне и я трахнул напольные часы… Да…

Он извлекает из кармана куртки еще одну бутылку Мак Херрел.

— Ладно, я найду, чем заняться, — говорит он. — Конечно, это не москаде, но этот сироп согревает душу. Чао, удачи в любви.

Он награждает меня дружеским хлопком, от которого развалился бы Транкарвильский мост.

Я остаюсь один совсем ненадолго. Спустя пять минут в мою дверь потихоньку скребутся. Открываю и вижу перед собой Синтию в наряде беби долл[37] от которого перехватило бы дыхание и у пылесоса. Прошу прощения! Это шикарная штучка. Будь вы покупатель, вы бы приняли ее с закрытыми глазами, распростертыми объятиями и без гарантийного талона. Когда она едет ночным поездом, британским железнодорожникам не следует цеплять хвостовой вагон.

— Брр, ледяные коридоры, — бросает она, подбегая к моей постели.

Она ныряет в нее, как рыба в воду, смотря на меня; ее забавляет мой ошеломленный вид.

— Что это с вами, Тони?

Что это со мной! Со мной то же, что несут знаменосцы во время военных парадов, только немножко выше.

Мы не разговариваем. Нам нечего сказать друг другу. Немое кино более выразительно.

Не знаю, может, виной тому климат, но эта страна вдохновляет меня на распутство.

Я уже кручу четвертую ленту, как вдруг Синтия тихо вскрикивает. Я прерываю сеанс для того, чтобы оглянуться, что не так просто, когда исполняешь деликатные функции киномеханика. И что я вижу, догадайтесь? Вы тысячу раз правы. Привидение!

Вы прочитали правильно, да, я написал: привидение!

На нем белый саван, и оно медленно плывет по комнате. Там, где должна быть голова, — зеленоватое свечение. Оно бесшумно направляется к нашей кровати походкой канатоходца. Синтия закричала бы от ужаса, если бы я не успел закрыть ей рот ладонью. Без паники!

Я обожаю все сверхъестественное: оно украшает жизнь, но я не люблю, когда меня отвлекают.

Призрак продолжает приближаться и вдруг спотыкается о стул. Зеленоватый огонек вздрагивает и падает на пол, а призрак начинает выражаться:

— Ох! Б… переб… я сломал себе палец.

Я включаю свет. Перед нами пьяный в стельку Берю пытается выпутаться из своей простыни. У его натруженных ног валяется маленький электрический фонарик с зеленой и красной лампочками, который он до этого сжимал в своих (я чуть было не сказал зубах) губах.

Разъяренный, я прыгаю из постели в великолепном накрахмаленном костюме Адама и хватаю его за ворот савана.

— Хамло! Бездарная пародия! Кретин! Обормот! Придурок! Осадок! Помойка! Рухлядь! Жертва подсознания! Дебил! Бычара! Злыдень! Мокрота! Мразь! Замухрышка! Сучий потрох! Отрыжка! Стыд природы! Воплощение низости! — декламирую я, оставляя про себя наиболее подходящие для этого дегенеративного существа термины.

Он хнычет:

— А что я такого сделал! И пошутить уже нельзя! Это же французский юмор!

Решительным пинком под зад я вышвыриваю его из комнаты. Он возвращается в свои апартаменты, бормоча извинения и причитая.

— У вас потрясающий слуга! — жеманно замечает Синтия.

Я достаю свой аварийный вязальный крючок и начинаю плести ей экспресс-басню. Берю — мой старый боевой друг. Он спас мне жизнь, и я взял его к себе на службу. Это человек артистической натуры… Смекаете? К сожалению, он пьет. Я много раз пытался уволить его, но его отчаяние так велико, что… Короче, мы возобновляем наш сеанс.

Я кручу пятую ленту, в которой донской казак сажает свою жену на круп коня и в разгар битвы делает казачонка.

Синтия находит это великолепным. Она кричит «бис», и я перезаряжаю пленку для повторного показа. И как раз в этот момент я слышу за спиной какой-то шорох. Я незаметно нащупываю выключатель и нажимаю кнопку: ноль, отключили электричество.

— Что такое? — шепчет моя очаровательная партнерша. — Снова он?

— Да.

Я вскакиваю с постели. Комната пуста. Может быть, на этот раз был настоящий призрак? Я врываюсь в лежбище Берюрье. Он храпит, как подвесной мотор глиссера. Я трясу его, он недовольно квакает и приоткрывает свои лягушачьи веки.

— Ну чего тебе? — мямлит Опухоль.

— Одного раза недостаточно, что ли?

— Ты что, спятил? Я даже не шевельнулся.

Я возвращаюсь в комнату. В ней щедро горит свет; таинственная рука наладила освещение.

— Вы, наверное, ошиблись, — говорит милая Синтия.

Ее золотистые волосы образуют вокруг головы сияющий ореол.

— Наверное, — соглашаюсь я.

— Будет лучше, если я вернусь в свою комнату, — неожиданно взволнованно говорит она. — Если тетушка Дафни узнает, что…

Она награждает меня славным засосом и исчезает.

После ее ухода я растерянно оглядываюсь. Я не устаю себе повторять: н-да, занятное дельце! Здесь как будто побывал сам Мефистофель!

что-то меня настораживает. Не могу понять что. И, наконец, да, я понимаю. Мой пиджак, который я аккуратно повесил на спинку стула, лежит на полу. Я поднимаю его, ощупываю… Тысяча проклятий! Исчезло мое удостоверение, а также револьвер, найденный в сумочке Синтии, который я носил с собой.

На этот раз я архипогорел. Настолько, что рядом со мной Жанна д'Арк показалась бы вам несгораемой.

Я смотрю на часы[38]: час десять.

Если не толочь воду в ступе, у нас в запасе еще ночь. Я напяливаю вместо своего костюма цвета морской волны пиджак серо — стенного оттенка и, заложив дверь спинкой стула, подхожу к окну. Газон в шести метрах подо мной.

Спрыгнуть вниз я могу, а вот влезть обратно — черта с два! Баста, придется коротать ночь на улице. Я влезаю на подоконник (какие подробности) и — вжжж — отправляюсь в полет. Посадка проходит благополучно. Прижимаясь к стене (не волнуйтесь, у меня есть хорошее чистящее средство), я с тыла подбираюсь к стоянке машин. Оужалинс Кастл погружен во мрак. Я толкаю свой бентли до начала спуска, запрыгиваю внутрь и качусь по инерции метров пятьсот, прежде чем завести мотор.

Курс — Мойзад-Цыпленхэм!

ГЛАВА X,

в которой я заканчиваю выполнение программы, заданной в восьмой главе

Я оставляю свой катафалк на опушке тупика, ведущего к винокурне, и бегу трусцой к порталу. Там меня ожидает первое разочарование: со мной нет моего сезама. Он остался дома в Сен-Клу, так как я не счел нужным брать его с собой на отдых в Дордонь. А эта дверюга снабжена исключительно крепким замком. Открывать ее моей пилочкой для ногтей — все равно, что осушать озеро Бурже чайной ложечкой. Остается одно решение: перелезть через забор. Второе разочарование: он ощерился стальными пиками, направленными острием наружу.

Я возвращаюсь к машине и прочесываю на ней окрестности до тех пор, пока не обнаруживаю рощицу. Там я срезаю прямой и длинный березовый сук длиной в пять или шесть метров. Сдираю с него ветки и листья и привязываю к крылу тачки.

Возвращаюсь на винокурню. Полезно быть спортсменом.

Я не собираюсь побить мировой рекорд в прыжках с шестом, но трехметровую высоту способен преодолеть.

Я кладу куртку на землю, поудобнее берусь за конец шеста и отхожу назад, отсчитывая шаги. Нужно прыгнуть так, чтобы не зацепиться за торчащие наружу пики.

Атлет сосредоточивается.

А теперь: вперед, Сан-Антонио! Моя поступь легка, размашиста, стремительна. Мои пальцы впиваются в дерево.

Я удачно втыкаю шест, отталкиваюсь и изгибаю спину. Мои ступни, мои ноги покидают поверхность тупика. Мой торс вытягивается горизонтально и продолжает еще подниматься. Не упустить бы палку! Я приземляюсь с другой стороны.

Я цел и невредим. Ноги ноют, но я на месте.

Шест же, напротив, подвел меня. Он застрял между двумя пиками на портале и напоминает незаконченное ограждение на строительных лесах. К счастью, винокурня стоит не на основной дороге.

Я прямиком направляюсь к складу. Дверь заперта на ключ, но замок посговорчивей предыдущего, и через десять минут мне удается произнести над ним надгробную речь, как говорил Босюе.

На цыпочках спускаюсь по лестнице. И, только очутившись внизу, включаю фонарик, в полной уверенности, что никто не увидит его снаружи. Я ищу маленькие пятнышки, которые заметил днем на полу, и легко нахожу их. Смачиваю слюной и поддеваю пальцем. Без сомнения, это кровь. Вы, наверное, скажете себе, горлопаны, уж я-то вас знаю, что это я ношусь с двумя каплями крови! Да, это так. У меня изобретательная бестолковость, что вы хотите. Бывает, сеют фасолинку, а пожинают звездный дождь! И до сих пор мне это худо-бедно удавалось.

Я говорю себе, что света моего фонарика недостаточно для тщательного осмотра места; кроме того, говорю я себе, в настоящее время здесь никого нет; я также говорю себе, что нахожусь под землей и могу спокойно воспользоваться внутренним освещением; и, наконец, говорю я себе, нужно быть дубиной, чтобы не сделать этого.

И я делаю это.

Я ощущаю, что всецело погружен в странную атмосферу этого погреба. Может быть, виной тому спиртовой дух? Или затхлость подземелья? Так или иначе, но я в две, а точнее в три погибели начинаю искать другие пятна с упорством, на которое способен только легавый.

Кончается тем, что я нахожу не пятна, а небольшой кровавый след на стенке одной из бочек. Эта бочка совсем новая.

Я стучу по ней пальцем: ясно, что она полна. Привинченная к ней медная табличка сообщает, что в ней содержится продукт розлива этого года.

У меня кружится голова. Испарения погреба немного пьянят меня. К тому же меня пьянит догадка, что я нахожусь в центре решения проблемы. Я совершил это путешествие и провел работы по внедрению с единственной целью — получить возможность обследовать эту винокурню. И раз уж я здесь, надо этим воспользоваться до конца! Я не уйду отсюда с пустыми руками.

Сан-А. возобновляет осмотр бочки. А так как его наблюдательность на порядок выше, чем у Шерлока Холмса, он замечает, что бочка слегка поцарапана долотом на уровне двух верхних железных обручей. Я объясняю, ведь с такими размягченными мозгами, как у вас, вы наверняка не допрете, в чем тут дело. При помощи молотка и долота совсем недавно, так как царапины совсем свежие, кто-то снимал верхние обручи, чтобы выдернуть бочечную клепку. А если кому-то понадобилось вытащить клепку, то это для того, чтобы снять с бочки крышку, если это можно назвать крышкой! А если кто-то снимал крышку, то для того, чтобы поместить в бочку что-то слишком объемное, что невозможно протиснуть через втулку. Вы видите, к чему я клоню и к чему меня склоняет эта маленькая игра в «если»?

Любопытство грызет меня, как буасо[39] вшей. А может быть, это — чушь и в бочке всего лишь добрый скотч? А может быть, чуткий нос Сан-А. привел его к открытию чего-то очень оф хай импортанс[40].

Ну и как, черт возьми, теперь, когда она полна, осмотреть эту бочару? Если я открою краник, то погреб вскоре превратится в бассейн Молитор. Если я собью обручи, то виски забьет гейзером и хорошенько даст мне по ноздрям. А чтобы перекачать виски в другую бочку, мне понадобятся необходимые инструменты и время… Да! Есть над чем подумать. Но у вашего замечательного комиссара, мадамы, больше соображения, чем у месье Буссака.

Он уже в соседнем помещении, где ремонтируют бочки. Он вооружается коловоротом и ножовкой. Он возвращается, садится верхом на бочку и начинает вырезать в ее верхней части смотровое окно. Я упираюсь около четверти часа, зато мне удается сделать дыру диаметром сантиметров шестьдесят. Вынимаю деревянный кругляш — результат моих усилий — и запускаю руку внутрь бочки. Она действительно до краев полна виски. Я беру фонарик и направляю свет на поверхность золотистой жидкости. В глубине бочки я различаю какую-то темную массу. Присмотревшись, я понимаю, что это человек. Он похож на эмбриона, заспиртованного в банке. Я спрыгиваю с бочки и отправляюсь на поиски крючка. Я не нахожу его, но мои золотые руки — поистине божий дар (кстати, моего лучшего друга зовут Дар), и я сам делаю крючок из куска толстой железной проволоки и принимаюсь вылавливать труп. Кто бы мог подумать, что однажды мне придется заниматься этим видом спорта! Мертвец в бочке с виски! Такое может случиться только со мной. Со мной и, натюрлих, с этим покойником.

Мне требуется около получаса, чтобы достичь цели. Мне наконец удается подтянуть покойника к поверхности и ухватить за ворот. Я вытягиваю его из бочки и констатирую, что речь идет о месье лет сорока пяти, хорошо сохранившемся (в 43-градусном спиртовом растворе), блондине с пепельным оттенком, одетом в синий шерстяной костюм, белую рубашку с открытым воротом, замшевые туфли. Его карманы совершенно пусты. Но вот интересная деталь: слева под мышкой у него кобура для револьвера американского образца. Только кобура, оружие исчезло. Ввиду его довольно длительного пребывания в спиртном, я не могу определить дату смерти, но могу, по крайней мере, установить ее причину: этот тип получил пулю 9-го калибра прямо в сердце, в него стреляли в упор (его рубашка опалена в месте пулевого отверстия).

Я не могу отказаться от мысли, что револьвер, найденный в сумочке Синтии, был того же калибра и им недавно пользовались.

Что мне делать с находкой? Отнести ее к разряду находок или к разряду потерь? Внутренний голос шепчет мне, что надо срочно сообщить в Ярд, ибо теперь для них имеется осязаемое доказательство. Но тогда я утрачу пальму первенства в этом деле. Я не хочу, чтобы мы, парни из Парижа, занимались всей стряпней, а ростбифы из Лондона напяливали на себя лавровые венки.

Не предпринимать ничего, не поставив в известность о тонкостях этого «бизнесе»[41] Старика. Пусть сам решает.

Я возвращаю любителя виски в бочку. Как можно более аккуратно прилаживаю выпиленный мною кругляш и припудриваю верх бочки пылью. Теперь, чтобы найти дырку, нужно знать, что она существует. Даже если бы какой-нибудь паренек забрался на бочку, он бы не смог заметить следов моей тонкой работы.

Вы хотя бы понимаете, какое это идеальное захоронение? Ведь по-нормальному к этой бочке не должны притрагиваться раньше восемнадцати лет. И даже в момент розлива по бутылкам ее обитатель не будет обнаружен…

Прежде чем покинуть погреб, я привожу все в порядок и выключаю свет. Я не вижу смысла продолжать здесь свое расследование. У меня и так есть доказательство, что обитель Мак Херрел — веселенький питомник отпетых бандюг.

Им вряд ли удастся убедить вас, что покойник в скотч— саркофаге является секретом рецепта пятизвездочного виски.

Дует сильный ветер.

Я смотрю на шест, застрявший между пик. Однажды я уже воспользовался этой спортивной системой во время выполнения опасной миссии, кажется, в Восточной Германии.

Загвоздка в прыжках с шестом в том, что трудно вернуться назад к месту разбега. Хорошо, что острые пики направлены наружу. Я делаю десятиметровый разбег и прыгаю, руки вытянуты вверх, пальцы ищут, за что зацепиться. Я хватаюсь за верх ворот. Подтягиваюсь, привожу свое тело в равновесие на верхней перекладине, после чего четко отталкиваюсь носком левой ноги от края замка. Перед вами первый гимнаст Франции, клянусь. В один из ближайших дней приходите посмотреть, как ваш Сан-А. гарцует на гимнастическом коне. Весь в белом, как монах — доминиканец! С гербом фирмы, вышитым на брюхе: не национальным петушком, а с полицейским голенастым цыплаком! Фанфары! Но оставим это на потом, бикоз меня ждут дела не только неотложные, но и неблагодарные.

Быстрым шагом я направляюсь к выходу из тупика (французская полиция частенько оказывается в тупике), и, когда остается каких — нибудь пятьдесят метров, две ослепительные фары заливают меня грубым и ярким, как речь Берю, светом. На меня медленно надвигается здоровенный автомобиль. Водитель должен меня видеть, как ПВО в солнечный полдень и под светом своих прожекторов.

Я проклинаю случай, сыгравший со мной такую свинскую шутку. Затем мои мысли переключаются на то, что вместо того, чтобы затормозить, авто, наоборот, набирает скорость. Мне требуется одна десятимиллионная секунды, чтобы врубиться, а когда я врубаюсь, волосы встают дыбом на моем куполе, как школьники при появлении в классе инспектора.

Водитель хочет раздавить меня. И это не представляет сложности, учитывая тот факт, что в этом тупике я как малек в садке. Слева и справа кирпичные стены. Сзади — наглухо запертые ворота… Моя песенка спета и забыта. Не успеет почтарь погасить марку, как ваш восхитительный Сан-А. превратится во фламандскую лепешку. Тем вернее, что каталка, о которой по поводу и без повода я вам рассказываю, здоровая, как грузовичок. Вот так номер! Взял, да и помер. Я отступаю. Машина надвигается. Все происходит, как в кошмарном сне: ужасно и неумолимо. Только Разбудильник не звонит, чтобы поднять меня.

Если бы у меня была хлопушка крошки Синтии, я бы дал залп по лобовому стеклу месье, чтобы конфетти засыпали ему глаза. Я быстро оглядываюсь назад. До конца тупика осталось не больше десяти метров. Водитель не спеша прицеливается. Этот гурман смакует.

Я делаю неглубокий вдох, вполне устаточный, как говорит Берю, чтобы снабдить кислородом мои мысли. И начинаю закладывать заячьи петли, чтобы проверить реакцию душедава. Но это хитрющий лис. Вместо того чтобы настичь меня, он притормаживает. И ждет продолжения.

А продолжением служит карманная гениальность Сан-А., принесшая ему «Гран-при» на фестивале самых умных лягавых всего мира и его окрестностей.

Я молниеносно врубаюсь, что преимущество нападающего в том, что он меня видит. С поразительной быстротой — во всяком случае я нахожу ее поразительной, а что думаете вы по этому поводу, меня мало волнует — ничком бросаюсь на дорогу буквально в метре от машины. Он смекает, но поздновато, и жмет на газ. Одно колесо проходит впритирку с моим лицом и разувает мое правое копыто. Мой-моя не теряет времени на то, чтобы подобрать штиблет.

Как можно быстрее я заползаю под тачку. Тот дает задний ход. Веселенькая игра, а? Теперь я «под» газоном. Переворачиваюсь на спину (бикоз моя лицевая сторона нежнее и привлекательнее для дам).

Я хватаюсь обеими руками за задний мост и как можно выше поднимаю голову. Автомобилист-убийца отъезжает метров тридцать, останавливается, удивленный тем, что не почувствовал моего тела под колесами, и еще более удивленный, что не видит распростертого тела на дороге.

Он не въезжает. Я же визжу от боли.

Острые камни ободрали мне спину и зад до крови. Такой способ передвижения, знаете ли, не представляет интереса для долгих путешествий! Комфорт оставляет желать лучшего. К тому же выхлопная труба обожгла мне руку и харкнула в лицо отработанным бензином.

Этот тип сдает назад еще метра три-четыре. Не увидев ничего, он снова трогается вперед. Может быть, он вообразил, что загарпунил меня буфером?

Я отпускаю мост, когда он переходит на вторую. Тачка набирает ход. И вот я свободен. Теперь я сзади машины.

Пока он увидит меня в зеркале заднего вида и предпримет что — нибудь, я уже выскочу из тупика. Лучшая стометровка в моей жизни, ребята! И в одном штиблете!

Я несусь к бентли, залетаю и включаю зажигание. А вот и тот шарабан выползает задним ходом из тупика. Нельзя упускать такой случай. Я срываюсь с места. Даю полный газ! И траххх! Можно подумать, что шеф кабана на Эйфелевой башне вышвырнул за перила свою кухонную плиту. Я от души долбанул своего противника. Его телега принимает форму банана. Поворачивать направо теперь она может сама, водителю не стоит даже беспокоиться. А вот повороты налево будут сопряжены с трудностями.

Самое время отобрать у него водительские права.

Он не теряет времени и выскакивает из колес. Я сдаю назад, чтобы выбраться из кучи металлолома, но на это уходит время, и, когда я освобождаюсь, силуэт растворяется в темноте. Я запоминаю номер машины, осматриваю салон и, не найдя ничего интересного, возвращаюсь в тупик за своим штиблетом.

ГЛАВА XI,

в которой Берю доказывает мне, что он отменный рыболов

Я придавливаю пару часиков в своем катафалке и, когда заря огненными пальцами приподнимает занавес грядущего дня, беру курс назад в Оужалинс Кастл.

Жилище пока безмолвствует. На ногах лишь кухарка. И зря, учитывая качество ее стряпни.

Я иду под окно Берю, бикоз в нем горит свет. Подбираю камешек и ловко пуляю им в стекло. Ряшка Толстого не заставляет себя долго ждать. Я прикладываю палец перпендикулярно к губам и делаю ему знак валить вниз.

Жду его на бельведере замка. Вокруг вековые деревья с величественными кронами. Отсюда открывается изумительная панорама: передо мной гладь озера и волнистый силуэт окрестных холмов. Этот шотландский пейзаж поэтичен, сдержан и меланхоличен. В зарослях камыша, окаймляющего озеро, резвятся дикие гуси.

Появляется Берюрье Храбрый, на ходу застегивая ширинку. На нем рыбацкие сапоги и старый позеленевший шляпой. Под мышкой он держит удочки, а деснами жует свой первый за день пелик.

— Уже на ногах? — удивляется он.

— Ты идешь на рыбалку? — спрашиваю я.

— Нет, это я иду на рыбалку, — говорит Громила.

И давай ржать.

— Как в том анекдоте о глухом, да, дружище?

У него сегодня хорошее настроение. Никаких следов похмелья. Он свеж, как форель, которую надеется поймать. Свеж, если забыть о щетине, нечистоплотности, налитых кровью глазах.

— Слушай, — шепчет он, — как ты смог свалить из этой хаты? Ведь дверища заложена стулом.

— Я превратился в призрак, как один мой знакомый балабол, и легко прошел сквозь стены.

Он пожимает своими замечательными плечами безработного грузчика.

— Не вешай мне на уши лапшу. Ты думаешь, что из-за твоего чувственного амура я потеряю чувство юмора?

Довольный своим каламбуром (результат содружества Пегаса и крестьянской телеги), он подпускает в утренний воздух немного интимного аромата и вздыхает.

— Я бы с удовольствием тяпнул какавы перед рыбалкой, но, чтобы сориентироваться в этой конуре, нужен профи-экскурсовод.

— Пойдем, — перебиваю я.

— Куда еще?

Я молча веду его в сторону окна с толстой решеткой.

— Это и есть кабинет старушенции? — спрашиваю.

— Йес, дружище, — подтверждает по-английски мой спутник.

— И в какой же ящик она засунула свою пресловутую шкатулку?

— Вон в тот, слева…

Я осматриваю просторную комнату, обставленную в строгом стиле, с картинами по стенам, изображающими людей со строгими ряхами, которые, судя по нарядам, никогда не были неряхами. Мой взгляд останавливается на дверном замке. Я морщусь. Это супернадежная штучка. Ясно, что вилкой для улиток здесь не продирижируешь «Отвертюру Очарованной флейты». Толстый, который следил за моим взглядом и увидел мою гримасу, улыбается.

— Это тебе не цыпленок табака, да?

— Как открывается секретер?

— Вон той фиговиной сверху. Она выдвижная.

И вдруг мой Берюрье становится серьезным, как тот месье, которому рассеянный хирург вместо гланд удалил мошонку.

Я замечаю эту перемену.

— Что с тобой, Пухлый?

— Не дыши, сейчас я покажу тебе один номер.

Он снимает с предохранителя катушку (лицензия Вкривь-и-Вкось) и просовывает удилище между прутьев решетки. Окно закрыто не полностью, и поднять его рукоятью удочки — проще простого.

— Дыши, — повторяет он, что совершенно излишне, учитывая, что я застыл в образе, как тенор из Опера при исполнении арии «Не суйся, паяц».

Он просовывает руку как можно дальше внутрь, закрывает один глаз и целится, плавно выводя удочку на бросок.

Волоски в его ноздрях колышутся, как перья на парадном шлеме республиканского гвардейца.

Резкий взмах — и вперед! Раздается тонкий короткий свист рассекаемого воздуха и сразу вслед за ним — крик боли.

Сосредоточив все свое внимание на том, чтобы поточнее прицелиться, Берю напрочь забыл о волочащейся по земле блесне с тройным крючком. Когда он махнул удилищем, крючок взметнулся у него между ног, вырвав на ходу не только лоскут штанов, что само по себе не так уж серьезно, но и кусочек самого Берю.

Ошарашенный, оглушенный болью, смущенный, раненый (успокойтесь, дамы, не смертельно), озадаченный и ободранный, Толстый смотрит на лоскут материи и еще чего-то, болтающийся на конце блесны.

— Если ты на это ловишь свою форель, мне жаль, что я ел ее.

Подавив досаду и боль, он повторяет попытку, на сей раз позаботившись о том, чтобы блесна находилась на конце удилища.

— Пссст!

Он метнул. Крючок пролетает в нескольких сантиметрах от петли секретера.

— Чуть-чуть не хватило, да? — ликует Берю, разом забывая о своих неурядицах и недоразумениях.

Он сматывает катушку. К несчастью, коварный крючок падает дает с секретера на письменный стол и цепляется за рога маленького бронзового оленя, служащего чернильницей. Отцепить его уже невозможно. Берю тянет, чернильница падает. Прощай, персидский ковер мадам Мак Херрел.

— Будет плач и зубовный скрежет, — произносит Неблагодарный. — Хорошо, что я поставил леску ноль двенадцать, — радуется он, подтягивая к себе оленя.

Он ласково поглаживает животное. В конце концов, не это ли эмблема Жиртреста.

— А теперь повторим, — говорит он. — Можно подумать, что мы забавляемся на ярмарке в Троне, Топьо, Как будто таскаем удочкой из ящика всякие безделушки…

Я разрешаю ему продолжить эксперимент, так как его система имеет шансы на успех. Он предпринимает еще две попытки, и наконец — о чудо из чудес! — крючок попадает в ушко задвижки. Так как нужно тянуть, он тянет, крышка падает. Блесна отцепляется.

— Разве это не подвиг? — торжествует мой победоносный товарищ, хлопая меня по спине.

Я кнокаю на тикалки. Скоро семь. Мак Херрелы, их друзья и слуги скоро придут в вертикальное положение, если только уже не сделали этого.

К счастью, окно в кабинет находится в углублении, и нас нельзя увидеть из других окон фасада. Нас можно засечь только снаружи.

— Видишь шкатулку? — справляется Дутыш.

Я ее вижу.

— Ее и нужно теперь зацепить, я только сомневаюсь, выдержит ли ее моя ноль двенадцать.

А я не сомневаюсь, я уверен, что леска лопнет. Я прикидываю расстояние до нее от нашего окна. Около четырех метров. Нет, это все-таки раздражает!

Его Высочество король Олухов и я держим военный совет.

— Слышишь, — мечтает мой приятель, — хорошо бы сюда лопату пекаря.

— Есть кое-что получше, — отрубаю я. — Найди метров шесть веревки.

— Где?

— Думай сам!

Окрыленный этим советом метатель-артист исчезает. У меня от страха слегка дрожат колени, братишки! Я говорю себе, что если меня здесь застукают, то будут бить.

Слава Богу, Берю возвращается очень быстро с мотком веревки.

— В гараже, — лаконично объясняет он.

Я делаю ему комплимент коротким кивком головы и превращаю моток в лассо (как это делала матушка Глория), снабжая один конец петлей, самой что ни на есть скользящей.

— Ты как будто собираешься сниматься в цистерне, — восхищается Берю.

— В вестерне, — сквозь зубы поправляю я.

— Что ты собираешься делать?

— Если ты не идешь к Лагардеру, то Лагардер идет к тебе! — объясняю я.

Просовываю лассо и свои умелые руки сквозь прутья решетки. Я не впервые бросаю лассо. Этому трюку меня научил один мой друг, техасец.

