Русская жизнь журнал

Октябрь семнадцатого (ноябрь 2007)

Русская жизнь

№14, ноябрь 2007

Октябрь семнадцатого

* НАСУЩНОЕ *

Драмы

Ходорковский. Михаил Ходорковский отсидел половину из положенных ему Мещанским судом восьми лет и мог бы рассчитывать на условно-досрочное освобождение. Мог бы - но не может, причем дело не только в особых отношениях между бывшим главой ЮКОСа и российским государством в нынешнем его состоянии, но и в сугубо формальных причинах - буквально в день четвертой годовщины своего ареста Ходорковский получил от администрации колонии выговор. Возвращаясь с прогулки, он не держал за спиной руки, как того требует тюремный распорядок. Нарушение. Принцип «Друзьям - все, врагам - закон» по отношению к Ходорковскому используется достаточно давно, с первых дней «Дела ЮКОСа», при этом издевательский характер этого принципа работает как в известном произведении Листа - «быстро», «быстрее», «быстро, как только возможно», «еще быстрее». При этом с каждым днем в правоприменении к Ходорковскому становится все меньше логики: если четыре года назад еще можно было предполагать, что государство борется с сильным и опасным противником в лице обнаглевшего олигарха, то сегодня освобождение Ходорковского было бы чревато парой-тройкой его интервью «Эху Москвы» и немедленным превращением либо в нового Невзлина (в случае эмиграции), либо в нового Каспарова (в случае политической карьеры). Больше - никаких вариантов, и на этом фоне поведение властей по отношению к бывшему олигарху выглядит сплошным недоразумением.

Щекочихин. Следственное управление по Москве при Генпрокуратуре возобновило расследование обстоятельств смерти депутата Госдумы журналиста Юрия Щекочихина, умершего в 2003 году от странной аллергии, которую теперь следствие считает результатом то ли отравления, то ли радиоактивного облучения. Параллели с делом Литвиненко в дополнительном проговаривании не нуждаются. Сравнение напрашивается само собой. И естественно предположить, что, заявляя о продолжении расследования по Щекочихину, следователи думали о Литвиненко. Наверняка, думали. О том, что Юрий Щекочихин был именно убит, а не просто умер, говорили с самого момента его смерти - но те, кто об этом говорил, традиционно обвиняют «кровавый режим» во всех бедах и несчастьях, и никакой волны общественного негодования разговоры об убийстве Щекочихина не вызвали. Теперь эти разговоры вышли на другой уровень, не обращать на них внимания уже невозможно - как невозможно не вспомнить и о том, что друзья и коллеги Щекочихина с самого начала связывали его смерть с расследованием дела «Трех китов», которому российские спецслужбы обязаны самой мощной межведомственной войной в своей истории. Дело Щекочихина идеально ложится в контекст этой войны. Когда в тюрьме оказывается генерал Госнаркоконтроля, расследовавший дело о контрабанде, - это, в общем, внутренние разборки, когда же погибает журналист и политик, интересовавшийся этим делом, это уже, при должном медиасопровождении, вполне способно стать общенациональным ЧП. Вполне может быть, что авторы идеи доследования по Щекочихину руководствовались сугубо пиаровскими соображениями: если «врагам» удалось успешно раскрутить дело Литвиненко, почему бы не попробовать организовать такое же дело, но для решения внутренних проблем. Но в случае, если за возобновлением следствия стоит что-то кроме пиара, вполне может оказаться, что погибший при схожих обстоятельствах Литвиненко был убит теми же, кто четыре года назад убил Щекочихина. В этом случае дело Литвиненко, до сих пор никак не влиявшее на внутрироссийскую политику, может стать самым важным ее фактором. Кто бы мог подумать еще год назад?

Теракт. Взрыв автобуса в Тольятти, в результате которого погибло восемь человек, напоминает обстоятельства предвыборных сезонов последних десяти лет (от остальных вредных привычек страна вроде бы совсем избавилась - недаром мы почти не пишем о политике). Самое зловещее в этом теракте - параллели с предыдущими, происходившими серийно (один взрыв, потом другой, потом третий - см. опыт 1999 года). Показательна, однако, реакция властей на трагедию в Тольятти: после невнятицы первых суток, когда информированные источники говорили то о кавказском следе, то даже о «политических врагах России», стремящихся что-то там дестабилизировать, глава Следственного комитета Александр Бастрыкин заявил, что виновником теракта мог стать один из погибших пассажиров, а вслед за ним анонимные источники назвали имя возможного смертника - 21-летний безработный химик Евгений Вахрушев. Если эта версия станет основной, то взрыв в Тольятти будет четвертым за последнее время случаем появления «русского следа» в расследовании терактов - после взрывов на Черкизовском рынке, на химфаке МГУ и подрыва поезда «Невский экспресс». Правда, в каждом из этих случаев версия следствия выглядела не самым убедительным образом, и это дает повод для неоднозначных толкований - либо в стране действительно появился «русский терроризм», с которым никто не знает, что делать, либо терроризм остается тем же, какой был, но власти, давно ставящие себе в заслугу усмирение Кавказа, просто боятся сознаться в этом в лучшем случае обществу, а скорее всего - и самим себе. Так или иначе, ситуация совсем безрадостная. Пожалуйста, сообщайте о забытых в транспорте вещах сотрудникам милиции. Происшествия. Менее трагическая, но, может быть, более яркая и выпуклая история о том, что в отношениях между обществом и людьми, способными на насилие, что-то изменилось. Во-первых, популярный в Живом журнале пользователь, называющий себя Бойцовым котом Мурзом, провел несколько дней за решеткой по подозрению в обстреле из обреза офисного здания на Кутузовском проспекте, причем хоть Бойцовый кот и известен своей склонностью к фантазированию, думать, будто эпизод с обстрелом - это обязательно выдумка, в данном случае сложно. Во-вторых, проводящиеся уже почти два года в московских клубах политические дебаты молодежного движения «Да!», судя по всему, прекратили существовать как явление московской общественной жизни - после инцидента 30 октября ни один клуб, скорее всего, просто не согласится брать на себя ответственность за опасное мероприятие. Инцидент был такой: среди обычных завсегдатаев подобных мероприятий в зале была группа неизвестных хулиганов, которые весь вечер хамили участникам дебатов, а в финале устроили драку, после которой ведущий вечера Алексей Навальный ранил одного провокатора из травматического пистолета. Конечно, и случай с Бойцовым котом, и случай с Навальным - локальные эпизоды из жизни московской, прости Господи, богемы, не позволяющие делать какие-то серьезные выводы и обобщения. Но, черт подери, еще год назад такого не было и, вероятно, быть не могло, а теперь - есть, практически каждый день. Что-то такое носится в воздухе.

Рогозин. Сообщения о назначении Дмитрия Рогозина представителем России при НАТО оказались не изящной шуткой, как можно было предположить после первых утечек этой новости в СМИ, а вполне реальной информацией. Кандидатура Рогозина действительно одобрена внешнеполитическим помощником президента Сергеем Приходько, внесена в комитет Госдумы по международной политике и, скорее всего, будет утверждена президентом. Для тех, кто помнит прошлую весну, когда у российского государства не было большего врага, чем Дмитрий Рогозин (о том, что он фашист и вообще большой негодяй по всем критериям вплоть до обжорства, ежевечерне сообщали федеральные телеканалы, а сам Рогозин фактически насильно был лишен должностей лидера фракции «Родина» в парламенте и одноименной, не существующей ныне партии), нынешний поворот рогозинской судьбы - просто фантастика. Когда в конце прошлого года вышла книга Рогозина «Враг народа», вопреки ожиданиям публики, не содержавшая почти никакой жесткой критики в адрес Кремля, многие говорили, что Рогозин шлет сигнал - я, мол, все еще ваш, не бросайте меня, - но при этом никто не мог допустить, что сигнал действительно будет услышан. Реальная логика власти все-таки сильно отличается от человеческой. Это такое зазеркалье, в котором, удаляясь, приближаются, а приближаясь - оказываются дальше. То, что казалось наблюдателям политическими грехами Рогозина, никак не повлияло на его положение в обойме. Просто у власти другая шкала грехов. Именно по этой причине мы увидим в новой Госдуме генерала Коржакова или, скажем, вечного борца против Лужкова и вечного депутата Николая Гончара. Наверное, это и есть стабильность.

Моисеев. Трудно удержаться от грустной улыбки, читая в некрологе - «на 102-м году жизни скоропостижно скончался…» Создатель самого знаменитого ансамбля народных танцев Игорь Моисеев действительно умер, не дожив нескольких месяцев до своего 102-летия, но и сверхпочтеннный возраст великого хореографа не делает эту потерю менее трагической. Человек, который, казалось, был всегда; человек, сумевший превратить фольклорный танец в большое искусство; человек, всю жизнь тосковавший по классическому балету, из которого он выпал по не зависящим от него обстоятельствам (из-за смены руководства в Большом театре в середине тридцатых) и так и не сумел (хотя пытался) в него вернуться. Наверное, ему поставят памятник в Москве. И снимут сериал. А что ансамблю будет присвоено имя Моисеева - так это совершенно точно. Не будучи музыкальным критиком, не хочу множить штампы про человека-легенду, эпоху и прочие вещи, которые принято говорить в таких случаях. Тем более что уход Моисеева и ситуация в его ансамбле очень интересно выглядят не столько в художественном, сколько в околополитическом контексте. Эгоцентричный диктатор, не терпевший «альтернативного» лидерства в своем коллективе, никогда не думавший о том, что будет с ансамблем после него, не выбиравший себе преемников, Моисеев без видимых усилий за десятилетия работы в ансамбле добился того, что созданная им система оказалась способна работать сама по себе так же четко и эффективно, как и в лучшие его годы. Сегодня, хоть об этом и не принято говорить вслух, никто не сомневается в том, что на судьбе ансамбля смерть Моисеева не скажется почти никак - ни на гастрольном графике, ни на новых танцах, ни на обстановке в коллективе. У тех, кто постоянно готовится к мрачному завтра, никогда не получается нормального сегодня - и наоборот. Моисеев это «наоборот» очень ярко продемонстрировал на собственном примере. Другие примеры читатель волен подобрать по своему вкусу.

Праздник. Несколько «Русских маршей», несколько антифашистских митингов, несколько акций пропрезидентской молодежи - 4 ноября 2007 года на улицы Москвы было лучше не выходить. На третьем году существования праздника Дня народного единства, кажется, наконец-то выработался формат его празднования. Этот формат стоит назвать политическим карнавалом. Забавно и местами интересно, но на главный общенациональный праздник, увы, не тянет. Так, выходной с развлекательной программой. Говорить, что о праздничных традициях стоило позаботиться еще два года назад, уже просто бессмысленно - это будет что-то из области пиления опилок. Сейчас, наверное, уже не найти того, кто виноват в том, что праздник с самого начала стал только площадкой для «Русских маршей» - а теперь еще для десятка массовых мероприятий, призванных размыть неприятное впечатление от националистических шествий. Зато не поздно набраться сил и признаться, что никакого праздника не получилось. Плохо сформулированная идея объединения многонационального российского народа в борьбе с международной бандой авантюристов (слов «русские» и «поляки» в этой формулировке почему-то нет) так и не нашла отклика у современного российского общества. Неудачный эксперимент - тоже эксперимент. Пора признать, что он провалился, отменить выходной день и перестать выдумывать мерт-ворожденные традиции. Ничего страшного не случилось. Можно попробовать придумать что-нибудь еще. Пичушкин. Битцевский маньяк Александр Пичушкин признан виновным в 48 убийствах. Просьба о замене пожизненного заключения 25 годами лишения свободы, очевидно, будет отклонена, и самый знаменитый серийный убийца со времен Чикатило умрет, конечно же, в тюрьме. Можно заключать пари - умрет очень скоро. Может быть, от несварения желудка, может быть - от несчастного случая. Или от приступа аппендицита. Мало ли от чего умирают заключенные. Мораторий на смертную казнь, вялотекущая дискуссия о котором продолжается до сих пор, в России негласно скомпенсирован малоприятным механизмом почти государственного регулирования: смертная казнь, которой как бы нет, иногда все-таки случается. Кто, например, верит в естественную смерть Салмана Радуева? Маньяк Пичушкин не застрахован от убийства в тюремной камере. И, несмотря на всю его гнусность и даже на то, что он по-настоящему заслуживает самой мучительной смерти, эта незастрахованность от убийства в тюрьме удручает не меньше, чем то, что маньяк-убийца годами может бродить непойманным по Битцевскому парку.

Бульбов. «Из чувства мести и страха преследование начали генерал-лейтенант Купряжкин, начальник УСБ (9-е управление) ФСБ РФ, начальник 6-й службы УСБ ФСБ РФ Феоктистов, его заместитель Харитонов и некоторые другие, о которых сейчас говорить преждевременно», - заявление генерала Госнаркоконтроля Александра Бульбова его адвокат Сергей Антонов огласил после того, как Мосгорсуд решил оставить Бульбова под стражей. Межведомственная война спецслужб становится все сильнее похожа на перебранку в ЖЖ - с той, разумеется, разницей, что в этом случае на кону - погоны, должности, деньги и просто свобода. Сочувствия ни одна из сторон не вызывает, а неловкость остается единственным чувством, которое можно испытывать, наблюдая за происходящим. От холодных голов, чистых рук и горячих сердец не осталось ни того, ни другого, ни третьего. В начале двухтысячных приход чекистов к власти был одной из основных либеральных страшилок. Страшилка стала реальностью - чекисты к власти действительно пришли. Но это их и погубило - оказавшись в положении победителей, спецслужбисты, как не раз бывало в истории, начали воевать уже между собой. Со стороны все выглядит ужасно, одно успокаивает - ни о какой чекистской диктатуре говорить уже не приходится. Когда генерал Бульбов жалуется на генерала Купряжкина в публичном заявлении, это не диктатура, это почти демократия.

Отец. Павлик Морозов наоборот: отец одного из задержанных по делу о несостоявшемся взрыве в питерском «Рокс-клубе» (имени следствие не называет, но СМИ сообщают, что этого отца зовут Владимир Музалев) сам пришел в УБОП и заявил, что подозревает своего сына Тараса в причастности к подрыву поезда «Невский экспресс». Подготовка теракта в клубе с самого начала выглядела как демарш нацистов - в зале, где должна была сработать бомба, находилось несколько сотен активистов антифа-движения, регулярно становящихся объектом нападения правых радикалов (на которых, надо отметить, часто нападают сами антифашисты). В свою очередь, дело о подрыве «Невского экспресса», напротив, находится в очевидном тупике: ни «анархистский», ни «кавказский» след подтверждения не нашли. И на этом фоне даже абсурдная версия о том, что теракта вообще не было, а была простая железнодорожная катастрофа, которую таким экзотическим способом решило скрыть руководство РЖД - даже эта версия выглядит вполне реалистичной, потому что другие версии разваливаются сами собой. В такой обстановке явка с повинной отца юноши, задержанного совсем по другому делу, выглядит настоящим подарком следствию. Когда доказательств нет, признание вполне может стать их царицей - и дело «Невского экспресса» будет считаться раскрытым. Об этом скажут по телевизору и напишут в газетах. Но лучше бы все-таки нашли настоящих подрывников.

Олег Кашин

Лирика

***

Очередная антиконтрафактная акция - в Курске. 18 тысяч дисков общей стоимостью 3,6 млн рублей с видео, музыкой, ПО, играми раздавлены трактором. Ужасно жалко этого пиратского имущества - и потому, что, в сущности, между кострами из книг и крошевом дисков не очень большая дистанция, и потому, что хотя бы половину стоимости можно было выручить на каких-то стоковых распродажах, пустить на благотворительность. Отдельную жалость вызывает трактор - мирный аграрный механизм, назначенный орудием массового уничтожения. «Я раздавил бы тебя трактором», - пел незадумчивый Вилли Токарев лет так тридцать назад, а сейчас трактором, по всему судя, давят его.

***

Памятник репрессированным эстонцам открыт в Карелии, на мемориальном кладбище Сандормах. Погибших эстонцев - 80 человек, погибших в Сандормахе - 43. И вот - памятник, участие посольства, дипломатическая миссия на открытии. А мне немедленно вспоминается памятник десяткам тысяч репрессированных на въезде в Ухту - свежеотремонтированный обелиск, на котором невозможно прочитать надпись: рельефные буквы бездумно замазаны свежей побелкой. Какие гастарбайтеры так постарались - неизвестно, но выглядит нарядненько, задорненько так выглядит.

***

По данным опроса, проведенного Левада-центром, 18 процентов россиян хотели бы жить вечно, а 4 процента никогда не задумывались о смерти. Возраст респондентов не указан, однако мне кажется, что это молодые люди, выросшие в свежайшей общественной культуре, где смерть, болезнь и старость изгнаны из умственного оборота.

***

В сетевом коммьюнити - гневные ламентации молодого петербуржца о недопустимо низком эстетическом качестве проституток на Невском: пятидесятилетние, вульгарные, кошмарные - «они позорят наш город»; требуется заменить молодыми и элегантными. Так меняют мятые жестяные урны на аккуратный хайтек. Патриот Петербурга, видимо, догадывается, что элегантные не снизойдут до панельной вахты, они работают в уюте и комфорте, но сердце просит ландшафтной гармонии. Впрочем, кому как: я видела такую Изергиль возле кондитерской Беранже, и она так хорошо, так умышленно смотрелась - продолжением камня и холода, свинцового воздуха, мрачного дождя.

***

В Тамбове, на месте бывшего концлагеря, где содержались «антоновцы», участники крестьянского восстания 1921 года, будет установлен «памятник мужику» - русскому крестьянину, раздавленному революцией. Символичен материал для памятника: цемент, на бронзу у городских властей пока нет денег. Ну и правильно, не торговый центр, чай, - потерпит. Нормальная временность, нормальная мемориальная кампанейщина, да и много ли нужно крестьянину?

***

Очередной изыск демографической мысли: Минсоцздрав твердо намерен запретить аборты в частных клиниках и максимально бюрократизировать процедуру в госучреждениях. Простое перераспределение пациентских средств в госсектор у нас называется заботой о демографическом здоровье населения, это привычно. Принципиальная новизна инициативы, похоже, в том, что власть пытается сыграть на еще не истребленном чувстве стыда и извечной хрупкости врачебной тайны. Запись о предельно интимном событии будет путешествовать за женщиной вместе с ее историей болезни, будет доступна и мужу, и работодателю, и - как знать - налоговому инспектору. При такой прозрачности расцвет подпольных абортариев практически неизбежен. Мерещатся доиндустриальные щипцы и спицы, алчные черные старухи и неистребимый, нескончаемый женский крик.

***

В Петербурге учителя будут обучаться на курсах «миграционной педагогики». Дело хорошее, дело нужное. Эти курсы являются частью городской программы «Толерантность», утвержденной год назад. Программа рассчитана на молодежь и СМИ - воспитание национальной терпимости, борьба с ксенофобией и «языком вражды» и все такое прочее - горячее, культурно-гармонизационное, болезненно-актуальное. Показательны приоритеты: если на «создание толерантной среды в СМИ» (главным мероприятием здесь считается изгнание выражения «лицо кавказской национальности») собираются тратить в среднем 15 млн рублей в год, то на «обеспечение правопорядка в межнациональных отношениях и содействие адаптации и интеграции мигрантов» - от 2,6 до 3,1 млн. Те же грабли: проповедь любви, терпение вместо терпимости. В то же время в Пермской области для гармонизации национальных отношений таджикских и узбекских мигрантов обучают русскому языку, навыкам речевой коммуникации - возможно, поэтому Пермь не «фашистская столица России»?