Я промахиваюсь в первый раз, но не во второй. Широкая петля обвивает секретер. Я спешу затянуть петлю прежде, чем она соскользнет вниз. Мне везет, и я заарканиваю добычу в самой середине.

— А сейчас? — вопрошает Берю тягучим голосом (с тех пор, как он носит свои клюки в кармане, звуки его речи напоминают переход через болото в ассенизаторских сапогах).

— А сейчас она наша.

Я начинаю тянуть маленькими рывками. Секретер скользит по паркету, я подтаскиваю его на метр, и тут возникает препятствие в виде ковра. Берю замечает это и ухмыляется.

— Приехали китайцы на автобазу…

— Вместо того чтобы скалить десны, Отрыжка жизни, лучше бы зацепил угол ковра своей блесной. Ты сможешь потихоньку приподнять его, и тогда секретер пройдет.

Он соглашается, он действует, он добивается успеха, и мы преодолеваем препятствие.

Я продолжаю работы по волоку, секретер продолжает свой светлый путь по паркету.

Со стороны он похож на робота. Еще метр, еще восемьдесят сантиметров, еще пятьдесят…

Я передаю веревку Берю.

— Толстый, держи ее натянутой.

Я снова просовываю руку за решетку. Налегаю. Прутья врезаются в плечо, но я хватаю ручку шкатулки.

— Чистая работа, — торжествует Толстый.

Я не спешу открыть эту стальную коробку. Радость победы не может заставить меня потерять голову. Я с тревогой взираю на берлогу вело-старушенции. Она превратилась в настоящую стройплощадку, и, когда тетушка Дафни вернется сюда, ее ждет легкое удивление.

— Да. конечно, нужно бы прибрать помещение, — соглашается Берю.

— Немного, мой малыш.

— Они сразу врубятся, что это мы, да? Тем более что я уже не могу вырвать блесну из этой перской подстилки.

Казалось бы, я должен сиять, как пасечник, объевшийся меду, но я, наоборот, по уши в воске размышлений. Что делать? И снова dear Берю подкидывает предложение number one[42].

— Я бы тебе кое-что предложил, да боюсь, ты пошлешь меня подальше.

— Говори!

— А если поджечь кабинет? Секретер деревянный, ковер шерстяной. Комната запылает, как целлулоидный завод.

— Честное слово, Господь Избавитель, это красивая, славная и благородная мысль.

— Схожу-ка я за бензином, я видел канистру в гараже.

— Дуй.

Сейчас уже хорошо перевалило за половину семи. Время поджимает. Как только Берю возвращается с канистрой, я торопливо брызгаю на секретер, чиркаю спичкой и бросаю ее в лужицу бензина.

Легкий взрыв, и все загорается с радующей взор быстротой.

— Чмокни меня, Валентина, чмокни меня! — напевает Толстый.

Как все первобытные существа, он заворожен огнем.

Я протягиваю ему канистру.

— Отнеси это туда, где взял, — советую я.

— А потом? Сбегать за пожарниками?

— А потом прицепишь новую блесну на спиннинг и пойдешь на рыбалку. Ты и так ошиваешься здесь уже час.

ГЛАВА XII,

в которой я наношу визиты

Мы согласны, что на протяжении всего этого расследования наше поведение больше смахивает на поведение злоумышленников, чем полицейских.

Нарушение неприкосновенности жилища, повреждение автомобиля, умышленный поджог, ничего не пропущено в наградном списке. Вполне достаточно, чтобы забастилить нас на хороший срок в стране Вальтера Скотча.

Оказавшись в своей берлоге, я налегаю на замок железной шкатулки. Но без моего сезама я нахожусь в положении безногого калеки, которому предложили новую пару ходуль. Мне никак не удается найти с ним общий язык.

И тут меня осеняет идея: как всегда. Я встаю и роюсь в потайном кармашке своих бочат.

Именно туда я сунул маленький ключик, найденный вместе с револьвером в сумочке Синтии.

Пробую открыть им. Победа, Сан-Антонио! Твоя безупречная логика, глубокий интеллект, гений следователя, все эти блестящие качества в совокупности с твоим хладнокровием и мужеством, решительностью, даром с первого взгляда безошибочно оценивать ситуацию, а также твоей скромностью (не стесняйся пороков) позволили тебе в очередной раз преодолеть препятствия и обстоятельства, обойти ловушки и капканы. Браво, Сан-Антонио! Маленький ключик открывает шкатулку.

Шкатулка содержит добрую сотню полиэтиленовых подушечек а-ля святая невинность. Я вскрываю одну из них. В ней героин.

Итак, получается, что мамаша Дафни в курсе дела? Да что я говорю: она просто заправляет этим делом, так как вся наркота, которой затем накачивают бутылки с виски, находится у нее в руках! Эта шотландская знать умеет быть забавной, когда занимается семейным бизнесом. Старая леди-калека делает запасы героина, ее племянница прогуливается с 9-мм игрушкой, из которой шлепнули человека, директор вооружен, будущий супруг пытается раскроить мне башку, а метрдотель устанавливает микрофоны в изголовье моей кровати! Wonderful[43] дальше некуда!

Я несу шкатулку в ванную, где спускаю ее содержимое в водопад унитаза. Ну а потом укладываюсь в постель и засыпаю праведным сном ребенка в ожидании пожарных.

Кстати, о пожарных, через полчаса меня будит Синтия.

— Тони! Тони! — тинькает она.

Я вскакиваю и продираю шнифты.

— О, это вы, darling! Что случилось! На вас лица нет!

— Еще бы! — подтверждает мое очаровательное завоевание. — Чуть было не сгорел замок. Представляете, пожар начался в комнате тетушки Дафни.

— Пожар! — бормочу я, удивленный донельзя.

— Да. Комната сгорела дотла, к счастью, стены Оужалинс Кастл сложены из тесаного камня, они сдержали огонь.

— В кабинете было что-нибудь ценное?

— Да, и немало. Но особенно бумаги, семейные реликвии…

— Я очень сожалею, дорогая.

Скребу черепушку.

— Удивительно, как я мог не услышать пожарных?

— Мы не стали их вызывать. Их вообще нет в Оужалинсе, а пока приехали бы пожарники из Мойзад-Цыпленхэм а… С огнем справились наши слуги с огнетушителями, которые нашлись в доме.

— Надо было позвать меня, я бы помог им…

Любопытная сценка, которая, как и кактус, не лишена остроты. То, что она меня подозревает, так же заметно, как орфографические ошибки в рапорте бригадира жандармерии. Но мы ведем игру. Это война нервов. Мы следим друг за другом, не забывая следить за собственными манерами. Мы наблюдаем друг за другом во время обеда, когда болтаем и даже когда занимаемся the love[44]. Мы пытаемся провести друг друга, нагреваем друг друга и заканчиваем обменом любезностями. Да! Будет о чем вспомнить.

Мы еще немного верещим в том же духе, потом довольно надолго замолкаем, предоставив возможность продолжить разговор пружинам матраца, и, наконец, решаем пойти погулять в город.

Молчаливый завтрак позволяет мне оценить самообладание тетушки Дафни. Ее замок частично сгорел. Она потеряла героина на несколько миллионов, но все хорошо, Мадам Прекрасная Маркиза.

Я прошу разрешения посмотреть на последствия пожара. Жалкое зрелище. Все черным-черно, все покрыто пеплом, а что не сгорело, искорежено до неузнаваемости в этой просторной комнате.

— Я надеюсь, вы застрахованы? — спрашиваю у дам, с трудом подавляя дикое желание рассмеяться.

Они успокаивают меня.

— Нам за это заплатят, — утверждает тетушка Мак Херрел.

В ее тоне есть что-то такое, от чего и морж может покрыться гусиной кожей. В ее высказывании таится скрытая угроза, да такая грозная, что я спрашиваю себя, смогу ли уйти отсюда на своих двоих.

О делах на винокурне не может быть и речи.

После завтрака мы — Синтия и герой торжества — отправляемся в город. Она показывает мне крепостные стены, музей местного зодчества и универсальный магазин. Потрясающе. Я кончаю тем, что высаживаю ее неподалеку от почты и говорю ей… правду, заключающуюся в том, что мне нужно позвонить во Францию.

Немного неискренности не повредит, когда находишься в таком напряженном положении, даже если речь идет о почтовой искренности.

Служащая почты Мойзад-Цыпленхэма (восхитительная рыжуха с завивкой, щедро усеянная веснушками, с нежным взглядом глаз, голубых и близоруких настолько, что линзы ее очков, толстые, как крышки канализационных люков, увеличивают все примерно в сто двадцать раз, с грудью, выпуклой, как баскетбольные щиты, с челюстью такой мощной, что она не умещается во рту, к тому же верхний ряд зубов кажется двойным и выдается из остальной части лица, образуя испанский балкон) наверняка впервые принимает заказ на разговор с Францией, потому что она не верит своим кроличьим ушам. Я вынужден по одной букве называть ей цифры телефона босса, а потом еще написать его знаками, крупными, как размах ваших дел. Наконец она задумчиво склоняет голову и начинает накручивать на своем телефонном аппарате.

Затем она просит телефонисток Глазго, чтобы те попросили телефонисток Лондона попросить телефонисток Парижа попросить для меня номер, который на самом деле прошу я.

Это длится добрых десять минут, в течение которых почтальонша играет со мной в батискаф через свои иллюминаторы. Здесь еще не клеят марки губкой, как в Париже, где прогресс решительно выметает отжившие традиции.

Шотландская почта до сих пор рассчитывает на слюнные железы своих служащих, и для того, чтобы наклеить марку, они не отказывают себе в удовольствии лизнуть зад королевы Англии.

По истечении десяти минут я говорю себе, что, если какой-нибудь искатель приключений рискнет приударить за этой малышкой, его язык навеки прилипнет к языку лизуньи королевских изображений. По моему спинному хребту (как говорит один знакомый выдумщик плеоназмов) пробегает дрожь, и я безумно рад, когда нежное дитя объявляет, что на проводе моя добрая Франция.

Голос Старикашки:

— Ну, что там еще!

Такие штучки действуют как ледяной душ. От этого может возникнуть желание весь день пить мочегонное, чтобы компенсировать невоспитанность собеседника.

— Я удивлен, — продолжает он.

По моему молчанию он смекает, что мне такой тон не правится, и спешит изменить его.

— Я попортил себе много крови из-за вас, мой дорогой друг…

Ну вот, теперь можно и поговорить. Четко (с помощью рулетки) выверенными словами я суперкомпактно излагаю ему сложившуюся обстановку. Рассказываю ему обо всем: о нашем прибытии в Оужалинс, о фальшивом налете на Синтию, о револьвере и о ключе в ее ручном кюле (как говорит Толстый), о моем пребывании в замке, о его обитателях, о войне с сэром Долби, о моем ночном визите на винокурню и об открытии, сделанном там, о нападении на меня человека в грузовичке, о захвате шкатулки и ее содержимом; короче, обо всем!

Обычно, когда я ему докладываю, он предпочитает сохранять хладнокровное молчание, даже если оно оплачивается по тарифу П. Т. Т.[45]. На этот раз он нарушает традицию и восклицает:

— Да это же фантастическая работа, мой малыш!

Его малыш! Такое я слышу впервые. В мои лучшие времена мена я имел честь называться «моим дорогим Сан-Антонио» или «моим дорогим другом», но это первый «мой малыш», заработанный мною с тех нор, как я нахожусь под высоким покровительством его превосходительства Плешивого. На моих глазах слезы, а в штанах сырость.

— В этом деле Берюрье оказал мне больше чем неоценимую помощь, месье директор. Может быть, это и преждевременно, пока следствие еще ре закончено, но мне бы очень хотелось заручиться вашей поддержкой при выдвижении его на должность старшего инспектора.

Это мало трогает Старикашку. Он не любит, чтобы рассчитывали на его благожелательность. Если кто-то торопится получить ленты, то лучше обратиться к его белошвейке.

— Посмотрим. В принципе я не против. Какова программа ваших действий?

Я не верю своей оправодержательнице.

— Это я хотел бы знать, какова ваша программа, патрон. Дела обстоят так, что пора бы обратиться за помощью в Ярд. Я не очень люблю этих ребят, но за мной уже много такого, что может доставить массу неприятностей. Помимо всего прочего, эти мошенники нас раскусили. Я думаю, что пора нанести решающий удар!

— Нет!

Коротко и ясно.

Я остаюсь без подпорок… Жду объяснений любезного. Он поставляет мне их франко порто с прогрессивным налогом.

Вы должны довести дело до конца, Сан-Антонио.

— Что вы называете «до конца», патрон? — спрашиваю я, обволакивая свой голос пленкой усталой грусти.

— Если бы следствие велось во Франции, мы бы не могли на данном этапе считать его законченным. Нам бы оставалось лишь установить меру виновности каждого преступника, найти того, кто убил человека, что вымачивается в бочке с виски, и установить его личность, выяснить пути поступления героина, обнаружить покупателей хитрых бутылок и… и…

— Как считаете нужным, — говорю я, подумав, что после выдачи такой номенклатуры Ощипанному остается только поплевывать в потолок.

— Вы понимаете, что я хочу сказать, Сан-Антонио?

— Прекрасно понимаю.

На самом деле я понимаю лишь, что с этого момента мы с Мастодонтом сидим на пороховой бочке с «гаваной» в зубах. Каждая отпущенная нам секунда жизни будет подарком судьбы, а эти бандюги, зная, что их разоблачили, не захотят делать нам подарки, тем более что сейчас не Рождество и не наш юбилей.

— И еще один момент, мой добрый друг.

— Можно узнать какой, шеф?

— Предположите, что, несмотря на очевидное, миссис Мак Херрел невиновна? Вы понимаете, что это пахнет скандалом? Вместо роз нам достанутся шипы! Не забывайте, что мы не у себя дома, а за Ла-Маншем, мой дорогой.

— Вы думаете, она невинная жертва! — заявляю я с юмором. — В конце концов, месье директор (клею я ему титул, чтобы протолкнуть следующее), она хранит огромное количество героина, у нее на винокурне труп убитого человека, а вы все еще сомневаетесь?

Он не спорит со мной, но и не уступает. Ох и упертый Дед. Именно такие люди и наживают миллионы и делают большую карьеру.

Допустим, что все-таки остается один шанс из тысячи, из десяти или даже из ста тысяч, что она невиновна. Вот из-за этого-то шанса мы и должны действовать осмотрительно.

— О'кей.

— Вам что-нибудь нужно?

— В общем-то, да. Так как я не могу действовать официальным путем, мне весьма сложно навести справки о машине, которой меня пытались расплющить в тупике. Если бы вы смогли по своим каналам узнать имя ее владельца, вот ее номер…

Я диктую ему номер катка, с которым едва разминулся прошлой ночью. Он быстро записывает его в свой знаменитый блокнот. Я знаю, что после нашего разговора он обязательно разрисует его какими-нибудь каракулями.

— Вы получите сведения самое позднее через два часа, я дам телеграмму до востребования в почтовое отделение Мойзад-Цыпленхэм по коду 116, вы помните его, надеюсь?

— Вы же знаете, что у меня память слона! — шучу я.

Наступает разрядка. Старик покашливает, все в порядке.

— Хорошая работа, отличная работа, мой малыш (клянусь, что, если так пойдет дальше, он меня усыновит). Будьте особенно осторожны. И держите меня в курсе.

Я прощаюсь с месье, кладу трубку и направляюсь осчастливить своей признательностью рыженькую. Я удостаиваю ее улыбкой начищенного пенса выпуска 1948 года.

Перезвон колоколов напоминает мне о почтенном пасторе Мак Апюшен. Во время званого ужина он сообщил мне, что возглавляет приход Святого Шарпиньи[46] в центральной части города. Я прошу городского сержанта, одетого полицейским, показать мне дорогу к нему, после чего наношу маленький визит преподобному отцу.

В момент моего появления он занят ремонтом велосипеда своего короеда. Он узнает меня, и его суровая физия озаряется улыбкой. Когда видишь такую рожу, невольно задаешься вопросом, является ли тот рай, куда он ведет своих прихожан, местом, достойным посещения.

— Давно мечтал посетить вашу церковь, преподобный отец, — вру я.

Предприниматель в области библейских работ приветствует меня и, оставив колеса своего отпрыска, ведет меня в дом из красного кирпича, возвышающийся на краю немыслимо плешивой лужайки. Это длится довольно долго. Он показывает мне свои владения, играет на фисгармонии и ч предлагает отведать молитву стандартного образца, подходящую Для прямого контакта со Всевышним, позднего раскаяния и демонстрации своего религиозного рвения.

После всего он предлагает скотч, что является отличной концовкой. Я засучиваю рукава и завожу разговор об обитателях Оужалинс Кастл. Преподобный не скупится на комплименты в адрес дам. Если верить ему, то Дафни — настоящая святая. (Наверняка она отстегивает бабки на его преподобные нужды).

— Ее и сравнивать-то нельзя с несчастным сэром Арчибальдом, — утверждает он под расписку.

Я ненавязчиво узнаю, что Арчибальд, племянник Дафни, руководивший винокурней, был молодым повесой. Он провел утро своей жизни в ночных кабаках Парижа и охоте на крупных хищников. После его смерти дела на винокурне пошли на лад.

Благодаря своей энергии дорогой Дафни удалось восстановить, казалось бы, безнадежно запущенное производство и завоевать для виски Мак Херрел почетное место в ряду известных марок.

— Это настоящий подвиг, и он тем более удивителен, — замечает Мак Апюшен, — что эта достойная женщина всю свою жизнь была далека от дел. Очень долго она жила во Франции, в Ницце, где поправляла свое здоровье. Вы понимаете, мой дорогой, какой волевой она человек? Какой… какой… какой…

Я больше его не слушаю. Я думаю. А так как я думаю, значит, я существую. И я убежден в том, что благопристойная, респектабельная и т. д. и т. п. леди в семьдесят лет не начнет заниматься контрабандой наркотиков.

Мне очень хотелось бы узнать о том, какую жизнь мадам Дафни вела в Ницце. Может быть, там удастся обнаружить какие — нибудь штучки-дрючки, совсем не имеющие никакого отношения к католической или даже к англиканской вере. You[47] так не думаете?

— Она долго жила в Ницце? — спрашиваю я.

Преподобный, наверное, уже отплыл на несколько кабельтовых от сюжета, так как он неожиданно умолкает и смотрит на меня чертовски укоризненно. Но он — вежливый джентльмен, и отвечает:

— Очень долго. Я не могу вам сказать точно, но когда пятнадцать лет назад я принял этот приход, ее уже не было в Оужалинсе.

— А что за человек Мак Шаршиш? — спрашиваю я.

— Исключительно порядочный человек.

Я ищу, где в иерархии человеческих ценностей следует поставить это определение. Временно помещаю его между старой задницей и буржуа — святошей, оставляя за собой право пересмотреть эту поспешную классификацию.

— Как миссис Мак Херрел нашла его?

— Благодаря моей рекомендации, неохотно говорит пастор. — Мистер Мак Шаршиш заведовал производством на городской винокурне. Но он заслуживал большего, и я с удовольствием порекомендовал его. Это мой лучший прихожанин.

— Он холост?

— Да. Несмотря на свою внешнюю жизнерадостность, он очень застенчивый человек.

Я еще некоторое время болтаю с Мак Апюшеном и узнаю все, что мне надо. Он извиняется, что не позвал свою мамочку, так как она занята приготовлением долгопарящегося блюда, требующего неусыпного внимания, что является характерной особенностью шотландок. Он дал мне рецепт: кило[48] говяжьего жира, кило рубленой селедки, кило кукурузной муки, гусиную печенку, двенадцать яиц вкрутую, три литра молока, пинту пива, пинту свежей свиной крови, все это тщательно перемешивается и ставится на bath Магу[49] на шесть часов тридцать пять минут двенадцать секунд. Затем вы кладете то, что получится, на слой картофельного пюре, поливаете кленовым сиропом, присыпаете мускатным орехом (чтобы отбить запах) и подаете с пылу, с жару, с гарниром из жареных век зеленой ящерицы и луковицами тюльпана. Объедение!

По истечении двух часов я возвращаюсь to the post-office[50]. Телеграмма уже там. Нежное дитя протягивает ее мне о улыбкой и предложением оплатить. Я распечатываю и читаю: «Дети Марселя уехали на каникулы. Жозеф приедет к ним завтра. Желаю хорошо отдохнуть. Жульен».

Я подхожу к столу и на телеграфном бланке расшифровываю послание. Получается вот что:

«Грузовичок принадлежит Долби».

Вот это да!

Вот тебе и уважаемые люди. Так сказать, титулованные по отношению к кое-кому. Богачка-калека, юная наследница, сын баронета, директор преуспевающей винокурни, почтенный хитрец метрдотель, поседевший на лакейской службе… И все это персонажи трагедии, в которой убивают. Осиное гнездо!

По большому счету Старик прав: с ними надо держать ухо востро. И еще раз прав в том, что нужны дополнительные сведения. Он более чем прав, требуя определить роль и место каждого участника этого дела.

Некоторое время я раздумываю, что делать дальше. И решаю нанести визит вежливости Филиппу Долби. Я не люблю, когда со мной поступают, как в тупике прошлой ночью.

Служащая почты дает мне адрес молодого хищника. Уважаемый сэр Долби живет на Граттефорд энд Фейрлир-стрит, 18, в роскошной студии фешенебельного квартала.

Я благодарю лизунью ее королевского высочества зада, сворачиваю в первую улицу направо, потом перехожу через Голд Челюсть Бридж. Сразу же выхожу на площадь Годшиш, утопающую в зелени. Улица, на которой живет Долби, берет начало в дальнем конце площади. Это тихая и степенная стрит с двухэтажными особняками, чьи викторианские порталы по количеству ступеней не уступают количеству градусов виски Мак Херрел.

Я звоню в дом номер 18. Жду, что мне откроет слуга, но вместо этого слышу лай микрофона, расположенного на несколько сантиметров выше моих локаторов.

— Кто там?

Узнаю голос сэра Долби.

— Я хотел бы поглазеть на вашу коллекцию японских эстампов, — говорю.

— А, это вы, — ворчит он.

Я не отрицаю очевидное и подтверждаю, что это действительно я.

— Мне надо с вами поговорить, — добавляю.

Он нажимает на кнопку, и дверь открывается.

Я вхожу в красивый холл, увешанный по стенам охотничьими трофеями. Деревянная лестница ждет меня.

— Поднимайтесь на второй этаж, — бросает сэр Долби.

Я подчиняюсь. На площадке второго этажа дверь с обивкой распахивается в уютную комнату, обтянутую голубым атласом. Гнездышко любви. Она представляет собой мальчишечью светелку, где самый юный из сэров Долби позволяет себе маленькие шалости. Он начихал на замок своего папаши, висячий мост которого нагоняет на него тоску, и предпочитает резвиться в своей шикарной бонбоньерке.

Он возлегает на кровати в халате из черного бархата с шотландским воротником. Читает религиозный журнал.

— Совсем один! — удивляюсь я.

— Да, у меня здесь нет слуг. Мне хватает одной горничной, я люблю простоту в быту.

Над глазами у него пластырь, бикоз его брови были немного повреждены мною накануне. Это придает ему шутоватый вид и вызывает у меня улыбку, похожую на ломоть спелой дыни.

— Это вас забавляет?

— Ужасно. Вы похожи на любимого клоуна моей светлой юности.

— Вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить мне об этом? Нет.

— Тогда зачем же?

Его голос резок и гремуч, как ржавый флюгер, Я зашел поговорить о событиях этой ночи.

— Я не понимаю.

— Сейчас поймете.

Я бесцеремонно усаживаюсь на его лежанку. Это его шокирует, Тоже мне чистоплюй!

— Хочу поговорить о случившемся в тупике, вы понимаете, что я имею в виду ваше намерение размазать меня по стенке вашим чертовым грузовичком!

— Но я…

— Не прикидывайтесь, барон моей мошонки!

— Но это ложь! Вы оскорбляете меня…

И тут, друзья, ваш Сан-А. взрывается. Вы знаете, что такое красный цвет? Надеюсь, что вы не дальтоники, черт вас подери! Вы соблюдаете приличия, вы ведете светскую беседу. И вдруг вас охватывает бешеная ярость. Вы готовы кулаками разнести Эйфелеву башню на зубочистки. Я делаю «брык», и мой каблук находит его челюсть. Он клацает, как аллигатор, всунутый в шкуру каймана, вскакивает с кровати, и вновь начинается кулачный бой. Славная потасовка, это я вам говорю!

Он хватает ночник (из натурального порфира Руби-Роза) и запускает им в мою витрину. Я не успеваю уйти, и его ножка рассекает кожу над Правым ухом.

В глазах плывут тридцать шесть свечей, среди которых сияет моя счастливая звезда! Только ее подключили в сеть с переменным током.

Я отпускаю оплеуху раскрытой пятерней. Его голова уходит сантиметров на сто назад, и месье бросается на меня. Мы валимся навзничь на кровать. Если бы кто-нибудь увидел вашего Сан-А. в эту минуту, он счел бы, что тот изменил слабому полу, да, голубчики. И тем не менее, несмотря на то, что мы с сэром Долби катаемся по лежбищу, это честная и суровая мужская схватка. Кроме града тумаков, между нами ничего нет. Мы грохаемся на пол по другую сторону и, сцепившись, катимся до камина. Долби совершает прыжок карпа на берегу, но, потеряв равновесие, врезается своей кубышкой в мраморную облицовку и затихает. Нокаут, не везет так не везет!

Я немного выжидаю, и так как он не двигается, просовываю руку под его халат, чтобы узнать, как там его многострадальное сердце. Оно бьется весьма удовлетворительно.

Я направляюсь в смежную ванную комнату, смачиваю полотенце холодной водой и возвращаюсь, чтобы освежить ему лицо. Через несколько секунд он приходит в себя.

— Ну что, полегчало?

— У меня раскалывается голова!

Я в этом не сомневаюсь.

У него на макушке вздулся шишак величиной с мой кулак. Я помогаю бедолаге добраться до кровати.

— Послушайте, — говорит он, — я не имею никакого отношения к нападению, в котором вы меня обвиняете. Возьмите газету и посмотрите на последней странице…

Я повинуюсь. В самом низу четвертой страницы вижу заметку, в которой сообщается об угоне грузовичка сэра Долби. Машину шокнули вчера вечером со стройки.

— Вот видите! — торжествует Филипп. — К тому же всю прошлую ночь я провел дома в компании двух своих друзей. Мы выпивали и играли в шахматы с десяти вечера до пяти утра. Вам нужны их показания? Это сэр Хаккашифер и лорд Хаттьер…

В его голосе чувствуется разочарование и усталость. Он кажется грустным. Ему здорово досталось. А может быть, он действительно ни в чем не виноват?

Меня постоянно преследует эта идея фикс Старика.

— Хотел бы я знать, кто вы на самом деле и что вам здесь нужно, — говорит он. Ваше поведение неестественно, месье Сан-Антонио.

Скоро я расскажу вам об этом, если вы еще не догадались. А пока остановимся. Поставьте себе компресс и примите аспирин.

— Вы возвращаетесь к Синтии? — скрипит он.

— Точнее, к ее тетушке.

— Скажите ей, что я бы хотел ее видеть. Она даже не позвонила утром, чтобы узнать, как я.

— У нее не было времени, утром в Оужалинс Кастл как раз начался пожар, а это отвлекает.

Я покидаю его.

По сути дела, я ничуть не продвинулся. Правда ли, что грузовичок действительно угнали? Действительно ли Филипп провел ночь с друзьями? То, что он поспешил представить мне свое алиби, еще ни о чем не говорит.

ГЛАВА XIII,

в которой я вновь обретаю родину-мать, а Берюрье — матушку О'Пафф

— Да Б… М…. ни один из этих д… не болтает по-французски!

Это восклицание, исходящее из группы внимательных слуг, указывает мне на то, что в ней присутствует Доблестный.

Я подхожу к ним и вижу Жиртреста, багрового от возбуждения, с огрызком удочки в руке, жестикулирующего и брызжущего слюной, как мальчик — рассыльный из Лиона.

— Послушай, дядя, — вмешиваюсь я, — что с тобой случилось?

Он толкает Майволдерна, тот горничную, та садовника, тот прачку, а та уже кухарку (которая успевает послать ему проклятье на букву х…) и, наконец, слугу.

— Что со мной случилось! — трясется Грубиян. — Что со мной случилось? Ты лучше посмотри!

И он машет обрубком удочки.

— Из фибролита, — стонет. — Не хило, а? Она гнется, но не ломается.

— И что, Толстый? Ты подцепил очередную кашалотиху?

— Хуже!

— Ну, выкладывай…

— Представь себе, что я прорыбачил около часа, когда вдруг начинаю протирать свои глазенапы, так как вижу рядом со мной откуда ни возьмись появившийся остров. Говорю тебе, целый час я не замечал его. Я подумал, что это что-то типа миража или что у меня поехала крыша. Короче, продолжаю рыбачить. Наконец, забрасываю блесну к берегу острова. И что же я вижу? Остров распахивает хавальник, рядом с которым крокодилья пасть показалась бы муравьиной, и заглатывает мою блесну. А потом исчезает под водой, махнув хвостом длиной метров в двенадцать… Волна чуть не захлестнула меня. А ведь я всегда стою повыше на берегу, осторожность не помешает, никогда не знаешь, на кого нарвешься. Я тяну изо всех сил, и мое удилище ломается. Видишь, что от него осталось, старина! Чтобы поверить в это, надо это видеть!

— Ты брал с собой бутылку? — недоверчиво спрашиваю я.

— Натюрлих, — признается Берю, — по утрам свежо, даже в это время года.

Потом он спохватывается:

— Послушай, на что ты намекаешь? Что я был бухой? Клянусь тебе, нет, сейчас я все тебе расскажу. Чудовище, чтоб я сдох, настоящее чудовище, то, о котором нам болтали. Ну вот, чудовище вдруг выныривает из воды, да как даст фонтан. Я чуть в штаны не наложил, представь-ка себя на моем месте… Я вытаскиваю пушку и разряжаю в него всю обойму. Зверюга орет, как колонна экскурсантов, падающих в пропасть. И плюх! Месье ушел под воду с концами. Вода так забурлила, что это напомнило мне гибель Титануса[51]. А я стою на берегу, раззявив варежку, как болван…

— А разве ты можешь иначе?

— Что?

Он слишком возбужден, чтобы восстать.

— По поверхности озера расплылось огромное пятно крови. Держу пари, что оно до сих пор там…

Я размышляю.

Скорее всего Толстый был пьян в дуплину и начинает впадать в белую горячку с театральным размахом или же он подцепил крупную рыбину, размеры которой сильно преувеличил, или, что мне кажется невероятным, в озере действительно обитает чудовище.

— Вот какая фиговина, понял! — говорит он. — Ты только представь, вот бы я вытащил этот бифштекс! Дядька с такой добычей: рыбонькой длиной в двадцать метров и двенадцать сотых.

Я похлопываю его по плечу.

— Успокойся, папаша. Ты сможешь этой байкой вгонять в дрожь своих внуков.

— Но у меня для начала нет детей! — мгновенно реагирует Берю.

— Такому спецу по чудесам ничего не стоит их сделать. Он щелкает пальцами.

— Кстати, о том, как делают деток. Я хотел тебе сказать…

Да, вот уж неугомонный!

— Возвращаясь с рыбалки, я был не в себе, а подзаправиться, чтобы поднять настроение, было нечем, у меня кончилось виски…

— Что дальше?

— Я подошел к одному домишке, не знаю, может, ты его заметил, на пригорке у озера.

— Да, ну и что?

— Я стучу, и кто же мне открывает? Глэдис из Монружа, старинная шлюшка, с которой я имел дело, когда работал в полиции нравов. Я узнал ее, а она узнала меня… И вот мы стоим, отвесив челюсти и уставясь друг на друга как вкопанные. Я вспомнил, что она шотландка. Завязав со своим ремеслом, она вернулась в свою лачугу и вышла замуж за бывшего лесничего замка, некоего Реда О'Паффа, умершего, я слышал, в прошлом году… мы поболтали. Глэдис здесь все осточертело, она тоскует по Панаме. Свежий воздух и цветущие кусты роз не стоят набережных Марны. По всему видно, что она запила горькую. Еще бы — тоска. Если бы мне пришлось надолго покинуть Париж, я бы тоже, наверное, стал кирять. В жизни бывают минуты, когда ты не можешь жить без городской суеты, клянусь…

Бугай дает мощный залп по галошам. Его взгляд спаниеля растекается по щекам.

— Ну, — говорит этот перекати-слово, — как там наш поджар?

— Какой еще поджар?

— Ну, пожар.

— Свернулся. Я думаю, что твоя идея оказалась…

— Блестящей? — шутит он, никогда не теряя чувства юмора.

— Да. Грязь всегда хорошо прятать в золе.

— Что мы будем делать сейчас?

— Собирать манатки.

— Возвращаемся во Францию? — оживляется он.

— Я — да, ты — нет…

— Что?!

Он орет так яростно, что чуть не обваливается потолок нашей комнаты (я забыл вам сказать, что, пережевывая словесную кашу, мы вернулись в наше жилище).

— Успокойся, я еду туда на день, от силы на два.

— В Париж?

— Нет, в Ниццу. А ты тем временем заляжешь где — нибудь поблизости и понаблюдаешь за поведением этой милой компании.

— Где это я залягу?

— Например, в гостинице мамаши Мак Ухонь.

Он качает головой удовлетворенного рогоносца.

— Уж лучше я попрошу Глэдис приютить меня на время. Ведь ты знаешь, Сан-А., что я не спикаю по-английски, а мне просто необходимо общение.

— Помнится, ты прекрасно общался с мадам Мак Ухонь.

— Ты прав, — вспоминает он. — Но ведь при желании ничто не помешает мне исполнить ей соло на подвязках. Видишь ли, старина, в жизни, кроме пей-гуляй, нужно еще кое-что и для души! Мы ведь не домашний скот, нам нужно иногда излить душу ближнему…

Я обрываю доморощенного философа.

— Спи где хочешь. Но мне нужна серьезная работа. Я постараюсь вернуться как можно скорее…

— Но бросать меня одного в стране, которая кишит морскими чудовищами, а в замках живут бандюги, Сан-А., — это нехорошо. В подобных делах нужно держаться вместе. Так что ты зря…

— Кстати, — останавливаю его, — я говорил со Стариком по телефону и намекнул ему о твоем повышении, он отнесся к этому очень благожелательно.

— Поклянись!

— Твоей головой!

Он на седьмом небе от счастья. Мы собираем чемоданы и прощаемся с нашими хозяйками быстрее, чем телезритель вырубает свой ящик с картинками, узнав, что увидит сейчас передачу о пользовании газовыми приборами. Я говорю, что мне надо срочно подписать контракт на экранизацию биографии Робеспьера, которую я озаглавил «Петух революции». Дамы все прекрасно понимают. С достоинством, спокойствием и завидным самообладанием (и меняобладанием, что касается Синтии) они глотают эти пилюли и заедают лапшой моего приготовления, даже не морщась. Стоички! Любительницы бабушкиных сказок!

Я их благодарю. Говорю им «до скорого», целую ручки, жму пальчики и выхожу из дома.

По дороге я высаживаю своего слугу на тропинке, ведущей к халупе душечки О'Пафф.

— Гляди в оба! — наставляю его. — Я скоро вернусь.

Молниеносное решение. Как видите, ваш горячо любимый Сан-А. всегда держит нос но ветру. Если ты настоящий, то не должен сомневаться в своем нюхе. Он всегда приведет куда надо. Так я, выйдя от сэра Долби, доверился своему чутью и оказался у истоков (по-английски the source). Оказавшись там, я спросил себя: «Мой дорогой Сан-А., что тебя больше всего удивило в этой чертовщине?» Я задумался и ответил себе прямо: «Поведение старушки Дафни». Беспомощная леди семидесяти лет, стоящая во главе шайки гангстеров. такого я не встречал даже в книжонках своего старого приятеля Джеймса Хедли Чейза. И я укрепился в мнении тет-а-тет с самим собой: «ты на короткой ноге с шотландскими призраками (с теми, которые носят самые рваные саваны в потустороннем мире), и я готов поставить портмоне против портового грузчика, что the key[52] к разгадке тайны находится в Ницце.

В аэропорту Глазго я узнаю, что самолет в Париж отправится через два часа. Чтобы скоротать время, иду в бар, засосать пару скотчей, а чтобы растянуть удовольствие, звоню Старику.

— Я отправляюсь в Ниццу через Париж, — говорю я ему, успевая подумать, что такой способ передвижения может иметь серьезные недостатки, если буквально тянуться туда через весь Париж.

— Зачем? Есть новости?

— Возможно, — вру я, — но мне бы не хотелось говорить вам об этом сейчас, месье директор. Не могли бы вы подключить наших коллег из Ниццы, чтобы навести справки о Дафни Мак Херрел? Мне хотелось бы узнать, где она жила, кто ее посещал и так далее.

Смех Старикана.

— Я дал им указания по этому поводу еще сорок восемь часов назад, мой друг!

Шляпа! Месье Кучерявый свое дело знает туго!

— И что?

— На юге не любят спешить, и я еще не получил от них рапорт. Когда вы будете в Орли?

— Около четырех часов дня.

— Я забронирую для вас место в первом же самолете на Ниццу. Там вас встретит комиссар Фернайбранка. Это дело поручено ему.

— Прекрасно.

— Берюрье с вами?

— Я оставил его там, присмотреть за этой милой компанией.

ГЛАВА XIV,

в которой комиссар Фернайбранка сообщает мне кое-что интересное. И в которой я показываю кое-что интересное комиссару Фернайбранка

Я уже встречался с комиссаром Фернайбранка на одном из конгрессов Нижайшей палаты французских ажанов. Тогда меня поразила быстрота, с которой он засыпал в самом начале заседаний.

Какое мастерство! Какое знание храпака! Десять лет без срывов. Тихий спокойный сон с приоткрытыми веками! Вы разговариваете с ним, и он вам отвечает сквозь сон. Или вы касаетесь его руки, а он не вздрагивает, а лишь ласково улыбается и спрашивает своим красивым начесноченным голосом:

— А, эго вы, коллега?

Приземлившись в Ницце, я не нахожу его. И лишь в зале ожидания замечаю: он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, выпрямив спину, голова под соломенной шляпой с американской лентой слегка наклонена набок.

Его альпийская куртка лежит на коленях, в зубах торчит спичка. Это коренастый человечек с начинающим расти благодаря аперитиву животом, смуглокожий, с прямыми темными и маслянистыми волосами и носом любопытного, напоминающим раздавленную картофелину.

Коротким движением я выдергиваю из его зубов спичку. Оставаясь верным своей доброй привычке, он не вздрагивает. Просто его веки слегка приоткрываются, и легкая улыбка обнажает золотой зуб (у провинциальных комиссаров полиции всегда спереди золотой зуб).

— А, это вы, коллега!

Он бросает куртку под мышку и протягивает мне руку.

— Мне сказали, вы прилетели из Шотландии?

— Да, еще утром я играл на волынке!

Мы пропускаем по паре Казаниса. Фернайбранка не спешит говорить о деле. Он считает, что в восемь вечера (а для начальника железнодорожного вокзала это все двадцать часов) деловой поезд уже ушел.

— Вы не откажетесь поужинать со мной? Моя хозяйка приготовила кое-что вкусненькое. Клянусь, добрый рыбный суп восстановит ваш аппетит после шотландской кухни.

Я принимаю приглашение.

И вот мы уже в провинциальной столовой мадам Фернайбранка, так и не сказав ни слова о Мак Херрел. Из окна открывается пятьдесят квадратных сантиметров чудесного вида на Средиземноморье в прекрасном состоянии, и мой коллега этим очень гордится. Он показывает его мне как свою собственность.

— Вы знаете, — говорю я, усаживаясь перед аккуратной супницей, — от ароматов, исходящих ив нее, слюнки потекли бы и у соляного столба, — мне кажется, что я наконец-то счастлив.

Фернайбранка закатывается своим щедрым смехом.

— Да уж, вы, парижане, скажете!

Мадам Фернайбранка — приветливая брюнетка с буйнорастущими волосами ниже ушей, которые делают ее похожей на бородатую женщину из ярмарочного балагана.

— Итак, — атакую я хозяина одновременно с рыбным супом, — что вам удалось узнать о моей клиентке, доктор?

Неужели вам хочется сейчас говорить об этом?

— Извините, но я влез по уши в это дело, время поджимает и…

— Хорошо, хорошо…

Фернайбранка не любит, чтобы его подгоняли.

Он шумно всасывает с ложки суп и, не успев его проглотить, начинает:

— Вот уже пятьдесят лет семья Мак Херрел владеет домом на Променад дез Англэ. Помпезный домина в стиле рококо, то, что любят англичане! Восемнадцать лет тому назад мистресс (в оранжировке Фернайбранка) приехала и обосновалась здесь, и можно было подумать, что навсегда. Это была настоящая развалина с тяжелейшим характером. Скупердяйка, как все шотландцы! У нее была лишь одна служанка на весь дом, в котором она занимала только две или три комнаты, остальные были заперты, мебель зачехлена…

Он замолкает, чтобы проглотить вторую ложку супа и стаканчик розового прованского. Его плохое настроение быстро рассеивается. Южанин, если он говорит, не может быть мрачным.

Я жду продолжения и получаю его.

— Соседи вспоминают, что служанка вывозила старую ворчунью в кресле-каталке прогуляться по набережной. Еще у нее, кажется, была трость, которой она могла, когда злилась, огреть служанку, несмотря на возмущение окружающих…

— А потом? — нажимаю я.

— А потом в один прекрасный день к ней приехала еще совсем молоденькая девушка. Это была ее племянница, бедняжка рано осталась сиротой. И знаете, что сделала старуха?

— Нет! — спешу ответить я.

— Она уволила свою служанку. А чтобы сэкономить, приняла на ее место свою племянницу, добрая душа, да? И эта крошка стала вести хозяйство и катать кресло. Старуха не решалась колотить ее, но не скупилась на выражения. И такая-сякая! И такая-разэтакая… Люди говорят, что у бедного ребенка глаза были почти всегда мокры от слез. Забыл сказать, ее звали Синтия. Не очень подходящее имя, да? Но милое все же…

Я позволяю ему добить тарелку супа, выпить стакашку розового, похрустеть горбушкой, натертой чесноком. Дыхание моего коллеги напоминает запахи с заднего двора дешевого ресторана в знойный полдень.

Мадам Фернайбранка, сердце которой огромно, как гостиничная простыня, и чувствительно, как ноги почтальона в тесной обуви, плачет в свою тарелку.

Как будто она снова слушает «Двух сироток», «Золушку» и «Невинное дитя и мачеху». Это красиво и грустно: девочка с золотистыми волосами толкает кресло-каталку феи Квазимодо по набережной Ростбифов, что выжмет слезу из любого южанина.

— Дальше? — жму я.

— И вот девчушка стала красавицей с крепкими, как капот Лансии, ушками…

— О! Казимир! — протестует мадам Фернайбранка, возмущенная яркостью образа, а может быть, испытывая ревность (так как ее молочнотоварная ферма напоминает два пляжных пакета).

Фернайбранка торжествующе хохочет. Он сдабривает чесноком не только горбушки, но и свою речь.

— А в одно прекрасное утро мамаша Мак Херрел садится в самолет и отбывает в родные края. Кажется, ее племянник погиб в Африке, и она должна была принять дела.

Воцаряется молчание, но ненадолго.

— Грустная история, — заключает хозяйка дома.

— Отлично, Фернай, — говорю я, — вы прекрасно обрисовали положение в целом. А сейчас, если не возражаете, займемся деталями…

— А может, лучше займемся запеченными ножками «Пальмира»?

— Одно другому не помеха. Мадам, ваш рыбный суп божествен.

Она воркует:

— Вы мне льстите, месье комиссар!

Довольная, она вынимает из духовки блюдо, настолько ароматное, что мои слюнные железы кричат «браво».

— Итак, какие детали вас интересуют? — возвращается Фернайбранка к нашим баранам.

— Старуха с кем-нибудь общалась в Ницце?

— Только со своим врачом…

— У вас есть имя и адрес этого врача?

Он достает свой бумажник и вытаскивает из него обрывок салфетки, испещренный пометками.

— Доктор Скребифиг, улица Жир дю Брюх.

— Ясно, но у Синтии, наоборот, должны были здесь быть знакомые. Она наверняка ходила на занятия, у нее были друзья, она общалась с продавцами?

— Я бы не сказал. Она приехала сюда, когда ей было четырнадцать лет. Старуха вместо того, чтобы определить ее в лицей, записала на заочное обучение, дабы она прошла курс на английском. Что касается развлечений Синтии, то она была служанкой, санитаркой и сама продолжала учебу. Если она кого-то и посещала, то лишь продавцов своего квартала.

Вот и все, что мне может сообщить Фернайбранка. Это немало. Теперь для меня многое проясняется.

— Скажите, Казимир, дом до сих пор принадлежит Мак Херрелам?

— Да, до сих пор.

— Они его кому-нибудь сдали?

— Нет, он закрыт.

— Для такой скряги это странно, она ведь теряет солидный доход?

Запеченные ножки — это что-то потрясающее. Вот что поможет мне забыть как дурной сон отварную баранину Оужалинса! Мы завершаем ужин за приятным разговором. Казимир рассказывает мне последний марсельский анекдот. Я его знаю уже лет двадцать, но не отказываю Казимиру в удовольствии посмеяться вместе с ним. Чтобы не остаться в долгу, я рассказываю анекдот о педике, который пришел на прием к педиатру. Мой коллега его не понимает, но из уважения давится от смеха. Мы осушили три пузыря розового и находимся в состоянии легкой эйфории, когда я неожиданно заявляю:

— Ну, хватит! Теперь — за дело!

Фернайбранка хлопает себя по ляжкам.

— Какой же вы забавный. Такие шутники водятся только в Париже!

Но я встаю из-за стола с серьезным видом, и он перестает смеяться.

— Куда вы собрались?

— К Мак Херрелам, мой добрый друг.

— Но я ведь вам говорил, что там уже два года никто не живет!

— Вот именно: путь свободен.

— Как вы собираетесь попасть в дом?

— Думаю, что через дверь, если замок не окажется слишком настырным.

Пауза.

— Не хотите ли вы прогуляться со мной?

— Но… Но…

Он смотрит на свою жену, на пустую бутылку и, наконец, на мое симпатичное лицо с задорной улыбкой. Он ошалел от моих методов.

— В такое время! — вздыхает он.

— На юге я предпочитаю работать в прохладные вечерние часы. Пойдемте со мной, коллега, и не дрейфьте. Я все беру на себя.

Это огромный домина, крашенный охрой. Но красили его очень давно, и фасад напоминает облитую мочой стенку сортира. Балконы покрыты ржавчиной, сад зарос. Лишь благодаря двум пальмам дому удается сохранить вид летней резиденции.

Фернай под моим нажимом соизволил зайти в комиссариат за отмычкой. С ее помощью мы легко открываем решетку.

Ночь чарует воображение. Сад наполнен многоголосьем сверчков. С открытой террасы ночного бара слышны рулады меди и глухие всхлипывания контрабаса.

— Послушайте, Сан-Антонио, — шепчет Фернай, которому становится не по себе, пока мы идем по аллее к двери, то, что мы сейчас делаем, — незаконно.

— А стоит ли служить закону, если время от времени не иметь возможности обходить его? — возражаю я.

Пока он размышляет над этим, мы поднимаемся на крыльцо. Несколько попыток, и дверь открывается. В ноздри бьет тяжелый; затхлый запах заброшенного жилья.

— Попробуем найти счетчик, — говорю я.

— Вы что, хотите зажечь свет?! — бьет тревогу Фернайбранка.

— Владельцы сейчас почти в двух тысячах километров отсюда, я бы очень удивился, если бы они заметили свет…

Включив свой электрический фонарик, я захожу в подсобку. Нахожу там счетчик, поднимаю рубильник, и зажигается свет.

Спектакль не из приятных. Обои свисают со стен мокрыми языками, потолки растрескались, обшивка отошла от стен, повсюду паутина.

Мы осматриваем все комнаты. Это владения Красавицы Зловонного Леса. Кресла зачехлены, кровати и столы накрыты простынями. Во всем чувствуется что-то гнетущее, похоронное…

— Ну и ну, — бормочет мой спутник, — веселенький кошмарчик, да?

— Вполне, — соглашаюсь я.

Мы пробегаем оба этажа, открывая все двери, включая ванные комнаты, шкафы и гардеробы.

— Скажите, — спрашивает по ходу мой друг Казимир, — что вы ищете?

— Я и сам не знаю, — мрачно отвечаю, — именно поэтому поиски так увлекают.

Мы спускаемся в подвал. Это классическое подземелье: котельная, винный погреб, чулан. В котельной топка совсем заржавела, угля почти нет. В винном погребе нам попадаются лишь пустые бутылки и ящики. В чулане нет ничего, кроме садового инвентаря, такого же ржавого, как топка.

Фернайбранка явно недоволен. У него была назначена партия в белот в кафе маринистов — крестоносцев-рогоносцев, а вместо этого он вынужден болтаться по этой проклятой вилле, где все пропахло гнилью и старьем. Он уже сыт по горло своим знаменитым коллегой из Панамы. Он его гуляет, он его кормит запеченными ножками, а вместо благодарности…

— Вы ничуть не продвинулись вперед, — усмехается он.

В тот момент, когда он произносит эти слова уставшим голосом, между моих ног пробегает огромная крыса. Это происходит неожиданно, и я не успеваю отфутболить ее.

— Ах ты, гадина! — взрывается мой коллега. — Но откуда она вылезла?

— Вот отсюда.

Я показываю на дыру в полу. Удивительно, что эта дыра находится не под стеной, а почти в центре зацементированного пола. Беру ивовый прут, валявшийся рядом, и просовываю его в дыру. Он опускается вертикально почти на метр, прежде чем упереться в землю.

Я поворачиваюсь к Фернаю.

Король аперитива больше не ухмыляется. Он взбудоражен.

— Что это значит? — спрашивает он.

— Сейчас увидим.

Покопавшись в инструментах, я нахожу ломик. Втыкаю конец в крысиную дыру и с силой нажимаю. На мой башмак валится большой кусок цемента.

— Вы ничего не замечаете, Казимир? — спрашиваю я у знаменитого легавого с Лазурного берега.

— Замечаю, — отвечает он, — здесь положен разный цемент.

Вздыхая, он вооружается киркой и начинает мне помогать. Через пять минут мы сбрасываем куртки, через десять — засучиваем рукава, через пятнадцать — поплевываем на ладони, а через двадцать — мы выламываем цементную корку в тридцать сантиметров толщиной. Расширять дыру намного легче. Чувствуется, что этот слой цемента был положен людьми, малосведущими в этом деле. Слишком много песка! Под ударами он крошится и рассыпается. Мы разбиваем больше квадратного метра цемента. С нас течет пот, как в сауне.

— Вы мне нагуливаете аппетит! — шутит Фернайбранка.

Мы откладываем ломик и кирку и берем лопаты. Мои ладони горят, как лампочки по 200 ватт. Но я не обращаю на это внимания, мной движет неуемная сила. Я раскапываю землю как угорелый, устанавливая рекорд для района Лазурного берега, где землекопы предпочитают использовать свои лопаты в качестве подпорок.

Еще полчаса физических усилий. Фернайбранка выбрасывает белый флаг.

— Ой, мамочка моя! — вздыхает он, усаживаясь на ящик. — Вы совсем загнали меня, коллега! Садовые работы в подземелье для меня в новинку.

Я ничего не отвечаю, так как достигаю цели. И этой целью оказывается скрюченный скелет, на котором еще сохранились остатки женского платья.

— Посмотрите, Казимир…

Он подходит, наклоняется и присвистывает.

— Вы надеялись найти здесь это?

— Перед тем как начать копать, еще нет. Меня привело сюда шестое чувство. Но мое подсознание не исключало такой находки.

— Вы не знаете, кто бы это мог быть?

— Сейчас…

Я показываю на Казимира и, поклонившись скелету, объявляю:

— Позвольте представить вам комиссара Казимира Фернайбранка, миссис Мак Херрел.

ГЛАВА XV,

в которой Правда наконец является из небытия

Доктор Скребифиг, несмотря на фамилию, которая некоторым может показаться комичной, на редкость серьезный месье. Опять же вопреки своей фамилии он не гинеколог, а специалист по ревматическим заболеваниям. Это крупный худощавый брюнет, жизнерадостный, как цветная фотография приюта для слепых. У него очки в черной роговой оправе и озабоченный вид, вызванный либо постоянными семейными дрязгами, либо печеночными коликами.

Без особого энтузиазма он соглашается приехать. Склонившись над скелетом, утвердительно кивает головой.

— Без сомнений, это моя бывшая пациентка. Я узнаю характерную деформацию костей нижних конечностей, а также искривление позвоночника. Я сделал достаточно рентгеновских снимков этой особы (некоторые хранятся у меня до сих пор), чтобы быть уверенным в своем ответе.

Фернайбранка рискует пошутить:

— Немного терпения, и вам бы не пришлось фотографировать ее внутренности, доктор. Теперь она перед вами вся, как на ладони.

Это никого не веселит, а особенно врача, который, как мне кажется, подписан на «Фигаро Литтерер».

Мы поднимаемся на свежий воздух, и я прошу доктора пойти с нами в соседнее бистро, чтобы серьезно поговорить в более подходящей, чем этот погреб-кладбище, обстановке.

За бокалом минеральной воды он отвечает на мои вопросы.

— Собственно говоря, доктор, вы были единственным человеком в Ницце, кто хорошо знал Дафни Мак Херрел. Скажите, что это была за женщина?

— Она очень страдала. Ее характер был таким же искореженным, как и ее ноги! Кроме того, из-за своей шотландской скупости она была самой скаредной из моих пациенток. Она оплачивала мои услуги с шестимесячным опозданием и при этом еще делала недовольный вид. Она всегда торговалась; короче говоря, вы понимаете, что это была за особа!

— Понимаю. А ее племянница?

Док снимает очки и протирает их кусочком замши.

— Милая девочка, которая играла роль сиротки на побегушках! Мадам. Мак Херрел скорее относилась к ней, как к служанке, чем как к племяннице.

— Расскажите мне о ней…

Я чувствую, как бьется мое сердце. Из трех мужчин, собравшихся здесь, я наверняка смогу рассказать о Синтии больше всех.

— Она была нежной, красивой, кроткой… Может быть только к концу она изменилась, когда, мне кажется, ее душа начала бунтовать. Деспотизм тетки стал ей невыносим. Однажды она тайком попросила меня выписать старухе снотворное — та и ночью не давала ей покоя.

— И вы сделали это?

— Да, охотно, тем более что больная в них нуждалась. Она страшно страдала от острых ревматических болей…

— Синтию кто-нибудь посещал?

— Насколько мне известно, нет. Во время своих визитов я не встречал ни души.

— И вы никогда не встречали Синтию где-нибудь?

— Нет.

Тут он неожиданно замолкает, и я вижу, что его мучит какая-то мысль.

— Вы что-то вспомнили, доктор? — мягко интересуюсь я.

— Да.

— Я вас слушаю.

— То есть…

— Речь идет об очень серьезном деле, доктор. Уже совершено два убийства, и вы должны рассказать все, что знаете…

— Ладно, представьте себе, что однажды вечером, а точнее, ночью, мы с женой возвращались от наших каннских друзей, и я заметил девушку на улице.

— Это было в какое время?

— Около двух часов ночи.

— Где она была?

— Она выходила из ночного бара с довольно сомнительной репутацией «Золоченая дудочка». И с ней был мужчина.

— Вы уверены, что это была она?

— Да, тем более, она узнала меня и спряталась за спину своего спутника.

— Как он выглядел?

Доктор пожимает плечами.

— У меня не было времени разглядеть его. Я был так удивлен, встретив ее в столь поздний час и в таком месте… И все-таки мне кажется, что это был довольно молодой человек и довольно высокий…

— Это здесь, — говорит мне Фернайбранка, указывая пальцем на низкую дверь, к которой спускаются четыре степени.

Оттуда доносится музыка и приглушенный звук голосов. Над дверью светящаяся вывеска изображает стилизованную дудочку. Сверху надпись неоновыми буквами «Золоченая».

— Что это за бордель?

— Ммм, не дерьмовей, чем остальные. Здесь всех понемногу: туристов, молодых местных шалопаев.

Он показывает мне целый ряд дешевых мотоциклов у стены бара.

— Уголовники?

— И они тоже, но ведут себя тихо.

Мы заходим внутрь. Дым — столбом. Ни один шахтер не согласился бы спуститься сюда и за десять кусков.

Аппарат Хай Фи изрыгает истеричную музыку. Все вибрирует. На площадке величиной с почтовую марку трутся несколько пар, дающие друг другу обещания, которые уже начали исполнять. Мы подваливаем к стойке бара. Несколько типов, приятных на вид, как гнойный лишай, расступаются, давая нам пройти. Думаю, что комиссара знают здесь, как отлупленного (однажды так уже сказал Берю).