***

В вокзальном сервис-центре стояла в небольшой очереди, смотрела на барышню за стеклом. Как радостно, учтиво подбиралось ее лицо, когда подходил мужчина, и как мгновенно выскакивало пожилое жэковское, брюзгливое, когда обращалась женщина. Вот этот, златозубый, в ушанке из нутрии и тугом утепленном кожане, - неужто капитан Грей? Контакт «глаза в глаза» - и, отправив пару факсов в Норильск, командировочный романтик возвращается через пять минут и, слегка извиваясь немалым своим туловищем, шепчет просьбу о телефончике. День прожит не зря.

***

Руки сидящего пассажира должны быть чем-то заняты, но газеты устарели как факт, их заменяет мобильник или КПК. Представительная дама упоенно читает книгу на коммуникаторе, - покосившись, я вижу на дисплее буквенный щебет Дарьи Донцовой. И за что боролись? Везде оно.

***

Торжество политкорректности: в Доме книги на Невском - стенд «Отечественная поэзия». Отечественная и зарубежная, прямо как эстрада. В Москве еще - по старинке и по общей культурной недоразвитости - пишут «Русская поэзия», но эту ксенофобию, должно быть, скоро прикроют, заменят «отечественной», либо «российской», либо «поэзией на русском языке».

***

Глава комплекса московского городского хозяйства Петр Бирюков пообещал москвичам возмещать стоимость обуви, испорченной противогололедными реагентами. Очень мило - продолжение сановной риторики «лечь на рельсы», «отрежьте мне руку». Про стоимость экспертизы, правда, ничего не сказал. Кто возьмется? «Эти не берите, это для тех, кто в машинах ездиет», - ответила угрюмая продавщица на мой вопрос о химустойчивости вполне спортивных на вид ботинок.

***

Питание в рязанских школах планируется из расчета 2,5 рубля в день на ребенка. Сейчас местные власти ищут дополнительный ресурс, чтобы поднять до 10. Это не обеды, а какая-то гомеопатия. Ужасно хочется, чтобы о ней рассказывали по телевизору, пустив фоном тучные нивы, золотые потоки зерна, высокие фонтаны нефти.

***

Участковый врач, выписывая лекарство: - Стоит оно примерно четыреста рублей, предупреждаю. Можно другое, за шестьдесят. - У первого какие-то преимущества? - Вам честно? Коротко улыбается, выразительно смотрит в окно.

Евгения Долгинова

Анекдоты

Начальники бывшими не бывают

В Называевске Омской области осужденная за получение взятки заведующая детским садом продолжала занимать руководящую должность. Называевской межрайонной прокуратурой в ходе проверки исполнения законодательства о противодействии коррупции выявлены нарушения в части соблюдения государственными, муниципальными служащими и их работодателями ограничений, связанных с наличием судимости. В 2007 году заведующая детским садом Гуляева Называевским городским судом признана виновной по ч. 2 ст. 290 УК РФ (получение должностным лицом взятки за незаконные действия), ст. 292 УК РФ (служебный подлог). По приговору суда, вступившему в законную силу, ей назначено наказание в виде четырех лет лишения свободы условно с испытательным сроком год и шесть месяцев с лишением права занимать должности, связанные с хозяйственно-распорядительными функциями по государственной службе, в органах местного самоуправления сроком на год и шесть месяцев. Для исполнения приговора Гуляеву поставили на учет в уголовно-исполнительную инспекцию Называевского района. После вынесения судебного решения она осталась работать в детском саду якобы в должности воспитателя. В ходе прокурорской проверки выяснилось, что фактически она продолжала являться руководителем данного учреждения, занимать кабинет заведующей, осуществлять хозяйственно-распорядительные функции, принимать ежемесячную родительскую плату. Таким образом, сотрудниками уголовно-исполнительной инспекции контроль за реальным исполнением приговора суда в отношении Гуляевой не осуществлялся, а в личное дело осужденной приобщались формальные справки об ее отстранении от занимаемой должности. Называевской межрайонной прокуратурой в адрес руководителя УИИ № 38 и председателя комитета по образованию Называевского муниципального района внесены представления с требованиями устранить выявленные нарушения. По результатам рассмотрения представлений два специалиста комитета по образованию администрации Называевского района привлечены к дисциплинарной ответственности. В детском саду назначен новый заведующий.

Бывшую заведующую, судя по всему, властную, начальственную тетку (специфический, знакомый каждому советско-российскому человеку типаж) перевели в воспитатели. А на ее место поставили бывшую воспитательницу. Не такую властную и начальственную. Первый рабочий день после перестановки. Новая заведующая идет в начальственный кабинет, думая, что он теперь принадлежит ей. И застает там прежнюю заведующую. Что, Петровна, на мое место пришла? Молодой, перспективный руководитель? Порулить коллективом собралась? Ты про это даже думать забудь. Как все было, так и будет. Вам ведь разве можно серьезное дело доверить? Все ведь развалите, дуры вы набитые. Ни денег вам нельзя доверить, ничего. Дуры потому что вы все тупые, и ты, да, ты тоже не лучше, и не смотри на меня так. Что «Нина Ивановна», что? Я уже пятьдесят лет как Нина Ивановна. В общем, так, давай-ка, иди в свою группу и болтай поменьше. Будешь что-то против меня бухтеть или в РОНО жаловаться - вообще сгною. Можно особо не сомневаться, что вмешательство прокуратуры ничего не изменит. Заведующая соберет педагогический коллектив в своем начальственном кабинете и скажет: «В общем, так, бабоньки: командовать парадом буду я».

Кладбищенский мститель

Безработный житель Комсомольского района Ивановской области осужден по ч. 1 ст. 244 УК РФ (надругательство над телами умерших и местами их захоронения). В июне-июле в Комсомольском районе области на кладбище села Писцово произошли загадочные и страшные события. 26 июня расколота фотография на памятнике погибшего молодого человека. 29 июня памятник уронен, а 2 июля (спустя ровно год после смерти) вновь повален, надгробная плита расколота на несколько частей, выломан пролет ограды, на могилу водружена старая ржавая рама от мотоцикла. В ходе расследования, проведенного по возбужденному уголовному делу дознанием ОВД Комсомольского района, изобличен неработающий гражданин Григорий Теплухин 1958 года рождения, который являлся отчимом парня, определенное время воспитывал его. В ходе судебного разбирательства установлено, что причиной столь диких поступков была месть бывшей жене и ее погибшему сыну. После официального развода с женой Григорий Теплухин продолжал испытывать обиду, личные неприязненные отношения. Он решил причинить бывшей жене боль и душевные страдания, повреждая памятник и ограду на могиле ее сына. Приговором Комсомольского райсуда Григорий Теплухин осужден по ст. 244 УК РФ. С учетом признания вины, возмещения потерпевшей материального ущерба суд назначил наказание в виде обязательных работ на срок 120 часов, приговор вступил в законную силу. Теперь Теплухин будет выполнять в свободное время, даже если устроится на работу, определенные органами местного самоуправления бесплатные общественно полезные работы.

Это такой типаж - обидчивый любитель пакостить исподтишка. Особенно гротескно проявляет себя в зрелом и пожилом возрасте. При совершении своих подлянок обычно бормочет себе под нос, ведя полубезумные диалоги с обидчиками и с самим собой. Хорошо на кладбище, тихо, спокойненько. Народу, вроде, никого. Щас я вам, ребятки, устрою. Щас ты у меня, паскуда, получишь. Щас, дойду только. Кресты, могилки, хорошо. Все мне нервы вымотала, всю душу вынула. Ничего, устрою тебе нервное потрясение. Икать до самой смерти будешь, курва. Щас твоему поганцу сопливому символику-то попорчу чуток. Собака такая, перед всем селом меня позорила. Ничего, щас я тебя маленько опозорю, век не отмоешься. Вот она, могилка. Могилочка, оградка. Петечкина могилочка. Здравствуй, Петечка. Засранец ты наш покойный. Что, Петечка, как спится вечным сном? На том свете тоже, небось, безобразничаешь? Тоже старшим хамишь? На меня, гаденыш, руку поднимал. На отца, можно сказать. Я ведь тебе как отец был. Горбатился на вас двоих, собаки такие, и хоть бы какая благодарность. Хоть бы от вас, гадов, какая благодарность, разрази вас гром. Хотя тебя уже разразил, чего уж там. Потому что отца надо было слушаться. Ну, отчима. Какая разница. На отчима руку поднимал, теперь вот в могилке лежишь, а я по земле хожу. А мать твоя, чтоб ей пусто было, горем убивается из-за тебя, поганца. А мне ничего, я живехонек. Так-то. Что, Петечка, не тяжко тебе под памятником-то? Памятник-то у тебя больно тяжел. Сколько деньжищ эта дура угрохала. Ничего, сейчас мы твою ношу облегчим слегка. В прошлый раз рожу твою поганую попортил. Теперь надо бы и по памятнику вдарить. А то ишь. Ну-ка, ну-ка… Хрясь! То-то же. Вот так вот. Железяка какая-то валяется. Петюня, смотри-ка, это тебе вместо памятника пойдет. Тяжелая, сука. Вот, красота. Как в жизни был уродом, так и могилка пусть у тебя уродская будет, а не как у нормальных людей. Вот, хорошо. Пусть завтра мамашка полюбуется. Пусть повоет, волосенки свои из головы повыдергивает. А то думали, можно вот так просто тихого человека обижать. Нельзя меня обижать. Нельзя меня обижать. Нельзя.

Враги человеку - домашние его

В Ленинском суде города Мурманска сейчас рассматривается уголовное дело в отношении матери, убившей собственного новорожденного ребенка. Уголовное дело в отношении подозреваемой было возбуждено по статье 125 «Оставление в опасности» Уголовного Кодекса РФ. Напомним, в начале лета этого года в одном из районов Мурманска под грудой камней был найден труп младенца. В милицию тогда поступила информация от медиков, что в больницу Мурманска была госпитализирована женщина после домашних родов. Ее допросили, и оказалось, что именно она так расправилась со своим ребенком. Сначала женщина оправдывалась, что якобы у нее был выкидыш, но позже эксперты установили, что сразу после появления на свет ребенок кричал и был жив. Отвезя труп младенца в лес, его мать вместе со своими родственниками хотела сжечь ребенка, но позже она все же решила просто его засыпать грудой камней. По закону женщине может грозить штраф - от пятидесяти до ста минимальных размеров оплаты труда или исправительные работы до одного года, либо арест на срок до трех месяцев.

«Вместе с родственниками». Не одна, в припадке безумия. А при помощи родственников. Родственники помогли женщине убить ее ребенка. Что это за родственники? Кто они? Кучка опустившихся маргиналов или «люди как люди»? Хозяйственный дедок на машине? Насупленный, мутноглазый братик-токсикоман? Крикливая, вечно полупьяненькая мамашка? Сеструха, продавщица на рынке, подрабатывающая дальнобойной проституцией на Мурманской трассе? Что они говорили? Какими словами сопровождали свои действия, свою «помощь»? Жечь его надо. Костерок развести и тудыть его. Да ну, не сгорит. Да че там гореть-то, мелочь такая. За полчаса обделаем. Не, не сгорит, это ж какой надо костер запалить, чтобы три кило мяса сгорело. Не, надо его закопать. Вон, смотри, камни какие-то валяются, щас ямку выкопаем и камнями закидаем, вот так, вот сюда кидай его, ага, давай теперь камни на него наваливай, вот так, смотрите, нормально, хрен кто догадается. Потом еще дома, наверное, отметили это дело. Ну, Людка, за тебя, давай, поправляйся. Да не кисни ты, подумаешь, будут у тебя еще спиногрызы. Вот мужика нормального себе найдешь и родишь. Намаешься еще с ними. Давай, давай, не хнычь. За тебя. Пей давай. И еще, кстати, есть вопросы. Почему за убийство - штраф или исправработы? Что это за дикость? Почему не наказаны родственники-помощники? Почему так? Почему?

Rabbit in your headlights

Серьезное ДТП произошло вечером 31 октября на дублере Сибирского тракта в Екатеринбурге. Сразу три автомобиля совершили наезд на пешехода. Мужчину, переходившего дорогу, сначала сбила «Газель», затем на упавшего человека наехали две легковые машины. От полученных травм мужчина скончался. Сейчас ведется розыск «Газели». Как добавили в Госавтоинспекции, одной из причин происшествия могла быть слабая освещенность участка дороги.

В конце 90-х музыкальные телеканалы постоянно крутили клип «Rabbit in your headlights» английской группы UNKLE. По автомобильному туннелю среди оживленного потока машин идет худой человек в куртке типа «аляска» и с безумным лицом. Он что-то лихорадочно бормочет себе под нос, не обращая никакого внимания на проезжающие мимо машины. Машины, вернее, их водители, тоже не обращают на него внимание. Некоторые машины объезжают странного пешехода, оглушительно сигналя, а некоторые - сбивают. После каждого из этих страшных наездов человек поднимается и идет дальше, продолжая бормотать. Из всего множества проезжающих мимо машин только одна притормозила на несколько секунд. Водитель опустил стекло, спросил человека, все ли у него в порядке и куда он идет. Никакой реакции. Машина уезжает. В конце клипа его главный герой срывает с себя свою «аляску» и, голый по пояс, весь в шрамах и ссадинах, останавливается посреди туннеля, раскинув руки в сторону. Очередная машина наезжает на безумного героя и разбивается вдребезги. Взрыв, дым, пламя. Конец фильма. А в так называемой реальной жизни все, как всегда, намного прозаичнее. Мягкое и слабое погибает при столкновении с твердым, сильным и быстродвижущимся. Что бы ни говорила на этот счет известная даосская мудрость.

Подвесил на березе

В Амурской области приговором Магдагачинского районного суда осужден Игорь Верхотуров за умышленное телесное повреждение, повлекшее за собой смерть потерпевшего, и умышленное телесное повреждение, не опасное для жизни. Верхотуров приговорен к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. В пресс-службе сообщили, что в сентябре 1994 года в поселке Сиваки Магдагачинского района Верхотуров избил мужчину, подвесив его к березе. В тот же день осужденный избил еще одного мужчину, который от побоев скончался. Сразу же после совершения преступления Верхотуров от органов следствия скрылся, выехав за пределы района, в связи с чем был объявлен его розыск. В феврале 2007 года Верхотуров был задержан инспектором ДПС в Приморском крае. Прокурором Магдагачинского района было возобновлено предварительное следствие по уголовному делу. Расследование, а затем и рассмотрение уголовного дела в суде было осложнено тем, что большинство свидетелей и очевидцев данного преступления либо умерли, либо выехали за пределы Амурской области на постоянное место жительства. Кроме того, изменилась методика определения тяжести причиненного вреда здоровью, утратил силу УК РСФСР 1960 года, отметили в пресс-службе. Несмотря на категорическое отрицание им своей вины в совершении инкриминируемых деяний, благодаря проведенной в ходе судебного разбирательства по ходатайству государственного обвинителя комиссионной судебно-медицинской экспертизе, удалось доказать вину Верхотурова в совершении этих преступлений.

Какой, можно сказать, срез эпох. Страшные 90-е, страшный маленький амурский поселок Сиваки, страшные изуверские преступления. Преступник - судя по всему, уверенное в своей силе безнаказанное чудовище (в одиночку подвесить взрослого человека на березе - для этого надо обладать соответствующими физическими и психологическими качествами). Убил одного, покалечил другого, скрылся. Поселок медленно, а может быть быстро, вымирает. Страшно и невыносимо жить в маленьком амурском поселке в страшные 90-е годы. Люди бегут, уезжают из этих мест при первой возможности. Те, кто убежать не может, - просто тихо умирают. Кто-то от старости, счастливчики. Большинство умирает неестественными смертями. Паленый и непаленый алкоголь, наркотики, криминал, а главное - общее чувство безысходности. Преступника задержали через тринадцать лет. Мог ли кто-нибудь тогда, 13 лет назад, предположить, что этого человека поймают и накажут? Вряд ли. Тогда казалось, что все, что связано с властью и ее атрибутами (силовыми ведомствами, судом и так далее) окончательно полетело в тартарары. Оказалось, что нет. Справедливость, пусть и через долгие тринадцать лет, восторжествовала. Правда, порадоваться этому уже некому - все либо уехали, либо умерли. Наверное, из свидетелей осталась только береза, к которой негодяй Верхотуров подвесил свою жертву.

Почувствовал значимость

В городе Березовском Кемеровской области в милицию обратился водитель местного такси, который рассказал, что накануне подвозил клиентов, один из которых поинтересовался, есть ли у водителя знакомые в милиции. После того, как таксист признался, что сам в прошлом сотрудник вневедомственной охраны, пассажир рассказал, что на территории города готовится серия терактов. Ему якобы стало известно о том, что в ближайшее время в Березовский приедут двое мужчин, которые собираются динамитом взорвать несколько учреждений в центре города. После получения такой информации по тревоге был поднят весь личный состав березовской милиции. Милиционеры разбились на несколько групп и занялись проверкой школ, дошкольных учреждений на предмет их защищенности от террористической угрозы. Одновременно с этим сотрудники криминальной милиции занимались поиском автора тревожного сообщения. Спустя шесть часов пассажир такси был найден, задержан и доставлен в милицию. Им оказался 34-летний березовский слесарь, который в отделе внутренних дел признался оперативникам, что накануне был сильно пьян и известие о терактах рассказал, чтобы «развлечь скучающего водителя такси и почувствовать свою значимость». Сейчас в милиции проводится разбирательство, решается вопрос о возбуждении в отношении березовчанина уголовного дела по статье 207 УК (заведомо ложное сообщение об акте терроризма).

Удивительно, как люди в массовом порядке не понимают вполне очевидных вещей. Вот, например, печально знаменитые «наперсточники» 90-х годов. В прессе и по телевизору чуть ли не каждый день на все лады предупреждали: нельзя играть с лохотронщиками, нельзя у них выиграть в принципе, так игра построена. Нет - хоть кол на голове теши. Люди подходили, играли, проигрывали большие суммы, без денег оставались. Понадобились долгие годы, чтобы эти игрища сошли на нет. Примерно то же самое с «телефонными террористами», любителями сообщать о несуществующих терактах. В каждой криминальной хронике об этом талдычат: «информация не подтвердилась, звонивший задержан, возбуждено уголовное дело». Понятно, что за такие шалости, скорее всего, не посадят, но будет штраф, условный срок или исправработы, судимость - и все это из-за глупых шуток. Так и тут. Езда с ветерком, веселая пьяная болтовня, то-се, чем занимался, где работал, вневедомственная, о, в ментуре, значит, служил, остались, небось, знакомые, ну и как, что интересного говорят, про теракт слышали, какой теракт, какой-какой, вот она, милиция наша, тут теракт готовится, а они ни ухом, ни рылом, серия взрывов будет, да, а ты думал, у меня свои источники есть, ты не смотри, что я с виду такой типа работяга, я тоже служил, да не в вохре, а я даже не имею права сказать, где, такие у меня контакты остались, ты себе не представляешь, в общем, приедут в город два террориста, супер-профи, Чечню прошли, Афган, на специальных базах в Пакистане готовились, все дела, косить будут под простых азеров, типа, на рынке торговать, планируются взрывы, администрацию районную, РОВД будут взрывать, больницу, да, все серьезно, а менты, как всегда, не знают ни хрена, опять все прошляпят, как тогда, в 99-м. Все, приехали, вот тут тормозни, командир, спасибо, сколько там с меня, давай, удачи, ты там, это, дружкам своим по вохре сообщи, дело-то серьезное, ну давай, пока. Мужики, да вы что, да я пошутил, ну, пьяный был, настроение, знаете, такое, водила, смотрю, такой смурной, скучный какой-то, да и вообще скучно как-то, ну, я его развлек маленько, ну и самому прикольно, типа я из спецслужб, круто, да какое уголовное дело, мужики, я ведь простой работяга, слесарь, я ведь так просто, прикольнуться, просто скучно как-то, скучно что-то стало, очень, ребята, скучно.