Жуликоватый халдей заговорщически подмигивает ему.

— Здравствуйте, какой приятный сюрприз… Как всегда, полтинник для поднятия духа?

Фернайбранка слегка краснеет от присутствия рядом с ним знаменитого Сан-Антонио, к которому относится как к почтенному отцу семейства.

— Разве что для поднятия духа, — соглашается Казимир. Он делает знак бармену. — Есть разговор, Виктор.

Виктор безрадостно повинуется. Видно, что он стучит в легавку, и, наверное, активно, но не любит делать это на виду у всех. Он наливает нам два «старперманьяка» (каламбур Берюрье, который я доверяю вам расшифровать самим) и подходит к нам, почесывая затылок.

— Да?

Я достаю из кармана водительские права Синтии, которые сохранил после нападения Толстого. Затем показываю украшающую их фотографию.

— Вы знаете эту девушку?

Виктор кивает башкой грудастого термита.

— Кажется, да, но я ее уже сто лет не видел.

— Расскажите немного.

— О чем?

— О ее поведении в те времена, когда она посещала «Дудочку».

Он покачивает своим чаном.

— Забавная кадра. Как-то вечером она пришла сюда одна. Села за столик в глубине зала и заказала выпивку. У нее был вид загнанной козочки, которой все-таки удалось смыться от охотника. Она выпила, зажмурив глаза, закашлялась, потом заплатила и ушла. Все это длилось не больше трех минут.

— А потом?

— Она вернулась на следующий вечер. На этот раз она пробыла здесь подольше. Выпила два скотча. Ребята хотели закадрить ее, приглашали танцевать, но так ничего и не добились.

Затем это вошло у нее в привычку. Она стала приходить сюда каждую ночь. У нее не было определенного часа. Иногда она приходила в десять вечера, иногда в час ночи или позже…

Черт возьми, да она ждала, когда же заснет старуха. Вот почему она попросила Скребифигу прописать снотворное тетке Дафни. Она задыхалась. «Дудочка» была ее отдушиной.

— Продолжайте, старина, вы меня заинтриговали.

— Правда? — улыбается стукач, окидывая окрестности взглядом, острым, как штопор.

— Могу заверить официально.

— Ну так вот, через некоторое время она попалась на крючок одному коту.

— Кто он?

— Да так, один бывший бесталанный актеришка. Он провалился в казино, гастролировавшем по ярмаркам, и после этого перебивался чем попало…

— Что вы имеете в виду под «чем попало»?

Бармен смотрит на Фернайбранку. Мой коллега поощряет его кивком головы, после чего парень многозначительно затыкает одну ноздрю большим пальцем.

— Он был связан с наркотиками?

— Его можно понять, — увиливает он от прямого ответа.

— Как звали этого малого?

— Да, знаете ли…

Фернайбранка нервно цокает языком.

— Выкладывай, сынок, — говорит он сухо, — ведь ты уже успел исповедаться в этом году, а?

— Его звали Стив Марроу.

— Это его настоящее имя?

— Думаю, да. Но, знаете, я не ходил снимать копию с его свидетельства о рождении.

— Где он здесь обретался?

— В отеле «Пин Парасоль».

— Вы говорите, что он соблазнил девчонку?

— В два счета! Наверное, потому, что тоже был из Англии, как и она. Эта дикарка, хранившая молчание даже с самыми обходительными парнями, упала в руки этого проходимца, как спелый плод с ветки.

— Красивая метафора, а дальше?

— А дальше ничего… Они продолжали встречаться еще некоторое время, а потом оба исчезли.

ГЛАВА XVI,

в которой я бью в грудь себя, а в челюсть другого, уже знакомого вам типа

Шотландская ночь весьма экономно сияет звездами, когда я останавливаю свой первоклассный бентли неподалеку от жилища мамаши О'Пафф. Трепещет утесник на песчаных берегах, угукают совы и квакают лягушки в камышах.

По правую руку от меня массивный силуэт Оужалинс Кастл неприступной цитаделью врезается в небосклон. Если бы в этой мрачной глухомани вдруг появился призрак, он бы меня ничуть не удивил. Зловещее местечко.

Бывшая куртизанка с Монружа поселилась в старом бараке, пронизанном сквозняками. Окна с полуразбитыми, залепленными клейкой лентой стеклами придают законченность этому полному убожеству.

Я складываю ладони рупором (в данный момент это полезней, чем сложить их штопором) и взываю, учитывая время и место, приглушенным голосом:

— Берю!

Я повторяю это снова и снова голосом, нарастающим, как молодая луна, и дрожащим, как песня молодой квакушки.

Nobody[53]! Я свищу, я стучу в дверь, в стекла, в ставни — тщетно. Ставлю болото против Пол Пота, что Берю и дама Глэдис нализались скотча. Я давлю на щеколду, и дверь пугливо шарахается от меня, как группка митингующих студентов от полицейского фургона.

Бледный свет звезд позволяет различить на полу посередине комнаты светлую массу. Я чиркаю спичкой и вижу распростертую Глэдис с подсунутыми под щеку тапками, вольготно откинутой в сторону рукой, задранной юбкой и широко раскрытым ртом. Эта достойная торговка любовными утехами очень изменилась. Она несомненно была права, что с такой физиономией эвакуировалась из Парижа в Шотландию. Я даже думаю, что она могла бы уйти на заслуженный отдых куда-нибудь посевернее, for example[54] в Исландию или в район Берингова пролива, чтобы не протухнуть окончательно.

У нее распухшее лицо в синеватых прожилках. Ее волосы, давно не крашенные, напоминают парик гвардейца, который участвовал в аресте короля Луи XVI. Теперь это алкоголичка во всей своей ужасающей красе.

Она храпит, как бульдозер на стройплощадке. Я снова зову голосом кентавра:

— Берю!

Затем, чтобы разбудить глубины профессионального подсознания чертового ханыги, я говорю строгим голосом:

— Старший инспектор Берюрье, вас просят к телефону.

Ноль!

Я осматриваю дом. Это недолго, так как он состоит из двух жалких комнатенок. Толстяка здесь нет. Но на груде ящиков я замечаю его чемодан. Хибара пропахла копченой селедкой, коптящей керосиновой лампой, копотью стен, табачным дымом, шотландской сажей и изношенной резиновой обувью.

Я возвращаюсь к даме, раскинувшейся на полу, и деликатно тормошу ее носком штиблета.

— Мадам Глэдис! — обращаюсь к ней. — Вы не могли бы прийти в себя на пару секунд, мне надо с вами поговорить!

Как же, разбежалась! Эта простипома продолжает дрыхнуть в парах виски. Тогда доблестный комиссар Сан-Антонио, который способен без всякого ущерба заменить масло, маргарин и рахат-лукум, действует тонко и изобретательно при помощи ведра холодной воды из соседнего колодца.

Нет ничего лучше для пьянчужки, чем ледяной душ.

Старушка перхает, чихает, открывает один глаз и изрыгает ответный душ ругательств.

— Ну как, полегчало, Глэдис? — спрашиваю я ласково.

Она смотрит на меня тяжелым взглядом. Я поднимаю ее за корсаж и прислоняю к стене. Но ее голова не хочет держаться на шее.

— Где наш друг Берюрье? — спрашиваю я.

Мамаша О'Пафф освобождается от лишнего урчанья в животе и удостаивает меня следующими эпитетами: б… выродком (подразумевая, наверное, то, что она с удовольствием усыновила бы меня), кроличьим дерьмом (я не против этих симпатичных травоядных и их субпродуктов), козлиной свежатиной (в этом производном от слова свежесть чувствуется что-то чистое и весеннее, что полностью компенсирует его оскорбительный смысл) и импотентом (что является ее полным правом, так как у меня никогда не возникнет влечения к этой даме).

Я нахожу лучший выход из положения и снова иду к колодцу. Сохраняя полнейшее в мире спокойствие, я выплескиваю ей на портрет еще половину (по-английски — the half) ведерка. Снова перханье, снова отфыркивания. Снова поток ругательств, не уступающих по красоте предыдущим.

В это время ваш знаменитый Сан-Антонио проявляет утонченную куртуазность, благодаря которой он стал своего рода Кольбером полиции[55].

— Послушай, Глэдис, — прерываю я ее, — если ты не ответишь на мои вопросы, я буду поливать тебя до тех пор, пока не вычерпаю весь колодец, это тебя устраивает?

И в подтверждение своих слов я выплескиваю на нее из ведра остатки бальзама.

— Сейчас все о'кей, дорогая?

— Ну чего ты ко мне привязался, бродячая падла? — интересуется подружка Берюрье.

— Где мой друг Берюрье, который остановился у вас?

— Я его больше не видела…

— Вы лжете. А если вы будете лгать, вас засадят в тюрягу. А если вас засадят в тюрягу, у вас не будет виски. А если у вас не будет, виски, вас хватит белая горячка. Ваши мозги заполонят летучие мыши и тараканы, смекаете?

— Тоже мне, друг Берю, — разоряется она по-французски. — Тоже мне француз паршивый! Горлопан и чистоплюй!

Она замолкает и начинает брызгать слезами, как фонтаны Пятачка на Елисейских полях.

— А! Будь проклят тот день, когда я решила оставить Монруж, чтобы сдыхать от виски в этой проклятой стране!

Я растроган, как школьник.

— Ладно, мать, не убивайся: у каждого свои проблемы. Киношное счастье бывает лишь в Голливуде. Оно длится час тридцать пять на экране, и все балдеют. Я спрашиваю вас, где Берю…

В ней продолжает рыдать скотч, но она все-таки отвечает сквозь слезы:

— Я же говорю вам, что он еще не вернулся. Он перекусил здесь в полдень, вышел и до сих пор не возвращался…

— Вы не знаете, куда он ушел?

— Нет. Я его спросила, но он ответил: «Профессиональная тайна», чертова свинья!

— Надеюсь, он вам сказал, что вернется к обеду?

— Конечно, сказал. Он даже притащил из города холодную курицу и пару бутылок скотча…

— Которые вы и выпили, ожидая его?

— Да.

— Вы никого не видели?

— Видела.

Я настораживаюсь.

— Кого?

— Сразу же после того, как этот ажан ушел, появился какой-то тип и спросил о каком-то Сан-Антонио.

— Неужели?

— В самом деле, френч бой моей ж…

— Что дальше?

— Я ответила ему, что не знаю никакого Сан-Антонио, и это чистая правда. Может быть, вы его знаете, а?

— Уже никто никого не знает, — уклончиво отвечаю я. — Что же произошло?

— Я думала, что этот тип задушит меня. Он побелел, как смерть, и заскрежетал зубами.

— Вы не знаете, кто это был?

— Я смутно догадываюсь. Часто видела его вместе с девушкой из Оужалинс Кастл. Молодой аристократишка с гнусной рожей… и с лейкопластырем на бровях.

Сэр Долби! Нет сомнений: человек, разыскивавший меня, был не кто иной, как жених Синтии. Как ему удалось узнать, что Берю находится у мамаши Глэдис? Я поступил опрометчиво, оставив здесь Берю одного. С ним наверняка что-то случилось. Эти негодяи испугались и схватили его. В замке не поверили в мой отъезд… Проклятье! Мой бедный Берю! Вы даже не можете себе представить, кого я лишился! К тому же повышение по службе, считай, было у него в кармане!

— Больше к вам никто не заходил?

— Нет.

— Правда?

— Я же сказала, сопляк!

Тут ее прошибает словесный понос. Она клянется мне, что если я не верю ее словам, то она размажет о мой нос одну часть своего тела, которую я считаю негодной для употребления и которая бы явно не понравилась моему органу обоняния.

На колокольне Святого Шарпиньи трезвонят полночь, час преступлений, в то время как я собственноручно трезвоню в дубовую дверь сэра Долби.

Из болтофона доносится голос грустного сэра:

— Да!

— Это Сан-Антонио.

Слышится рычание. Дверь открывается, и я взбегаю по лестнице наверх. На площадке отражается прямоугольник желтого света. Сын баронета ждет меня. Он в смокинге.

Как только я вхожу в комнату, раздается мужской крик на английском:

— Нет, Фил! Возьми себя в руки!

Но парень не может взять себя в руки и бросается на меня с кулаками.

Вы понимаете, что это уже слишком?

То, что мы при встрече друг с другом сразу начинаем мордобой, стало традиционным, как сама Англия.

Он встречает меня, как зверь, подлым ударом копыта по сестричкам-близнецам, но я успеваю уйти назад, одновременно развернувшись к нему боком, и зарабатываю синяк величиной с бифштекс к обеду грузчика; затем он выписывает мне серию крюков левой-правой.

Я пошатываюсь, я откатываюсь, я теряю равновесие и падаю. В тот момент, когда я хочу подняться, эта аристократическая мразь бьет меня ногой в нижнюю челюсть.

— Фил! Умоляю вас, это не по-джентльменски, — звучит драгоценный голос.

Сквозь туман я успеваю заметить высокого элегантного молодого человека, сидящего в кресле, закинув ногу на ногу.

Сэр Долби не обращает внимания на его вмешательство.

Он снова пинает меня. У меня такое ощущение, будто я провожу уик-энд внутри взбесившейся бетономешалки. Удары сыплются со всех сторон. И бим! И бум! И бам![56]Я пытаюсь закрыться, но этот гад лупит по незащищенным местам.

Высокий элегантный молодой человек поднялся.

— Фил, меня огорчает ваше поведение. Джентльмен…

Сэр Долби останавливается, чтобы передохнуть. Ваш верный слуга успевает глотнуть три литра кислорода этого года и решает, что пора сыграть свою маленькую партию.

Я рвусь напролом. Первой в ход идет голова. Он принимает мой кумпол под дых и отправляется на пол испытать противоударные качества своих наручных часов.

Я веду себя намного порядочнее, чем он, и сдерживаюсь, чтобы не отоварить его враз, пока он лежит на полу. Я даже позволяю себе красивый жест и помогаю ему подняться, схватив за бабочку смокинга.

Чтобы рука не скользила, я наматываю ее на ладонь, и сын баронета начинает задыхаться.

— Подонок! — рычу я.

Он пытается брыкаться, но я даже не замечаю его потуг. Мощным ударом отбрасываю его к стене. Прекрасная гравюра, изображающая даму, прикрытую веером, срывается со стены и разбивается вдребезги. При встрече со стеной сэр Долби делает «хххап».

Я подхожу к нему, он едва пыхтит. Все же из последних сил готовится снова броситься на меня, но я награждаю его четырнадцатью полновесными оплеухами без дураков в стиле Нелезьхам.

Молодой человек из знатной семьи плывет на ковер.

Я делаю легкий массаж запястья и выполняю несколько гимнастических движений.

— Чудесно, — говорит мой зритель.

Он наклоняет голову и козыряет своим титулом:

— Сэр Постоянс Хагграрант, — представляется он, — лучший друг Филиппа.

— Вам действительно требуется постоянство, — не могу сдержаться, чтобы не пошутить.

И, соблюдая условности, тоже представляюсь:

— Сан-Антонио.

Мы обмениваемся рукопожатием.

— О, так, значит, это вы, — бормочет Хаггравант, хмуря брови.

Его восклицание кажется мне странным. Следовательно, сэр Долби рассказывал обо мне своим друзьям.

В моем собеседнике, высоком светлоглазом блондине, чувствуется порода. Ему нет необходимости демонстрировать свою родословную с ленточкой на шее.

— Почему вы говорите, что «значит, это я»?

— Фил ищет вас с самого полудня…

— Мне об этом уже сказали…

— Он хотел вас убить.

— Он мне об этом намекнул.

— Я думаю, что он вас люто ненавидит…

— Он дал мне это понять.

— Кажется, вы отбили у него невесту?

— Я ее не отбивал, а лишь принял ее, когда она сама упала в мою постель.

Сэр Постоянс Хаггравант улыбается.

— Занятно, — говорит он.

— Откуда вы все это знаете, сэр Хаггравант?

— Фил мне все рассказал.

— А он откуда взял это, высосал из пальца?

— Нет, от бывшего метрдотеля своих родителей, Джеймса Майволдерна.

У меня начинается легкий тик, часы мои делают тик-так, а мое сердце — тук-тук.

— Рассказывайте, вы заинтриговали меня.

— Когда леди Дафни вернулась из Франции в свой замок, у нее не было слуг. Фил, который только что познакомился с Синтией, предложил Майволдерна, чтобы выручить их.

Меня разбирает смех.

— И он поручил метрдотелю следить за мной?

— Джеймс был ему очень предан. Фил ревновал. А ревность толкает на безрассудные поступки, этим грешат даже короли, месье Сан-Антонио. Майволдерн по распоряжению своего бывшего хозяина установил в вашей комнате подслушивающее устройство. Но все напрасно, так как вы, кажется, обнаружили его. Тогда он решил сам пойти к вам и выяснить характер ваших взаимоотношений с Синтией…

— Так! Второй призрак! — восклицаю я. — Вот, значит, в чем дело!

— Извините?

— Да нет, ничего, просто я думаю вслух…

А убавив громкость, говорю себе, что совершил ошибку, подозревая мажордома и сэра Долби в причастности к преступлению. Сэр Долби оказался просто ревнивцем, а Майволдерн — его слугой.

— Сегодня утром Джеймс сообщил ему суровую правду, — шепчет Хаггравант. — Тогда Фил просто сошел с ума. Кстати, вы случайно не убили Фила? — спохватывается он, склоняясь над моей жертвой.

Жених до сих пор не пришел в себя. Бедолага долго будет помнить меня. Его физиономия здорово побита. Брови снова рассечены, нос расквашен, губы разбиты, кожа на скулах похожа на кожуру пережаренного каштана.

Мы вливаем ему в рот Мак Херрел, и он начинает приходить в себя.

— Послушайте, старина, — говорю ему, — я весьма сожалею о случившемся, но вы ошиблись дверью, полюбив Синтию. Эта девушка недостойна вас.

Сэр Долби хочет снова броситься на меня, но мы сдерживаем его.

— Позволю себе заметить, что это непорядочно с вашей стороны, — произносит наставительным тоном сэр Постоянс Хаггравант.

— Дозволю себе заметить, что вы не дали мне объясниться, — говорю. — Я — комиссар Сан-Антонио из французской спецслужбы. Вы можете догадаться, месье, что если я прибыл в Шотландию, то затем, чтобы расследовать чрезвычайно серьезное и важное дело.

На этот раз Долби становится задумчивым и уже не собирается бросаться на меня. Он чувствует, что это не лапша, и, побледнев под своими синяками, ждет.

— Мисс Синтия Мак Херрел подозревается в убийстве и торговле наркотиками, — заявляю я. — Это девушка с неуравновешенной психикой, что может быть вызвано переживаниями несчастного детства… Это предстоит выяснить психиатрам…

Я пожимаю плечами.

— Объясните, пожалуйста, — просит сэр Долби.

— Позже. Сэр Долби, что случилось с человеком, которого я выдавал за своего слугу?

Он качает головой.

— Я этого не знаю. Но скажите мне, разве Синтия…

— Я же сказал вам, позже, Фил, — бросаю я, дружески похлопывая его по плечу. — Клянусь честью полицейского, что я сказал вам правду. Будьте таким же мужественным, каким вы были во время наших… гм… встреч.

Он соглашается.

— Итак, где мой инспектор? — спрашиваю я.

Он встряхивает головой.

— Узнав о своем несчастье от Джеймса, я помчался в замок, надеясь застать вас там, но вас уже не было.

— Вы говорили о… об этом с Синтией?

— Я устроил ей ужасную сцену.

— И что она вам сказала?

Он опускает голову.

— Так что?

— Что она вас любит.

Я не верю своим ушам.

— Не может быть.

— Может. Она даже сказала, что вас с ней разлучит только смерть.

Я разражаюсь смехом, который был бы гомерическим, если бы я был греком, а так всего лишь раблезианским.

— Недурно.

— Что?

— Она рассчитала все до мелочей. Она ставила на вас, как на моего убийцу. Вместо того чтобы залить огонь водой, она плеснула в него масла. Дальше, Фил?

Вот он уже и симпатичен мне, со своей физиономией, напоминающей развалины квартала после бомбежки. Жизнь (по-английски: the life) не сахар, правда? Вот уже шесть минут семьдесят две секунды как происходит таяние льда между нами, и сейчас я называю его Фил, что совсем его не смущает.

— Я отправился искать вас. Проходя мимо проселочной дороги, увидел, как ваш слуга выходил от старой пьянчужки. Я бросился туда, чтобы расспросить ее. Она ничего не знала или же не захотела мне ничего сказать.

Я начинаю всерьез волноваться за Берю. Меня не удивит, если мой доблестный соратник попал в беду. Что делать?

Я облокачиваюсь о камин и, созерцая в зеркале свое очаровательное отражение, обращаюсь к нему со следующими словами:

— Сан-А., малыш, у тебя была куча подозреваемых: фальшивая Дафни, ее племянница, директор Мак Шаршиш, сэр Долби и Джеймс Майволдерн. Сейчас их осталось только трое. Прежде чем вплотную заняться основным блюдом: старой леди и Синтией, почему бы тебе не поговорить по душам (а может быть, лучше по мордам) с Мак Шаршишем?

Оба юных сэра уважительно ждут, пока я размышляю. Я оборачиваюсь и вижу, что они застыли рядом со мной навытяжку в своих смокингах.

— Фил, — спрашиваю я, — какие у вас отношения с Мак Шаршишем?

— Нормальные, а в чем дело?

— Позвоните ему и попросите приехать сюда.

— Сейчас?

— Да. Скажите ему, что речь идет об очень важном деле и что вам необходима его помощь. Если станет расспрашивать, объясните, что это не телефонный разговор.

Сын баронета повинуется. Он звонит в Оужалинс Кастл. Ему приходится долго ждать, так как обитатели замка в это время дрыхнут. Наконец на другом конце снимают трубку, и, к счастью, это делает Майволдерн.

Фил называет себя и просит своего бывшего слугу позвать главного круглиша винокурни.

Я завладеваю трубкой параллельного телефона и слышу заспанный голос Мак Шаршиша.

— Что случилось, сэр Долби?

— Очень важное дело. Умоляю вас, срочно приезжайте ко мне на Граттефорд энд Фейрлир-стрит.

— Но…

— Не задавайте сейчас вопросов, нельзя терять ни секунды. И не вздумайте сказать об этом дамам. Рассчитываю на вас, Мак Шаршиш!

Он кладет трубку, что является лучшим способом избежать объяснений.

— Теперь нам остается только ждать, — говорю я, опуская свою телефонную трубку.

— Виски? — предлагает сэр Долби.

— С удовольствием…

Пока он готовит нам три крепких скотча, я возобновляю сеанс обмозгования. В порядке исключения я расскажу вам, о чем думаю. Ну так вот! Я думаю о том, что отношения между Синтией и Филиппом странные. Поясняю: сразу видно, что ей наплевать на Филиппа, как на безработного эскимоса. Значит, раз она делала вид, что собирается выйти за него замуж, то, значит, он представляет для нее определенный интерес. Какой? That is the question![57]

Теперь я знаю, что это замужество ей не могла навязать тетушка Дафни, так как пару лет назад сыграла под землю.

— Скажите, Фил, как вы познакомились с Синтией?

— Мы с отцом нанесли визит вежливости леди Мак Херрел, когда она вернулась в Оужалинс.

— Ваш отец ее знал?

— Он видел ее на одном приеме лет двадцать назад. Тогда старая леди жила в Лондоне и приезжала сюда лишь раз в год на Рождество.

— Любовь с первого взгляда?

— У меня — да.

— А у нее?

— Сначала она, казалось, не обратила на меня внимания. Но в один прекрасный день…

У него перехватывает дыхание.

— О Боже, так и есть.

— Что, так и есть?

— Однажды она явилась сюда одна. Представляете мое удивление, когда я, открыв дверь, увидел ее перед собой.

— Чего она хотела?

Он грустно качает головой. В его горле что-то булькает, а физиономия, похожая на вишню из компота, выражает глубокую печаль.

— Дело в том, что мой отец возглавляет несколько предприятий. Это человек, рвущийся к богатству, и он многократно приумножил его.

— Не ругайте его, dear, — шутит сэр Хаггравант.

— Господи Боже, нет. Он владеет предприятиями в области строительства, транспорта, овцеводства, сельского хозяйства и трикотажной промышленности, а также морской линией между Ирландией и Шотландией. Именно ею я и управляю. Ну, это моя игрушка. Он доверил ее мне, потому что там все вертится само, и моя роль заключается в том, чтобы время от времени зайти в кабинет выкурить сигарету.

— Хороша игрушка.

Отец считает, что я не способен заниматься серьезным делом, — жалуется сэр Долби.

— Вы сказали, что Синтия пришла к вам по делу. Какому именно?

— Она узнала, что я руковожу этой линией, и попросила меня принять на работу своего друга француза, с которым познакомилась в Каннах. Это было непросто, так как иностранец не может получить квалифицированную работу на нашем флоте, даже торговом, если у него нет гражданства.

— Что вы сделали?

— Я все-таки принял к себе этого пария, и мы закрыли на это глаза.

— Чем он занимается у вас?

— Он помощник капитана на одном из наших сухогрузов «Рози Лиф», курсирующем между Дублином и Айром.

— Как его имя?

— Фелисьен Делер.

Я делаю для себя пометку и начинаю догадываться об источнике контрабанды.

В Ирландии находится один из крупнейших аэропортов Европы — Шенон, контрольный пункт движения Америка — Европа. Мои ребятишки, наверное, получают героин из Штатов. А этот Делер вывозит его морем из Ирландии в Шотландию. В Шотландии его обрабатывают уже известным нам способом, а затем переправляют дальше…

Мы опрокидываем по виски, по второму, по третьему, и тут раздается звонок Мак Шаршиша.

ГЛАВА XVII,

в которой доказано, что спиртное прекрасный консервант

Как никогда круглый, бейби-розовый и приветливый, Мак Шаршиш появляется в холостяцкой квартире сэра Долби. Увидев меня, он расплывается в улыбке.

— А я-то думал, что вы вернулись во Францию, дорогой месье.

— Просто я слетал туда и обратно, мой дорогой друг. Шотландия похожа на свое виски: стоит лишь раз его попробовать и потом всю жизнь тянет вернуться…

Мило болтая, я подхожу вплотную к своему собеседнику. И в момент, когда он меньше всего ожидает, я беру его на японский ключ (в этой стране, соблюдая приличия, я не могу взять его на английский ключ); он оказывается на четвереньках, руки заломлены за спину, а короткие ножки беспомощно сучат по полу. Он голосит:

— Вы что, с ума сошли? Что за глупые шутки? В чем дело, месье?

— Заткнись! — говорю я ему по-английски.

И продолжая изъясняться по-английски, ощупываю карманы месье. В них нет ничего, кроме бумажника и денег.

— Это же настоящее насилие, Господи Иисусе! — надрывается мопс.

— Куда вы дели ваш револьвер? — спрашиваю я, отпуская ему оплеуху.

Он стонет.

— Нет у меня никакого револьвера!

— Ах ты, трепло толстомордое! А тогда, во время званого ужина, его тоже не было?!

Он садится на пол, вытаскивает носовой платок и вытирает пот со лба.

— Это правда, — признается он, подавляя волнение, но на следующий день я сдал его шерифу.

— Я не ослышался?

Его круглое лицо побагровело от страха. Он смотрит то на Сан-А., то на сэра Долби, то на его приятеля: он явно не врубается в чем дело.

— Ну да! Я нашел оружие во дворе винокурни. Сунул его к себе в карман: лучше, чтобы такая штука не мозолила глаза, тем более что она была заряжена. А на следующий день отнес ее в полицию. Если вы мне не верите, сходите туда сами.

Он, охая, встает.

— Ну и манеры, — возмущается он. — Хватать меня, как преступника! Вы что, месье, сошли с ума или вы пьяны? А этот телефонный звонок среди ночи! Ну и ну!

Он пыхтит от негодования. Я вспоминаю слова преподобного отца Мак Апюшона: «Мак Шаршиш — самый благопристойный человек в Оужалинсе и его окрестностях!» Его история с пушкой кажется мне правдивой. Тем лучше — одним подозреваемым меньше.

Я показываю ему свое удостоверение и объясняю, что меня занесло в эту глухомань. Он не верит своим ушам.

— Леди Мак Херрел подозревается в торговле наркотиками! Да вы понимаете, что вы говорите!

— Леди Мак Херрел скончалась, месье. Это произошло более двух лет назад и совсем не от запора.