Дмитрий Данилов

* БЫЛОЕ *

Владимир Бонч-Бруевич

Страшное в революции

Матросы и правосознание

Решающую поддержку большевикам обеспечили не рабочие и крестьяне, как это следует  из советского герба, а именно солдаты и матросы - деклассированная масса, благодарная большевистскому руководству за то, что ей разрешили не гнить в окопах Первой Мировой, и хлынувшая в города с оружием в руках. В публикуемом тексте описана ситуация, когда Голем отбился от рук своего создателя и принялся устраивать жизнь на свой лад - в соответствии с заповедями анархизма, понятыми матросской массой на свой лад и уверенно поднятыми на щит. Даже у испытанных рыцарей социализма кровь стыла в жилах при виде картин подлинно революционного самовластья. Автор этого физиологического очерка Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич в советские годы был каноническим биографом Ленина. Книга с данным его сочинением вышла в 1930-м и больше не переиздавалась. Прочитав предлагаемый отрывок, вдумчивый читатель сам поймет, почему.

Публикуется по изданию: Владимир Бонч-Бруевич. На боевых постах Февральской и Октябрьской революций. - Москва: Издательство «Федерация», 1930.

I.

Когда прошли первые дни Октябрьской революции, принесшие с собой удивительный революционный порядок и бодрое спокойствие во взволнованную красную столицу новой России, наступили дни понижения настроения и прямого упадка революционного творчества в некоторых наших рядах. Стала выявляться прослойка такой накипи в рядах восставшего пролетариата, солдат и матросов, которая по своим стремлениям объективно была антиреволюционна; деятельность этих элементов была антиобщественна, опасна сама по себе и могла повлечь дурные последствия и осложнения в напряженном строительстве нового государства. Одним из ярких проявлений этой стороны жизни того времени были так называемые «пьяные погромы», с которыми так ревностно боролся петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов и о которых надо будет писать особое исследование. В этой полосе петроградских событий того времени ярко выделяется один эпизод, где проявилась стальная воля Владимира Ильича. К дням печальной годовщины я постараюсь вспомнить об этой красочной, но трагической картине того времени, тем более что полем действия было здание знаменитого тогда гвардейского флотского экипажа, а среда, в которой пришлось действовать, - были матросы.

II.

В 75-ю комнату Смольного, в эту штаб-квартиру и главный центр деятельности рабочих комиссаров, боровшихся с пьяными погромами в Петрограде и имевших главные нити охраны порядка красной столицы, поздно вечером вошел взволнованный белокурый матрос гвардейского экипажа. Он направился прямо ко мне. Я сидел за большим столом и вел вместе с четырьмя рабочими комиссарами тщательное дознание по делу только что обнаруженной огромной организации, занимавшейся подделкой всевозможных печатей советских учреждений и подписей самых ответственных работников, до подписей всех народных комиссаров и подписи председателя Совнаркома «Влад. Ульянова (Ленина)», как подписывался тогда Владимир Ильич, -включительно.

Матрос подошел прямо к столу, сел на стул, оглянулся туда-сюда, немного смутился и взволнованно сказал, тихо обращаясь ко мне: - Мне необходимо сейчас же переговорить с вами по крайне важному делу, - и он напряженно смотрел мне в глаза. - В чем дело, товарищ? - Нет, так не могу, одному вам скажу.

Я тотчас же прервал допрос и посмотрел на своих товарищей-комиссаров. К нам часто приходили со всевозможными историями, и мы привыкли к различным неожиданностям, разоблачениям, заявлениям, истерикам, нервности, и это нас не смущало. Мы твердо усвоили правило спокойно относиться ко всему, все принимать к сведению, выслушивая всех. Мы знали наперед, что сообщают много нелепостей, но именно таким методом действия мы получали огромнейший материал, и это являлось одной из причин успешной следовательской деятельности 75-й комнаты Смольного, где было открыто множество политических и уголовных преступлений, среди которых были очень крупные и важные дела.

Товарищи комиссары мигом поднялись, отвели допрашиваемого к другому столу, а один из товарищей стал в стороне и, по заведенному порядку, зорко наблюдал за прибывшим матросом.

Матрос приподнялся и, перетягиваясь ко мне через стол, шепнул: - У нас бунт! Власть решили взять в свои руки, аресты производят…

Я знал, как страшно преувеличивают события те, кто, преследуемый их тенью, спешит рассказать их другому, - почему нисколько не удивился всему этому волнению товарища и сейчас же спросил его: - Что же делают ваши ребята? - Пьют, оружие, бомбы с корабля навезли, арестовали трех офицеров на улице, - хотят расстрелять их. - Кто у вас там стоит? - В наш гвардейский экипаж, кроме нас, поместили с «Республики» - очень шумный народ…

Мне сразу стало все ясно. Эти матросы были анархистами, все более и более общественно разлагавшимися.

С ними уже были истории крайне неприятного свойства, и от них надо было ожидать и в будущем много всевозможных осложнений. Понемногу выяснилось, что матросы-анархисты решили, никого не спросясь, арестовывать на улицах не понравившихся им граждан, производить обыски и брать выкупы, что сейчас они арестовали трех офицеров, держат их в «курятнике», где они почти окоченели, и что ночью, без всякого суда и следствия, они хотят этих офицеров расстрелять лишь потому, что они офицеры.

- Если хотите, чтобы этого не случилось, надо сейчас же туда ехать, - добавил матрос.

«Значит, - подумал я, - что мы ожидали, то и случилось».

Анархисты желают анархии, полной безалаберщины и самоуправства, а мы желаем установить революционный порядок и строгую революционную законность. Рабочие сплошь на нашей стороне, огромное число войск тоже, но отдельные части разложились, и ими надо пожертвовать во имя блага революции, и чем скорей, тем лучше. Надо ликвидировать их центры и немедленно разделить массу.

С таким настроением я пошел к Владимиру Ильичу, чтобы передать обо всем случившемся, посоветоваться с ним и получить от него директивы.

Владимир Ильич отнесся к этому делу очень серьезно. Его до крайности возмутили самовольные аресты, произведенные матросами на улицах.

- Как! Там, где находится центральное правительство, совершаются подобные дела! Это недопустимо! Мы должны тотчас же, из-за престижа власти, все это ликвидировать!

Я предупредил его, что, на фоне всеобщего эпидемического пьянства в солдатских частях, это не так уж легко будет сделать, но согласился, что сделать это необходимо во что бы то ни стало и прежде всего проверить все на месте, для чего, - сказал я ему, - поеду сейчас же туда, в помещение гвардейского флотского экипажа и произведу тщательное следствие.

- Но не опасно ли это будет для вас? - неожиданно задал мне вопрос Владимир Ильич.

Я сказал ему, что там, где опасно, тут-то мы, деятели 75-й комнаты Смольного, и должны быть, да, кроме того, никакой опасности я, по существу, не вижу, что многих матросов с корабля «Республика» я знаю лично и что думаю, что все обойдется благополучно, а действовать надо немедленно.

- Я напишу вам предписание о следствии от Совнаркома, а вы прочтите матросам, я думаю, это вам поможет… - Очень даже…- ответил я ему.

И он быстро написал предписание на мое имя, требуя произвести самое тщательное расследование всего дела и обязательно сейчас же по телефону сообщить ему о результатах.

Я понял, что о телефоне он, заботясь обо мне, написал нарочно, чтобы дать мне возможность в критическую минуту иметь с ним связь.

- Я обо всем доложу вам завтра, - сказал я ему, - теперь поздно, 12-й час ночи, и вас беспокоить я не стану. - Нет, нет, вы обязательно должны это сделать во исполнение моего предписания. - Слушаю-с, - ответил я ему по-военному. Он засмеялся, и мы расстались.

Я отлично понимал, что дело серьезное, и, идя по длинным пустым коридорам Смольного, обдумывал план действий.

Войдя в наше помещение, я тотчас же пригласил двух рабочих комиссаров ехать со мной и тут только заметил, что возле стола сидел мой друг Демьян Бедный, с любопытством наблюдавший кипевшую жизнь нашей комнаты и разговаривавший с рабочими.

Я сказал ему, что сейчас еду к матросам. Демьян Бедный высказал желание поехать «посмотреть матросню», и я охотно пригласил его с собой.

Отдав все распоряжения на ночь, мы живехонько собрались, и все четверо двинулись из Смольного, где у парадного уже стоял дежурный автомобиль.

III.

Матрос, приехавший в Смольный, очень нервничал. - Вы только не говорите, что я к вам приезжал, - шепнул он мне, - я как есть партейный, потому и приехал, потому что беспорядок! Нешто так можно? К примеру, я начну арестовывать, вот он, или, к примеру, вот ты, - указывал он на всех нас, - что из этого получится? Одно плутовство, безобразие, - для этого есть наша власть, вот это ее дело… А они - уж народ! - убьют, нипочем убьют…

Не доезжая до здания 2-го гвардейского флотского экипажа, которое расположено неподалеку от Дворцового моста, матрос запросился слезть. - Я обегу с того края и вас встречу у крыльца, вот там, проезжая главный подъезд. И он быстро выскользнул из автомобиля.

Ясно, что настроение матросов было прескверное, раз их же товарищ боялся так своей собственной среды.

Мы тихо подъехали ко второму крыльцу, у которого стоял часовой матрос.

Я предъявил ему свой мандат и сказал, что приехал по делу. Он и не посмотрел на мандат, не спросил его и у других моих спутников и равнодушно впустил нас в дверь.

Тут откуда-то выпрыгнул наш таинственный, уже знакомый нам незнакомец и тихонько сказал: - Пойдемте вот сюда.

Мы вошли в довольно свободную комнату, всю сплошь беспорядочно заваленную ящиками с ручными гранатами, бомбами, бикфордовым шнуром, ружьями, лентами от пулеметов, ящиками с оружейными патронами. Тут же вперемешку стояло более десятка пулеметов, валялись беспорядочно сложенные ружья, у стены - куча револьверов и около них - груда револьверных патронов. В углу стояли знамена и длинное черное полотно, укрепленное на двух шестах, на котором белыми буквами тянулась бледная надпись: «Да здравствует анархия!» И, действительно, анархия здесь здравствовала. Она была в полной красоте своей.

- Мда-а-а, - протянул Демьян Бедный, перелезая через ящики с ручными гранатами и попадая ногами в рассыпанные на полу патроны. - Ведь достаточно смелых двух десятков людей, чтобы захватить все это, - сказал я моим комиссарам. - Ведь это ужасно. Присмотритесь-ка вы здесь ко всему хорошенько. Рабочие комиссары были в полном негодовании. - Мы собираем каждый патрон, бережем каждый револьвер, а это что такое? Действительно, анархисты! Вот куда нужно бы сунуть наших защитников их! - возмущался другой.

И мы вошли в свободную комнату, где ходило несколько матросов. К нам подошли. Я сказал, что приехал по делу из Смольного, и что мне, прежде всего, необходимо переговорить с кем-либо из комитета. - Позовем сейчас! - откликнулся кто-то. - А по какому делу? - настаивал один из присутствовавших, вдруг беспричинно и неожиданно раздражаясь. - Так, есть дельце к комитету. - А вы кто будете? - обратились матросы к рабочим. - Мы - рабочие комиссары.

В это время, легкой походкой, высокий и стройный, подходил ко мне хорошо мне знакомый матрос Железняков, который оказался здесь председателем комитета части. Я знал его раньше по различным делам и всегда питал к нему большое доверие.

Мы дружески поздоровались. Я отвел его в сторону и показал ему предписание Владимира Ильича. Он смутился. - Вам это известно? - Да, но откуда вы могли это узнать? Это наша братва балует, говорил им - до добра не доведет… - Как будете действовать? - задал я ему испытующий вопрос. - Ну, что ж, - раз надо, так надо… - Я предлагаю вызвать представителей судебно-следственной части флота. Вероятно, и у вас здесь есть представитель? - Да, есть, - сказал он, ухмыльнувшись. - А потом я прошу присутствовать вас как председателя комитета и еще двух товарищей из комитета, и давайте скорее начинать, - перешел я от взаимных советов в атаку.

Железняков тотчас же послал матросов найти комитетчиков и представителя судебно-следственной части, и мы все вошли в большую залу, где почти посередине тянулись в один ряд длинные столы.

Весть о нашем прибытии разнеслась по экипажу, и со всех сторон стали поодиночке и группами выкатываться матросы, большинство вооруженные револьверами. Громко разговаривая, выкрикивая и насвистывая, двигались они группами по залу. Многие из них были, очевидно, сильно под хмельком. И не прошло и пяти минут, как вся зала была полна народа.

Мы уселись у стола. Прибежал, запыхавшись, представитель судебно-следственной части, несчастный, задерганный человек, и когда я спросил у него, в чем дело, он шепотом сказал: - Мы все это и многое другое отлично знаем, но что же мы можем сделать? - и отчаяние, и робость, и усталость прозвучали в его голосе.

Подошли комитетчики, бравые, трезвые ребята; тут же в толпе маячил наш проводник, очевидно, сам удивляясь, какую затеял он кашу.

Я сказал, что надо начинать. Железняков ударил в ладоши и звонко, и отчетливо, и повелительно - он был прирожденным вождем - сказал: - Товарищи, займите места! (Разговоры прекратились.) Начинается заседание. К нам приехали товарищи из Смольного по делу, а по какому - они все скажут.

Я отнюдь не хотел митинговать и ни в коем случае не мог позволить низвести правительственное следствие до какого-то всеобщего словопрения, а потому сразу объявил: - По предписанию председателя Совета Народных Комиссаров, Владимира Ильича Ленина, объявляю начатым следствие по делу самовольного задержания на улицах группой матросов трех офицеров, причем к следствию, согласно выработанных форм, привлекаю представителей судебно-следственной части флота и трех представителей комитета вашей флотской части и двух рабочих комиссаров. Все перечисленные лица образуют из себя местную следственную комиссию под моим председательством по назначению правительства.

Матросы, очевидно, ничего этого не ожидали. Сразу умолкли, еще не зная, как на это реагировать. - Оглашаю предписание революционного правительства, - и я прочел предписание Владимира Ильича. Все сразу и окончательно успокоились.

Я обратился к председателю комитета флотской части с вопросом: - Правда ли, что некоторой частью матросов самовольно арестованы три офицера и что они содержатся в крайне скверных условиях? Железняков блеснул глазами. - Правда! - ответил он. - Как их фамилии? - Волк, Масленников… - и Железняков назвал третью фамилию, которую я сейчас забыл. - Прошу сделать распоряжение доставить Масленникова. В зале прошел ропот. Я в упор смотрел на Железнякова. Он вспыхнул и произнес: - Доставить Масленникова! «Ну, дело пошло, - подумал я, - надо всех держать в крайнем напряжении».

Один из матросов, низкого роста, круглый, приземистый, отделился от комитетчиков и полубегом вышел из залы.

Нам подали чай, черный хлеб, масло и соль. Никто не дотронулся. Всем было не до того.

Не прошло и нескольких минут, к столу подошел, запыхавшись, еле дыша, молодой офицер, поручик, растерянно смотревший кругом. Я предложил ему сесть. - Как ваша фамилия? Он молчал и, словно извиняясь, глядел на нас, прикладывая руку к сердцу. «В чем тут дело?» - подумал я. Я опять переспросил его: - Прошу, назовите вашу фамилию и расскажите, кто вы, откуда вы? Он страдальчески улыбнулся и с особенным напряжением, заикаясь, промолвил: - М-м-масленников… - и опять умолк. Потом, точно собравшись с силами, сказал: - Я-я оч-ч-ень запыхался… Трудно говорить… Бежал… - Откуда бежали? Почему запыхались? - невольно спросил я его. - Весь день сидел в холоде, не ел ничего… а потом сразу бегом!… Не могу бежать… А он сзади с револьвером… В зале наступила тишина. Я вопросительно посмотрел на Железнякова. - Спешил исполнить приказание! - особо деланно, вдруг громко произнес тот круглый, приземистый матрос, который ходил за арестованным.

В зале раздался смешок. Мне это не понравилось. Железняков только посматривал на меня. Масленников собрался с силами и стал рассказывать о себе, говоря, что он приехал в отпуск к отцу, что он никого здесь не знает, шел по улице, и его неожиданно арестовали матросы, привели сюда и сунули в подвал, в каморку, где очень холодно.

Я все тщательно записывал, задал ему целый ряд вопросов и предложил как представителю судебно-следственной части флота, так и комитетчикам задавать ему вопросы.

Ответы были самые обыкновенные. Один из комитетчиков передал мне бумаги, отобранные у Масленникова. Это были черновые письма его к различным лицам, тщательно переписанные в тетрадке. Я быстро просмотрел их. В письмах рассказывалось о разложении армии, о бегстве солдат из окопов и высказывались предположения, что все это дело рук немецких шпионов и Вильгельма, которым продались русские люди, называемые большевиками, среди которых много евреев. Одним словом, в этих письмах высказывались те крайне распространенные в то время обвинения большевиков, которыми полны были тогда много месяцев буржуазные газеты, в миллионах экземпляров распространявшиеся всюду. Даты на письмах еще дооктябрьские, начиная с июня.

Я прочел некоторые отрывки и спросил у Масленникова, почему он все это так написал? Тот крайне сконфузился, перепугался и стал лепетать, извиняясь, что он написал то, о чем все говорили и в чем уверяли, и что видит теперь, что он жестоко ошибался. Более он ничего не мог сказать.

Допрос закончился, и я предложил ему сесть в стороне. - Доставьте Волка, только прошу не повторять то, что было с Масленниковым. - Есть, капитан! - задорно, особо громко произнес все тот же приземистый матрос. В зале прокатился более громкий смешок, и мне это не понравилось еще более.

Первый случай я готов был объяснить привычкой матросов всю команду выполнять бегом, особенно когда им приходится подниматься из трюма на палубу. Я думал, что условия быта и здесь отозвались, но чувствовал, что здесь что-то не то.

Через несколько минут появился буквально дрожащий офицер Волк, грудь которого ходила ходуном, и он, не дожидаясь никакого приглашения, не сел, а как-то рухнул на стул, схватился за грудь и стал мучительно кашлять. И серое с коричневым оттенком лицо его исказилось болью. Я все сразу понял. - Ваша фамилия? - спросил я у него. - Волк, - еле слышно произнес он. - Не могу, холодно… больно… Кто-то хихикнул. - Допрос прерываю… Прошу арестованному дать чаю… - сказал я отрывисто, громко и положил руку на стол. - Ваше поведение, - обратился я к белесоватому приземистому матросу, - совершенно не допустимо и явно противозаконно. Вы компрометируете революционную власть, не нуждающуюся в жестокостях. В зале воцарилась мертвая, жуткая тишина. Железняков посмотрел на меня, я ответил упорным взглядом. - Ну, что же, чаю? Давайте чаю! Ведь сказано! - громко и взволнованно произнес он, вставая. - Эх ты, братва! Зачем это? Глупо, брат! Не в этом дело!

Два стакана чаю были быстро принесены. Я предложил его Масленникову и Волку и придвинул к ним хлеб с маслом. Они жадно схватились за еду, а чай выпили залпом.

В зале было тихо, и больше никто не смеялся. - Допрос продолжается, - сказал я и задал Волку обычные вопросы. По осторожным, раздумчивым ответам мне сразу стало ясно, что Волк - настоящий волк контрреволюции, что он находится в Петрограде неспроста и что за ним кроется организация.

На столе появилась толстая тетрадь, отобранная на квартире, где жил Волк, и найденная в его чемодане. Оказывается, там матросы самовольно произвели обыск. В тетради велся дневник, в некоторых местах зашифрованный, фамилии и города обозначались везде условно. Записанные отдельными строчками отрывки стихотворений, отдельные выражения, несомненно, служили паролями и отзывами, или ключом к шифру. Перелистывая далее, я наткнулся на копии прокламаций к войскам, резко контрреволюционного содержания, направленные не только против рабоче-крестьянской власти, но и против достижений Февральской революции. Явно, что этот офицер был монархистом и принадлежал к их организации. Я немедленно огласил наиболее типичные места из всех этих записей.

Глаза Волка засветились злым огнем, почти ненавистью, черные зрачки тяжело смотрели в одну точку, и он, почувствовав себя в западне, даже не стал особенно изворачиваться и объясняться, а лишь заявил, что офицеры так думают все… - Это не верно! - возопил Масленников. - Мы против старого режима! Волк недоуменно посмотрел на Масленникова и отрывисто прибавил: - Ну, если не все, так многие… Смолк и замкнулся. Я предложил ему объяснить другие места его записей и прочел шифрованные места, пароли, отзывы.

Чувствуя, что он попадется, и не умея ничего объяснить, и не имея мужества признать себя тем, чем он был на самом деле, он стал зло огрызаться, стараясь посмеяться над тем, что революционеров могут интересовать стишки, и, видя, что он окончательно запутывается, вдруг отрывисто сказал: - Я больше ничего говорить не могу… Я все сказал, что мог… что знал… - и он зло, исподлобья посмотрел на меня, и мы встретились с ним глазами. «Вот это враг настоящий, заматерелый, классовый враг, - подумал я, - и с такими нам еще долго придется бороться». Я предложил задавать вопросы. Вопросов было мало. Ответы - односложные. - Приведите третьего. Белесоватый, приземистый матрос исчез. Нам еще принесли чаю. Посланный долго не появлялся. - Идет теперь вразвалку, - кто-то пошутил из присутствующих, и кругом добродушно засмеялись. - Долго будет помнить проборку. И я сразу почувствовал, что лед подтаял, что все поняли, что так делать, как делали, - не нужно.

Отворилась дверь, и вошел тихим шагом третий офицер, а за ним плелся, семеня ногами и немного ломаясь, тот же приземистый матрос, виновато, как провинившийся школьник, поглядывая кругом. В зале добродушно зарокотало и смолкло.

Этому третьему офицеру, фамилию которого я сейчас забыл, я тоже предложил чаю, чему он очень удивился и, сказав «благодарствуйте», с удовольствием, не спеша, грея руки о стакан, выпил и так же, не спеша, съел предложенный ему Железняковым бутерброд. Держал он себя просто, спокойней и уверенней всех, и только неожиданно выступавшие большие красные пятна на лице говорили о его душевном волнении.

Я предложил ему назвать свою фамилию и рассказать о себе. По военной привычке он попытался встать, но, видя, что никто этого от него не ждет, он стал свободно и несколько протокольно рассказывать, где он служил, приехал в Петроград на побывку к своей матери, и так как ее не застал - она уехала к дочери в Тверь, - то и остановился у знакомых, где поздно вечером встретился с Масленниковым, которого никогда ранее не знал, и что его арестовали матросы, когда привели Масленникова, чтобы сделать обыск, а он тут оказался. - Я сначала подумал, что это не настоящие матросы, потому что у них не было ордера на обыск от властей, а стало быть, они действовали не от правительства, а потом по разговорам, шуткам и как ходят, - вижу, настоящие, - но как же, но почему же без ордера? - недоумевал допрашиваемый. - Вот это меня заинтересовало, и даже хотя бы предписание или свидетельство от комитета было бы, - и этого нет. Я попросил составить протокол, и все это записать, а они отвечают: «На кой нам черт протокол твой? И так сдохнешь, без протокола!» - «Бандиты, - думаю я, - бандиты! Разве настоящий матрос так позволит себе? Никогда! Матросы - народ развитой и службу знают. Я с матросами в окопах сидел на северном фронте… Прекрасные ребята, порядок любят… А это что же? Так нельзя! Совсем не по уставу…» - и он беспомощно развел руками. В зале задвигались и сочувственно смотрели на него.

Никаких вещественных доказательств за ним не оказалось. В чемоданчике нашли белье и коробку конфет. - Это я матушке привез, - пояснил он на слова одного из комитетчиков, конфузливо улыбаясь. - А к какой вы политической партии принадлежите? - вдруг в упор спросил Железняков. - Я - трудовик, - спокойно и естественно ответил он, - потому что, - пояснил он, - раньше я все среди крестьян жил, учительствовал, и думаю, это им самое подходящее, ну, а я с ними заодно. - Это ничего, это хорошо, - ласково произнес Железняков и посмотрел на меня.

Допрос закончили. Я переговорил с комитетом. - Знакомая одного из матросов горничная сообщила, - рассказывали мне, - что у них на квартире бывают офицеры, собираются, а ребята никому не сказали, пошли, да и ахнули, а этот зря попал… Мы его отделим в хорошее помещение, дадим койку, а этих переведем, - там холодно, - но под караул.

Разделение было правильно, и мне ясно было, что тех двух, особенно Волка, надо держать крепко и что здесь, несомненно, случайно напали на след организации.

Я условился с комитетом, что на другой день этих двух арестованных доставят в Смольный под караулом в 75-ю комнату, а третьего выпустят на свободу. В таком духе мы составили протокол, и все подписали его. Мы вышли из зала и, окруженные матросами, пошли в соседние комнаты.

IV.

В одной из комитетских комнат на диване, на стульях, креслах сидело несколько человек матросов. Мы вошли сюда с Железняковым. Наш разговор быстро перешел на теоретическую тему об анархизме и социализме, а когда он и некоторые его товарищи узнали, что я лично знаю П.А. Кропоткина, они с живым интересом просили рассказать о нем, и мой рассказ они слушали с жадностью.

В теориях матросы были не крепки, и, чувствуя, что они не могут мне возразить, я постарался этот разговор прикончить, дабы им не было бы обидно. В сущности, анархизма у них никакого не было, а было стихийное бунтарство, ухарство, озорство и, как реакция военно-морской муштры, неуемное отрицание всякого порядка, всякой дисциплины. И когда мы, несколько человек, вокруг молодого Железнякова, пытались теоретизировать, тут же сидел полупьяный старший брат Железнякова, гражданский матрос Волжского пароходства, самовольно заделавшийся в матросы корабля «Республика», носивший какой-то фантастический полуматросский, полуштатский костюм с брюками в высокие сапоги бутылками, - сидел здесь и чертил в воздухе пальцем большие кресты, повторяя одно слово: «Сме-е-е-рть!» и опять крест в воздухе: «Сме-е-е-рть!» и опять крест в воздухе - «Сме-е-е-рть!» и так без конца.

Демьян Бедный, сидевший здесь же, искоса смотрел на него и усиленно, от волнения, ел масло без хлеба, стоявшее на тарелке на столике, очевидно, не очень одобряя наше неожиданное ночное путешествие.

- Смее-е-рть!… - вопил этот человек с иконописным, худым, тусклым, изможденным лицом.

- Сме-е-е-рть!… - говорил он, чертя кресты, устремляя в одну точку свои стеклянные, помутнелые глаза, время от времени выпивая из стакана крупными глотками чистый спирт, болезненно каждый раз искажавший его лицо, сжимавшееся судорогой. И он в это время делался ужасен и противен, - столь отвратительна была его больная, полусумасшедшая улыбка искривленного рта. Он хватался за грудь, как будто бы там что-то жгло, что-то душило его… Глаза его вдруг вспыхивали фосфорическим цветом гнилушки в темную ночь в лесу, и он опять чертил кресты в воздухе и повторял заунывным, глухим голосом все то же одно, излюбленное им, слово:

- Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!

- Да будет тебе! - зло окликнул его Железняков-младший. Он хихикнул, и я узнал этот смешок, хихикнул еще раз, как-то сжался в кресле, точно ввалился в него, захлебнулся, закашлялся и прохрипел, поднимая кверху судорожно подергивающуюся руку:

- Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!

Был четвертый час ночи. Вдруг в комнату полувбежал коренастый, приземистый матрос, в круглой матросской шапке с лентами, с широко открытой грудью. Его короткая шея почти сливала кудлатую голову с широкой спиной. Он то и дело хватался за револьвер и словно искал глазами, в кого бы разрядить его.

И вдруг остановился посреди комнаты, изогнулся, сразу выпрямился и заплясал матросский танец, широко размахивая ногами, отчего его широкие матросские штаны колебались в такт, как занавески. Другие матросы повскакали с мест и присоединились к нему, выделывая этот вольный танец, сатанинский танец смерти, и когда они, распаленные, вертелись в вихре забытья, вдруг остановились, и он, этот коренастый, а за ним и все другие, запевали песню смерти - смерти Равашоля:

Задуши своего хозяина,

А потом иди на виселицу, -

Так сказал Равашоль!

И каждый из них, а коренастый больше всех и лучше всех, в такт плясу, с чувством злобы и свирепой отчаянности, при слове «Равашоль» делали быстрое движение правой рукой, как будто бы кого-то хватая за глотку и душа, и давя, шевелили огромными пальцами сильных рук, душа изо всех сил, с наслаждением, садизмом и издевательством. И когда невидимые жертвы все падали задушенными, - так был типичен и выразителен танец, - они опять неслись в вихре танца, танца смерти, размашисто и вольно выделывая па там, вокруг тех, кто должен был валяться задушенными, около их ног. И опять песня смерти, и опять скользящие, за горло хватающие, извивающиеся пальцы, пальцы, душащие живых людей.

- Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!… - громко и заунывно, чертя кресты в воздухе, вопил тот иконописный, с ликом святого с православной иконы… И он поднялся, и он, шатаясь, подошел к этим беснующимся и млеющим в танце смерти, и судорожно брался он за свой наган, то оружие, чем приводил он в исполнение свою заветную мечту.

- Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!… - Сма-е-е-рть!… - и он троекратно осенял большим крестом тех, кто замирал в исступленном кружении.

- Не могу! Не могу! Не могу! Тяжко мне!… - кричал тот приземистый, и он хватался за грудь, точно стремясь ее разодрать, и извивался и изгибался весь, откидывая голову. Короткая шея его и обнаженная волосатая грудь то смертельно бледнели, то вдруг вспыхивали ярко-красным огнем, заливаемые кровью, и кожа его пупырилась и обсыпалась бисером и делалась той, что называют «гусиной кожей».

- Убить! Надо убить! Кого-нибудь убить!… - и он искал револьвер, судорожно неверной рукой шаря вокруг пояса. - Жорж, что ты, с ума сошел?… - крикнул на него Железняков. - Накачайте его!

И ему дали большой стакан чистого спирта. Он, выпив его одним духом, бросил стакан. Разбилось и зазвенело… Схватился за голову, смертельно бледнея, выпрямился, замолк с открытым ртом и остановившимися глазами; шатнулся, шарахнулся и рухнул на диван, недвижимо, мертвецки пьяный.

- О-о-о-х-х-х!… - пронесся стон, и все стихло. - И вот так каждый день, не может, как наступает рассвет, томится, ищет, душит руками, плачет и хочет убить. На фронте в окопах выползал в эти часы на разведку и переколошматил множество немцев, и здесь ищет кого убить и, бывает, убивает, да мы за ним следим, вот только спиртом и глушим, - спокойно рассказывал мне кто-то из матросов.

Иконописный все чертил кресты, протрезвился, более не вопиял и вдруг, извиняясь, заговорил скороговоркой: - Вот чудак! Я проще! Все прошусь в командировку. Придем с отрядом на станцию, идем тихонько. Где дежурный? Идет офицерик. Я подхожу, улыбаюсь… Он идет, сердешный, и не думает, а я раз! - суну вот моего миленка, - и он показал на наган, - и всегда прямо в печенку снизу, - трах! - и готово! Кувырк! Глазами хлоп! А я его в лоб, если еще жив. И ничего-с! Готов, и все тут. Очень я этих офицериков люблю угощать. И самому, знаете, приятно, тепло делается, и на душе спокойно, радостно, тихо, словно ангелы поют. - И он закрестил крестами.

- И что же вы - много их так? - А как же? Счет веду, не ошибусь. Сорока трех уже поминаю. Упоко-о-ой, г-о-с-п-о-д-и, д-у-ш-и р-а-б-о-в т-в-о-и-х! - затянул он гнусаво и глухо, по-дьячковски. - А вот ноне сорок шесть будет! - таинственно шепнул он, и трижды закрестил крестами, радостно улыбаясь.

- Я тебе! Будет! Иди спать! Нажрался! - сердито заговорил Железняков, чувствуя неловкость своего положения сознательного анархиста. - Пшел! И брат его пошел, и закрестил крестами, и возопил гнусаво и глухо: - Сма-е-е-рть! - Сма-е-е-рть! - Сма-е-е-рть!

На стульях, на диванах, на столах, в углах свалились в пьяном сне матросы-анархисты, пившие спирт. Кое-кто бродил по комнатам. В окнах чуть-чуть блекло. Мы переглянулись и двинулись.

Комнаты с оружием стояли без охраны, двери растворены, - и здесь валялись спящие люди. На крыльце караула не было. Было мертво, запустело, жутко и грустно.

Железняков проводил нас до автомобиля, и мы уехали, подавленные всем виденным. Рабочие комиссары негодовали и говорили, что это одно из самых опасных гнезд. Они все время были в массе и слышали, как там затевались грабежи, открыто говорилось о насилиях над женщинами, о желании обысков, суда и расправы самочинных. Новое правительство они отрицали, как и всякое другое правительство.

- Мы анархисты! - говорили они. - Ну и анархисты! - восклицали рабочие комиссары. - Теперь-то мы видим, что такое анархисты… Это почище наших бандитов, которых мы арестовываем каждый день.

Я решил ранним утром сейчас же обо всем виденном рассказать Владимиру Ильичу, так как ясно осознавал всю ту опасность, которая таилась здесь же, возле нас, под прикрытием наших рядов.

Александр Можаев

Кровавая неделя

События семнадцатого на карте Москвы

Москва наелась революционной героики в полной мере. Смута поднималась здесь неоднократно - в 1901, 1905 и 1917 годах. Зимой 1905-го правительственная артиллерия напрочь перепахала большой жилой район - Пресню. Зато народные волнения февраля 1917-го многим казались отрадными и многообещающими. Вон и Петров-Водкин писал в те дни: «Поверь мне, чудесная жизнь ожидает нашу родину и неузнаваемо хорош станет народ - хозяин земли русской…»

Но в октябре того же года москвичам стало уже не до сантиментов. На улицах развернулись самые настоящие бои, город с нескольких сторон обстреливали пушки. Вот что писал Максим Горький: «В некоторых домах стены были пробиты снарядами, и, вероятно, в этих домах погибли десятки ни в чем не повинных людей. Снаряды летали так же бессмысленно, как бессмысленен был весь этот шестидневный процесс кровавой бойни и разгрома Москвы. В сущности своей московская бойня была кошмарным кровавым избиением младенцев».

Даже советские историки признавали, что в Москве большевикам было оказано гораздо более серьезное сопротивление, нежели в Петрограде. Хотя и объясняли «затяжной характер восстания тем, что его руководители совершили ряд ошибок политического и военного характера: допустили в состав Революционно-военного комитета меньшевиков, делали ставку на мирное соглашение с контрреволюционным „Комитетом общественной безопасности“, восстание не носило на первых порах наступательного характера. Все это привело к тому, что неприятель не был захвачен врасплох и получил возможность сорганизовать свои силы, рассчитывая создать в Москве общероссийский центр борьбы против Советской власти».

Сообщение о перевороте пришло из Петрограда утром 25 октября, и уже к вечеру на совместном заседании Советов рабочих и крестьянских депутатов был сформирован Военно-революционный комитет. В тот же день по инициативе Городской думы был создан Комитет общественной безопасности, возглавлявшийся председателем Мосгордумы В.В. Рудневым и командующим Московским военным округом полковником К.И. Рябцевым.

Центром восстания стало здание Моссовета на Скобелевской (нынешней Тверской) площади. Центром сопротивления - Александровское военное училище (обычно пишут «на Арбате», на самом деле - у Арбатских ворот, на Знаменке, 19, теперь в его перестроенном здании располагается Минобороны). Там формировались отряды добровольцев, в том числе из студентов. Там впервые прозвучало словосочетание «Белая гвардия», и означало оно всего лишь студенческую дружину. Москва в те дни видела и вдохновенное мужество обреченных, и положенное офицерское благородство, порой в ней разыгрывались сцены вполне в духе «Дней Турбиных». Например, известно, что полковник В.Ф. Рар организовал оборону казарм 1-го кадетского корпуса в Лефортово силами кадетов старших классов. В критический момент, когда за дело взялась красная артиллерия, он под свою ответственность распустил кадетов и тем самым спас их от гибели (часть пленных была потом расстреляна красными на территории Лефортовских казарм). В октябрьских боях наиболее отличились юнкера и офицеры Александровского и Алексеевского училищ, 2-й школы прапорщиков, упомянутые старшеклассники кадетских корпусов. В Москве до сих пор нет достойного памятника этим героям, добровольно вставшим на защиту законного строя. Зная о последствиях октябрьских событий, правильнее говорить - на защиту России.

Белые собрали неплохую армию, по разным оценкам - от 15 000 до 20 000 хорошо обученных и вооруженных солдат. Но силы красных оказались превосходящими - на их стороне было около 30 000 повстанцев, включая вооруженные войска Московского гарнизона. Кстати, одним из основных преимуществ красных было хорошее оружие, прежде всего артиллерия. А ведь поначалу значительную часть армии составлял пролетариат, традиционно вооруженный булыжником да дрекольем. Но, во-первых, рабочие загодя готовились к восстанию, мастерили ручные гранаты и бомбы, а в стене завода Михельсона был обнаружен тайный арсенал, пылившийся аж с 1905 года. Во-вторых, именно 28 октября произошло странное, если не сказать волшебное, совпадение: рабочий-красногвардеец М.Н. Маркин обнаружил (!) на железнодорожных путях в Сокольниках несколько вагонов, в которых оказалось 40 000 (!!!) винтовок. Тут, как говорится, что хочешь, то и думай. Тогда же Красногвардейский отряд Замоскворецкого трамвайного парка под руководством секретаря партячейки П.Л. Апакова вывел на улицы самодельные «бронепоезда», сделанные из грузовых вагонов, обложенных листами железа и мешками с песком.

Итак, уже на рассвете 26 октября (8 ноября по новому стилю) город заволновался. «Рабочий тащит пулемет, сейчас он вступит в бой». В Кремль вступила рота 193-го запасного полка, присоединившаяся к мятежному 56-му полку, вроде как охранявшему главную русскую твердыню. Юнкера тем временем заняли Манеж и перекрыли ближние подступы к Кремлю. Комитет общественной безопасности предложил компромисс: большевики выводят из Кремля излишнюю роту, юнкера снимают осаду. Утром 27-го рота действительно покинула Кремль. После этого Рябцев, надеявшийся на скорую поддержку войск с фронта, прервал переговоры, объявил военное положение и потребовал разоружения повстанческих войск, угрожая в противном случае начать артобстрел здания Моссовета. Срок ультиматума определялся в 15 минут.

Только после этого ВРК призвал рабочих Москвы к вооруженной борьбе. Первая кровь пролилась на Красной площади в ночь с 27 на 28-е. Отряд из нескольких сотен революционных солдат Северного фронта (так называемых «двинцев», уже выступавших против Временного правительства и лишь недавно освобожденных из-под стражи) двигался к Моссовету. На Красной площади дорогу ему преградили юнкера, потребовавшие сдать оружие. Слово за слово, дошло до перестрелки. Поди теперь разберись, кто кого спровоцировал, но есть информация, что одни только красные потеряли в этом бою около 70 человек. Никольская улица и Иверские ворота были перекрыты пулеметами, однако двинцы прорвались через ворота и ушли к Моссовету. Его здание, ставшее штабом восстания, тотчас было укреплено брустверами, поскольку уже было известно о том, что белые отряды готовят удар от Никитских ворот и с Рождественки. Нужно было не дать им соединиться, поэтому следующей целью красных стал Страстной монастырь.

28 октября город неожиданно сделался ареной уличных боев. Как говорил один из очевидцев, «воюют не город с войсками, не войско с народом, а войско с войском». Увы, народ при этом оказался на самой линии фронта: мирное население не имело возможности эвакуироваться. Оставалось только сосредоточенно бояться - на улицах стреляли по каждой движущейся тени, по центру били пушки, в основном трех- и шестидюймовки красных. Потом эти события назвали «кровавой неделей».