Восклицания! Удивление! — и т. д…Я резко разворачиваюсь, не включая указатель поворота.

— Все объяснения потом, — отрезаю. — Мак Шаршиш, у вас с собой ключи от винокурни?

— Конечно!

— Тогда поехали!

— Как?

— Быстро!

Сказано сделано. Мы загружаемся в мой бентли-катафалк: Мак Шаршиш, двое ребят в смокингах и единственный горячо любимый сын матушки Фелиси.

По дороге я задаю интересующие меня вопросы шефу спиртовой богадельни. Он дает удовлетворяющие меня ответы, которые проясняют суть дела. Так, например, я узнаю, что цех розлива обычно разливает по бутылкам одну бочку в день, иногда дневная продукция вывозится по распоряжению миссис Мак Херрел водителем грузовика, который заявляет, что доставляет ее друзьям старой леди (во что я охотно верю).

— Псевдомиссис Мак Херрел в курсе процесса розлива?

— Каждый вечер она сама указывает мне на плане погреба, какая именно бочка должна быть разлита на следующий день. Я считал это старческой прихотью.

Ничего себе прихоть! В этом ключ ко всей контрабанде. Ночью Синтия или другой соучастник заправляет указанную бочку героином. За ночь он растворяется, и на следующий день виски с наркотиком готово, другие подручные доставляют его заказчикам! Однажды произошла ошибка, и месье Оливьери получил один из ящиков с фальшивым виски… Эта роковая ошибка (роковая особенно для Оливьери) помогла нам выйти на след.

— Почему вы решили ехать на винокурню в столь поздний час? — беспокоится Мак Шаршиш.

— Я не собираюсь осматривать винокурню, меня интересует только погреб.

Мы спускаемся туда пружинистым шагом. На глазах у своих удивленных спутников я направляюсь прямиком к бочке с трупом. Рядом с ней огромная спиртовая лужа.

Я забираюсь наверх, и из моих уст вырывается крик отчаяния.

Кто-то возился с моим люком! Я мгновенно понимаю все. Теперь деревянный круг прибит сверху гвоздями. Эти скоты заколотили там Берю, они убили его, как и первую жертву, и решили их познакомить. Проклятье! Трижды проклятье! Мой бедный Берю! Собираясь открыть бочку, они заметили, что она распилена сверху…

— Быстро! Клещи! Зубило! Молоток!

Месье в смокингах, подающие мне слесарный инструмент в подвале, этот спектакль я никогда не забуду! Никогда!

Я срываю деревянный диск. Направляю луч фонарика внутрь бочки. И моя догадка получает подтверждение. В бочке вместо одного трупа уже два: человек с кобурой и Берюрье.

Я зову всех на помощь. Ударами молотка мы разбиваем верхнюю часть бочки, сводя на нет кропотливую работу бондаря, закрывшего бочку. Я наклоняюсь, хватаю Берю за одну руку, сэр Долби, оказавшийся рядом со мной, хватает его за другую. Мы вытаскиваем Берю, струящегося виски, из его необычного саркофага.

Мы укладываем его на пол…

По моим щекам текут слезы.

Мой Берю! Мой дорогой, мой храбрый, мой верный Берю мертв, утоплен! Хоть и в виски, но тем не менее утоплен! Значит, кончились твои хохмы и розыгрыши, твои дружеские тумаки и гримасы, твои бессонные ночи и твои бесценные наблюдения. Кончились, да, Берю?

И вдруг сквозь пелену, застилающую глаза, я различаю огромную отфыркивающуюся массу. И пьяный голос начинает горланить под сводами погреба залихватскую песню: «Чешем, чешем, чешем шерсть, чешем шерсть, друзья!».

Да, это Берю. Он распевает свой гимн «Матрасники» с отплевываниями, бульканьем, отрыгиванием, попукиваниями, вздохами и урчанием:

«Ведь мы матрасники, братва! Да, да, матрасники!».

Завернутый в плед и заботливо уложенный на диван в кабинете Мак Шаршиша, Берю клацает зубами.

Его мутит, и он периодически кидает на пол.

Он, должно быть, хватанул не менее двух литров скотча, бедолага!

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я.

Его передергивает с ног до головы.

Его налитый кровью остекленевший взгляд упирается в меня:

— А, ты вернулся, комижоп моей сэр, — шутит он. — Поздно… ик… вато. Послушай-ка, что… ик… я тебе скажу. Конечно, нельзя заглянуть в будущее… но… ик… я больше в рот не возьму виски! Ну и… ик… гадость! Ик…

— Давай, мой бледнолицый брат, приди в себя и выкладывай!

Он косится на моих спутников.

— Что эти обезьяны… ик… разглядывают… ик… меня… как… ик…

— Они помогли мне вытащить тебя из бочки. Подумать только, что ты мог умереть в бочке, Берюрье! Невероятно!

Он продолжает икать.

— Дайте мне воды!

Я знаю, что наш век — время бурных перемен. Но все-таки, чтобы Берю просил воды, это что-то сверхъестественное. Ему приносят стакан воды, и, к моему большому облегчению, он смачивает ею шею.

— У меня раскалывается башка, дружище! Эти скоты долбанули меня волшебной палочкой по чану так, что и у быка рога бы отвалились!

— Твои, видно, оказались покрепче! Рассказывай по порядку, как было дело…

Он рычит так, что Мак Шаршиш отлетает к стене.

— Я чокнусь от этого чертова виски, я полностью пропитался им… Ну так вот, пока тебя здесь не было, я присматривал за нашими клиентами… Что касается этого (он тыкает пальцем в Мак Шаршиша), мне нечего ска… ик… зать! А вот этот (он утонченно кивает на сэра Долби) устроил в замке карусель. Я наблюдал за ним в бинокль. Как он размахивал руками! Он так орал, что я до сих пор удивляюсь, что я его не слышал. Наконец он уехал… Я тоже смотался от Глэдис, чтобы узнать, чем все там кончится.

Он замолкает.

— Брр, эта гадость жжет мне глотку! Отныне буду пить только мюскадяру и божолешку, даю тебе слово!

— Спасибо, я сохраню его в надежном месте. Продолжай…

— Я думаю, — рассуждает Громила, — что совершил оплошность.

— Какую?

— Что вернулся в замок.

— Ты вернулся в замок?

— Да, но без рекламы, как говорится. Я появился потихоньку, а слугам объяснил, что забыл в спальне свои часы. Я попал туда и забрался в маленькую кладовку рядом с комнатой.

— Ты редкий экземпляр воинствующего кретина! Ведь я же тебя просил быть как можно осторожнее.

Жиртрест качает своей благородной башкой, для которой недостает только соуса, чтобы она стала похожа на вареную телячью голову.

— Разница между мной и рыцарем Байардом только в том, что я — без брони, запомни, комиссар моей…

— Хватит, продолжай!

— Я просидел пару часов в темноте. Я хотел, чтобы лакеи подумали, что я уже ушел, смекаешь?

— Еще бы. After?

По сути своей затея Берю была не такой уж глупой, и еще раз я приветствую неукротимое мужество доблестного Берю.

Остальные слушают — по крайней мере сэр Долби и сэр Постоянс Хаггравант, которые окончили Оксфорд и говорят по-французски — с глубоким вниманием. Что касается Мак Шаршиша, то он следит за нами, пытаясь по выражению наших физиономий догадаться о смысле слов, произносимых Берюрье.

— Я сидел в своей норе до самой ночи, — продолжает возрожденный из скотча. Представляете, сколько надо иметь терпения!

— Ты, наверное, заснул там? — догадываюсь я.

Он краснеет.

— Допустим, вздремнул чуток. В этом сундуке сидеть — не фонтан, и вообще я страдаю кастрацией.

Сэр Постоянс Хаггравант озабоченно поворачивается ко мне.

— А нельзя ли в данном случае употребить слово «клаустрация»? — спрашивает он.

— Можно сказать и так.

— Thanks[58].

— Вы дадите мне говорить, а? — возмущается Толстяк, одобряющий вмешательство в свое речетворчество еще меньше, чем кастрацию.

— Дадим.

— Я решил совершить испедицию по бараку. Так как я его уже знал, то легко сориентировался… Я спустился вниз и заметил свет в зале. Я подошел к двери, присел на корточки, чтобы посмотреть через замочную скважину, и увидел блондиночку, она была одна. И вдруг, дружище, я получаю страшный удар дубиной по барабану. Не могу сказать, что у меня из глаз посыпались искры! Я сразу отключился. Как будто везде вырубили свет. Ррраз — и привет!

— А дальше?

— А дальше все. Я больше ничего не помню, сейчас только смутно вспоминаю, кажется, меня запихивали в машину. Когда пришел в себя, я уже барахтался в этой чертовой бочке с виски. Я понял, что тону, и это привело меня в чувство. В тот момент, когда я находил ногами опору и выпрямлялся, я мог дышать. Для этого мне надо было найти равновесие на какой-то груде, которая тоже была в бочке. Упираясь башкой в крышку, я мог хапнуть глоток воздуха. Но каждый раз моя нога соскальзывала, и я снова шел ко дну пропустить стаканчик…

Он умолкает.

— Это все, — заявляет он.

— Я думаю, что мы подоспели вовремя, чтобы вытащить тебя оттуда, а?

— Я того же мнения.

— Груда, о которой ты говорил, была трупом, мой дорогой.

— Не может быть.

— Ты спасся потому, что, когда они бросили тебя в бочку, ты своей массой выплеснул часть виски из нее и оставил для себя жизненное пространство, куда мог высунуть свою распрекрасную физиономию, чтобы глотнуть воздуха.

Я поворачиваюсь к сэру Долби.

— Ну как, Фил, вы еще в чем-то сомневаетесь?

— Нет, комиссар. К сожалению, я слишком поздно понял, что влюбился в чудовище.

— Что вы собираетесь делать сейчас? — спрашивает Мак Шаршиш, после того как мы вкратце изложили ему перипетии Берюрье.

Я стою у окна его кабинета и смотрю на мрачный двор винокурни. Я размышляю или скорее держу совет с самим собой (одним из своих лучших друзей, которому я не всегда уделяю должное внимание). Оборачиваюсь.

— А сейчас начнется охота! Мак, настал ваш черед звонить в Оужалинс Кастл. Вы позовете Синтию и скажете, что случилась беда: Долби нашел меня и убил. Вы скажете, что он хочет увидеть ее в последний раз перед тем, как сдаться полиции, смекаете?

— Я не очень-то понимаю, к чему это все, но я сделаю так, как вы хотите.

И он крупнофонит малышке. Все получается как нельзя лучше, бедняжка Синтия, охваченная ужасом, говорит, что она жаждет увидеть своего жениха-убийцу в последний раз. Какое благородство души! Она ждет его.

Мак Шаршиш кладет трубку.

— Очень хорошо, — хвалю я его. — А теперь, так как вы знакомы с шерифом, Мак, позвоните ему и попросите приехать в Оужалинс Кастл. Пусть он прихватит кого-нибудь из своих людей и наручники!

Мак Шаршиш, загипнотизированный моим командирским голосом, набирает номер шерифа. Через некоторое время он кладет трубку и говорит: «Занято».

Мы ждем. Он набирает снова. На этот раз на другом конце отвечают.

— Мак Валенокс? — спрашивает Мак Шаршиш.

— Везучий! — острит Берю.

Шеф винокурни делает краткое сообщение. Тот что-то долго рассказывает ему, и Мак Шаршиш просит минутку подождать. Прикрыв рукой трубку, он говорит мне в изумлении:

— Ему только что звонила Синтия. Поэтому телефон был занят. Она попросила его срочно приехать в замок, чтобы арестовать ее жениха, который совершил безумный поступок!

Долби, бедный Долби, издает протяжный стон и падает в рабочее кресло Мак Шаршиша. Он закрывает лицо руками, не в силах сдержать рыдания.

— Ну-ну, Фил, — сочувствую я ему, — крепитесь. Бабы не стоят наших слез!

ГЛАВА XVIII,

в которой давно пора закругляться…

Трио, состоящее из Долби, Мак Шаршиша и Хагграванта, поднимается на крыльцо, а мы с Берюрье скрываемся в тени парка.

Когда они входят внутрь, я делаю Берю знак следовать за мной.

Шагающий Берю производит звук коровы, которая мочится на ходу, так как его шмотки продолжают истекать виски.

Мы проникаем в холл и подходим к двери гостиной. Оттуда слышны рыдания.

— О, Филипп, — причитает Синтия, — как я могла допустить это?! Это все из-за меня! Если бы не моя слабость к этому проклятому французу…

— Вы действительно виноваты, Синтия, — вмешивается фальшивая старуха Мак Херрел. — После такого скандала вам остается только уединиться в монастыре…

Пауза. Вздохи, ахи, рыдания.

— Ну и падаль! — шепчет мне на ухо Берю.

Я вежливо прошу его заткнуться. За дверью Синтия, продолжая всхлипывать, спрашивает:

— Как это произошло, Фил?

По молчанию сэра Долби я догадываюсь, что его нервы на пределе и, если я срочно не вмешаюсь, то он прикончит кого-нибудь на самом деле.

И тогда я торжественно появляюсь в зале. Увидев меня, Синтия зеленеет, а у тетушки Дафни начинают трястись руки, хотя старость здесь ни при чем.

— Совсем не так, как вы думаете, моя ненаглядная.

— Не-е-ет, не-е-ет, — блеет кроткая заблудшая овечка.

За этим следует триумфальный выход доблестного Берюрье. Его появление повергает обеих дам в полное оцепенение. Он становится в центре гостиной, чихает, вытирает нос, украшенный длинным золотистым сталактитом, и заявляет:

— Ну что, попались, шалавы?

— А вот эта фемина мне кажется особенной, — говорю я.

С этими словами подхожу к креслу-каталке тетушки Дафни, цепляю его за спинку и опрокидываю. Калека оказывается на полу в пене шуршащих юбок.

— Это уж слишком, комиссар! — пытается образумить меня сэр-аристократ Постоянс Хаггравант.

Вместо того чтобы извиниться перед старушкой, я поднимаю ее за седалище. Любопытно: она вдруг сама встает на свои смычки.

— Видишь, Стив, — насмешливо говорю я, — я помог тебе сэкономить, теперь тебе не нужно ехать в Баньер-де-Пятигорск за чудесным исцелением!

Ряженая старуха вытаскивает из-за корсажа парабеллум, что было бы естественным в руках парашютиста или в устах беллетриста, но не у старой леди.

Я ожидал чего-нибудь подобного, поэтому не даю навести пистолет на меня. Захват, замок, удар ногой! Оружие летит через весь зал, затем приходит очередь парика и наконец — платья, под которым надета мужская майка, скрывающая грудь атлета.

— Знакомьтесь, господа, Стив Марроу, — объявляю я.

Представив, я вырубаю его апперкотом, лучшим в моей жизни. Затем отрываю кусок от его корсажа и, смочив его виски пятизвездочный Мак Херрел (урожденный маршал Спотыкач), снимаю косметику. Появляется тип лет тридцати.

— Я представляю вам убийцу Дафни Мак Херрел и еще одного месье, который, если мне не изменяют мои дедуктивные способности, был парнем из американской бригады по борьбе с наркотиками: я прав, Синтия?

Она падает в просторное кресло. Ее ноздри трепещут, глаза почти вылезли из орбит. И все же она подтверждает.

— Тот парень в бочке — мой коллега. Мы начали это дело, держа в руках каждый свой конец цепочки. В его руках было начало, в моих — конец. Он спускался, я поднимался. Мы встретились слишком поздно для него. Это Марроу убил его, не так ли?

Она закрывает глаза в знак согласия.

— Место погребения подобрано со вкусом. А расквась-парти в тупике той ночью, тоже подвиг Марроу?

Снова согласие. Я подхожу к Синтии и смотрю ей в глаза.

— В Ницце вы совершили безумство, Стив и вы, Синтия. Настолько безумное, что оно смогло продолжаться два года.

— Объяснитесь, — умоляет сэр Долби.

Я смотрю на Берю, который только что выписал Марроу удар штиблетом в челюсть, бикоз экс-комедиант начал подавать признаки жизни.

Этот Берю умеет вести себя в обществе! Даже в высшем свете, скажите, что это не так.

— Объяснение будет кратким, Фил. Настоящая Дафни была ужасной мегерой, которая на долгие годы устроила невыносимую жизнь своей племяннице. Я надеюсь, что, учитывая это, суд присяжных сделает Синтии определенное снисхождение. Малышка страдала от жестокости своей тетушки. Когда она подросла, ей захотелось вырваться, и она стала уходить по ночам, чтобы посещать бары, пользующиеся более или менее дурной славой. А чтобы удлинить свои ночные прогулки, она начала давать старухе снотворное. Однажды ночью она познакомилась с этим проходимцем…

— Вот с энтим? — невинно спрашивает Нежный, предлагая Марроу на пробу еще одну подкованную подошву.

— Да, как раз с этим. Бывшим неудавшимся комедиантом, снюхавшимся с торговцами наркотиков. Он стал любовником Синтии. Для нее, существа одинокого, подавленного, измученного издевательствами, он был избавлением. Она стала его вещью. И вот однажды Стиву пришла потрясающая идея: убить старуху и занять ее место в доме. Это было не так глупо, как может показаться на первый взгляд. Дафния жила в Ницце уединенно, не принимая никого, она разорвала все отношения со своей к тому же малочисленной семьей. Лакомый кусочек! Они убили старуху при обстоятельствах, о которых вскоре нам расскажут, закопали ее в погребе виллы, и началась сказочная жизнь… У них были бабки, они любили друг друга, это была настоящая свобода, И вдруг, некоторое время спустя, катастрофа. Мак Херрел, который заправлял производством и сохранял состояние, погиб. Что делать? Я предполагаю, что Стив сохранил свои прекрасные связи о дельцами наркобизнеса. Я предполагаю также, что он был у них на крючке и они оказали на него давление. И снова он играет ва-банк: с чертовским нахальством, щедрым артистизмом и, главное, с помощью Синтии он прибывает в Оужалинс. Сама винокурня представляла собой маленькое предприятце, которое, по общему мнению, приходило в упадок. Она стала служить пересыльным пунктом для контрабандистов. Дело невероятное, но выдающееся.

Я похлопываю Синтию по плечу:

— Вы сразу смекнули, что я флик?

— Мы подумали, что вы расследуете исчезновение этого американского детектива.

— Вот почему вы действовали так осторожно. Вы, Марроу, довольствовались тем, что держали меня в поле зрения, и в ночь, когда я обыскивал винокурню, последовали за мной, не так ли?

— Да.

— Вас защищало ваше положение. До тех пор, пока все думали, что фальшивая Дафни была самой что ни на есть настоящей, вы не особенно рисковали. Почтенная беспомощная леди, набожная, благовоспитанная и такая мужественная…

Я перехожу к следующему сюжету.

— Где был убит американец?

— В парке. Он держал под наблюдением окно в кабинет. Мы случайно обнаружили его хитрость и поставили ему ловушку. Я заняла место тетушки в ее кресле, спиной к окну… А в это время Стив…

— После чего вы перевезли труп на винокурню?

— Да.

— И пока тащили его через двор, у него выпал револьвер…

— Я знаю, — бросает Синтия. — Мак Шаршиш сообщил, что нашел оружие…

— У вас мощная организация, моя милая?

— Достаточно, — бормочет она. — Но Стив знает больше меня…

Ну вот и все! Вот она уже и закладывает его! Ах, все они таковы. Готовы сделать все что угодно для своих жюлей, которые их используют, и тут же дают им отставку, как только начинаются трудности.

— Доверьтесь парням из Ярда, они умеют вызвать на откровенность. Мы получим биографии всех ваших европейских корреспондентов. Я лично охотно займусь французской командой.

Снаружи — шум тачки. В коридоре слышны шаги. Появляется рыжий гигант. Сколько же рыжих я повстречал за время этого дела! Настоящий фестиваль. Есть от чего возненавидеть морковь на всю оставшуюся жизнь.

Это шериф Мак Валенокс. Он направляется к Синтии и, улыбаясь, заявляет:

— Надеюсь, я не слишком опоздал? Барахлило зажигание.

Он замолкает, разглядывая Марроу, который, запутавшись в юбках, лежит на полу.

Воцаряется длительная тишина, которую наконец нарушает тихое буль-буль. Это Берю, не сдержав данное слово, промачивает горло Мак Херрел.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На следующий день в три часа после полудня я толкаю дверь своего особняка в Сен-Клу.

И кого вижу я в квадрате прихожей? Фелиси! Моя славная, моя дорогая, моя чудесная Фелиси.

Я устремляюсь в ее объятия.

— Ты уже дома, мамуля?

— Ты же видишь. Без тебя и отпуск не отпуск, ты же знаешь, мой малыш.

Она ведет меня в столовую. Я замираю, широко разинув рот и глаза. Ирен, малышка, которую я снял в поезде, возвращаясь из Дордони, все еще там, мирно вяжет.

Увидев меня, она розовеет и говорит, протягивая мне руку:

— Вот видите, я вас дождалась. Ваша мама очень мила, это она настояла.

Я бормочу, обалдев от неожиданности:

— Ах да! Хорошо! Хм! Я… то есть да… Конечно… Но все же… Правда…

Маман смеется над моим смущением. А я думаю о том, что будет совсем непросто выставить за дверь эту девицу. Боже милосердный, как же мне избавиться от нее!

Я занят решением этой проблемы, гораздо более деликатной и портящей нервы, чем мое расследование, когда дверь с треском распахивается и Толстый, которого я оставил у его двери, входит, даже не поприветствовав никого.

— Сан-А.! — рычит он, потрясая «Франс суар». — Сан-А.! Сан-А.! Читай, читай же это, е…п…р… с…т.

Я машинально беру газетенку и читаю на первой странице:

«Чудовище озера Оужалинс (Шотландия) существует».

— После этого ты не будешь говорить мне, что блефовал, понял, болван! — орет Берю.

Я раздраженно пожимаю плечами и продолжаю чтение.

«Сегодня утром первые рыбаки, которые шли по берегу Оужалинс Лох, были поражены, обнаружив, лежащее в зарослях камыша ужасное животное, как будто вышедшее прямо из доисторических времен и принадлежащее, очевидно, к семейству ящеров. От головы до хвоста животное имеет двадцать два метра, У него есть спинной плавник и атрофированные лапы, как у крокодила. Оно было убито восемью пулями из револьвера, легшими кучно, калибр 7,65 мм французского производства. Лондонский музей естественной истории предлагает тысячу фунтов компенсации человеку, который совершил этот уникальный подвиг».

Я поднимаю голову, восхищенно глядя на Берю.

— А тысяча фунтов, это — много? — мягко спрашивает он меня.

Перевели с французского

В. БЕРЕЖНОЙ, С. КОКЛА

Герберт Уэллс

ПОЛЛОК и ПОРРО

Окруженная болотами деревушка на берегу речной лагуны за полуостровом Тэрнер — вот где Поллок впервые повстречал порро. Женщины этой страны славятся своей красой. Это представительницы народности галлина с примесью европейской крови, которая влилась в жилы их предков во времена Васко да Гамы и английских работорговцев. Благородная стать порро, возможно, тоже в какой-то степени объясняется присутствием кавказской крови (забавно думать, что кое у кого из нас есть дальние родственники, которые занимаются людоедством на острове Шербро или совершают разбойничьи набеги в компании софов).

Как бы там ни было, порро пронзил сердце женщины кинжалом, будто какой-нибудь заурядный итальяшка из низших сословий, и едва не прикончил самого Поллока. Но тот сумел парировать револьвером молниеносный выпад, имевший целью поразить его дельтовидную мышцу, выбил у нападавшего железный кинжал и выстрелом ранил его в руку.

Поллок пальнул еще раз, но промазал, и пуля вышибла весьма некстати подвернувшееся окно хижины. Порро сделал кувырок в дверях и, прикрыв голову руками, бросил на Поллока быстрый взгляд. Перед глазами англичанина мелькнуло искаженное лицо, залитое светом вечернего солнца, и мгновение спустя он остался один. После волнующего приключения, которое заняло куда меньше времени, чем рассказ о нем, Поллока мутило и трясло.

Женщина была мертвее мертвой. Удостоверившись в этом, Поллок подошел к дверям хижины и выглянул наружу. Все вокруг ослепительно сверкало. Полдюжины носильщиков, обслуживавших экспедицию, сгрудившись, стояли возле отведенных для них зеленых хижин и пялились на Поллока, гадая, что означает вся эта пальба. За их спинами вдоль берега тянулась широкая полоса черного ила со стоящими вплотную друг к дружке плотами из папируса и камыша, а дальше за ними виднелись свинцовые воды реки. На противоположном берегу потока смутно маячили в синей дымке заросли ризофоры. В деревушке, состоявшей из приземистых хижин, обнесенных изгородью, которая была лишь чуть-чуть выше, чем тростник на поле, не наблюдалось никаких признаков тревоги.

Поллок опасливо вышел из хижины и зашагал к реке, время от времени оглядываясь через плечо. Но порро исчез. Тем но менее Поллок нервно сжимал в ладони рукоять револьвера.

Один из носильщиков пошел навстречу, на ходу указывая рукой в сторону кустов за хижиной, в которых скрылся порро. Поллок пребывал в досадном убеждении, что выставил себя круглым дураком; он был и огорчен, и взбешен тем, как обернулось дело. А ведь еще придется рассказать обо всем Уотерхаузу, высоконравственному, достойнейшему, осторожному Уотерхаузу, который наверняка отнесется к этой истории очень серьезно. Поллок с горечью проклял свое невезение, Уотерхауза и особенно — западное побережье Африки. Ему осточертела эта экспедиция, а тут еще в глубине сознания свербила мысль: где это его носит.

Поллока нимало не расстроило только что совершенное убийство. За последние три месяца он видел столько зверств, столько мертвых женщин, сожженных хижин и иссыхающих скелетов, оставленных конницей софов выше по течению реки Киттам, что чувства его притупились. И беспокоила лишь уверенность в том, что случившееся сегодня — только начало.

Поллок злобно обругал чернокожего, рискнувшего обратиться к нему с вопросом, и вошел в палатку, разбитую под апельсиновыми деревьями. В палатке лежал Уотерхауз. Поллок испытывал отчаяние сродни тому, которое чувствует мальчишка на пороге кабинета директора школы.

Уотерхауз еще дрых после очередного приема левомицетина, и Поллок опустился на стоявший рядом с ним ящик. Раскурив трубку, он стал дожидаться пробуждения Уотерхауза. Вокруг валялись горшки и орудия труда, которые Уотерхауз собрал в племенах менде и теперь паковал, чтобы переправить на каноэ в Сулиму.

Наконец Уотерхауз проснулся и, потянувшись, рассудил, что вновь чувствует себя прекрасно. Поллок принес ему чаю и поведал об утренних событиях, предварительно малость походив вокруг да около. Уотерхауз отнесся к услышанному даже серьезнее, чем он ожидал. Он не просто осудил Поллока, а набросился на соотечественника с бранью и оскорблениями:

— Вы — один из тех чертовых дурней, которые вовсе не считают чернокожих за людей. Стоит захворать на один день, и вы тотчас же впутываетесь в какую-нибудь грязную историю. За последний месяц вы уже в третий раз схлестнулись с туземцами, а теперь еще сделались мишенью их мщения. Порро! Они и так уже имеют на вас зуб из-за того, что вы начертали свое дурацкое имя на фигурке их божка. А порро — самые мстительные дьяволы на всем белом свете! Вы позорите цивилизованных людей! А еще из хорошей семьи, подумать только! Да чтоб я еще раз связался с таким тупым, порочным и сопливым мужланом…

— Спокойно! — зарычал Поллок тоном, от которого Уотерхауз неизменно впадал в бешенство. — Спокойно!

Сначала Уотерхауз утратил дар речи, йотом вскочил на ноги.

— Слушайте, Поллок, — заявил он, не без труда обретая способность нормально дышать, — вы должны уехать домой. Тут я вас больше не потерплю. Я и так уже весь больной из-за вас.

— Вам нет нужды рвать на себе волосы, — ответил Поллок, уставившись в пространство. — Я охотно уеду отсюда.

Уотерхауз немного успокоился и присел на походный стул.

— Очень хорошо, — проговорил он. — Я не хочу ссориться с вами, Поллок, но вы понимаете, что, когда из-за таких столкновений рушатся все планы, это чертовски раздражает. Я поеду с вами в Сулиму, чтобы убедиться, что вы взошли на борт корабля в целости и сохранности…

— Не нужно, — заявил Поллок. — Я и один доберусь отсюда до Сулимы.

— Нет, далеко вы не уедете, — возразил Уотерхауз. — Вы не осознаете, что значит эта история с порро.

— Почем мне было знать, что эта женщина принадлежит порро? — с горечью воскликнул Поллок.

— А ведь так оно и было, — ответил Уотерхауз, — и тут уж ничего не поделаешь. «Я и один доберусь!..» Нет, право! Интересно, что они с вами сотворят? Вы, похоже, не понимаете, что этот мошенник порро — здешний правитель. Он тут и закон, и вера, и конституция, и колдовство, и врачевание… Порро назначают вождей племен. Инквизиция в ее лучшие времена в подметки не годилась этим ребятам. Возможно, ваш порро науськает на нас Авахале, местного вождя. Нам повезло, что паши носильщики из парода менде. Придется перебазироваться… Будьте вы неладны, Поллок! Да, разумеется, вам надлежит постараться избежать встречи с ним в пути.

Уотерхауз задумался, но в мыслях его царил хаос. Наконец он поднялся и взял ружье.

— Я бы на вашем месте спрятался куда-нибудь, — бросил он через плечо, выходя на улицу. Пойду разузнаю, что к чему.

Поллок остался сидеть в палатке в глубокой задумчивости.

— Мой удел — цивилизация, — грустно сказал он себе, набивая трубку. — Поэтому, чем скорее я попаду в Лондон или Париж, тем лучше.

Его взгляд упал на запечатанный короб, в который Уотерхауз сложил отравленные стрелы без оперения, купленные в стране менде.

— Лучше бы я прострелил этому жалкому типу какой-нибудь жизненно важный орган, — со злостью проговорил Поллок.

Уотерхауз вернулся не скоро. Он был не расположен к беседе, и Поллок напрасно засыпал его вопросами. Похоже, его порро был видным членом своего загадочного общества. Обитателе деревни вымазывали любопытство, но вели себя отнюдь не угрожающе. Колдун, несомненно; скрылся в кустах. Причем он считался великим колдуном.

— Вне всякого сомнения, он что-то задумал, — сообщил в заключение Уотерхауз и умолк.,

— Но что он может, сделать? — спросил Поллок.

Уотерхауз не ответил.

— Я должен вывезти, вас отсюда. Что-то назревает, иначе тут не было бы так тихо, — сказал он после долгого молчания. Поллоку очень хотелось бы знать, что именно «назревает».

— Они отплясывают, обложившись черепами, — отвечал Уотерхауз. — В медном котле кипит какое-то вонючее варево.

Но Поллок требовал подробностей и все настырнее наседал на Уотерхауза, а тот наверняка темнил. Наконец Уотерхауз потерял терпение.

— Откуда мне знать, черт возьми! — воскликнул он, когда Поллок в двадцатый раз спросил его, что будет делать порро. — Он уже пытался убить вас там, в хижине. Теперь, наверное, придумает что-нибудь похитрее. Скоро сами увидите. Не хочу добавлять вам страхов. Может, все это вообще чепуха.

Вечером, когда они сидели у костра, Поллок опять попробовал завести разговор о порро и их повадках. Однако Уотерхауз, заметив, что его соотечественник слишком уж настойчив, сказал:

— Ложитесь лучше спать. Завтра отправляемся чуть свет, и вам может понадобиться все ваше присутствие духа.

— Но какую линию поведения он изберет?

— Не мору сказать. Порро — народ смекалистый, они знают массу разных уловок. Поговорите лучше с этим медным дьяволом, Шекспиром.

Во тьме за хижинами сверкнула яркая вспышка, раздалось громкое «бум», и совсем рядом с головой Поллока просвистела глиняная пуля. Что ж, такой образ действий был, по крайней мере, Весьма, прямолинеен. Чернокожие и метисы, болтавшие возле своего костра вскочили на ноги, кто-то из них выстрелил во тьму. Уотерхауз по-прежнему неподвижно сидел на месте.

— Зайдите лучше в одну из хижин, — тихо посоветовал он.

Поллок встал и вытащил револьвер. Чего-чего, а сражения он не боялся. Нр темнота — лучше любой брони. Осознав всю мудрость совета Уотерхауза, Поллок отправился в палатку и улегся там.

Спал он урывками, его мучили кошмары. Они были весьма разнообразны, но в основном Поллоку снилось лицо порро, перевернутое вверх тормашками, как в тот миг, когда он кубарем выкатывался из хижины и смотрел на англичанина из-под руки. Странное дело, по этот мимолетный образ накрепко застрял в памяти Поллока. Кроме того, его беспокоили боли в руках и йогах.

Когда они загружали каноэ в белой утренней дымке, в землю возле самой ступни Поллока вонзилась дрожащая стрела с шипами. Носильщики бросились в чащу, но поиск велся очень поверхностно, и они никого не схватили.

После двух этих событий члены экспедиции решили предоставить Поллока его собственной судьбе, и он впервые в жизни был вынужден искать общества чернокожих. Уотерхауз взял себе одно каноэ, и Поллоку, несмотря на желание поболтать с соотечественником, пришлось сесть в другое. Туземцы оставили англичанина одного на носу, и ему стоило немалых трудов заставить людей, недолюбливавших его, держаться середины реки и плыть в сотне с лишним ярдов от обоих берегов. Тем не менее Поллоку удалось заманить Шекспира, метиса из Фритауна на нос каноэ, чтобы послушать байки о порро. Поняв, что ему не отделаться от Поллока, Шекспир мало-помалу разошелся и принялся рассказывать с большим смаком и без всякого стеснения.

Так Поллок скоротал день. Каноэ быстро скользило по длинной ленте лагуны, между водяными смоковницами, поваленными деревьями, пальмами и зарослями папируса. Слева темнели поросшие ризофорой болота, из-за которых время от времени доносился рев атлантического прибоя. Английский Шекспира звучал мягко и невнятно, когда он рассказывал Поллоку о том, как порро умеют накладывать заклятия, как чахнут люди под действием их злых чар, как насылают порро кошмары и демонов, как мучают и убивают сыновей иджибу, как они похитили в Сулиме белого торговца, обманувшего одного из членов его секты, и на что было похоже тело бедняги, когда его наконец отыскали. После каждого такого рассказа Поллок отпускал тихое проклятие в адрес миссионеров, чье рвение и сделало возможными все эти ужасы, и ленивого британского правительства, которое властвовало здесь, на черных языческих берегах Сьерра-Леоне. К вечеру они добрались до озера Казн и согнали два десятка крокодилов с острова, на котором экспедиция решила устроить ночной привал.

На другой день прибыли в Сулему и вдохнули морской бриз, но тут Поллоку пришлось задержаться на целых пять дней, прежде чем отправиться во Фритаун. Посчитав, что здесь его соотечественник в относительной безопасности и под защитой фритаунских властей, Уотерхауз оставил его и возвратился с экспедицией в Гбемму. Поллок очень сдружился с Переа, единственным белым купцом, постоянно живущим в Сулиме. Англичанин не отходил от него ни на шаг. Переа был низкорослым португальским евреем. Когда-то он жил в Англии, и поэтому ему очень льстило дружеское расположение британца.

В первые два дня ничего особенного не произошло; почти все время Поллок и Переа играли в «наполеон» — единственную игру, правила которой были знакомы им обоим, — и Поллок влез в долги. А вечером второго дня он получил весьма неприятную весть о прибытии порро в Сулиму. Весть эта пришла в виде раны в плечо, нанесенной отшлифованным железным шариком. Стреляли издалека, и снаряд угодил в Поллока уже на излете, но тем не менее предупреждение было достаточно красноречивым. Поллок всю ночь просидел в своем гамаке с револьвером на изготовку, а наутро частично посвятил в свои беды маленького англо-португальца.

Переа отнесся к этой истории очень серьезно. Он был прекрасно знаком с местными обычаями.

— Надо, чтобы вы знали: это — личная месть. Разумеется, он спешит, поскольку вы покидаете страну. Никто из туземцев или мулатов не станет всерьез препятствовать ему, разве что вы сумеете заинтересовать их в этом. Внезапно напав на порро, вы могли бы застрелить его, но и он ведь тоже может застрелить вас. А еще есть это чертово колдовство. Я в него, конечно, не верю. Обычное суеверие. И все же неприятно думать, что где-то есть черный человек, который пляшет лунными ночами у костра, чтобы наслать на вас кошмары… У вас были кошмары?

— И немало. Я все время вижу перевернутую голову бедолаги. Он ухмыляется мне во всю пасть, как там, в хижине. Голова надвигается на меня, потом удаляется куда-то и приближается опять. Бояться тут нечего, но я почему-то впадаю в оцепенение от ужаса, когда сплю. Странная штука эти сновидения. Я все время сознаю, что это лишь сон, но пробудиться не могу.

— Вероятно, это просто игра воображения, — сказал Переа. — А еще мои негры говорят, что порро умеют науськивать гадов. Вы последнее время видели змей?

— Только одну. Сегодня утром на полу рядом с гамаком. Я ее прикончил. Едва не наступил на эту тварь, когда вставал.

— О! — вскричал Переа, но потом ободряюще добавил: — Конечно, это простая случайность, но все равно я бы на вашем месте смотрел в оба. А еще эти боли в костях.

— Я думал, они из-за испарений, — проговорил Поллок.

— Вероятно. Когда они начались?

Поллок вспомнил, что впервые почувствовал ломоту ночью после схватки в хижине.

— По-моему, он не хочет вас убивать, — сказал Переа. — Во всяком случае, пока. Я слыхал, они любят стращать человека своими заклятиями, болями, кошмарами, сделать так, чтобы его жизнь повисла на волоске. И так до тех пор, пока она ему не опротивеет. Конечно, все это лишь молва, вы понимаете. Но стоит волноваться… Только вот интересно, что он выкинет в следующий раз?..

— Я должен первым придумать что-нибудь, — ответил Поллок, угрюмо глядя, как Переа выкладывает на стол засаленные карты. — Унизительно, когда за тобой повсюду следуют по пятам, когда в тебя стреляют и отравляют жизнь. Интересно, может, этот мошенник порро расстраивает мою карточную игру? — Он подозрительно взглянул на Переа.

— Вполне возможно, — участливо сказал тот, сдавая карты. — Порро — удивительный народ.

В тот день Поллок убил двух змей, забравшихся в гамак, и наблюдал необычайный прирост полчищ рыжих муравьев, которыми кишели дом и двор. Все это преисполнило его решимости обсудить дело с одним головорезом из народа менде, с которым он уже имел случай встретиться раньше. Головорез показал Поллоку маленький железный кинжал и научил бить им в шею, от чего англичанина бросило в дрожь. В ответ Поллок пообещал надарить менде двустволку с затвором, украшенным резьбой.

Вечером, когда Поллок и Переа играли в карты, в дом вошел головорез, неся в руках какой-то окровавленный узелок из местной материи.

— Не здесь! — воскликнул Поллок. — Только не здесь!

И все же он не успел остановить туземца, которому не терпелось увидеть, как англичанин выполняет свои обязательства по заключенной между ними сделке. Менде развернул лоскут и бросил на стол голову порро. Она свалилась на пол, оставив на картах багровую полосу, и закатилась в угол, где и застряла макушкой вниз, устремив на Поллока тяжелый взгляд горящих глаз.

Когда голова упала на карты, Переа подпрыгнул и в страшном волнений затараторил по-португальски. Менде поклонился, сжимая в руке кровавую тряпку.

— Ружье! — воскликнул он.

Поллок неотрывно смотрел на голову в углу. На мертвом лице было точно такое же выражение, какое он видел в своих кошмарных снах. Ему показалось, что в мозгах что-то щелкнуло.

Наконец Переа вновь обрел способность изъясняться по-английски.

— Его убили по вашему наущению? — спросил он. — Вы не сами это сделали?

— Почему я должен был делать это сам?

— Но теперь он не сможет снять его?

— Что снять?

— И все карты испорчены!

— Что значит «снять»? — снова спросил Шллок.

— Вы должны прислать мне из Фритауна новую колоду.

— Но что значит «снять»?

— Это просто суеверие. Я уж и запамятовал. Ниггеры говорят, если колдуны… а он был колдуном… Но все это чепуха… Вы должны были либо заставить порро снять заклятье, либо убить его своими руками. Хотя, все это глупости.

Поллок тихо чертыхнулся, по-прежнему не отводя глаз от головы в углу.

— Не могу вынести этот взгляд, — сказал он и, внезапно бросившись к голове, ударил ее ногой. Голова откатилась на несколько ярдов и остановилась в том же положении, что и раньше, макушкой вниз; глаза все так же смотрели на него.

— Вот урод, — молвил британец португальского происхождения. Тот еще урод. Они кромсают себе физиономии маленькими ножичками.

Поллок хотел еще раз ударить по голове, но тут менде коснулся его плеча.

— Ружье, — повторил он, нервно глядя на свой трофей.

— Два ружья, если ты унесешь прочь эту чертову штуковину, — сказал Поллок.

На это менде, качая головой, заявил, что ему полагается только одно ружье, которого вполне достаточно, и он примет его с огромной благодарностью.

Поллок убедился, что менде не проймешь пи лестью, ни угрозами. У Переа нашлось ружье, которое он готов был уступить втридорога, и в конце концов менде отбыл восвояси с этим ружьем. Глаза Поллока против его воли обратились к страшному предмету в углу.

— Интересно, почему голова все время стоит вверх тормашками? — с нервным смешком спросил Переа. — Должно быть, мозги у него были такие же тяжелые, как свинцовые грузила, которые кладут в те маленькие фигурки, чтобы они все время стояли торчком. Когда будете уезжать, прихватите эту башку с собой. Впрочем, можете хоть сейчас ее уносить. Все карты испорчены! Во Фритауне есть один парень, у которого можно купить новые. А в комнате какая грязища! Вы должны были сами убить его.

Поллок собрался с духом и поднял с пола голову, намереваясь подвесить ее на крюк для лампы в своей комнате и тотчас же вырыть могилу. Ему казалось, что он подвесил голову за волосы, но, по-видимому, это было не так, потому что, когда Поллок, выкопав яму, вернулся за ней, голова болталась на крюке макушкой вниз.

На закате он похоронил ее к северу от отведенной для него хижины, чтобы, возвращаясь ночью от Переа, не проходить мимо могилы. Прежде чем лечь спать, Поллок убил двух змей, а в самый темный час ночи вдруг вздрогнул и проснулся. Что-то скреблось и постукивало по полу. Поллок тихонько сел ц нащупал под подушкой револьвер. Послышался сдавленный рык, и англичанин выстрелил на звук. Раздался визг, и в окутанном синей дымкой дверном проеме мелькнула темная тень.

— Собака! — пробормотал Поллок, вновь принимая лежачее положение.

На рассвете он проснулся опять и почувствовал странное беспокойство. Снова эта тупая боль в костях. Какое-то время он лежал, глядя на потолок, покрытый колышущейся шубой из рыжих муравьев, а когда немного рассвело, перегнулся через край гамака и увидел на полу что-то темное. Поллок вздрогнул так сильно, что выпал из гамака.

Он приземлился в каком-нибудь ярде от головы порро. Ее откопала собака, и нос был ужасно расплющен. Голову облепили муравьи и мухи. По странной случайности она по-прежнему стояла на макушке, а в перевернутых глазах было все то же дьявольское выражение.

Некоторое время Поллок в оцепенении созерцал это жуткое зрелище. Потом поднялся, обошел вокруг головы и выбрался из хижины. Ясный свет зари, шелест листьев, колеблемых стихающим ветерком с суши, пустая яма, испещренная следами собачьих лап, — все это немного развеяло его тяжкие думы.

Переа он преподнес историю о ночном приключении как шутку, но рассказывал ее с побелевшими губами.

— Не надо было вам пугать собаку, — сказал Переа с явно притворной веселостью.

Следующие два дня до прибытия парохода Поллок провел в поисках более надежного места захоронения своего страшного трофея. Подавляя отвращение, он взял голову, отнес к устью реки и бросил в море, но она каким-то чудом не стала добычей крокодилов, и ее вынесло приливом на илистый берег чуть выше по течению. Тут голову нашел неплохо образованный мулат из Аравии и предложил Поллоку и Переа купить ее в качестве диковинки. Это произошло перед самым наступлением ночи. Туземец околачивался вокруг весь вечер, все больше снижая цену. Наконец, заметив явный страх, в который его товар повергает обоих белых ученых мужей, продавец и сам испугался и отбыл восвояси. Проходя мимо хижины Поллока, он подбросил свою ношу внутрь в надежде, что наутро англичанин обнаружит голову.

Тут уж Поллок впал в совершенное неистовство. Он вознамерился предать голову огню. Выйдя из дома на заре, он сложил из хвороста большой погребальный костер. В разгар работы до него донесся гудок маленького колесного парохода, проплывавшего меж песчаных наносов в устье реки. Суденышко совершало очередной рейс из Монровии в Батхерст.

— Благодаренье Господу! — благочестиво воскликнул Поллок, когда до него дошло, что означает этот звук. Дрожащими руками он торопливо запалил охапку хвороста, бросил на нее голову и пошел паковать свой чемодан и прощаться с Переа.

После полудня Поллок с чувством безграничного облегчения смотрел, как плоские болотистые берега Сулимы исчезают вдали. Брешь в длинной стене морского прибоя делалась все уже и уже. Казалось, она затягивалась, отсекая Поллока от источника всех его бед. Страх и волнение мало-помалу оставляли его. В Сулиме вера в зловредность чар порро прямо-таки витала в воздухе; сам Поллок ощущал их присутствие, и ощущение это пронизывало его насквозь, повергало в ужас, наполняло зловещим предчувствием. Теперь обиталище порро представлялось ему маленьким клочком земли между морем и окутанными дымкой горами Менде.

— Прощай, порро! — проговорил Поллок. — «Прощай», а не «до свидания»!

Капитан парохода подошел к Поллоку, стал рядом и облокотился о поручень. Он пожелал англичанину доброго вечера и сплюнул в пену, взбиваемую колесом судна.

— Удачный рейс, — сказал он. — Я тут нашел на берегу одну диковинку. Впервые вижу, чтобы по эту сторону Индии делали такие вещи.

— Интересно, что бы это могло быть? — полюбопытствовал Поллок.

— Отрезанная голова, — отвечал капитан.

— Что?! — вскричал англичанин.

— Голова. Прокопченная голова порро, вся разукрашенная шрамами. Эй, что это с вами? Ничего страшного? Не сказал бы, что вы из слабонервных. Да у вас физиономия позеленела, никудышный вы мореход, черт возьми! Так вот, странная она какая-то голова эта. Я храню ее в чане со спиртом вместе со змеями у себя в каюте. У меня есть специальный жбан для всяких диковин. И голова эта плавает макушкой вниз, чтоб мне в петле болтаться! Эй!

Поллок издал какое-то странное восклицание и вцепился пальцами в свою шевелюру. Он бросился к кожуху, прикрывавшему гребное колесо; у него мелькнула мысль выпрыгнуть за борт, но потом Поллок более трезво оценил положение и опять повернулся к капитану.

— Эгей! — воскликнул тот. — Не приближаться! Больше ни шагу, мистер! Что с вами такое? Вы спятили?

Поллок прижал ладонь ко лбу. Объяснять что-либо было бессмысленно.

— Наверное, иногда меня заносит, — сказал он. — Это все из-за боли. Накатывает временами.

Он побледнел. Тело покрылось испариной. Внезапно Поллок осознал, какой опасностью чревато любое сомнение в здравости его рассудка. Он заставил себя ответить на проникнутые сочувствием вопросы капитана и таким образом вновь заручиться его доверием. Поллок опроверг все предположения моряка, даже подержал за щекой ложку неразбавленного бренди. А потом принялся расспрашивать капитана о том, как он ведет торговлю диковинками. Моряк по-дробпо описал ему голову. Поллок, как бы нелепо это ни выглядело, старался убедить себя, что судно прозрачно как стекло и что он ясно видит обращенное к нему перевернутое лицо в каюте под палубой.

На борту парохода Поллок пережил едва ли не худшие времена, чем в Сулиме. Весь день ему пришлось держать себя в руках — Поллок остро ощущал присутствие этой ужасной головы, мысли о которой, казалось, помутили его разум. Ночью к Поллоку вернулись кошмары и мучили до тех цор, пока он отчаянным усилием воли не заставил себя проснуться; Англичанин одеревенел от ужаса, а в горле его застрял хриплый вопль.

Он отделался от жуткой головы в Батхерсте, пересев на корабль, идущий в Тенерифе, но кошмарные сны и ломота в когтях не покидали его. В Тенерифе Поллок сел на лайнер из Кейптауна, но наваждение и тут продолжало преследовать его. Он попробовал играть сперва в рулетку, потом в шахматы, даже начал читать книжки, но в пьянство не ударился, ибо сознавал его опасность. Однако в каждом круглом темном предмете, попадавшемся на глаза, Поллок неизменно видел пресловутую голову. Он прекрасно понимал, что это — лишь игра предательского воображения, и тем не менее временами ему казалось, что и корабль, и попутчики, и матросы и бескрайнее море — только частица некой фантасмагории, которая, будто тонкая пленка, худо-бедно отделяет его от страшного мира. И единственной неоспоримой реальностью была дьявольская физиономия порро, свободно проникающая сквозь эту тонкую завесу. Впадая в такое состояние, Поллок ощупывал окружающие предметы, пробовал что-нибудь на вкус, обжигал себе спичкой руку или колол ее иголкой.

В этой мрачной безмолвной борьбе со своим разыгравшимся воображением Поллок проделал весь путь до Англии. Он сошел на берег в Саутгемптоне, приехал в Лондон и, взяв такси у вокзала Ватерлоо, отправился прямиком на Корнхилл, к своему банкиру. Уединившись с управляющим в комнате для посетителей, Поллок уладил кое-какие дела, причем пресловутая голова, будто украшение, висела под черной мраморной каминной доской. На решетку очага с пее капала кровь. Поллок слышал стук капель и видел, как решетка окрашивается в багровый цвет.

— Красивый папоротник, — сказал управляющий, проследив за взглядом Поллока. — Только вот решетка из-за него ржавеет.

— Очень красивый папоротник, — ответил Поллок. — Благодаря ему я кое-что вспомнил. Не порекомендуете ли вы мне врача-психиатра? У меня иногда бывают эти, как их… галлюцинации.

Голова дико и злобно захохотала. Поллок удивился, увидев, что управляющий ничего не заметил. Он лишь неотрывно смотрел на своего клиента.

В конце концов Поллок получил адрес врача и вышел на Корнхилл. Такси поблизости не было, и он зашагал в западный конец улицы, где попытался преодолеть перекресток напротив Мэншн-Хаус. Перекресток этот весьма труден даже для лондонских старожилов: кэбы, фургоны, экипажи, тележки почтальонов, омнибусы проезжают через него сплошным потоком, который вполне может повергнуть в растерянность и лишить рассудка человека, только что вернувшегося из безлюдных малярийных болот Сьерра-Леоне. А когда под ногами внезапно появляется перевернутая голова, скачущая, будто каучуковый мяч, и оставляющая яркие кровавые пятна при каждом ударе о землю, вряд ли можно надеяться избежать несчастного случая. Поллок судорожно поднимал то одну ногу, то другую, стараясь не коснуться головы, а потом яростно ударил ее ногой. И тут что-то с неистовой силой вонзилось ему в спину. Руку обожгла острая боль.

Его задело дышлом омнибуса, копыто одной из лошадей раздробило ему три пальца на левой руке — пальцы, которые Поллок в свое время отстрелил у порро. Его вытащили из-под лошадиных ног. Изувеченной рукой Поллок по-прежнему сжимал листок с адресом врача.

Следующие два дня Поллок непрерывно ощущал едкий и приторный дух хлороформа; он переносил болезненные операции, не чувствуя боли; неподвижно лежал на кровати и в этом положении принимал пищу и питье. Потом его слегка залихорадило, пришла мучительная жажда, вернулись кошмары. Только после этого Поллок осознал, что в течение суток кошмаров не было.

— Если бы мне раскроило череп, а не раздробило пальцы, эти кошмары прекратились бы совсем, — проговорил Поллок, задумчиво глядя на темную подушку, которая в этот миг приняла форму головы.

При первой же возможности он поведал врачу о своем умственном расстройстве. Поллок прекрасно понимал, что лишится рассудка, если не произойдет какое-нибудь спасительное для него событие. Врачу он наврал, что, будучи в Дагомее, стал очевидцем смертной казни через обезглавливание, и с тех пор одна из отсеченных голов беспрестанно преследует его. О том, что случилось на самом деле, он, разумеется, рассказывать не стал.

Лицо врача сделалось очень серьезным, и он нерешительно проговорил:

— Скажите, много ли внимания уделяли родители вашему религиозному воспитанию, когда вы были ребенком?

— Очень мало, — ответил Поллок.

По лицу врача пробежала тень.

— Не знаю, слыхали ли вы о чудесных исцелениях в Лурде, хотя, возможно, они вовсе и не «чудесные».

— Лечение верой? Боюсь, это вряд ли мне поможет, — отвечал Поллок, не отрывая взгляда от темной подушки.

Черты испещренного шрамами лица исказились в отвратительной гримасе.

Врач попробовал зайти с другого конца.

— Все это — игра воображения, — неожиданно бодро заявил он. — Тут-то вам как раз и нужно исцеление верой. У вас сдали нервы. Вы сейчас в сумеречном состоянии, в котором человек наиболее восприимчив ко всяким там духам и привидениям. Вам оказалось не под силу безболезненно пережить столь яркие впечатления. Я составлю вам микстуру, которая укрепит нервную систему и в особенности рассудок. Кроме того, вам надо побольше бывать на воздухе.

— Поны-целители — не для меня, — упорствовал Поллок.

— Вот поэтому мы и должны сами восстановить ваш тонус. Поезжайте куда-нибудь, где есть живительный свежий воздух. В Шотландию, Норвегию, Альпы…

— В Иерихон, если угодно, — ответил Поллок. — Помнится, туда отправился Нееман[59].

Тем не менее, как только зажили пальцы, Поллок предпринял храбрую попытку последовать совету доктора. Был ноябрь. Он попробовал играть в футбол, но вместо мяча гонял по полю жуткую перевернутую голову. Футболиста из него не вышло. Поллок махал ногами в слепом паническом страхе, а когда его ставили в ворота, с криком уворачивался от летящего прямо в руки мяча. Наслушавшись невероятных историй, из-за которых он и покинул Англию, чтобы отправиться в тропические странствия, Поллок обрек себя на общение исключительно с мужчинами. Но теперь, когда странности в его поведении становились все заметнее, даже мужчины начали сторониться его. Голова была уже не просто видением; она что-то тараторила, обращаясь к Поллоку с невнятными речами. Его охватил жуткий страх. Поллок проникся убеждением, что когда в следующий раз он схватит привидение, в руках у него окажется не какой-нибудь предмет обстановки, а настоящая отрезанная голова. Если поблизости никого не было, Поллок то осыпал голову проклятиями, то бросал взгляды, полные презрения, то умолял оставить его в покое. Как ни старался он держать себя в руках, но один или два раза видение накатывало на него в присутствии знакомых. Он замечал, что и квартирная хозяйка, и прислуга смотрят на него все более подозрительно.

Однажды в начале декабря к Поллоку приехал его ближайший родственник, двоюродный брат Арнольд. Приехал, чтобы проведать и попытаться вызвать на откровенность. Его узкие глазки жадно вглядывались в пожелтевшее, осунувшееся лицо кузена, которому казалось, что шляпа в руке Арнольда — вовсе не шляпа, а перевернутая голова Горгоны, уставившаяся на него своими горящими глазами.

Все же он по-прежнему был полон решимости покончить с этим наваждением. Взяв велосипед, Поллок поехал по обледенелой дороге из Уондсуорта в Кингстон и по пути обнаружил, что голова катится рядом, оставляя за собой темный след. Поллок стиснул зубы и наддал ходу. Когда он мчался вниз по склону холма к Ричмонд-Парк, видение вдруг обогнало велосипед и юркнуло под переднее колесо, да так проворно, что у Поллока не осталось времени на раздумья. Избегая столкновения с головой, он круто вывернул руль, со всего маху врезался в груду камней и сломал левое запястье.

Смерть пришла к нему рождественским утром. Всю ночь Поллока лихорадило, повязка на руке казалась раскаленным обручем, мучившие его кошмары были ярче и ужаснее, чем когда-либо прежде. В холодном, изменчивом и бесцветном предрассветном сумраке он сел на постели и увидел, что голова торчит на консоли, где накануне вечером стоял бронзовый кувшин.