Число погибших так и осталось неизвестным. Зато известно, что 10 ноября в братской могиле у Кремлевской стены было похоронено 238 красных, однако опознанных двинцев среди них было лишь трое. Также известно, что на Братском Всехсвятском кладбище торжественно погребли тридцать семь гражданских жертв, но это лишь те, чьи тела не были востребованы родственниками.

В первый день боев большевики начали продвижение с окраин к центру. Быстро заняли основные стратегические точки рабочего Замоскворечья - почту, телеграф и районные комиссариаты. На Калужской площади с утра собирались отряды, вскоре перешедшие Крымский мост и атаковавшие штаб белых на Пречистенке. Многоопытные пресненцы двигались через Кудринскую площадь, по Поварской и Никитской. Юнкера тем временем также не зевали и по-хитрому, без боя, заняли Кремль. В советских книгах стыдливо пишут «обманом», не уточняя подробностей. И еще пишут про кровавую расправу белых над плененными солдатами 56-го полка: «Раздались отрывистые слова команды, и пулеметные очереди начали косить ряды безоружных». Об этом событии рассказывает памятная доска, установленная у ворот Арсенала в 1927 году, а также пафосный советский кинофильм «Сердце России». Однако позже стали известны воспоминания бывшего юнкера В. С. Арсеньева, из которых следует, что и это была неизвестно чья провокация - стрельбу по безоружным пленным открыли с чердака соседнего здания. Еще одна темная история.

В тот же день революционные части заняли Малый театр и Страстной монастырь. К монастырю стали прибывать сводные отряды красногвардейцев Замоскворечья и Сокольников, после чего большевики разбились на три колонны, продвигающиеся к Никитским воротам разными маршрутами. У подножия памятника Пушкину, тогда находившегося по другую сторону Тверской улицы, обосновались пулеметчики. Они обстреливали подступы к зданию Градоначальства (на месте нынешнего МХАТа), которое обороняли (раньше говорили «засели») юнкера. Как раз здесь погибли легендарные сокольнические товарищи Сергей Барболин и Алексей Жербунов. Другим оплотом старого мира был дом Гагарина, стоявший поперек Тверского бульвара (на месте памятника Тимирязеву). Он, как и многие московские дома, превратился в настоящую крепость, прикрывавшую подступы к Кремлю и Александровскому училищу. Дом несколько раз переходил из рук в руки, и в результате был полностью выжжен пожаром и вскоре разобран. Не сохранился и соседний дом Соколова (на месте здания ТАСС), также подвергшийся штурму. Но зато по-прежнему существует жилой дом на углу Малой Бронной, в эркере которого размещалась пулеметная точка, и здание бывшего синематографа «Унион», еще одна прежняя твердыня юнкеров, - на его фасаде в 1959 году установлена огромная мемориальная доска, про защитников дома, конечно, умалчивающая.

Молодой К.Г. Паустовский, по долгу репортерской службы оказавшийся свидетелем всего этого веселья, писал: «В серой изморози и дыму стояли липы с перебитыми ветками. Вдоль бульвара до самого памятника Пушкину пылали траурные факелы разбитых фонарей. Весь бульвар был густо опутан порванными проводами. Они жалобно звенели, качаясь и задевая за камни мостовой. На трамвайных рельсах лежала, ощерив желтые зубы, убитая лошадь. Около наших ворот длинным ручейком тянулась по камням замерзшая кровь. Дома, изорванные пулеметным огнем, роняли из окон острые осколки стекла, и вокруг все время слышалось его дребезжание. Во всю ширину бульвара шли к Никитским воротам измученные молчаливые красноармейцы».

Всем очевидцам запомнились эти кинематографичные факелы газовых фонарей. Один из участвовавших в сражении большевиков М. Владимирский вспоминал: «Звонко лопались зеркальные стекла в окнах, таяла и лилась, как масло, цинковая крыша, разноцветными огнями вспыхивали горевшие электрические провода, рушились расплавившиеся водопроводные трубы, выпуская воду фонтанами». Оппозиционный ему белогвардейский автор, эсер А. С. Яковлев, увидел то же самое: «По всему бульвару горели фонари, зажженные с того вечера, когда не было боев, и, забытые, горели уже третьи сутки подряд. Газовый фонарь на углу был разбит пулей, и теперь огромное пламя, как факел, билось на столбе, раздуваемое ветром».

29 октября дом градоначальника был взят. Утром того же дня было окружено Алексеевское училище, в течение дня заняты Симоновский пороховой склад, Крымская площадь с Провиантскими складами и Катковским лицеем, Курский и Александровский вокзалы, почтамт на Мясницкой, Зачатьевский монастырь, Таганская площадь, Пресня. После упорного штурма пала похожая на неприступный замок телефонная станция в Милютинском. В 9 вечера был начат обстрел гостиницы «Метрополь». Как видно из перечня, бои велись в самых разных концах города. Но наиболее крупным очагом сражений стала Остоженка.

Имена ее покорителей до сих пор живут на карте Замоскворечья - Добрынинская, Люсиновская, улица Павла Андреева. До совсем недавнего времени на Остоженке находилась мемориальная доска, обозначающая место смертельного ранения командира замоскворецких отрядов Петра Добрынина. Это был угол дома 13/12, также памятный находившимся в нем трактиром «Голубятня», местом тайных сходок бунтарей 1905 года (памятник двух революций снесен в 2007 году). А по другую сторону улицы ожидает сноса другой свидетель боевой славы рабочего класса - во дворе дома 12 в тот же день погибла 20-летняя Люсик Люсинова, «смелая и скромная девушка, одна из руководительниц рабочей молодежи Москвы», впоследствии похороненная на Красной площади. Где-то неподалеку был убит и неосторожно высунувшийся из окопа 14-летний «остоженский Гаврош» Андреев.

Красные пробивались по Остоженке и Пречистенке в сторону Кремля. Белые держали оборону в Зачатьевском монастыре. Бой шел круглые сутки. Много белых, переодетых в гражданское, пряталось по домам. С наступлением темноты они открывали пальбу из окон, чердаков, с крыш. На колокольнях монастыря и двух соседних церквей находились пулеметные точки - сначала они принадлежали белым, потом были отбиты наступавшими красными. В какой-то момент условная линия фронта проходила по Мансуровскому переулку, где в то время жил знаменитый отставной генерал Брусилов. Даже в эти дни гордый старик не оставил свой привычки прогуливаться по переулку. И в конце концов был ранен осколком снаряда, прилетевшего аж с Воробьевых гор. Оттуда большевики пытались достреляться до Кремля, поливая огнем жилые кварталы центра.

В ночь на 31 октября было объявлено короткое перемирие на время переговоров, после чего бои вспыхнули с новой силой, и к вечеру 1 ноября восставшими были заняты остальные вокзалы, Дума, Крутицкие казармы, кадетские корпуса в Лефортово, «Метрополь» и Продовольственная управа. Только 2 ноября был захвачен штаб Московского военного округа, расстрелянный из пушек и выгоревший (Пречистенка, 7).

Тогда же красные заняли Китай-город и окончательно окружили Кремль. Подмога с фронта так и не пришла, Москве не суждено было стать «общероссийским центром сопротивления власти Советов».

Кремль держался дольше всего - он сдался лишь на рассвете 3 ноября, после мощного артобстрела. К этому моменту к Москве уже стягивались отряды красногвардейцев и матросов из Петрограда и других городов, исход борьбы был очевиден. Более того, огонь по Кремлю велся и тогда, когда юнкера уже отступили, оставив запертыми в подвалах революционных солдат 56-го запасного полка. Кощунственный и совершенно неоправданный расстрел главной русской святыни потряс и Москву, и Россию, и весь мир. Что, наверное, и требовалось - это вам не холостой залп «Авроры», это настоящий манифест, доброе начало, делу половина…

Основной мишенью стал штаб юнкеров, находившийся в Малом Николаевском дворце. Около 30 снарядов досталось соседнему с ним Чудову монастырю. Дворец стоял у Спасских ворот - снарядами были повреждены куранты и купола храма Василия Блаженного. В этой же части Кремля находился и древний Вознесенский монастырь. Посетивший его 3 ноября епископ Нестор Камчатский писал: «В храме св. Екатерины на носилках лежал убитый ружейной пулей в висок юнкер Иоанн Сизов. У тела убиенного я отслужил литию. Когда солдаты уносили из Кремля тело этого юнкера, в ответ на соболезнование из толпы по поводу мученической смерти, они выбросили тело с носилок на мостовую и грубо надругались над ним». Следует добавить, что член ВРК А.Я. Аросев, отдавший приказ артиллеристам открыть огонь из шестидюймовых орудий по Кремлю, спустя двадцать лет был расстрелян. Та же участь ждала большинство руководителей Московского ВРК, доживших до 1930-х. Ни одна из сторон не простила своих вожаков - красные обвинили руководителей ВРК в нерешительности, белые посчитали командиров московского комитета пораженцами. Полковник К.И. Рябцев в 1919 году был арестован в Харькове белой контрразведкой и расстрелян за приказ о прекращении сопротивления силам ВРК.

Захват власти в Москве большевики ознаменовали манифестом от 4 ноября, в котором, в частности, говорилось: «Враги народа, поднявшие вооруженную руку против революции, разбиты наголову… В Москве отныне утверждается народная власть - власть Советов рабочих и солдатских депутатов… Это - власть мира и свободы». А за день до того установленное на Никольской улице орудие красных в упор расстреляло надвратную икону Николая Угодника, сотни лет считавшуюся священной хранительницей города.

Ни Бог, ни царь, ни Михаил

Газеты в 1917 году

«Times», 7 октября

О мирном завоевании России

По окончании войны Великобритании надлежит как можно скорее восстановить свободу действий в области торгового дела. Когда война будет закончена, то близкое соседство Германии к России явится весьма важным фактором в области англо-русского торгового оборота. Если британские деловые люди будут считать, что Россия не нужна для британской коммерческой деятельности, то какие последствия будет иметь это решение? Оно несомненно бросит Россию в объятия Германии.

Известия, получаемые из России, не благоприятны, но не следует всецело подчиняться этому впечатлению. Если после войны британские предприниматели не рискнут помещением своих капиталов в России, то эта нерешительность сблизит последнюю с Германией.

«Рабочий путь», 10 октября

Разгрузка Петрограда

Особо уполномоченный по разгрузке Петрограда Н.М. Кишкин принимает меры к более энергичной разгрузке Петрограда и, главным образом, к возможно скорейшему вывозу из Петрограда «некоторых правительственных учреждений», и сообщает собранному в Москве совещанию, что «окончательное решение этого вопроса должно последовать в ближайшие дни».

Когда Кишкин найдет квартиру, когда потребное число чиновников исподволь будет перевезено в Москву, когда соглашательских демократов ублажат, швырнув им какую-нибудь кость, чтоб не ворчали, - тогда правительство Керенского вновь вытащит на свет божий «стратегическую» необходимость и отправится организовывать контрреволюцию на московских «позициях».

Правительство империалистского разбоя и буржуазного насилия швыряется «стратегической необходимостью» как мячиком, превратило ее в подержанную политическую игрушку. Вчера правительство склонялось к плану «разгрузки» России от революционного Петрограда, сегодня оно пытается сначала «разгрузить» Петроград от революционных солдат. Газета «Таймс» - орган английских банкиров - «указует» на Петроград и провозглашает: «Распни его!» Эта руководящая газета всего мирового капитала заявляет: «Петроград стал носителем политической заразы».

И по слову «главнопомыкающих» денежных мешков, дергающих за ниточки «российского главнокомандующего», спешно начинается решительное «оздоровление» очага «политической заразы»!

Вывод революционных полков из Петрограда - что же это, стратегия или политика? Да, это политика расправы с революцией; да, это хитрая стратегия буржуазных заговорщиков.

Петроград объявлен носителем политической заразы, английский флот держится подальше от этого «гиблого места». Петроград уже обречен генеральным штабом буржуазии. Только победа революции может его спасти, дело идет не о каких-нибудь «петроградских интересах». Нет, спасти Петроград значит спасти «голову России». Если же она будет отрублена, то вся революционная Россия будет четвертована. Кровью крестьян будут залиты поднявшиеся на помещиков деревни. Кровью рабочих забрызганы будут улицы городов и фабрики. Кровью солдат и матросов заплатит армия за свое восстание против генеральско-офицерской падали.

Переход власти к Советам. Разрыв с буржуазной политикой международного разбоя. Предложение демократического мира. Поддержка с оружием в руках восстающего пролетариата других стран - вот путь обороны революции и революционного Петрограда.

Об еврейских погромах

На вечернем заседании правительства был затронут вопрос об еврейских погромах - в связи с ходатайством евреев-воинов. Предложение образовать особые отряды самообороны в среде некоторых членов правительства вызывает сомнение в виду опасения, что существование таких отрядов может еще более обострить отношение к евреям.

«Известия Совета рабочих и солдатских депутатов», 11 октября

Болезнь А.Д. Протопопова

В прокурорский надзор поступило заключение врачей, исследовавших в Николаевском военном госпитале бывшего министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Как известно, врачи признали его душевнобольным. Заключение врачей будет передано прокуратурой в 8 отделение окружного суда для разрешения вопроса о судьбе дела, возбужденного против А.Д. Протопопова.

Сокращение хлебного пайка

Особое присутствие по продовольствию вынуждено с 21 октября с.г. временно уменьшить хлебный паек и выдавать полфунта вместо три четверти фунта по основной, полфунта вместо три четверти фунта хлеба по дополнительной карточкам.

В виду резкого сокращения подвоза яиц в течение 4-й недели октября будет выдаваться по 1 яйцу на недельный купон.

«Рабочий Путь», 13 октября

Против черной печати

Товарищи с юга России сообщают нам, что там недавние члены «Союза Русского Народа» и «Союза Михаила Архангела» теперь принялись за старую работу. Эти агенты новой Черной сотни ведут свою агитацию на почве продовольственной разрухи. Они вовсю поносят продовольственные управы. Затем эти корниловские клевреты переходят на травлю Советов, про которые они говорят, что там «буржуи и жиды» засели, что «Советы с буржуями и жидами заодно».

Если Черная сотня видит, что почва для агитации ее малоблагодарная, то на помощь привлекается старый союзник всякой реакции - «зеленый змий». Принимаются всяческие меры к спаиванию народа. Появляется в продаже не только «денатурка», но вдруг становится широко доступной и «самогонка».

Погромы, на которые невозможно было бы подбить людей трезвых, премилое дело для пьяных, которым море по колено. Для большей «верности» корниловский провокатор не прочь подделаться под большевизм.

В тех местах, где влияние нашей партии достаточно сильно, не составляет особенного труда доказать массам, что люди, выставляющие подобные погромные лозунги, жалкие провокаторы.

Хуже обстоит дело в тех местах, где до сих пор еще нет наших организаций, где большевиков знают только по корниловским и кадетским сказкам, благодаря которым там пугают большевиками детей. Там всякий хулиган, ругающий Керенского, может себя выдать за большевика. Чтобы это было невозможно, наши рабочие и солдатские организации должны напрячь все свои силы в смысле внесения революционного сознания в глухую провинцию, в деревню.

Однако не только в деревне, даже и в самом Питере огромная еще просветительная работа лежит перед нами. В рабочих районах неоднократно принимались резолюции о бойкоте буржуазной печати до «Дня» и «Единства» включительно. Но все эти резолюции, увы, оставались слишком часто на бумаге. До сих пор в рабочих районах имеют изрядное распространение грязнейшие погромные листки, как «Новая Русь» и «Живое Слово». Пора перейти от слов к делу. Пора начать осуществлять бойкот на деле. Для действительного осуществления бойкота погромных листков надо раз навсегда всем сознательным рабочим, всем членам партии дать себе и друг другу зарок покупать свои рабочие газеты только у тех газетчиков, которые не имеют и не продают буржуазных газет.

Несомненно, если найдутся рабочие, которые читают «Живое Слово» или «Новую Русь», которые считают эти грязные, враждебные пролетариату и революции листки своими газетами, то пусть эти рабочие не удивятся, если ни один честный и сознательный пролетарий не подаст им руки. Пусть те солдаты, которые из-за бойкости тона и хлесткости этих черносотенных листков станут увлекаться ими, не удивятся, если более сознательные товарищи по казарме обзовут их «корниловцами».

«Голос», 10 октября

Темные силы

Прошедший в Костроме продовольственный бунт породил слухи о планомерной контрреволюционной агитации. Указывалось на существование в Ипатьевском монастыре монархической организации. На почве таких слухов развилась уже настоящая контрреволюционная агитация. В вагонах Северных дорог видели надписи вроде: «Да здравствует Михаил» и т. п. И во время погромов, когда отбивали замки продовольственных лавок, можно было услышать, что «раньше было лучше». Установлено, что во время погрома в толпе участвовали бывшие городовые и чиновники. Этим и объясняется, что погром был направлен против евреев, обвинявшихся в злостной и организованной спекуляции.

Письмо в редакцию

В опровержение помещенной заметки в вашей уважаемой газете об освобождении из тюрьмы «черносотенца Шаманина», имею честь заявить, что судебная комиссия убедилась в моей непричастности к охранному отделению и «Черной сотне».

С почтением В.А. Шаманин

«Рабочий путь», 11 октября

Дела правительства

Клика диктаторов, шайка корниловцев и партия кадетов - мечтают: «В Москву, в Москву!» Подальше от кронштадтских матросов, поближе к черносотенным охотнорядцам. Теперь вопрос поставлен так - кто кого сможет эвакуировать? Керенский - Петроград или Петроград - Керенского?

Мужи Совета Республики выслушали вчера Керенского. Сегодня сразились Аджемов и Либер. Пока правительство орудует без стеснения и помехи, кадеты и социал-кадеты в Мариинском дворце играют в дурачки. Аджемов козыряет «черными» пиками (казаков!), Либер ходит с «красных» червей (соглашательства!). Сражайтесь, сражайтесь дворовые люди Александра Феодоровича Бонапарта. Вашей болтовне - черной и «красной» - грош цена.

«Рабочая Газета», 16 октября

Восстание Корнилова показало, что широкие массы мелкой буржуазии уже подготовлены к контрреволюции. А если принять во внимание, что в деревне растет озлобление против города вообще и против рабочих в особенности, то фактическая диктатура пролетариата, если бы она осуществилась (так как «беднейшие крестьяне» притягиваются большевиками, конечно, лишь для красного словца), означало бы ничто иное, как именно «коммуну», кратковременное восстание рабочих, которое, несомненно, было бы подавлено буржуазией при содействии части крестьянства. Большевики еще накануне сознавали опасность и «роковые последствия» преждевременного выступления пролетариата, попытки захвата власти рабочими. Они, очевидно, понимали, что при такой попытке Петроград был бы, прежде всего, отрезан от России, что здесь начались бы голодные бунты и черносотенные погромы. Они, конечно, и теперь понимают, что этим новым междоусобием воспользуется германский империализм. Большевики все это несомненно знают. Почему же они рисуют массой именно эту перспективу, почему же они зовут ее на гибельный путь? Неужели только потому, что этого требует революционное настроение петроградских рабочих и, как всегда в таких случаях, большевики, боясь потерять свое влияние, покорно плетутся за возбужденной стихией или даже за теми темными силами, которым нужно кровопролитие, нужно поражение рабочих?

«Дело Народа», 18 октября

Грозный час

Бьет грозный час внутренней смуты. Не свидетельствует ли он о том, что утратили свое обаяние слова, что дел ждут и в дела лишь поверят? Бьет час выполнения Временным Правительством своих обязательств, и формула внутренней политики, ставящей успокоение раньше реформ, долее недопустима. «…» Большевики ушли от организованной демократии - организованная демократия обязана проложить непроходимую грань между собою и большевизмом и мобилизовать свои силы, чтобы дать ему дружный и единодушный отпор. Нужно быть ленинцем - или антиленинцем.