— Но ведь я знаю, что это бронзовый кувшин, — сказал Поллок. Однако сомнение, запавшее в сознание, не давало покоя, и спустя несколько минут Поллок уже не мог с ним совладать. Он медленно встал с кровати, поднял руку и, дрожа, двинулся к кувшину. Сейчас он убедится, что воображение опять обмануло его, сейчас увидит блеск бронзы, который не спутаешь ни с каким другим… Казалось, колебания его длились целую вечность. Но вот пальцы коснулись щеки, покрытой узором из шрамов! Поллок судорожно отдернул руку. Все, это конец: даже осязание изменило ему.

Поллока трясло. Он налетел на кровать, наткнулся босыми ступнями на свои башмаки. Он вконец растерялся, как если бы его подхватил черный вихрь. Поллок ощупью добрался до туалетного столика, достал из ящика бритву и, сжав ее в ладони, сел на кровать. В зеркале он увидел свое лицо — бледное, изможденное и выражавшее лишь лютое отчаяние.

Перед мысленным взором быстро промелькнула вся его короткая жизнь. Жалкий родительский дом, жалкая школа, годы порочного бесчестного существования, грехопадения, на которые его то и дело толкало безудержное себялюбие, убожество и глупость… Все это явственно и беспощадно открылось его глазам в холодном утреннем свете. Вспомнилась хижина, схватка с порро, отступление вниз по реке в Сулиму, головорез менде с его багровым узелком, отчаянные попытки уничтожить отсеченную голову, все более навязчивые галлюцинации. Ведь он знал, что это были всего лишь галлюцинации! Обыкновенное наваждение. На какое-то мгновение к Поллоку вернулась надежда, и он отчаянно ухватился за нее. Он отвел глаза от зеркала и взглянул на консоль. Перевернутая голова гримасничала и ухмылялась. Подняв забинтованную руку, Поллок негнущимися пальцами ощупал шею и отыскал пульсирующую артерию. Стальное лезвие коснулось кожи, будто острая льдинка.

Утро было очень холодное.

Перевел с английского

А. ШАРОВ

Боб Шоу

ШУТКА ДЖОКОНДЫ

В то январское утро в мою контору вошла пепельная блондинка.

— Вы Фил Декстер, частный телепат? — спросила она, положив передо мной плоскую коробку.

— А что написано на двери, крошка?

Она холодно улыбнулась.

— «Эластичные корсеты Глоссопа».

— Я прибью этого бумагомараку! — прорычал я. — Он обещал сменить вывеску еще не прошлой неделе. Я сижу в этой конуре уже два месяца…

— Мистер Декстер, — прервала меня блондинка, — вы не будете возражать, если мы отвлечемся от ваших проблем и займемся моими? — Она начала развязывать веревку.

— Отнюдь. — Я придал лицу серьезное выражение. — Чем я могу вам помочь, мисс…

— Кэрол Колвин. — Она нахмурилась. — Я полагала, телепаты и так знают, о чем пойдет речь.

— Телепатия — особый дар, недоступный простым смертным, — подтвердил я и пустился в долгие объяснения, но Кэрол, похоже, меня не слушала, продолжая заниматься коробкой.

Наконец она сняла крышку и достала из нее старинный, написанный маслом портрет.

— Что вы можете сказать об этой картине? — последовал вопрос.

— Хорошая копия «Моны Лизы», — ответил я. — Очень приличная имитация, но… — Я замолчал, прислушиваясь шестому чувству.

От картины веяло стариной, написали ее никак не меньше пятисот лет тому назад, и передо мной возникли странные образы: красивый мужчина с бородкой, в средневековом на ряде, заросшие густыми лесами холмы, бронзовые скульптуры, кривые улочки древних городов. А за всем этом угадывалось какое-то темное помещение и возведенное в нем круглое деревянное сооружение, по-видимому, часть большой машины.

Кэрол с интересом следила за выражением моего лица. Неужели не копия? Я глубоко вздохнул.

— Мисс Колвин, я на девяносто процентов убежден, что картину написал сам Леонардо да Винчи.

— То есть это «Мона Лиза»?

— Ну… да.

— Но это невозможно, не так ли?

— Сейчас мы это проверим. — Я нажал клавишу компьютера. — «Мона Лиза» находится в парижском Лувре?

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Недостаточно информации?

— Недостаточно денег. Пока вы не внесете плату за последние три недели, база данных для вас закрыта.

— Да кому ты нужен, — фыркнул я. — О такой краже писали бы все газеты.

— Тем более глупо спрашивать об этом у меня, — отпарировал компьютер. Я отпустил клавишу и кисло улыбнулся, понимая, что не стоило затевать подобную дискуссию в присутствии клиента.

— Если вы закончили, — холодный тон Кэрол стал арктически ледяным, — я расскажу, как попала ко мне эта картина. Или вас это не интересует?

— Разумеется, интересует, — торопливо ответил я, чувствуя, что она вот-вот откажется от моих услуг.

— Мой отец торговал картинами. В Сакраменто у него была маленькая галерея. — Она присела на краешек стула. — Он умер два месяца тому назад, оставив мне и картины, и галерею. Я не слишком хорошо разбираюсь в живописи и решила все продать. Проводя инвентаризацию, я нашла в сейфе этот портрет.

— Вам повезло.

— С этим еще надо разобраться. С одной стороны, картина может стоить несколько миллионов, с другой — я могу получить пять лет тюрьмы. Поэтому сначала хотелось бы выяснить, что меня ждет.

— Поэтому вы пришли ко мне. Очень мудрое решение, мисс Колвин.

— А вот в этом я начинаю сомневаться. Для человека, обладающего шестым чувством, вы на редкость неуверенно владеете остальными пятью.

Я нахмурился.

— Ваш отец что-нибудь говорил об этой картине?

— Нет… потому я и думаю, что он приобрел этот портрет незаконным путем.

— Вы представляете себе, как картина попала, к нему?

— В общем-то, да. Прошлой весной он проводил отпуск в Италии, а вернувшись, очень изменился.

— В каком смысле?

— Стал нервным, замкнутым. Обычно с таким настроением из отпуска не приезжают.

— Интересно. Значит, вы полагаете, что он привез картину из Италии? Посмотрим, нельзя ли узнать что-нибудь еще. — Я протянул руку и коснулся шершавой поверхности холста. Перед моим мысленным взором возник лысый толстяк, несомненно, отец Кэрол, залитые солнцем городские площади. — Рим.

— уверенно заявил я. — Ваш отец провел несколько дней в Риме, а затем перебрался в Милан.

— Верно. — Кэрол одобрительно кивнула. — Похоже, вы, действительно телепат.

— Благодарю. — Я вновь увидел темное помещение, скорее, пещеру, а в ней — все то же круглое деревянное сооружение.

— А больше вы ничего не узнали?

— По-моему, мы и так достаточно продвинулись.

— Вы не ответили на главный вопрос: мог ли Леонардо написать Мону Лизу дважды?

— Вероятно, мог, мисс Колвин. Я, правда, не знаю, как это скажется на стоимости оригинала.

— Оригинала?

— Я хотел сказать, другого портрета, того, что в Лувре. — Я всмотрелся в знакомый с детства портрет, и тут мне показалось… Та же знаменитая улыбка на губах, те же одежды, что на миллионах репродукций, но руки…

— Вы что, заснули? — прервал мои размышления возглас Кэрол.

— Разумеется, нет, — и я указал на руки Моны Лизы. — Вы не замечаете ничего необычного?

— Руки как руки. Или вы думаете, что можете нарисовать их лучше?

— Видите ли, на картине, что в Лувре, одна рука лежит на другой. А тут чуть приподнята.

— Возможно. Я же сказала вам, что ничего не смыслю в искусстве.

— Этим можно объяснить существование двух портретов. Вероятно, Леонардо нарисовал один, а потом решил изменить положение рук.

— В таком случае, почему он просто не перерисовал руки на первом портрете?

— Э… ну… да. — Я мысленно выругал себя за то, что сам не додумался до такой ерунды. — Пожалуй, вы правы.

— Поехали. — Кэрол встала и убрала картину в коробку.

— Куда?

— Естественно, в Италию, — нетерпеливо ответила она. — Вы должны выяснить, каким образом попала картина к моему отцу, и вряд ли вам это удастся в Лос-Анджелесе.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но тут же захлопнул его, признав ее правоту. К тому же клиенты не ломились в мою контору, так что с деньгами было не густо. Да и сама картина заинтересовала меня. Какое отношение имела она к темной пещере и странному-деревянному сооружению?

— Ну? — продолжила Кэрол. — Что вы на это скажете?

— Я согласен. Средиземноморское солнце мне не повредит.

Вечером следующего дня мы сидели в ресторане миланского отеля «Марко Поло». Вкусная еда и хорошая сигара настроили меня на благодушный лад. Я расслабился, любуясь точеными фигурками артисток варьете.

— Когда вы начнете отрабатывать полученный аванс? — нарушила идиллию Кэрол.

— А что я, по-вашему, делаю? Мы в отеле, где останавливался ваш отец, и, скорее всего, именно здесь он нашел продавца картины. Значит, рано или поздно, мы тоже выйдем на этого человека.

— Хорошо бы это сделать побыстрее, — заметила Кэрол.

— Телепатические способности не поддаются контролю, — отрезал я. — Пока мы сидим за этим столиком, невидимые сети мозгового поля, наброшенные на зал, позволяют…

— Позволяют что?

— Подождите. — Совершенно неожиданно в сети попала рыбка: высокий темноволосый официант, пронесший мимо поднос с бутылками, в недалеком прошлом, несомненно, имел дело с отцом Кэрол.

Я попытался связать его с «Моной Лизой» номер дна, но не услышал ответной реакции. Тем не менее, поговорить с ним стоило.

Кэрол проследила за моим взглядом.

— Мне кажется, вы уже достаточно выпили.

— Чепуха, я еще могу пройти по прямой. — Я поднялся и через двойные двери последовал за официантом в длинный коридор.

Услышав мои шаги, он обернулся и смерил меня взглядом.

— Извините, мне-надо с вами поговорить, — объяснил я причину своего появления в коридоре.

— У меня нет времени, — отрезал он. — Кроме того, я плохо говорю по-английски.

— Но… — тут я понял, чего от меня ждут, достал десятидолларовую купюру и сунул ее в карман его белого пиджака.

— Это вам на учебу.

— Похоже, ко мне возвращаются школьные знания, — улыбнулся он. — Вам нужна женщина? Каких предпочитаете?

— Нет, женщина мне не нужна.

Он на мгновение задумался.

— Вы хотите сказать, что предпочитаете…

— Я хочу сказать, что женщина у меня уже есть.

— А! Так вы хотите продать женщину? Позвольте заметить, синьор, вы правильно сделали, обратившись ко мне. У меня есть связи на рынке живого товара.

— Нет, я не хочу продавать мою женщину.

— Вы в этом уверены? Если она белая, вы сможете получить за нее две тысячи.

Мне надоела бессмысленная болтовня.

— Послушайте, Марио, мне нужны кое-какие сведения.

— Откуда вам известно мое имя? — встревожился официант.

— У меня есть свои секреты.

— А-а-а, телепат, — он понимающе кивнул. — Ну, конечно, синьор. Скажите, что вас интересует, и я назову цену.

— Но я уже заплатил тебе.

— До свидания, синьор, — Марио повернулся и зашагал по коридору.

— Вернись, — потребовал я. Он даже не обернулся. Я достал из кармана пачку хрустящих купюр. Марио, надо полагать, обладал феноменальным слухом, потому что мгновение спустя мы вновь стояли лицом к лицу. Я спросил, помнит ли он Тревера Колвина, который останавливался в этом отеле в апреле прошлого года.

— Да, — кивнул Марио, и по его растерянному взгляду я понял, что он не знает, сколько можно запросить за эти сведения.

— А почему ты запомнил мистера Колвина? У вас были… э… какие-то дела?

— Нет… он не просил привести женщину. Я лишь познакомил его с Сумасшедшим Джулио из Пачинопедюто, моей родной деревни.

— Зачем?

Марио пожал плечами.

— Синьор Колвин торгует картинами. Сумасшедший Джулио, у которого никогда не было в кармане и двух лир, как-то раз рассказал мне глупую историю о старой картине, найденной им на чердаке его развалюхи. Он хотел показать ее специалисту, по возможности, иностранцу. Я понимал, что это пустая трата времени, но бизнес есть бизнес, а Джулио обещал оплатить мои услуги.

— Ты помогал им объясняться друг с другом? — спросил я, пытаясь выяснить, что же ему известно.

— Нет. Джулио говорит по-английски. Не так уж и хорошо, он же чокнутый, но говорит.

— Ты не верил, что его картина может принести доход?

— Да что можно найти в его доме, кроме пустых бутылок из-под «пепси»?

— Понятно. Ты можешь отвезти нас к нему?

Марио помедлил с ответом.

— А почему вы хотите встретиться с Сумасшедшим Джулио?

— Мы же договорились, что ты отвечаешь на мои вопросы, а не наоборот. Ты сможешь отвезти нас к нему?

Марио протянул руку.

— Сто долларов, — безапелляционно заявил он.

— Вот тебе пятьдесят, — я отсчитал пять десятидолларовых купюр. — Когда поедем?

— Завтра утром я могу взять мамину машину и отвезти вас в Пачинопедюто. Вас это устроит?

— Вполне.

Марио кашлянул.

— За машину придется заплатить отдельно. Мама — вдова, и деньги, полученные за прокат машины, оставшейся от отца, ее единственный источник дохода.

— Понятно, — кивнул я, подумав, что, возможно, слишком суров с бедным юношей.

Мы договорились встретиться около отеля и, вернувшись за столик, я доложил Кэрол о своих успехах. А несколько минут спустя, допив кофе, мы разошлись по номерам.

Мы ждали минут десять, прежде чем у тротуара остановился забрызганный грязью «фиат». Я приехал в Италию впервые и почему-то считал, что там всегда тепло. И теперь дрожал как осиновый лист в легком дождевике, тогда как Кэрол чувствовала себя очень уютно в твидовом, отороченном мехом пальто. Увидев ее порозовевшее от ветра лицо, Марио уже не мог отвести от нее глаз.

— Три тысячи, — прошептал он, когда Кэрол села в машину. — Больше здесь никто не заплатит.

— Замолчи, гаденыш, — ответил я, наклонившись к его уху. — Мы, американцы, не торгуем своими женщинами. Поехали.

Марио вытянул руку:

— Двести километров по двадцать пять центов. С вас пятьдесят долларов.

Кипя от ярости, я заплатил и сел рядом с Кэрол. Громко заскрежетала несмазанная коробка передач, и «фиат» тронулся с места. Кэрол холодно посмотрела на меня.

— Вы чересчур легко сорите моими деньгами. За пятьдесят долларов я могла бы купить эту ржавую колымагу.

Я промолчал. Проехав два квартала, мы повернули за угол и въехали в гараж.

— Одну минуту, — Марио выскользнул из-за руля и залез под машину. Вскоре снизу донесся пронзительный вой. Я открыл дверцу, наклонился и заглянул под днище. Марио отсоединил привод спидометра и закрепил его на электрической дрели.

— Марио! — проревел я. — Что ты делаешь?

— Зарабатываю на жизнь, синьор.

— Ты что, спятил?

— Я поклялся матери, что мы проедем не более двадцати километров, но утром она все равно взглянула на спидометр Старая карга не верит даже сыну! Как вам это нравится? Каждый раз, когда я беру машину, приходится переводить спидометр назад. А не то она ограбит меня до нитки.

Чуть не задохнувшись от злости, я схватил Марио за ноги и выволок из-под машины.

— Даю тебе последний шанс. Или мы едем в Пачи-как-ее-там, или…

— Хорошо, хорошо, к чему столько шума, — Марио оглядел гараж. — Между прочим, раз мы уже здесь, вас не интересуют наркотики? Марихуана, гашиш, кокаин…

— Где тут телефон? Я хочу позвонить в полицию. — Мои слова произвели магический эффект. Марио метнулся за руль, даже не отсоединив дрель. Она волочилась за нами метров тридцать, а потом покатилась по асфальту. Кэрол удивленно взглянула на меня, но я покачал головой, предупреждая ее вопросы. Я хотел, чтобы Марио оставался в неведении относительно наших дел с Сумасшедшим Джулио. Иначе он вцепится в нас, как бульдог.

Два часа спустя мы приехали в Пачинопедюто.

— До фермы Джулио два километра очень плохой дороги, — обрисовал ситуацию Марио. — Вы и синьора можете попить кофе, а я схожу за Джулио.

— Нет. — Я покачал головой. — Ты останешься здесь, а мы с мисс Колвин поедем на ферму.

— Это невозможно, синьор. Если с машиной что-то случится, мама не получит страховку.

— Машина не застрахована, — отрезал я.

— Но вы не знаете дорогу.

— Не забывай, Марио, что ты имеешь дело с телепатом.

— Но я не могу доверить незнакомцу мамин автомобиль.

— Ну что ж, — я огляделся. — Тогда начнем с полицейского участка.

— Будьте осторожны с тормозами, — Марио смиренно вылез из кабины. — А то машину заносит вправо.

— Благодарю, — я сел за руль и включил первую передачу.

— Почему вы так грубы с бедным мальчиком? — возмутилась Кэрол.

— Если бедный мальчик не состоит в какой-нибудь банде, — отпарировал я, — то лишь потому, что его оттуда выгнали.

«Фиат» немилосердно трясло и бросало из стороны в сторону. Мы проехали мимо развалин средневекового замка и свернули направо, к небольшому домику, прилепившемуся к горному склону. Шестое чувство подсказало мне, что мы у цели.

— Здесь? — удивилась Кэрол. — Неужели в таком сарае можно найти картину Леонардо?

— Верится, конечно, с трудом, но лет пятьсот тому назад если не этот дом, то замок смотрелся иначе. Леонардо долго жил в Милане и вполне мог наведываться в эти края.

— В эту развалюху?

— Нет, конечно, я говорю про замок. Тут должна быть пещера, и, вероятно, там Джулио нашел картину, — мое сердце екнуло, так как передо мной вновь возникло круглое деревянное сооружение. На нем стояли картины.

— Я чувствую, их там много.

— Вы полагаете, Джулио нашел подземный склад?

Из дома вышел старик, в дорогом, сером в полоску костюме и направился к нам. Правда, впечатление портила мятая рубашка и грязные кроссовки. В руках он держал двуствольный дробовик.

Я опустил стекло.

— Привет, Джулио. Как поживаете?

— Что вам надо? — прорычал он. — Убирайтесь отсюда!

— Я бы хотел с вами поговорить.

Джулио поднял дробовик.

— Не о чем нам говорить.

— Я хочу лишь задать пару вопросов.

— Послушайте, мистер… Еще одно слово, и я начну стрелять.

— Вы продали «Мону Лизу» мистеру Колвину. Где вы взяли этот портрет?

— Я вам ничего не скажу.

— Прекрати, Джулио, — я вышел из машины. — Где пещера?

У старика отвисла челюсть.

— Откуда вы знаете о пещере?

— У меня есть свои секреты, — уклонился я от прямого ответа.

— Так вы телепат?

— Правильно. И прошу в дальнейшем иметь это в виду. Так где пещера?

— А вы не заявите в полицию?

— Разумеется, нет. Наоборот, ты сможешь на этом заработать. Пещера там? — Руководствуясь шестым чувством, я направился к оливковой рощице. Джулио и Кэрол последовали за мной.

— Я нашел ее три или четыре года назад и никому о ней не рассказывал, — объяснял на ходу Джулио. — А потом подумал, почему я не могу красиво одеваться? Почему модная одежда только у ловкача Марио? Но я продал одну картину Только одну.

— А сколько картин в пещере?

— Пятьдесят. Или шестьдесят.

— Довольно глупо из такого разнообразия выбрать именно «Мону Лизу».

— Но, синьор, — Джулио всплеснул руками, — они все «Моны Лизы».

Я остановился, как вкопанный.

— Что?

— Они все «Моны Лизы», — повторил Джулио.

— То есть в пещере пятьдесят или шестьдесят одинаковых картин?

Джулио переступил с ноги на ногу.

— Не совсем они одинаковые.

— Но какой в этом смысл? — Я посмотрел на Кэрол, но и та не могла сказать ничего вразумительного. — Пошли, разберемся на месте.

Мы вошли в рощицу, и Джулио, положив дробовик на землю, отбросил несколько листов ржавого железа. Перед нами открылась черная дыра с уходящими вниз каменными ступенями. Джулио пошел первым, мы — за ним. Лестница привела нас в подземный коридор. Стало совсем темно. Я дернул Джулио за рукав.

— Мы же ничего не увидим. У тебя есть фонарь?

— Я купил один на деньги, полученные от синьора Колвина, но в нем сели батарейки.

Он зажег спичку, а от нее — фитиль керосиновой лампы, стоящей на каменном полу. Дрожащий огонек осветил массивную деревянную дверь. Джулио повозился с замком и толкнул ее. Несмотря на почтенный возраст, она бесшумно отворилась и… Мы стояли на пороге большой пещеры. Я почти физически ощутил, как, мимо меня проскальзывали закутанные в плащи люди, жившие здесь много веков тому назад. Я слышал шаги великого маэстро, тайком спускающегося по ступеням. Я видел таинственную машину, порожденную разумом гения.

— Чего вы ждете? — И Джулио, высоко подняв фонарь, вошел в пещеру.

Мы последовали за ним. В слабом свете керосиновой лампы пред нами предстало круглое сооружение, напоминающее обод лежащего на боку колеса. Под ободом виднелись шестерни и соединенный с Ними длинный стержень с рукояткой на конце, похожий на коленчатый вал автомобиля. Сооружение выглядело, как карусель, только вместо лошадок на ободе стояли картины, обращенные к центру. Там располагалась будка с тремя стенами, в одной из которых на уровне глаз я заметил две дырки.

И тут меня осенило. Леонардо да Винчи, величайший ум человечества, художник, инженер, философ, изобрел движущиеся картинки. Синематограф!

И машина, долгие столетия простоявшая в пещере, не что иное, как самое дорогое сокровище, когда-либо найденное человеком. Перед ней бледнела даже могила Тутанхамона. К тому же машина составляла лишь часть уникальной находки. Великий Леонардо, с его стремлением к совершенству, взял за основу самое знаменитое свое творение. «Мона Лиза», жемчужина мирового искусства, стала для него кадром первого в истории человечества фильма.

Едва дыша от волнения, я вошел в будку и прильнул к отверстиям. Я не ошибся. Сквозь линзы, спрятанные в дереве, я увидел еще один портрет флорентийской красавицы. В мерцающем свете керосиновой лампы она выглядела удивительно живой. Руки ее находились чуть выше, чем на двух портретах, виденных мною ранее, словно она хотела поднести их к шее. Отступив на шаг, чтобы хоть немного свыкнуться с увиденным, я заметил, что Джулио повесил лампу на крюк, торчащий из стены, и пошел вдоль обода, спичками зажигая остальные лампы. Покончив с этим, он взялся за рукоятку стержня.

— Разве механизм еще работает? — удивился я.

— Я смазал и почистил шестерни, так что теперь они как новенькие. Он повернул рукоятку, и обод пришел в движение, медленно набирая скорость. Джулио махнул рукой, приглашая меня взглянуть в окуляры. Я шумно глотнул и вновь вошел в будку. Чудо следовало за чудом. Мне предстояло увидеть в действии шедевр Леонардо, прикоснуться к сотворенному им совершенству. И, быть может, раскрыть секрет загадочной улыбки Джоконды.

Благоговейно прильнул я к отверстиям в стене и увидел живую двигающуюся Мону Лизу.

Она подняла руки к шее, легким движением обнажила левую грудь, поведя плечиком, поправила платье и, сложив руки, улыбнулась.

— О боже! — прошептал я. — О боже, боже, боже!

Джулио крутил ручку, и я снова и снова смотрел, этот удивительный фильм, не в силах оторвать глаз. Леонардо добился полной тождественности с реальностью.

Кэрол дернула меня за рукав.

— Пустите меня. Я тоже хочу посмотреть.

Я отступил в сторону, пропустив ее к окулярам. Джулио радостно крутил рукоятку. Через минуту она повернулась ко мне.

— Это невозможно. Я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве, но Леонардо не мог пойти на такое…

— Все художники одинаковы, — возразил я. — Они делают то, что требует покупатель. Известно, что Леонардо часто приходилось выполнять капризы знати, а высокорожденные славились не столько умом, как пороком.

— Но такая работа…

— Возможно, у него были помощники. Создавая статую герцога Сфорца, он вполне мог тайком приезжать сюда и рисовать левую…

— Давайте обойдемся без пошлостей, — прервала меня Кэрол и повернулась к вращающейся машине. — Сколько, по-вашему, это стоит?

— Кто знает? Картин примерно шестьдесят. Если вывезти их из Италии, каждая будет стоить миллион. Может, десять миллионов. А может, и миллиард, особенно та…

— Я знал, что этот день будет для меня удачным, — послышался знакомый голос.

Я обернулся. У двери, с дробовиком в руках, стоял Марио. Оба ствола смотрели мне в живот.

— Что тебе надо? — рявкнул я и, поняв нелепость вопроса, добавил: — Почему ты угрожаешь мне?

— А разве вы не угнали мамин автомобиль? — Марио хмыкнул. — И не грозили мне полицией?

— Неужели ты принимал мои слова всерьез?

— Конечно, синьор, особенно, когда вы заговорили о шестидесяти миллионах.

— Знаешь что… — Я шагнул к нему, но Марио остановил меня, подняв дробовик на пару дюймов.

— Да?

— Ты ведешь себя глупо. Денег хватит на всех. Я хочу сказать, что пятнадцать миллионов из шестидесяти — твои.

— Я предпочел бы получить все.

— Неужели ты убьешь нас из-за каких-то сорока пяти миллионов?

— Лицом к стене! Все трое! — скомандовал Марио. Мы безропотно подчинились. — А теперь я погляжу, что тут у вас творится.

Обод с картинами еще кружился на хорошо смазанных шестернях. Марио прошел в будку, прильнул к окулярам и вздрогнул от изумления. Коротко глянул на нас, вновь приник к окулярам. Наконец, с бледным, как полотно, лицом вышел из будки и направился к нам. Я сжал руку Кэрол, ожидая выстрела.

Но Марио, казалось, нас не видел. Он снял с крюка керосиновую лампу и швырнул ее во вращающийся обод. Звякнуло стекло и языки пламени заплясали на сухом дереве.

— Болван! — завопил я. — Что ты делаешь?

— Вы видите, что я делаю, — держа меня на мушке, Марио разбил об обод все лампы. Одна за другой картины превратились в бесполезный пепел.

— Сумасшедший! — проревел я, перекрывая треск горящего дерева. — Что ты натворил?

— Ничего особенного, — спокойно ответил Марио. — Уничтожил порнографический фильм.

— Ты… — я не находил слов. — Ты просто дьявол. Ты грабил меня с первой минуты нашего знакомства, ты обворовываешь свою несчастную мать, ты пытался продать мне женщину, ты хотел купить Кэрол, ты торгуешь наркотиками и минуту тому назад мог хладнокровно застрелить нас.

— Все так, — не без гордости ответил Марио, — и, тем не менее, сказанное вами не мешает мне оставаться патриотом своей страны. Несмотря на мои недостатки, я люблю Италию и мне дорога ее честь.

— Ха! Да причем тут твой патриотизм?

— Великий Леонардо — лучший художник всех времен и народов. Он — мой соотечественник, и скажите, синьор, что подумает об Италии весь мир, узнав про это безобразие? Что скажут о нации, величайший представитель которой растрачивал свой божественный дар на… — душевное волнение не позволило Марио закончить фразу.

Я покачал головой. Пещеру наполнил едкий дым, Марио двинулся к двери.

— Пора уходить.

— Ты не убьешь нас?

— Это лишнее. Если кому-то из вас достанет глупости раскрыть рот, вам все равно никто не поверит.

— Наверное, ты прав, — я пристально посмотрел на Марио. — Послушай, разве тебя не волнует потеря шестидесяти миллионов долларов?

Марио пожал плечами.

— День на день не приходится. Что-то теряешь, что-то находишь. Между прочим, если вы хотите добраться до Милана на мамином автомобиле, вам придется доплатить…

Теперь, глядя на загадочную улыбку Моны Лизы, я не могу не улыбнуться в ответ

Перевел с английского

В. ВЕБЕР

Роуэлд Дал

РАССКАЗ АФРИКАНЦА

Война началась в сентябре 1939 года. Узнав о войне, англичане сразу же начали готовиться.

В Восточной Африке — в колониальной Кении — жил в ту пору молодой человек — белый охотник, любивший африканские саванны и долины и прохладные ночи на склонах Килиманджаро[60]. Весть о войне не застала его врасплох. Сборы охотника были недолги. Добравшись до Найроби, он явился на призывной пункт военно-воздушных сил Великобритании и попросился в пилоты. Его приняли, и он начал постигать тайны летного дела в местном аэропорту на малюсеньких бипланах «тайгер-мот».

На шестой неделе обучения он стал жертвой собственного любопытства и едва не угодил под трибунал. Поднявшись в воздух, пилот не захотел отрабатывать положенные по программе штопоры и бочки, а направился в сторону Накуру, желая полюбоваться на диких зверей, гуляющих но африканским равнинам. В поле его зрения попала черная антилопа — животное весьма редкое, — и пилот снизился, чтобы лучше разглядеть ее. Он внимательно наблюдал за антилопой и не заметил жирафа справа от себя. Аэроплан летел так низко, что передней кромкой правой нижней плоскости животному отрезало голову. В результате оказалось повреждено крыло, по все же пилоту удалось дотянуть до Найроби, где, как уже говорилось, он чуть не попал под суд, потому что подобную аварию не объяснишь столкновением с большой птицей — отчетливо были видны прилипшие к плоскости и застрявшие в расчалках куски жирафьей шкуры.

В начале седьмой педели подготовки ему разрешили совершить самостоятельный перелет из Найроби в Элдорет — маленький городок на западе, в горной части страны, расположенный на высоте восьми тысяч футов. И снова ему не повезло. На этот раз из-за попадания воды в топливные баки у самолета заглох мотор, однако пилот не растерялся и, не повредив машину, произвел вынужденную посадку в малонаселенной местности неподалеку от небольшой хижины, сиротливо стоявшей на высокогорном плато.

В Мишине пилот увидел одинокого старика, у которого только и было, что крохотное бататное поле, несколько бурых кур и черная корова.

Старик отнесся к нему по-доброму. Накормил, напоил молоком, отвел место для ночлега. Пилот жил у него два дня и две ночи — пока не прибыл поисковый самолет. После того как была установлена причина аварии и к хижине доставили топливо, пилот смог вылететь в Найроби.

Пока же он гостил в хижине, старик, долгие месяцы ни с кем не общавшийся и страдавший от одиночества, радовался его обществу и возможности поговорить. Говорил старик много, жаловался, что вокруг ни души, что по ночам приходят к хижине львы, рассказывал о слоне-отшельнике, обитавшем за горой к западу от хижины, о дневном зное и мертвой тишине, воцаряющейся с наступлением полночной стужи.

О себе старик заговорил на второй вечер. Он поведал гостю длинную и странную историю. Пилоту казалось, что этим рассказом старик облегчает собственную душу.

Пилоту эта история показалась настолько необычной, что, вернувшись в Найроби, он сразу же записал ее.

Две недели спустя пилот разбился во время учебного полета. Перебирая оставшиеся после него пожитки, мы нашли этот рассказ в чемодане. Родственников у пилота не было, а мы с ним дружили, поэтому я взял его рукопись и в память о нем распорядился ею по собственному усмотрению.

А записал он вот что.

«Старик вышел за порог хижины и на минуту остановился, опершись на палку. Он огляделся, часто моргая от яркого солнечного света, склонил голову набок, поднял глаза и стал ждать, не повторится ли звук, только что послышавшийся ему.

Старик был малорослый и коренастый, ему едва перевалило за семьдесят, но выглядел он значительно старше — на все восемьдесят пять, к тому же от ревматизма здорово распухли суставы. Одна половина заросшего седыми волосами лица была парализована. На голове он носил не снимая грязный тропический шлем.

Стоя неподвижно под яркими солнечными лучами, старик щурил глаза и прислушивался. Звук повторился снова. Старик резко повернул голову и посмотрел на крохотную деревянную лачужку на пастбище в сотне ярдов от него. Отпали все сомнения: это был жалобный собачий визг, высокий и пронзительный. Жуткий вопль самой души.

Старик повернулся и направился через луг к деревянной лачуге. Толкнув дверь, он вошел внутрь и увидел лежавшую на полу маленькую белую собачку. Над ней, широко расставив ноги, стоял Джадсон. Вытянутую красную физиономию этого человека закрывали лохмы черных волос, он был долговязый и худой, сквозь засаленную белую рубаху обильно проступал пот. Сейчас он что-то бормотал себе под нос. Казалось, его нижняя челюсть была для него слишком тяжелой, и. закрывал он ее не до конца, и с подбородка медленно стекала слюна. Джадсон не сводил взгляда с белой собачки у его ног. Одной рукой он теребил свое ухо, в другой держал толстую бамбуковую палку.

Не обращая внимания на Джадсона, старик опустился на колени подле собаки и осторожно потрогал ее распухшими от ревматизма руками. Она не шевелилась, глядя на него полными слез глазами. Джадсон, застыв точно вкопанный, молча наблюдал за стариком и собакой.

Тяжело опираясь обеими руками на палку, старик медленно с усилием поднялся на ноги и окинул взглядом помещение. В дальнем углу валялся грязный измятый тюфяк. На столе, сколоченном из деревянных ящиков, стояли примус и покрытая щербинами синяя эмалированная кастрюля, давно немытый пол был усеян куриными перьями.

Старик наконец увидел то, что искал, — прислоненный к стене возле тюфяка тяжелый железный прут, — и заковылял к нему, глухо постукивая палкой по дощатому полу. Глаза собаки неотступно следили за каждым его движением. Старик переложил палку в левую руку, правой взял железный прут, подволакивая одну ногу, вернулся к собаке, неожиданно замахнулся и с силой ударил животное прутом по голове. Затем отбросил прут и посмотрел на Джадсона. Джадсон продолжал стоять на широко расставленных йогах, пуская слюни по подбородку. Старик заметил, что у него теперь дергались уголки глаз. Он подошел к нему, заговорил очень тихо и медленно, едва сдерживая гнев. Губы у него шевелились только на одной половине лица.

— Ты сломал ей хребет.

По мере того как гнев его перерастал в ярость, старик находил все новые слова и, задрав голову, выплевывал их в лицо долговязому Джадсону, а тот шаг за шагом отступал к стене.

— Ты подлый и трусливый живодер. Это моя собака. Какое ты имеешь право бить мою собаку? Отвечай мне, слюнявый псих. Отвечай!

Ладонью левой руки Джадсон медленно потер рубаху на груди. Теперь у него уже дергалось все лицо. Уставившись в пол, он ответил:

— Она все время лизала свою лапу, и я не мог вынести этого звука. Ты же знаешь, что я терпеть не могу таких звуков, а она все лизала и лизала. Я велел ей прекратить, а она посмотрела на меня, вильнула хвостом и снова принялась лизать. Я не вытерпел и побил ее.

Старик ничего не сказал. Он хотел было ударить Джадсона и даже поднял руку, но тут же опустил ее, плюнул на пол, повернулся, вышел на солнечный свет и направился через луг к низкорослой акации, где жевала свою жвачку черная корова. Она стояла и смотрела, как он ковыляет к ней. Ее челюсть двигалась размеренно, словно в такт медленно работающему метроному. Старик остановился возле коровы и погладил ее по шее. Прислонившись к ней, почесал спину концом своей палки. Он долго чесал ей спину, время от времени тихо шепча ласковые слова.

Ему приятно было стоять в густой тени акации, наслаждаясь пышной после обильных дождей растительностью — в это время года напоенная влагой трава в горных районах Кении такая сочная и зеленая. На севере высилась гора Кения. От ее снежной шапки к небу поднималась легкая белая дымка. Внизу на склонах горы обитали слоны, оттуда по ночам иногда рычали на луну львы.

Шли дни, Джадсон молча продолжал выполнять свою работу на ферме; он собирал кукурузу, выкапывал бататы и доил корову, а старик большую часть времени сидел в своей хижине, прячась от жестокого африканского солнца. Лишь в конце дня, когда становилось прохладней, он выходил наружу и брел к корове, возле которой ежедневно проводил не менее часа. Выйдя однажды из хижины, он увидел рядом с коровой Джадсона. Выставив вперед ногу и медленно теребя ухо, он стоял и как-то странно смотрел на животное.

Что это на тебя снова нашло? — спросил старик, доковыляв до него.

— Она все время жует, — ответил Джадсон.

— Корова жует свою жвачку, — сказал старик. — Оставь ее в покое.

— Этот звук, ты разве его не слышишь? Она хрустит так, будто у нее во рту голыши. Ты только послушай — хрустит себе и хрустит не переставая, а там всего-навсего трава да слюни. От этого звука у меня аж в голове свербит.

— Убирайся, — сказал старик. — Скройся с глаз моих долой.

На рассвете старик, как обычно, сидел и поглядывал в окно, наблюдая, как Джадсон идет из своей лачужки доить корову. Он сонно плелся по полю, на ходу разговаривая с самим собой и оставляя на мокрой траве темно-зеленый след. В руке у него была на четыре галлона — банка из-под керосина, которая служила ему подойником. Из-за крутого горного склона выплывало солнце, в его лучах Джадсон, корова и акация отбрасывали длинные тени. Старик видел, как Джадсон поставил банку на землю, достал спрятанный под акацией ящик и примостился на нем, приготовившись доить. Внезапно он опустился на колени и принялся ощупывать коровье вымя. Со своего наблюдательного поста старик тотчас заметил, что молока в вымени нет. Джадсон поднялся и быстро зашагал к хижине. Он остановился под окном, возле которого сидел старик, и посмотрел вверх.

— У коровы нет молока, — сообщил он.

Старик высунулся из раскрытого окна.

— Это ты выдоил молоко, вшивый ублюдок.

— Нет, — ответил Джадсон. — Я всю ночь спал.

— Ты. — Старик еще больше высунулся из окна, произнося слова одной половиной рта. — Я с тебя шкуру спущу.

— Это не я, это, наверное, туземцы из племени кикуйу ночью выдоили молоко, — возразил Джадсон. — А может быть, корова заболела.

Старику показалось, что Джадсон говорит правду.

— Ладно, посмотрим, как она вечером будет доиться, — сказал он. — А сейчас, Бога ради, сгинь с моих глаз.

К вечеру вымя у коровы наполнилось, и старик видел, как Джадсон надоил две кварты густого жирного молока. На следующее утро молока не оказалось опять, но к вечеру у коровы было полное вымя. На третье утро оно слова оказалось пустым.

После этого старик решил ночью постеречь корову. Едва начало смеркаться, он устроился у открытого окна, положил на колени старый дробовик двенадцатого калибра и стал ждать вора, который приходил по ночам за молоком.

С вечера образовалась такая темень, что различить корову оказалось просто невозможно, но чуть позже из-за гор показалась луна и стало светло почти как днем; холод был пронизывающий — хижина находилась на высоте семи тысяч футов, и старик, зябко поеживаясь на своем посту, плотнее кутал плечи коричневым одеялом. Теперь он ясно, почти как при дневном свете, видел корову и густую тень, отбрасываемую на траву акацией, из-за которой поднималась луна.

Всю ночь старик сторожил корову. Лишь один раз он поднялся со своего места и проковылял в комнату, чтобы взять второе одеяло, а остальное время не сводил с животного глаз.

За час до рассвета ее вымя было полным — в этом старик был уверен, ибо то и дело поглядывал на него и знал, что все это время оно постепенно наполняется молоком. До рассвета оставался час, луна висела низко, по в ее свете были хорошо видны и корова, и небольшая акация.

Вдруг старик встрепенулся — послышался какой-то звук. Звук повторился — шуршание травы под самым окном. Поднявшись с места, он перегнулся через подоконник и посмотрел вниз.

Крупная черная змея — мамба — длиной около восьми футов и толщиной с мужскую руку стремительно скользила прямиком к черной корове. Трение змеиного тела о мокрую траву напоминало шипение газа в горелке. Старик поднял ружье, намереваясь выстрелить, но почти сразу же, сам не зная почему, опустил его, снова сел и, не шевелясь, стал наблюдать за мамбой. Он ожидал, когда мамба нанесет удар.

Но змея не стала нападать. Она приподняла голову, качнула ею взад-вперед, затем потянулась к вымени и, взяв в рот один из коровьих сосков, стала сосать молоко.

Корова стояла как вкопанная. Не было слышно ни звука, в лунном свете отчетливо виднелись черная корова и грациозно изогнувшаяся черная змея.

Мамба высасывала молоко из вымени в течение примерно получаса, при этом ее тело чуть заметно пульсировало. Она прикладывалась поочередно ко всем четырем соскам, а закончив, медленно опустила голову и заскользила по траве в том направлении, откуда появилась.

Луна медленно опустилась на гребень горы Кении. И тут же из-за горного склона на востоке выглянуло солнце, а из своей лачуги вышел Джадсон с жестянкой в руке и сонной походкой направился к акации, волоча ноги по мокрой от росы траве. Старик с интересом наблюдал за ним. Джадсон наклонился, ощупал рукой вымя, и тут старик окликнул его. Джадсон вздрогнул от неожиданности.

— Опять нет молока? — спросил старик.

— Да, вымя пустое, — подтвердил Джадсон.

— Сдается мне, — медленно промолвил старик, — что молоко ворует все-таки парень из племени кикуйу. Я тут малость вздремнул, а проснулся, когда он уже улепетывал. Выстрелить не мог — он прятался за корову. Ну ничего, я подстерегу его этой ночью. Нынче он от меня не уйдет.

Джадсон ничего не ответил. Он поднял с земли жестяную банку и побрел к своей лачуге.

В следующую ночь старик снова уселся у окна караулить корову. В том, что мамба появится и в эту ночь, сомневаться уже не приходилось, но старику настолько хотелось еще раз увидеть, как она пьет молоко, что предвкушение этого удивительного зрелища доставляло ему удовольствие. Когда черная мамба проползла под окном, направляясь к его корове — это опять случилось за час до рассвета, — он перегнулся через подоконник и стал наблюдать за ней. Змея выждала несколько мгновений, притаившись под брюхом животного, приподняла голову, пять или шесть раз качнув ею взад-вперед, и взяла коровий сосок в рот. Опа пила молоко в течение получаса, пока не опустело вымя, и, плавно заскользив по траве, исчезла за хижиной. Старик начал беззвучно смеяться одной половиной рта.

Тут из-за гор показалось солнце, а из лачуги появился Джадсон с жестянкой в руке и сразу же направился к укутанному в одеяла старику.

— Случилось что-нибудь? — поинтересовался Джадсон.

— Ничего, — ответил старик, глядя на негр сверху. — Ничего не случилось. Я снова задремал, а этот сукин сын, пока я спал, пришел да и выдоил корову. Слушай-ка, Джадсон, — продолжал он, — мы должны поймать этого малого, иначе ты останешься без молока, что, впрочем, нисколько тебе не повредит. Но вора мы должны поймать обязательно. Стрелять нельзя — больно уж он хитер, все время прячется за корову. Стало быть, поймать его должен ты.

— Я должен поймать его? Как?

— Думаю, — произнес медленно старик, — тебе следует спрятаться возле коровы. Тогда ты сможешь его поймать. Сегодня же выроешь канавку возле того места, где пасется корова. Вечером ляжешь в эту канавку, а я прикрою тебя сеном и травой, так что вор тебя не заметит.

— Он может прийти с ножом, — возразил Джадсон.

— Нет у него никакого ножа, а ты возьмешь палку — больше тебе ничего не понадобится.

— Хорошо, — сказал Джадсон. — Когда он придет, я вскочу и огрею его палкой. — Тут он вспомнил… — Но мне же всю ночь придется слушать, как твоя корова хрустит, жуя траву, точно голыши перекатывая. Я не вынесу этого.

— Выполни все, как я тебе велю, и ни черта с тобой не сделается, — ответил старик.

Днем Джадсон вырыл себе яму, рядом с ней привязал к небольшой акации корову, чтобы она не бродила по полю. Настал вечер, и, когда Джадсон собрался залечь в свою яму, старик подошел к двери его лачуги и сказал:

— Прятаться сейчас нет смысла. Давай дождемся конца ночи, ведь воры вряд ли придут, пока вымя не наполнится молоком. Пойдем ко мне и будем ждать вместе, у меня теплее, чем в твоей вонючей конуре.

Джадсона еще никогда не приглашали в хижину старика, и он последовал за ним, радуясь, что теперь не придется всю ночь лежать на земле. На столе в комнате горела свеча.

— Завари чай. — Старик указал рукой на примус.

Джадсон вскипятил воду и приготовил чай. Они сели на деревянные ящики и стали пить. Старик шумно всасывал горячую жидкость. Джадсон дул на свой чай, осторожно отпивал и поглядывал на старика поверх чашки. Старик все так же шумно продолжал пить чай, и Джадсон сказал:

— Перестань.

Он промолвил это тихо, почти жалобно, при этом уТолки его глаз и рта начали подергиваться.

— Что? — не понял старик.

— Я не выношу этого звука — ты очень громко прихлебываешь чай.

Старик поставил свою чашку на стол и некоторое время безмолвно разглядывал Джадсона, потом спросил:

— Сколько собак ты убил за свою жизнь, Джадсон?

Ответа не последовало.

— Сколько, я спрашиваю.

Джадсон принялся вынимать из своей чашки чайные листочки и наклеивать их на тыльную сторону левой руки. Старик подался вперед.

— Так сколько же собак ты убил за свою жизнь?

Джадсон занервничал. Он совал пальцы в пустую чашку, вынимал листочек, прижимал его к тыльной поверхности руки и тотчас лез в чашку за другим. Когда количество листочков на донышке поубавилось и он уже не мог сразу отыскать их на ощупь, Джадсон склонился над чашкой и загля-пул в нее. Тыльная сторона его руки, державшей чашку, была усеяла мокрыми черными листочками.

— Джадсон! — крикнул старик. Половина его рта открылась и закрылась, точно губки клещей. — Так сколько ты загубил собак?

— Почему я должен отчитываться перед тобой?

Теперь Джадсон снимал чаинки с руки и клал их обратно в чашку.

— Мне хочется знать, Джадсон. — Старик говорил очень ласково. — Может, я бы тоже хотел этим заняться. Давай придумаем, как бы нам поразвлечься.

Джадсон поднял глаза. По его подбородку текли слюни, какое-то время они свисали с челюсти, потом упали на пол.

— Я убиваю собак только из-за звуков, которые они издают.

— Мне интересно знать, как часто ты это делаешь?

— Я делал это много раз, но давным-давно.

— А как? Расскажи, как ты с ними расправляешься. Как тебе больше всего нравится их убивать?

Джадсон не ответил.

— Расскажи, Джадсон. Мне очень интересно знать.

— Зачем рассказывать? Это секрет.

— Я никому не скажу. Клянусь тебе.

— Ну, раз ты обещаешь… — Джадсон придвинул к столу свое сиденье и шепотом проговорил: — Однажды я дождался, когда собака уснула, и бросил ей на голову большой камень.

Старик встал и налил себе чаю.

— Мою собаку ты убил другим способом.

— Когда она лизала свою лапу, звук был такой противный, что мне хотелось убить ее как можно скорее.

— Ты ведь даже не убил ее.

— Зато звук прекратился.

Старик подошел к двери и выглянул наружу. Было темно. Луна еще не взошла, его обдало чистым холодным воздухом. Небо кишело звездами, но на востоке уже слегка побледнело, старик наблюдал за тем, как эта бледность, расползаясь по небу, разгорается и превращается в яркий свет, а он отражается и впитывается росинками на траве высокогорного луга. Затем над горами очень медленно стала подниматься луна.

Старик повернулся и сказал:

— Теперь готовься. Кто знает, может, сегодня им вздумается нагрянуть пораньше.

Они вышли из хижины. Джадсон лег в неглубокую канавку, вырытую им возле того места, где стояла корова, а старик накрыл его сверху травой так, что над землей виднелась только голова.

— Я тоже буду присматривать, — сказал старик. — Из окна. Как только крикну, сразу выскакивай и хватай его.

Оп проковылял обратно, поднялся в комнату, закутался в одеяла и запял позицию у окна. Было еще рано. Почти полная луна поднималась все выше и выше. Она освещала снег на вершине горы Кения.

По прошествии часа старик прокричал в окно:

— Ты еще не спишь, Джадсон?

— Нет, — ответил тот, — не сплю.

— Корова все время хрустит, — пожаловался Джадсон.

— Пускай себе хрустит. Но если ты встанешь, я тебя застрелю.

— Ты меня застрелишь?

— Я сказал, что застрелю, если ты встанешь.

Оттуда, где стояла корова, послышались странные всхлипывания, точно ребенок старается сдержать рыдания, потом раздался голос Джадсона:

— Пожалуйста, позволь мне уйти. Она хрустит.

— Если ты встанешь, я выстрелю тебе в брюхо.

Всхлипывания прекратились примерно через час. К четырем утра стало очень холодно, старик поглубже закутался в одеяла и крикнул:

— Тебе там не холодно, Джадсон? Ты не замерз?

— Очень холодно, — послышался ответ. — По я могу терпеть, корова больше не хрустит, опа заснула.

— Что ты собираешься сделать с вором, когда схватишь его? — спросил старик.

— Не знаю.

— Убьешь его?

Последовала пауза.

— Не знаю. Я просто нападу на пего.

— На это стоит посмотреть, — сказал старик. — Наверное, это будет очень интересно. — Упершись руками в подоконник, он высунулся наружу.

Тут под окном послышалось шипение, он взглянул вниз и увидел черную мамбу, которая, слегка приподняв голову, стремительно скользила но траве к черной корове. Когда расстояние, отделявшее змею от коровы, сократилось до пяти ярдов, старик приставил руки ко рту и прокричал:

— Он идет, Джадсон, идет! Хватай его!

Джадсон высунулся из ямы и увидел мамбу. И мамба увидела его. На секунду или две она остановилась, отпрянула немного назад и приподняла переднюю часть туловища над землей. Последовал стремительный прыжок, мелькнуло черное тело, и послышался негромкий глухой удар — это змея поразила человека в грудь.

Джадсон издал пронзительный вопль, долгий и монотонный. Потом наступило короткое затишье. Джадсон медленно поднялся на ноги, разрывая на себе рубаху и ощупывая на груди место укуса. Он хныкал и постанывая, тяжело дыша широко раскрытым ртом. Все это время старик неподвижно сидел у раскрытого окна и не сводил глаз с происходящего на лугу.

После укуса черной мамбы развязка наступает очень скоро. Начал действовать яд. Джадсон грохнулся оземь и стал кататься по траве, выгнув спину. Он делал это совершенно молча. Будто бы человек неимоверной силы борется с великаном-невидимкой, который не позволяет ему встать и прижимает его колени к подбородку.

Джадсон стал цепляться руками за траву; затем оказался на спине, слабо подрыгивая ногами. Это были последние секунды его жизни. Он дернулся всем телом; еще раз выгнул спину, перекатившись при этом на живот, и затих. Он лежал лицом вниз, подогнув правое колено к груди и вытянув вперед руки.

Старик не отходил от окна. Даже после того, как все было кончено, он продолжал сидеть на своем месте. Под акацией произошло какое-то движение, и в свете луны появилась мамба, медленно приближающаяся к его корове. Змея проползла немного вперед, остановилась, подняла голову и застыла в этом положении, затем припала к земле и заскользила под брюхо коровы. Потянулась вверх, взяла в рот один бурый сосок и принялась пить, а старик все сидел и наблюдал за тем, как мамба сосет молоко, как медленно пульсирует ее тело, наливаясь жидкостью из вымени.

Мамба все еще мирно сосала молоко; когда старик наконец поднялся и отошел от окна.

— Можешь брать его долю, — сказал он тихо. — Мы не возражаем. — Произнеся это, он оглянулся и снова увидел изогнутое и как бы Приросшее к брюху коровы змеиное тело.

— Да, — повторил он, — никто не станет возражать.

Перевел с английского

Г. ДМИТРИЕВ

Примечания

1

Неологизм, навеянный французским «конкет», что в буквальном переводе означает «завоевание» (не путать с кокеткой или конфеткой), который может обогатить лексикон отечественных плейбоев, придавшему французский шарм (здесь и далее прим. пер.)

2

Русский эквивалент — один глаз на Кавказ, а другой — на Монпарнас.

3

Панама — Париж (жарг.)

4

Drive — вести (англ.). В оригинале на фр. языке.

5

В газетах пишут, что ИХ общество на ступеньку выше НАШЕГО. Не знаю, но их первый этаж соответствует нашему второму.

6

См.: «От «А» до «I». (Название одного из романов Сан-Антонио.

7

Образное выражение, которое можно использовать для обозначения телефона, чтобы избежать повторов.

8

Помните, по-нашему, из трех.

9

Галери — крупнейший универмаг Парижа.

10

Cocktail party (букв, с англ.) — петушиный хвост парти. Возьмите стакан с коктейлем, опустите соломину и втягивайте через нее напиток. Посмотрите на себя в зеркало. Метафора не нуждается в дальнейших комментариях. Приняв коктейль и не забыв вернуть губам прежнюю форму, возвращайтесь к чтению этого шедевра.

11

НОЖДФ — Национальная железная дорога Франции.

12

Бос — илистая долина парижского бассейна между Шартром и лесом Орлеан. Здесь в основном возделывают пшеницу.

13

На первый взгляд, заранее (лат.).

14

Потому что (англ.).

15

Боже, храни королеву (англ.).

16

Не скальте зубы, бывает и хуже! Вы разве не слышали о монголке Фире, которая осталась с пузырем, потому что ее парень ее надул (авт.).

17

Сорт пива.

18

Дальше (англ.).

19

Вредной для его здоровья.

20

Руки вверх!

21

В тексте по-французски.

22

Палец (англ.).

23

Вы это заметили (авт.).

24

В мире (англ.).

25

Попробуйте его, дамы, и вы убедитесь в этом (авт.)

26

В обед (англ.).

27

Необходимо всегда заботиться о паблисити (авт.).

28

Для данного случая, специальный (лат.)

29

Старая Англия (англ.).

30

Смешанный (англ.)

31

Первый (англ.).

32

Полузащитник (англ.).

33

Для меня (англ.).

34

Просто мне надо было отлучиться по малой нужде (авт.)

35

Первый сорт (англ.).

36

То же, что бикоз — потому что.

37

Куколка (англ.)

38

А на что, по-вашему, я должен смотреть? (авт.)

39

Старая мера сыпучих тел, равная 12,5 литра

40

Очень важного (англ.)

41

В тексте на французском языке.

42

Номер один (англ.).

43

Прекрасно (англ.).

44

Любовью (англ.).

45

Почта. Телеграф. Телефон

46

Святой, хорошо известный в Шотландии, где он в 682 году основал новую религию. Посаженный на кол, он в бреду произнес пророческую фразу, ставшую знаменитой: «Придет день, когда мы, освободившись от предрассудков, которые стоят нам очень дорого, станем пользоваться контрацептивами»)

47

Вы (англ.).

48

Я перевел британские меры веса, чтобы облегчить вам жизнь (авт.)

49

Эквивалент нашей паровой бани

50

На почту (англ.).

51

Берю наверняка подразумевает «Титаник»

52

Ключ (англ.)

53

Никого (англ.)

54

Например (англ.).

55

И снова бесконечная эрудиция Сан-А. Кольбер Жан-Батист (1619–1683) — один из величайших министров Франции, внес огромный вклад в экономическое и культурное развитие страны.

56

Вы можете оценить разнообразие ударов!

57

Вот в чем вопрос! (англ.). Об авторстве вы, конечно, догадались.

58

Спасибо (англ.).

59

Сирийский военачальник, исцелившийся от проказы семикратным погружением в воды реки Иордан (прим. перев.).

60

На языке суахили Килиманджаро означает «самое прохладное место» (прим. пер.).

Content

ИСКАТЕЛЬ 1993
Выпуск № 6

Фредерик Дар САН-АНТОНИО В ГОСТЯХ У МАКов

ГЛАВА I,

ГЛАВА II,

ГЛАВА III,

ГЛАВА IV,

ГЛАВА V,

ГЛАВА VI,

ГЛАВА VII,

ГЛАВА VIII,

ГЛАВА IX,

ГЛАВА X,

ГЛАВА XI,

ГЛАВА XII,

ГЛАВА XIII,

ГЛАВА XIV,

ГЛАВА XV,

ГЛАВА XVI,

ГЛАВА XVII,

ГЛАВА XVIII,

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Герберт Уэллс ПОЛЛОК и ПОРРО

Боб Шоу ШУТКА ДЖОКОНДЫ

Роуэлд Дал РАССКАЗ АФРИКАНЦА

Примечания