«Рабочий путь», 19 октября

«Грозный час»

Итак, центральный орган «э» с.- «э» ров признает, что Врем. Правительство своих обязательств не выполнило и что его политика сводится к формуле: «сначала успокоение, потом реформы». Но чья же это формула? Да Петра Аркадьевича Столыпина! На седьмом месяце революции Центральный орган партии «э» с.- «э» ров, хотя и обиняками, как и подобает социал-лакеям, хотя и с ужимками, но вынужден признать, что Россией правят столыпинцы, не выполнившие своих обязательств! В монархических странах такие столыпинские правительства ввергают демократов в тюрьмы, а в странах парламентской демократии такие правительства свергаются парламентскими приемами. Но у нас все еще, как при Столыпине, «слава богу, нет парламента». И «Дело Народа» предвидит не парламентский сеанс, а «грозный час внутренней смуты». Что же советует своей партии «Дело Народа», обрисовав таким образом политическое положение? Оно обещает новую порцию слов в лакейском совете «республики» (о которой ничего «официально» не знают за границей!). Зачем только употреблять такой «мягкий» термин - «антиленинец»? Скажите прямо г.г. социал-кадеты, что нужно быть «корниловцами». Ваш ближайший союзник Плеханов уже открыто выступает как корниловец. Последуйте его примеру и признайте прямо, что спасение грядет из Быховского Назарета!

«Биржевые ведомости», 18 октября

«…» Большевик Луначарский утверждал вчера, что слухи об участии петроградского большевистского комитета в предстоящем вооруженном выступлении являются провокацией. По словам Луначарского, в осведомленности которого нельзя сомневаться, большевистский центральный комитет принимает все меры к предотвращению выступления рабочих и солдат.

«Известия Совета рабочих и солдатских депутатов», 25 октября

Разгон Совета Республики

Вчера в половине 12 утра в Мариинском дворце внешне все напоминало обычный парламентский день и притом не «большой день», а рядовой. Мало членов Совета в зале, несколько больше, но тоже мало в кулуарах.

Однако внешний вид дворца находится в полном несоответствии с настроением и членов предпарламента, и журналистов, и немногочисленной публики. Заседания не ждут. Там и здесь собираются кучки, выслушивая очередные новости. Телефонная станция занята большевистскими войсками… Мариинский дворец выключен… Занят большевиками Государственный Банк…

Нет различия между депутатами и журналистами: здесь журналист интервьюирует члена Совета, в пяти шагах происходит обратное.

Безумная авантюра

По- видимому, всякие убеждения уже бесплодны, и большевистское восстание, против которого мы все время предостерегали как против ужасного для страны испытания, организуется и начинается.

За 3 недели до выборов в Учредительное Собрание, за несколько дней до Съезда Советов большевики приняли решение произвести новый переворот. Они опираются на широко разлитое недовольство и на не менее широкую бессознательность солдатских и рабочих масс. Они взяли на себя смелость обещать и хлеб, и мир, и землю народу. Но первым следствием большевистского выступления будет ухудшение продовольствия и городов, и армии. И это ухудшение вылилось бы в полный голод, если бы большевикам действительно удалось захватить власть: ведь большевистского правительства в далеких южных степях никогда не признали бы и не дали бы ему хлеба те, кто снабжает им всю Россию. Да, конфискацией запасов в магазинах и лавках можно кормить столичное население 1-2 дня, но не больше. После этого остается только голодный бунт и погромы. «…» Не лучше обстоит дело и с миром. Неорганизованным путем, братаньями, можно прекратить стрельбу на отдельных участках фронта, можно уйти с этих участков и дать врагу возможность окружить оставшихся на позициях, перебить их или взять в плен. Можно открыть врагу фронт и дать ему возможность занять новые области. Но мира таким путем заключить нельзя.

«Известия Совета рабочих и солдатских депутатов», 1 ноября

Причины вражды к большевикам

С разных сторон слышится голос ненависти и остервенения против Рабочего и Крестьянского правительства, которое провело ряд важных законов и установило в столице образцовый порядок. Где причина этой ненависти? Кто натравляет всех и вся на Рабочее и Крестьянское правительство? Капиталистам союзных с Россией государств, при деятельном участии социал-империалиста А. Тома удалось сговориться с русскими социалистами-соглашателями и приостановить, затормозить русскую революцию. Только большевистская партия осталась на своем революционном посту, высоко держа знамя международного социализма.

Иван Толстой

Казанский пленник

Большевистский переворот глазами меньшевика Юрия Денике

Историк, публицист и социолог Юрий Петрович Денике - одна из ярких фигур русской эмиграции. Принадлежность человека к меньшевистской партии надолго отшибала у нас интерес к этого рода людям. И напрасно: хотя Петру Струве и принадлежит известная шутка «Меньшевики - те же большевики, только в полбутылках», - социал-демократы, в подавляющем большинстве бежавшие от расправы за границу, оказались в изгнании едва ли не самыми активными хранителями заветов русской интеллигенции.

Будучи законным сыном своего отца - казанского помещика Осокина, - Денике всю жизнь носил случайную фамилию. С главными событиями и настроениями его юности читатель познакомится из публикуемой здесь беседы. За ее рамками осталась история профессорства Юрия Петровича в Московском университете (1920), отъезд в 1922 г. в Берлин в составе советского представительства (своего рода мягкая эмиграция, предпринятая в те годы многими из полуоппозиционеров), разрыв с Москвой, работа (под псевдонимом Георг Деккер) в немецкой социал-демократической печати, активное участие в меньшевистском «Социалистическом вестнике», переезд в США в начале войны, переводческая деятельность (одно из его значимых достижений - русская версия воспоминаний Черчилля), участие в передачах Радио Свобода, редактирование нью-йоркского «Нового журнала» и многое другое.

Жаль, что мемуары Юрия Денике до сих пор не изданы. В ожидании их выхода послушаем его живую речь: беседа была записана в Нью-Йорке в 1964 году. Вопросы задавал историк Алексей Малышев.

- Я родился в 1887 году в крошечном городке Корсуне Симбирской губернии. Но, вследствие какой-то путаницы, у меня во всех документах помечено, что я родился в Казани, куда мой отец переехал, когда мне уже было 11 лет. Он работал судьей в небольших уездных городах, а потом в Казани.

Окончив гимназию, я занимался, главным образом, революцией: весной 1905 года Россия уже кипела. В то время в воздухе носились какие-то особые бациллы, которые заражали если не всех, то значительную часть молодого поколения. Еще в гимназии я познакомился с идеями социал-демократии, читал Маркса. Так что (по понятиям того времени) я в возрасте семнадцати лет уже был образованным марксистом.

В августе 1905 года я поступил на экономическое отделение Политехнического института в Петрограде, но там нормальные занятия продолжались только полтора или два месяца, потом Политехнический институт, как и все учебные заведения, стал местом не для лекций, а для митингов. Потом - арест, тюрьма, период подозрений в неблагонадежности, после которого я вернулся к учению, поступил в Московский университет. В 1914 году умер мой отец, и я переехал в Казань, к матери. У меня были еще младшие братья, которых надо было содержать, одной пенсии не хватало. Поэтому я окончил университет в Казани, готовился к профессорскому званию по кафедре всеобщей истории. Там и застала меня революция 1917 года.

В Казани социал-демократическая организация была большевистской. Поэтому я некоторое время был большевиком, и поначалу даже вполне убежденным, но потом, достигнув солидного возраста девятнадцати лет, расстался с большевизмом.

- По каким причинам?

- Главной причиной была аморальность их методов. Непосредственным поводом было то, что я разошелся с представлением большевиков о дальнейшем ходе революции. Я, несмотря на очень скромный возраст, выступил с мыслью, что революция или кончилась, или кончается (что тогда считалось полной ересью). До этого на меня смотрели как на молодого, подающего надежды большевика. Я встречался с Лениным - не особенно много, куда чаще я виделся с такими известными большевиками, как Богданов, Базаров, Луначарский, Гольденберг, Мандельштам-Лядов и Стеклов.

Я был, до некоторой степени, если не вундеркиндом, то необычным и неожиданным явлением. Юношей, уже более или менее глубоко вошедшиим в проблемы современной философии. Например, я переписывался с Луначарским. Но потом, когда я вернулся к учению, моя связь с партийной работой прервалась. Во-первых, к тому времени я перестал быть большевиком и относился к ним довольно резко. А кроме того (это обстоятельство выяснилось только в 1917 году), бессменная секретарша казанского Комитета, которая слыла абсолютно надежным человеком, оказалась агентом охранки.

- А как ее фамилия?

- Не помню. Помню только, что она работала зубным врачом. Что было страшно удобно, потому что на все секретные свидания, так называемые явки, мы приходили как пациенты к зубному врачу. Для партийной работы было важно иметь хороший контингент зубных врачей.

- А кого из выдающихся лидеров казанской организации большевиков вы помните?

- Молотов еще в годы революции 1905 года был учеником тамошнего реального училища. Я знал о его существовании и встречался с ним бегло. Он был на четыре года моложе меня.

- Тогда он, конечно, был Скрябиным.

- Да, Скрябиным. Он начал свою деятельность в ученическом кружке. Еще я был знаком с очень своеобразной семьей купцов Тихомирновых. Они все, за исключением одного брата, который занимался коммерцией, стали большевиками. И один из них, Виктор Тихомирнов, сыграл очень значительную роль в истории партии. Все полученное им от отца наследство он пустил на содействие большевикам. Именно он, например, финансировал первую «Правду», которая стала выходить в 1912 году. Виктор ездил к Ленину в Швейцарию и предоставил в его распоряжение весьма солидную сумму. Много позднее один бывший большевик, который был очень близок с Тихомирновым, сказал мне, что тот дал Ульянову 100 тысяч рублей. Этот факт в советской исторической литературе давно перестали упоминать, поддерживая легендарную версию, что «Правда» издавалась на средства рабочих. Тихомирнов был из одного кружка с Молотовым, и по его протекции тот был назначен секретарем «Правды», а верховным ее руководителем был Сталин. Можно сказать, благодаря этому обстоятельству и установилась связь между Сталиным и Молотовым, имевшая крупные исторические последствия.

- А как сложилась судьба Тихомирнова?

- Он работал сначала в России, потом в эмиграции, был своего рода агентом Ленина, незадолго до революции переехал в Финляндию, устанавливал связи между заграницей и Россией. Потом я его видел в Казани в семнадцатом году. Между прочим, тогда в одном откровенном разговоре Виктор признал, что большевики получали немецкие деньги. Правда, он утверждал, что средства выделило не правительство, а немецкая социал-демократическая партия. На самом деле деньги шли через такие каналы, чтобы получавшие их не знали, что они перечисляются правительством.

- А какие-то детали об этих деньгах Тихомирнов вам еще рассказал, или он сам не знал ничего больше?

- Он мне назвал какую-то сумму, я думаю, сильно преуменьшенную. Но он мог и не знать правды. Ведь среди большевиков очень мало кто был в курсе этого дела. В последнее время стало известно, что за годы войны, по январь 1918 года, на работу в России Германией было истрачено сорок семь или сорок восемь миллионов марок. Точнее, они были ассигнованы, но, кажется, не были полностью истрачены. Нельзя сказать, что все эти деньги были отданы напрямую большевикам: работа велась во множестве форм - в частности, на Украине, на Кавказе среди мусульманского населения. Так что понять, какая доля пришлась большевикам, трудно. Впрочем, из недавно опубликованной официальной сводки видно, что денежная масса была не так уж велика: в маленькой Румынии было истрачено больше, чем во всей громадной Российской Империи. А в Румынии все-таки большевистской революции не было. Так что утверждение Бориса Натановича Шуба, будто без этих денег не было бы Октябрьской революции, - вздор.

Но интересно отметить любопытный факт: все остававшиеся в Казани большевики, за единичными исключениями, ушли от большевизма и в семнадцатом году образовали меньшевистскую организацию. Большевикам пришлось создавать (и этим занимался именно Тихомирнов) свою организацию в Казани заново.

Я был тогда военным обозревателем местной либеральной газеты «Камско-Волжская речь». При той системе информации о ходе войны, которая тогда существовала, было совершенно невозможно разобраться, какие военные операции происходят на фронте. В официальных сообщениях всегда указывали какие-то маленькие, совершенно неизвестные местечки. Только с помощью чрезвычайно подробных карт Генерального штаба, которые я достал, можно было понять, что на самом деле происходит. Скажем, сообщалось, что наши войска заняли позиции вблизи такого-то городка. Никто не знал, что это означало довольно-таки резкое отступление от прежде занятых позиций.

- А сколько раз вы встречали Ленина, и в какие годы?

- Помню, встретил его в конце 1905 года. После заседания Совета я с несколькими товарищами обыкновенно заходил в пивную, и один раз я пил пиво за одним столом с Лениным, и мы разговаривали. Другой раз я шел с ним рядом на какой-то демонстрации, помню, что он со всеми вместе пел «Варшавянку»; мне говорили, что это единственная песня, которую Ленин знал и мог петь. И потом встречал его на различных собраниях. В последний раз я его видел на собрании в Териоках 6 августа 1906 года.

В 1905- 1906 годах Ленин, как я думаю, совершенно не понимал русской действительности.

Приведу очень любопытный эпизод. Первая Государственная Дума была разогнана после того, как фактически голосами кадетской партии была принята резолюция по аграрному вопросу. Ленин же до такой степени не разбирался в существе дела, что посчитал, будто эта резолюция явилась результатом сделки между кадетской партией и правительством, и уехал из Петербурга в дачное место Саблино писать брошюру об измене кадетов революции. И только он ее начал, как Дума была распущена.

Еще он категорически утверждал, что в сентябре, самое позднее в октябре 1906 года пойдет полоса восстаний. Даже мне, тогда почти мальчику, было совершенно ясно, что это абсолютно нереальная перспектива.

Но в 1917 году, надо признать, он чрезвычайно точно учуял стихию русской жизни, и на этом он построил свою концепцию захвата власти. Она, кстати, сначала совершенно поразила почти всех своей фантастичностью. На собрании в Петрограде, где Ленин излагал свой план (я там уже не был, так как ничего общего с большевиками не имел), один мой очень близкий товарищ стоял рядом с Крупской. Она повернулась к нему и сказала: «Ильич, кажется, с ума сошел!» - до такой степени это все выглядело утопически.

Между тем печальный опыт показал, что концепция эта была как раз самая реалистическая из тогда существовавших. Несмотря на то, что Ленин долго жил в эмиграции, он сумел наладить регулярные сношения с Россией и, видимо, был хорошо ориентирован.

- Вы думаете, что Ленин основывался на каком-то логическом анализе положения?

- Здесь сработало несколько факторов. Но надо все-таки отметить, что всего за месяц до Февральской революции Ленин читал в Цюрихе доклад, где говорил о том, что наше поколение революцию не увидит. И сам факт революции дал очень мощный толчок его мыслям. Он ожидал, что Февральская революция развяжет революцию на Западе, что российский пример будет иметь решающее значение. Но, с другой стороны, все-таки учуял бурю в самой России (а многие ее как раз не ощущали и представляли себе развитие революции очень идеалистически).

И тут, я думаю, нужно отметить один факт. В России было ожидание революции; конечно, трудно говорить за всех, настроения были очень различные. Но начиная с весны 1915 года стали доходить слухи, а потом и рассказы возвращавшихся из отпусков или раненых о совершенно угнетенном настроении в армии и о той катастрофе, которая происходила на фронте: если не во всех, то во многих боевых частях просто-напросто не было оружия. Я почувствовал это настроение, когда однажды услышал песню, которую пела рота солдат. Мне были известны такие слова на этот мотив: «А вот и окопы, Трещат пулеметы, А их не боятся…»

И вдруг солдаты запели: «Ряд за рядами Ложатся солдаты, Знамя упало, Знаменщик убит…»

Эти слова, согласитесь, звучали совсем не вдохновляюще.

Я представлял себе революцию как какой-то хаос в обстановке военной катастрофы. Тем не менее, когда к нам в Казань пришло известие о революции, то первое (очень короткое) время у всех было настроение удовлетворенности, радости.

- А в какой форме пришло сообщение?

- Вот это факт, недостаточно освещенный в литературе. Когда было образовано Временное правительство, забота о путях сообщения была поручена купцу-коммерсанту Бубликову, который выдвинул блестящую идею - распространить по железнодорожному телеграфу на всю страну известие о происшедшем. Благодаря этому революция прошла гладко - она была воспринята как совершившийся факт. Таким образом известие было получено и в Казани.

- Все сразу же заговорили, что это была именно революция, а не мирная перемена власти?

- Революция. Тем более что через несколько дней было провозглашено Учредительное собрание, о котором говорили все революционеры много лет. Неделю с лишним я находился в сравнительно благодушном настроении, пока не увидел воззвание, пришедшее из Петрограда. Это воззвание очень отличалось от официальной примирительной позиции, которую заняли в Петрограде Каменев и Сталин, вернувшиеся из ссылки. В нем говорилось о необходимости самой резкой борьбы против Временного правительства с целью захвата власти и полного переворота. Помню, как знакомый, показавший мне документ, смеялся: «Смотрите, какие дураки, что они там выдумывают». Я ответил: «Нет, не дураки, так и будет».

Позже я нигде не мог найти ни текст этого воззвания, ни каких-либо точных сведений о нем. Я считаю вероятным, что оно исходило от маленькой казанской группы, к которой принадлежали Тихомирнов и Молотов, находившиеся в оппозиции к направлению Каменева-Сталина.

Явного антагонизма еще не было, хотя кое-какие разногласия уже проявились. Уже было впечатление, что есть две власти, каждая из которых живет своей жизнью. Причем реальная власть была в руках Советов рабочих депутатов.

Приведу пример: одним из очень важных моментов, еще до революции предвещавших катастрофу, было расстройство транспорта. Перебои с продовольствием возникали не потому, что не было продуктов, а потому, что не было возможности их доставить. И вот в Казани накануне мусульманских праздников начался татарский бунт: не было в продаже пшеницы, а она нужна была для приготовления ритуальной еды. Случилась бурная демонстрация. Арестовали городского голову, хотели его убить. Новая милиция оказалась совершенно бессильной, не знала, что ей делать. И вот тогда одному из моих товарищей пришла мысль - весь Совет рабочих депутатов, несколько сот человек, должен выйти на площадь. И это подействовало, бунт кончился. Как раз в этот день в Казань прибыл новый командующий войсками, который позднее мне говорил: «Вы знаете, я увидел это смятение в городе, и думал, что все станут ходить на головах. Но был совершенно поражен магическому действию нескольких сот людей с красными повязками».

У людей было ощущение, что это «наша» власть. В этом была и сила, и, как мы сейчас увидим, слабость. Уже тогда у меня сложилось впечатление, что в столице, в Петрограде, творится мифическая политика, не имеющая отношения к действительной ситуации в стране. Весной 1917 года в Казани произошел бунт в сумасшедшем доме. Недовольные начальством, докторами и заведующим хозяйственной частью, служители произвели революцию.

- Застрельщиками этой революции были больные?

- Нет, ими стали работники, обслуживавшие отделение буйнопомешанных. К тому времени там содержалось еще и большое количество преступников. Началось все с требований улучшить питание. А когда врач, одновременно заведовавший хозчастью, посетил их, служители выпустили на него самых невменяемых, и они его сильно избили.

После этого служители отменили всех докторов и выбрали из своей среды новых. Совершенно дикая история. Они послали телеграфное сообщение в Петербург, и там одна газета, по-моему, «Новое время», написала, будто три тысячи сумасшедших идут на город, и Казань в панике.

Конечно, это был вздор, никуда они не шли, но властям после таких известий надо было что-то делать. Комиссар Временного правительства, председатель Совета безопасности Плотников спрашивал меня: мол, не войска же посылать усмирять сумасшедших? Я ответил, что никаких войск не надо, я сам поеду. «Но вы кого-то возьмете с собой?» - «Нет, это только испортит дело. Я поезду один, мне только нужен экипаж и кучер. Самое здесь главное - не вызывать нового возбуждения». Подъехал на экипаже, вылез. Кучера оставил за пределами, вошел, попросил мне указать, как пройти в отделение буйнопомешанных. Входит человек, без сопровождения солдат или полиции, как там ожидали - это сразу произвело большое впечатление. Глава восстания, по фамилии Павлов, меня встретил вполне вежливо. Я сказал, что ничем им угрожать не буду, хочу мирно поговорить.

Я ему сказал: «Вы не поняли положения. Сейчас действительно проводятся выборы. Но не такие, когда в каждом учреждении, на каждом предприятии вы сами выбираете начальство. Выбирают депутатов в Совет рабочих депутатов, где принимаются нужные решения с вашим участием. Вам надо восстановить порядок и вместо того, чтобы самим выбирать докторов, вы должны выбрать представителей в Совет рабочих депутатов, где вы свои пожелания изложите, и будут приняты меры».

Ему это все очень понравилось. Бунт кончился. Но без Совета ничего нельзя было сделать.

- Вы могли бы рассказать, какие еще конкретные проблемы вам приходилось решать как товарищу председателя Совета и председателю Комитета общественной безопасности?

- Один эпизод произвел на меня очень сильное впечатление.

Приходит какая-то дама, вполне прилично одетая, если не интеллигентка, то полуинтеллигентка, явно с гимназистским образованием. Приходит по делу. Я ее принимаю:

- Сударыня, в чем дело? - Видите ли, мой муж, капитан армии, сейчас находится со своей частью в Рыбинске. Вот я узнаю, что там он завел себе любовницу. - Что, он перестал вам помогать, вы остались без средств? - Нет, в этом отношении все хорошо, он регулярно мне посылает деньги, так что я могу жить. - Так в чем же дело, чего же вы хотите? - Я хочу, чтобы вы приказали моему мужу оставить свою любовницу и вернуться ко мне. - Извините, но этого мы сделать не можем. И тут она произнесла фразу, которая врезалась в мою память: - Какая же вы власть, если вы даже этого не можете!

Наверное, на моем месте большевистский председатель Совета сказал бы: сударыня, пошлем телеграмму вашему мужу - «Бросить любовницу!» Мы этого сделать не могли. У нас были другие понятия. Нам на смену пришла власть, которая могла все обещать, не думая о том, выполнит или нет. Власть, которая с самого начала понимала, что может держаться только на принуждении. Из урока Великой французской революции вытекает, что новая сила должна создать слой людей, лично заинтересованных в ее существовании (что, опять-таки, сделали большевики в России и фашисты в Италии). Людей, которые чувствовали бы, что их судьба связана с судьбой этой власти, и осознавали бы безусловную необходимость эту власть защищать.

Расскажу один случай - и драматический, и совершенно юмористический одновременно. Октябрьская революция началась в Казани приблизительно за две недели до восстания в Петрограде. В Казань был отправлен офицер пулеметной роты, фамилию его я не очень помню - кажется, Павлов или Ершов (его полное имя можно найти в большевистских хрониках). Он был из части пулеметчиков, которую раскассировали ввиду ее большевистского настроения. Офицеров и солдат распределили по другим частям, и этого Павлова направили в Казань.

За какой- то проступок его посадили под арест на гауптвахту. Он там сидел некоторое время, а потом изъявил желание помыться. Полагалось, что в баню он должен был идти в сопровождении другого офицера. Он говорит: «Такое неприятное положение, что вы будете сидеть и смотреть, как я моюсь. Я вам даю честное слово офицера, что из бани вернусь на гауптвахту». Конвоир этому поверил. Однако вместо того, чтобы вернуться на гауптвахту, арестант бежал после бани в одну из казарм, где находились замерзшие в тылу солдаты, и оттуда пустил по городу маленькую листовку: «Кто хочет заключения мира, приходите такого-то числа на митинг на Арском поле». Арское поле было на самом краю города. И вот я вас уверяю -действительно были люди, которые думали, что в этот день на Арском поле будет заключаться мир. И там собралась большая толпа. Мира там не заключили; публика главным образом состояла из солдат, которые по результатам митинга приняли какие-то резолюции, где грозились захватить власть. Так в Казани возникла предварительная Октябрьская революция, которую возглавляли офицер Павлов-Ершов и еще один, латыш по фамилии Грацис, неизвестно когда и зачем прибывший в наш город.

Большевистская организация в Казани не только ничего не знала об Арском митинге, но даже не имела понятия, являются ли эти вожди большевиками. Большевистский комитет послал своих представителей, в числе прочих, и ко мне, поскольку я оставался товарищем председателя Комитета общественной безопасности. Они сообщили мне, что их организация ничего общего с солдатским бунтом не имеет и потребовали арестовать провокаторов Грациса и Павлова-Ершова. Я им поверил - эти двое, несомненно, были провокаторами.

Словом, дело приняло такой серьезный оборот, что командующий войсками, по соглашению со мной, решил отправить экспедицию, чтобы навести порядок в гарнизоне. Экспедиция была встречена артиллерийским огнем (разведки тогда не было, и мы не знали, что бунтовщики поставили на большой дороге четыре орудия). Командующие офицеры совершенно растерялись и повернули назад, а восставшие стали обстреливать город. Это было, кажется, за два дня до переворота в Петербурге.

Я в тот момент находился в так называемом «дворце» - на самом деле это был многоквартирный дом, где жил командующий войсками округа полковник Архипов. Блестящий офицер, командовавший на фронте с большим успехом дивизией, не мог ничего другого, кроме как метаться по комнате и повторять все время: «Этого я не могу понять! Русские войска обстреливают русский город! Я этого не могу понять!» Неожиданно к нему явилась делегация большевиков и предложила вести переговоры о перемирии. У нас с командующим состоялся такой диалог:

- А, значит, большевистская делегация выступает как представитель восставших? - Во всяком случае, они связаны с ними, хотя за несколько дней до этого требовали их ареста. - То есть, по всей вероятности, они начали устанавливать какие-то контакты? - Очевидно, получили из Петрограда известие, что там дело начинается. Так я думаю. И они предложили перемирие, говорили, что восставшие пообещали им остановить военные действия, но при условии, что вы не будете предпринимать ничего против них.

Полковник Архипов на это согласился, перемирие было подписано, а через час или два канонада возобновилась. Тут уж возникла полная паника, и продолжалась она, пока не пришло сообщение из столицы, что власть перешла к Петроградскому съезду Советов. Сопротивление кончилось, больше ничего сделать было нельзя. Оставалось только спасаться, что было не очень легко.

Меня спрятали в татарской части города, откуда я осуществлял политическое и военное руководство сопротивлением. Там я прожил больше недели, отпустил бороду, а потом уехал сначала в Москву, где тоже шли бои… А потом в Петроград.

Позже я узнал, что образовавшаяся в Казани Чрезвычайная комиссия заочно приговорила меня к смертной казни. Мне ничего не оставалось, как уйти на осадное положение и жить по чужому паспорту. Причем я подумал, что никому не придет в голову, что русский православный человек возьмет себе паспорт на еврейскую фамилию - так я стал Абрамом Яковлевичем Вульфовым. Паспорт был не очень удачный: в нем стояло указание на особую примету - сломанную левую ключицу, а у меня она была в полном порядке. Тем не менее его подлинность была безупречна: когда я позже был арестован и провел около четырех месяцев в большевистской тюрьме, никому из следователей и в голову не пришло проверить мои особые приметы. Так я и вышел из тюрьмы Абрамом Яковлевичем Вульфовым.

Никакой возможности существовать не было. Только если найти какую-нибудь службу. Я поступил в Наркомпрос, где занимался разработкой исторических программ. Ничего специально большевистского в этой работе не было, до тех пор, пока Волгин, один из руководителей Накомпроса (позднее - вице-президент Академии Наук), который раньше знал меня по исторической линии, вдруг на каком-то заседании не сказал: первым пунктом повестки дня я предлагаю постановить, чтобы Абрам Яковлевич Вульфов снова стал Юрием Петровичем Денике.

- Какие еще у вас остались впечатления от встреч с большевиками?

- Я знал одного большевистского агитатора, рабочего Хомлева. Эти активисты действительно были преданными, жертвенными людьми. Бог их знает как - кто на лошадях, кто пешком - ходили заниматься пропагандой в деревне. Хомлева я встретил, когда он вернулся из одного такого пропагандистского хождения, и спрашиваю его: «Ну, как? - Очень хорошо, всюду за нас голосуют. - Все-таки вы говорили с крестьянами, им трудно объяснить, что такое социализм, большевизм… - Ах, зачем все это объяснять. Я всегда говорю одно: есть большевики и меньшевики. Меньшевики - это те, которые хотят дать народу меньше, а большевики - которые хотят дать народу больше. И всегда все были за большевиков».

Лозунг, брошенный Лениным - грабь награбленное! - имел громадное влияние. Троцкий утверждал, будто у Ленина это сорвалось с языка, что это правильная мысль, но выраженная в предельно вульгарной форме… Вздор. Мне Бухарин позднее рассказывал, что Ленин долгое время думал над тем, какой бы такой зажигательный лозунг бросить в массы. И когда он придумал эту формулу, то распорядился, чтобы ему доставили какую-нибудь крестьянскую делегацию. В разговоре с которой он так, будто между прочим, скажет: товарищи, грабь награбленное!

Я знал лично почти всех руководящих большевиков 1905-1906 года. В 1917 году ни один из них не был с Лениным. Некоторые ушли совсем, другие вернулись в большевистскую партию, но уже после переворота. Некоторые оставались в большевистской партии, но, как Зиновьев и Каменев, были в оппозиции к ленинской линии, были противниками восстания, были изменниками, предателями, потому что высказывали свое мнение. Эти люди были воспитаны на марксистском представлении, что революция социалистическая возможна только в высокоразвитой капиталистической стране, когда рыночное развитие исчерпает все свои прогрессивные ресурсы. Ленин нарушил этот марксистский закон. И по-своему он был прав. Ошибался Маркс, а не Ленин. Оказывается, можно было и иначе.

Предисловие, подготовка текста и публикация Ивана Толстого

* ДУМЫ *

Аркадий Ипполитов

Собеседник на пиру

Исповедь одинокого историка искусств

Вчера победили большевики. Как к этому относиться и что это значит, я не понимаю. Я вообще мало что понимаю, потому что понимать боюсь и не хочу. Все вокруг спорят, говорят бесконечно, все какие-то благоглупости. О судьбах России, об особом пути, о необходимости жестокости, о вине перед народом. Я-то ни в чем ни перед кем не виноват. Так, мне, во всяком случае, хочется думать. Хотя думать совершенно не хочется. Разговоры надоели страшно, какая-то сублимация действия. Вообще не хочется выходить на улицу. Неизвестно, правда, сколько продлится эта возможность быть в стороне от того, что называется событиями. Тем более что они, эти события, гудят прямо перед моими окнами. Не слышно их только в кабинете и спальне, которые выходят во двор, и я почти не вылезаю из этих комнат последние дни. Вижусь только с Анной Матвеевной, по привычке спрашивающей, что подавать на обед, хотя выбор блюд уже давно сузился так, что в глупых вопросах нет никакой надобности.

Интересно, что будет с моей службой. Нужно ли мне будет возвращаться из своего, взятого по состоянию здоровья, отпуска или уже и возвращаться некуда? Что там с Императорским Эрмитажем? Разнесли его или оставили? Забудут, как Фирса в шкафу из этой модной пьесы. И правильно сделают. Кому они сейчас нужны, все эти гравюры и рисунки, неизвестно зачем собранные людьми, по большей части ничтожными и только потому, что у них были лишние деньги. Ненавижу все эти разговоры о коллекционерстве, меценатстве, культуре и культурности, о высоком служении искусству. У нас-то вообще все сводится к одному Высочайшему покровительству.

Последнее время проходить мимо Зимнего, этой темно-красной махины, похожей на разлагающуюся тушу мастодонта, стало совсем невыносимо. Уродливая чугунная ограда, площадь, опозоренная расстрелами и великодержавными истериками, и багровый цвет, отвратительнейший. Византийский. Почти все окна темны, все затихло и затаилось. Чудовище, парализованное страхом. Что теперь с ним сделают? Национализируют непонятно для кого? переместят в него Советы из Смольного? раздадут под квартиры большевистским депутатам? отдадут народу на разграбление?

Народ - что под этим подразумевается, я так и не знаю. Ясно, что народ это не я, не Анна Матвеевна и не мой лакей Степан, с его больным и испуганным лицом. Моя жена, теперь проживающая где-то в Париже, тоже не народ, как и мой сын, служащий офицером на Кавказском фронте. Не народ и все эти важные писательствующие дамы и редакторы толстых журналов, так любящие рассуждать о народе, о его вкусах и о том, что для него следует делать, а что не следует. О ком они судят, что они видели, кроме половых в Даноне, баб, приносящих грибы на дачу в Мартышкине, хороводов, устраиваемых всеми этими княгинями в их абрамцевых и талашкиных с их тухлыми мастерскими и праздниками с обязательным прыганьем через костер и медовухой в слепленных ими кувшинчиках? У меня от них оскомина, так же, как от этого жирно орущего о своей честности писателя с мордой обожравшегося хозяйской сметаной кота, последнее время появляющегося везде, на всех культурных сходках, и очень много говорящего от имени народа. Уж он-то знает, что все это значит, он сейчас будет всем указывать, что делать и как мыслить, кто прав и кто виноват, кого поощрять и кого наказывать. Надолго ли?

Почему от имени народа все время говорят подобные типы? Смесь пафоса и злобы. От имени народа можно обличать и требовать. Он-то все равно всегда или безмолвствует, или вопит, что одно и то же.

Требовать от народа ничего не нужно, да и невозможно: народ нужно заставлять. Как народ ликовал во время чтения Манифеста, как жадно громил немецкие магазины, вывески, флаги. «Справедливое» неистовство и негодование. Теперь братаются. Распутин тоже воплощал народ, был гласом народным, все время вещал от имени народа. Он и был типичнейшим его представителем, ходатаем народным перед царем-батюшкой. Народ его любил. Все остальные его ненавидели: его сальную бороду, хитрые глазки, говорок. Каким облегчением стало известие об его убийстве. Прямо-таки рождественский подарок. Князей с Пуришкевичем воспринимали как национальных героев. Потом рождественские елки, делавшие вид, как будто ничего не случилось, очень лживо. Февраль, беспорядки, стрельба. Костер Литовского замка. Растущее чувство страха, барышни, читающие вслух красные газеты на углах для народа, читать не умеющего. Керенский со своей интеллигентской неубедительностью. Слухи о том, что у нас республика, отовсюду стали сбивать орлов, как будто других занятий не найти. Везде говорильня, дебаты о замене Министерства двора Министерством изящных искусств, идиотское название. Борьба за власть охранителей и радикалов, между Бенуа и Пуниным, отвратительная. Везде стало много красного цвета, как будто туша Дворца закровоточила и забрызгала город. Революция. Или просто переворот?

Июньские известия о прорыве австрийского фронта, дурацкое ликование по поводу этих известий, никому уже не нужных. Все радуются тому, что у австрийцев тоже было много трупов. Затем глупость юнкеров, по городу носятся автомобили, грузовики с пулеметами, идиотский балаган бессилия под идиотской вывеской «Временное правительство». Хотел уехать к себе в Крым, подальше от всего, но остался, все говорили, что дороги небезопасны. Кажется, правильно сделал. Пошли разговоры об «отделении» Финляндии. Все испугались за «Великую Россию», за то, что Россия «распылится»: ведь Россия - это еще и Кавказ, и Польша, и Прибалтика. Ненавижу эти разговоры про Великую Россию и про особый путь, они всегда служили прикрытием мерзости. Никогда не понимал, что такое Россия в представлении «великороссов». Почему Волга с ее мечетями - русская река, что русского в Сибири, которую мы, не испрашивая на то ее согласия, превратили в огромную тюрьму наподобие французской Кайенны, и отчего мы должны страдать от отсутствия Константинополя и проливов, если у нас в Вологодской губернии мрут от голода. Милюков, конечно, хороший человек, но дурак. И где теперь Милюков, какой Константинополь?

Но я отвлекся… Затем была гарь, когда горели торфяники, августовские пожары, жара, сизая дымка, затягивающая окраины города. Все замерло, город испуганно застыл, жуткие известия о самоубийстве Крымова, о расправе в Выборге, о мятеже Корнилова. Паника, явственная угроза голода, слухи о том, что столицу сдадут немцам. Те, кто еще недавно так ликовал по поводу австрийского прорыва и того, что с той и с другой стороны было нагромождено большое количество лишних трупов, теперь ждут немцев как последнюю надежду. Со смаком повторяется: «В Риге-то порядок установился».

Кто такие большевики, я не знаю. Слышал, что они собираются закончить войну. Интересно, как это у них получится: отдадут все окраины, а в границах Московского царства устроят свое большевистское государство с их Лениным во главе? С миром общаться перестанут, бороды отпустят, немецкое платье запретят, чтобы быть ближе к народу, из этого своего пролетариата сделают опричнину и введут снова крепостное право? Затем начнут войну с финнами уже, а не со шведами за выход к Балтийскому морю, причем финны к этому времени будут и благополучнее, и образованнее.

Многие от войны поглупели. Сидящие в тылу превращаются в кровожадных упырей, живущих за счет чужих смертей. Я в том числе. Меня пока все обходит стороной, да и безразлично, что там будет со мной и с этой их Россией. Страшно только за сына, ведь ему придется выбирать, на чьей стороне умирать. Мне-то все равно.

Дмитрий Быков

Октябрьская сослагательная

Записки простодушного

У жителя России есть уже то бесспорное преимущество, что ему поразительно легко вписать себя в любую историческую эпоху. Поскольку местный исторический цикл в полной неизменности, как одна и та же пьеса в разных декорациях, разыгрывается примерно каждые сто лет, долгоживущий россиянин имеет представление обо всех его фазах. Да и недолгоживущий тоже - родственники-то рассказывают, и семейные архивы целы. Неважно, кто я был бы в семнадцатом. Я был бы, вероятно, то же, что и сейчас: газетчик, пописывающий в тогдашнюю многословную и неторопливую, наивную и бестолковую прессу. И Февральская революция мне бы очень не понравилась.

Тому было бы много причин. Она вообще понравилась главным образом недалеким людям - или тем гениям, у которых рефлексия отключена начисто: они воспринимают лишь тончайшие движения воздуха и обрадовались, что в России на короткое время наступило безвластие, что с нее сползла чугунная плита, которая называется твердым порядком. Я не дурак и не гений, хотя в иные минуты причисляю себя и к тем, и к другим; в общем, либеральные восторги показались бы мне отвратительной пошлостью, а салон Мережковских, в котором ораторствовали бы по очереди Керенский и Савинков, отвратил бы надолго. Зина бы бегала с красным бантом и наслаждалась близостью к власти: как же, в ее гостиной решаются мировые судьбы! Отчего-то близость к власти гипнотизирует всю российскую интеллигенцию, и прежде всего либеральную, дорвавшуюся: стоит вспомнить, как Трегубова описывает квартиру Маши Слоним, куда забегали то Чубайс, то Березовский, а им внимали Неподкупные Журналисты. Российские либеральные интеллигенты обожают дружить с выскочками, лихорадочно делящими власть в период либеральных послаблений; они поспешно выдумывают этим выскочкам идеологии, дают советы, зовут на них гостей…

Про Февраль все было понятно с самого начала: Горький - человек очень неглупый - встретил его с опаской, Блок отреагировал сдержанно, потому что жаждал гибели, а это была еще не гибель, не стихия. Ну, может, меня обрадовало бы отречение, потому что нельзя же любить монархию, Александру Федоровну, Распутина и министерскую чехарду. Это после мученической гибели царской семьи Николай представляется святым, а тогда трудно было преодолеть ненависть к нему и его окружению; и отречение показалось бы мне не доблестью, а слабостью. Во Временном правительстве, спешно навербованном из довольно бездарной Думы, у меня была бы пара знакомых, которые бы тут же налились сановитостью и принялись со значением отмалчиваться в ответ на мои журналистские расспросы. И по этим пошлякам, от которых теперь зависит судьба России, мне тоже все стало бы понятно; и самое главное, что, оказавшись на их месте, я вел бы себя ничуть не лучше. Короче, единственным, что мне понравилось бы в феврале и марте, стала бы именно эта впервые ощущаемая легкость, отсутствие постоянного, вроде уже и привычного, а все-таки мучительного давления. Все мы впервые оказались бы ни в чем не виноваты: ни перед кем. Исчез бы страх. Ненадолго отступили бы мысли о войне: ну уж теперь-то, когда мы воодушевленная, раскрепощенная нация, - почему бы нам и не победить?! И где-то до апреля я писал бы скептические фельетоны, не отказывая себе, однако, во всяких радужных надеждах. Постыдных, чего там, но ведь скепсис - тоже пошлость, и упражняться в нем легче всего. Понятное дело, такая половинчатая позиция ни в ком не встречала бы одобрения, и монархисты поспешили бы обозвать меня предателем, а Гиппиус от важности перестала бы здороваться.

В апреле приехал бы Ленин. Я, кажется, сразу обратил бы на него внимание - хотя бы из свойственного мне духа противоречия: все говорят, что приехал какой-то эмигрант, вождь жалкой кучки изменников - но разговоры про жалкую кучку всегда заставляют присматриваться к ней серьезно: только маргиналы и интересны в России по-настоящему, потому что у них одних есть убеждения, все остальные ловят конъюнктуру. По этим же причинам мне интересен, скажем, Лимонов. У Ленина убеждения были. Скорей всего, я начал бы к нему присматриваться - я и сейчас к нему присматриваюсь, и, грех сказать, он мне во многих отношениях симпатичен. Будь он не так одинок в российской истории - многое могло пойти иначе; глядишь, и круг бы разомкнулся. Но это к слову; тогда меня сильно расположили бы к нему слухи о его измене, о немецких деньгах, о таинственном пломбированном вагоне… Боюсь, я бы им не поверил, потому что слухи о подкупленности противником распускают в России применительно ко всем сколько-нибудь значимым личностям, особенно оппозиционным. Сегодня тоже только ленивый не распространяет слухов о том, что Каспаров оппонирует Кремлю на американские деньги, пообещав взамен после прихода к власти расплатиться сибирской нефтью. Очень может быть, что Ленин немецкие деньги брал - но его политического дара и храбрости это не отменяет; пожалуй, на фоне тогдашней либеральной демагогии он показался бы мне человеком с перспективой. Глядишь, нас бы даже познакомили, и меня тотчас отпугнула бы его противная, многим революционерам свойственная черта - тут же искать, чем новый знакомец может быть тебе полезен, и сразу к нему охладевать, как только он обнаружит аполитичность и неустойчивость во взглядах. Все же он на всякий случай познакомил бы меня с кем-нибудь из своих, и они показались бы мне либо несколько модернизированными бундовцами, либо откровенными бандитами. Это в зависимости от того, к кому бы он меня отправил - к Зиновьеву или Кобе.

Ну- с, потом был бы июльский кризис, и я по-блоковски -разумею, конечно, не масштаб дарования, но ненависть к половинчатости и тягу к окончательности - начал бы тосковать о силовом разрешении всей этой затянувшейся катавасии. Блока вел безошибочный инстинкт смерти, а многих сторонников большевизма подхватил тогда столь же безошибочный инстинкт жизни, но крайности, как известно, сходятся. В июле было бы уже все понятно с Керенским, он бы уже страшно надоел своей болтовней - от Горбачева его отличает только отсутствие аппаратной школы, - и скоро достойной альтернативой ему казался бы мне даже Корнилов. Кстати, в сентябре я был бы стопроцентно уверен, что корниловский мятеж спровоцирован именно Александром Федорычем, кем же еще. Я и насчет августовского путча 1991 года не сомневаюсь - это Михал Сергеич решил немного тут позакрутить гайки чужими руками или по крайней мере самоустранился, видя, куда все катится. В общем, корниловский мятеж типологически весьма сроден 1991 году, только после мятежа большевикам раздали оружие, а после ГКЧП «новым людям» начали раздавать собственность, но по меркам 1991 года собственность действительно более грозное оружие. А так все то же самое, включая народное ликование, наивное и постыдное, как мне теперь кажется. Не исключено, что в августе-сентябре я съездил бы в Москву к друзьям, познакомился бы с молодым Пастернаком, одержимым лишь сложными перипетиями романа с Еленой Виноград, и подосадовал бы на молодежь, занятую своими проблемами в такое судьбоносное время. Стихи его, впрочем, показались бы мне оригинальными, но не более: я ретроград, мне нужно время, чтобы привыкнуть к гению. Потом мне встретился бы Маяковский и обхамил, он тогда всем хамил. Лучше бы он мне не встречался, а то я злопамятный, и первое впечатление надолго отбило бы у меня охоту хвалить его стихи.

А потом был бы октябрь, и здесь я почувствовал бы некое неприятное противоречие. В феврале я считал своим долгом ругаться и сыпать мрачными прогнозами, но общая радость освобождения, надежды, да и просто хорошая погода нет-нет и кружила бы мне голову, и вспоминал бы я это время как глупое, но светлое. А вот в октябре все, казалось бы, начало устаканиваться, и мне с моей тягой к порядку и ненавистью к либеральным болтунам это должно было бы нравиться. Но то ли погода была в то время очень уж мерзотная, кислотная, то ли нечто в большевистской стилистике стало бы меня отпугивать практически со второго дня их власти, - боюсь, мне резко разонравилась бы их решительность. До питиримсорокинских яростных обличений и бунинской кипящей желчи, конечно, не доходило бы, да и куда мне - но, возможно, я даже начал бы опять захаживать к Зине с Дмитрием и Дмитрием-2. Мережковский-то, в отличие от Философова, всегда мне нравился, как и его историческая проза, - но от жены, конечно, пошлятиной разило за версту, а сочинить «Чертову куклу» приличный литератор вообще не в состоянии. Первое же после долгого перерыва посещение их салона надолго отбило бы у меня охоту якшаться с ними. Получилось бы по Солженицыну: каждая сторона подталкивает другую к худшему решению. Пойдешь к либералам - думаешь: нет, лучше большевики. Пойдешь к большевикам - нет, лучше монархисты. Кинешься к монархистам - нет, лучше либералы! Со стороны эти метания, наверное, выглядели бы конформизмом, и Савинков - которому я по старой памяти симпатизировал бы: как же, террорист, жизнью рисковал - холодно наговорил бы мне презрительных мерзостей насчет того, что некоторый талант достался слабодушному, мелкому, трусоватому человечку, прячущему свою внутреннюю пустоту за так называемой интеллигентностью. Я бы очень обиделся и сказал, что если он такой же террорист, как писатель, то немудрено, что большинство его акций заканчивались неудачами. Он бы побледнел сквозь азиатскую свою смуглость и сказал, что я не смею, не смею, что они святые, а я обыватель, и пусть я немедленно возьму свои слова обратно. Я бы ответил ему просто, по-русски, и мы бы разошлись - каждый с сознанием внутренней победы и несомненной глупости случившегося.

Дальше пошло бы хуже: я все отчетливей понимал бы мерзость большевизма - но и его безальтернативность. Уже к маю 1918 года было бы ясно, что перед нами не революция, а редукция, многократное упрощение культуры и значительное сокращение населения - ценой которого только и возможно спасение империи. Большевики просто сделали то, на что у Романовых не хватало ни силы, ни легитимности. Чтобы понять это, не обязательно быть сменовеховцем и ждать до конца гражданской войны, прозревая в эмиграции и просясь обратно. Волошин уже в 1919 году понимал, что Петр Великий был «земли российской первый большевик» - а большевики, в некотором смысле, - последний Петр.

Газеты мои позакрывались бы. Как большинство тогдашней интеллигенции, я выживал бы близ Горького, начал бы из деликатности хвалить его сочинения, которые прежде всегда ругал, но он бы меня осаживал, конечно (только для виду, ибо был не шутя тщеславен). Возможно, я переехал бы в ДИСК (Дом искусств, потом кинотеатр «Баррикады», теперь тоже закрывшийся), дружил бы с Пястом, Грину сначала казался бы пошляком, но потом мы бы сошлись на почве общей любви к морю. Наверное, интереснее всего мне было бы с Гумилевым. Один раз я поговорил бы с Блоком, но он ждал бы чего-то, чего я никогда не смог бы сказать. Наверное, я должен был бы объяснить ему, что в «Двенадцати» он все-таки прав, - но вряд ли я смог бы сделать это достаточно убедительно.

Я читал бы лекции, получал пайки, вел кружок вроде серапионовского, чувствуя себя не столько спасителем и пропагандистом старой культуры, сколько крысоловом, растлителем малолетних: хватает и того, что мы живем с этим багажом, им-то зачем навешивать гири на ноги? Ведь они прелестные, веселые молодые люди, они смогут быть тут счастливы! Но тайный голос шептал бы мне, что без культуры никто не будет счастлив в голодном рассыпающемся городе, что только умением цитировать стихи покупается их легкое призрачное счастье. Мандельштам доказывал бы мне, что Вагинов гений. Я бы стихов Вагинова не любил и советовал ему переходить на прозу, что он, впрочем, отлично сделал и без меня.

В гражданскую я ездил бы по деревням менять вещи на хлеб, но эта приживальческая-выживальческая жизнь из милости очень скоро мне надоела бы, и я, что делать, пошел бы сотрудничать с новой властью. Гиппиус в очередной раз перестала бы подавать мне руку, и это убедило бы меня в правильности моего выбора. Все-таки очень многое большевики сделали правильно, а то уж до того все прогнило… До какого-то момента в Петрограде еще можно было ругать Зиновьева, и я ругал бы, потому что он и в самом деле неприлично себя вел. Но потом потребовалась бы уже голая пропаганда, я бы перешел на фельетоны, часто стихотворные, и попытался бы устроить советский «Сатирикон», но тщетно. Во время гражданской войны было еще не до смеху. Все вокруг стремительно бежали бы - кто на юг, к Деникину, кто на восток, к Колчаку. Друзья-сатириконовцы звали бы меня с собой в турне. Я бы съездил в Одессу, увидел дикую пошлость этой искусственной жизни - и никуда не поехал бы с последними пароходами, остался бы там. Женился бы на одесской гимназистке, наверное, - как тогда было принято, без документов, просто так. Перевез бы ее в Питер, в свою холодную квартиру. Устроился бы на совслужбу. Стали бы как-нибудь жить.

Мне, в общем, стало бы кое-что нравиться - футуристический задор ВХУТЕМАСа, московский футуризм, питерские молодые поэты, верящие, что все старое бесповоротно кончилось; наверное, думал бы я, революции другими не бывают, и у нас еще обошлось не так кроваво, как у французов… Доходили бы чудовищные слухи о терроре; я бы предпочитал не верить. Мой бывший приятель, с которым столько было выпито в репортерских забегаловках вдоль Фонтанки, свалил бы в Берлин и клеймил бы меня большевистским наймитом в эмигрантской прессе, подсчитывая, за сколько я продался. Так и вижу его скорбный, в прокуренных усах, ротик скобкой. Возможно, я написал бы ему ответное открытое письмо с обоснованием своей позиции, но ни в чем бы его не убедил: кричать «Продался!» так нравится русской интеллигенции, что отказать себе в этом удовольствии она не может. Оснований для положительной идентификации у нее нет, заслуг ноль, влияния на ситуацию - минус единица, и уважать себя можно только от противного, постоянно упражняясь в национальном спорте «руконеподавание». Впрочем, тут целое троеборье: неподавание, бойкот и «Мы говорили». Все это подробно описано у Горького в «Самгине»: чтобы ущучить типаж, понадобились четыре тома, и тех не хватило. «Говорить» легко, для этого в России ума не надо - все слишком понятно, но даже выбор между петлей и удавкой, заложником которого я оказался бы, кажется мне менее пошлым, чем предсказывать очевидное и горделиво самоустраняться. Меня интересует не правота, а правда, и потому я опять огребал бы с двух сторон: от большевиков - за интеллигентщину, от интеллигентов - за продажность. Я издал бы, наверное, пару повестей о том, как молодежь приспосабливается к мирной жизни после гражданской войны, но по этой части меня быстро забил бы А. Н. Толстой - он умел писать удивительно сочно. Хотя он спер бы у меня сюжеты «Гадюки» и «Голубых городов», меня считали бы его эпигоном.

Я переехал бы в Москву - в Питере слишком многое напоминало о прежней жизни, да и работы было меньше. Москва кипела, бурлила, НЭП стремглав вытеснил бы краткую революционную утопию, сокращения сокращались бы, возвращались бы прежние слова, привычки и развлечения - и это взбесило бы меня окончательно: вы что же, ради этого торгашеского триумфа пять лет морили и расстреливали друг друга?! Тут-то я и подумал бы впервые о том, что русская история слишком механистична, что человеку здесь нет места, что расстреливающие и расстреливаемые ничем не отличаются друг от друга и постоянно меняются местами. Мне даже померещился бы отъезд, но я, как всегда, передумал бы - от противного: съездил бы на месяц в Берлин, увидел бы послевоенную Европу, потерянных и тоскующих наших, того же Шкловского - и в панике прибежал обратно.

Но антинэповскую вещь я все же написал бы; «Комсомольская правда» меня бы проработала, Троцкий бы вызвал к себе для беседы и, увидев во мне оппозиционера, попытался бы завербовать. Я высказал бы опасение насчет того, что Сталин явно его переиграет; это очевидно не только из будущего. «Эта бездарь? Не смешите!» - фыркнул бы Троцкий и тут же перестал считать меня серьезным человеком. К счастью, написать обо мне ничего хвалебного он не успеет, и со временем это меня спасет. Я устроился бы к Кольцову в «Огонек». Там несколько раз пересекся бы с Маяковским, никому уже не хамящим, внутренне потухшим. Это вызвало бы у меня не злорадство, а сочувствие, и я попытался бы его утешить - неумело и неуклюже. Он вскинул бы на меня яростные глаза и промолчал, но при следующей встрече кивнул бы с неожиданной теплотой. Возможно, я бы что-то про него наконец понял, хотя бриковско-аграновский салон внушал бы мне стойкое омерзение. Ничем не лучше гиппиусовского: салоны все одинаковы. Только там хозяйка балдела от близости к Керенскому, а здесь - от близости к Чеке.

Я ездил бы по стройкам, работал в Жургазе, и комсомольская свободная любовь, пролетарская пошлость и крестьянская тайная злоба все больше отвращали бы меня. Я видел бы, что все идет куда-то совсем не туда, и написал бы повесть вроде «Луны с левой стороны» Малашкина или «Игры в любовь» Гумилевского, после чего меня бы окончательно проработали и надолго выгнали из литературы. Что самое интересное, классово близкие братья-эмигранты вроде Адамовича тоже стали бы меня поругивать - за непонимание масштаба перемен, которые им оттуда казались величественными; за пошлость и мелочность претензий, за то, что вместо великих человеческих документов (Адамович как раз тогда по-лефовски боролся за документальность, живые свидетельства, «литературу факта») я интересуюсь самокопанием, а надо собирать, записывать, публиковать! В общем, они оттуда учили бы меня любить Родину. Всем: и ортодоксам, и оппозиционерам, и крестьянам, и перевальцам, и конструктивистам, и обэриутам - всем я был бы чужой, потому что нет в России ничего столь непростительного, как твердое понимание бесчеловечности и имморальности ее истории - и твердый же отказ на этом основании делать безнадежный выбор и тупо держаться его. Идеологические различия вообще не играют тут никакой роли, и последовательный либерал так же глуп, как последовательный консерватор. Оба похожи на людей, пытающихся свернуть с железной дороги. Им угодна прямота, а она закругляется. Дымом паровозным хотела она чихать на их убеждения, ясно вам?

Но ради блаженного ощущения своей правоты и чужой неблагонадежности русский человек вечно жаждет поучаствовать в цепной реакции разделений: левое - правое, русское - нерусское, западное - почвенное. И поскольку в этой дискуссии у меня нет раз и навсегда оформленной позиции - меня одинаково дружно ненавидели бы свои и чужие, и я долго спрашивал бы себя о причинах этой ненависти, и успокаивал бы себя тем, что просто я, наверное, толстый.

В тридцатые до меня бы дошло - быстрей, чем в нулевые, - что никакой реставрации империи, по сути дела, нет. Есть триумф серости, пошлости и трусости. Я еще мог бы поверить, что Тухачевский действительно хотел захватить власть. Но допустить, что виноваты все взятые… В скором времени я задумался бы об эмиграции, да поздно. Пришлось бы поработать учителем и освоить навык письма в стол. Но в тридцать восьмом я все-таки сумел бы бежать. Тихо, без пафоса, отдав проводнику все сбережения, я перешел бы границу - либо в Белоруссии, либо на Украине. Мне почему-то кажется, что я успел бы. Это был бы побег метафизический, прочь от всей этой ложной парадигмы вообще. Страна, в которой быть лояльным позорно, а нелояльным - самоубийственно, наконец обнажила бы передо мной всю свою наготу; я понял бы, что здесь охотятся не за смыслами, а за ощущениями, а самых сильных ощущения два: теплый слитный восторг толпы при виде жертвы и коллективный оргиастический ужас, придающий всему почти невыносимую остроту. Я понял бы, что поддерживать здешние революции так же бессмысленно, как возражать против них. Что ни одна революция тут ничего не меняет. Что ни одна не будет последней. Короче, я обязательно понял бы все это - как поняли многие и тогда, но рассказать никому не успели. Одних взяли, другие боялись. А третьим было слишком страшно признавать бессмысленными свою страну, свою историю и судьбу.

Захар Прилепин

Вы правы. Боже мой, как все вы правы

О тех, кто не успел вскочить на подножку Истории

В октябре страна превратилась в большой перекресток.

Это была сухая осень, было много свободного ветра и мало солнца.

На перекрестках стояли рабочие, крестьяне, гимназисты, поэты. Говорили неуемно много: столько слов в России не произносили, наверное, никогда. Все будто бы обрели речь. Зачастую слова выходили корявыми или плоскими, однако каждое выдохнутое слово прибавляло еще толику энергии и тепла в раскручивающийся вихрь; нет, даже так - вихорь.

Кто- то вскрикивал, кто-то снимал шапку, не решаясь бросить ее вверх или под ноги. Матрос цокал зубом. Казак играл желваками. Розанов ненавидел. Блок слушал гул.

Когда начинается История - все правы.

Ну, вот кадеты. И растворенные среди них монархисты. Вы знаете Василия Шульгина? Кто не знает Василия Шульгина. Его отец, профессор и публицист, однажды завершил свою статью словами «Это край русский, русский, русский!», и сын поверил отцу навсегда.

Сын был таким: доброволец Первой Мировой, раненый в атаке. Антисемит, страстно выступавший против еврейских погромов. Ироничный, едкий, умный, с отличными манерами. О феврале 17-го говорил позже: «Пулеметов - вот чего мне хотелось». Участвовал в переговорах с Николаем II об отречении в пользу брата - Михаила Александровича.

В начале октября уехал в Киев и возглавил «Русский национальный союз». После революции создал организацию «Азбука», которая боролась одновременно и с большевизмом, и с украинским национализмом.

Если бы Василий Шульгин был моим дядей или другом моего отца, я непременно вошел бы в «Русский национальный союз», а потом в «Азбуку».

Когда начинается История, правоты становится непомерно много. Тем более если воздух полон торжества и надежды, и воздуха все больше, и музыка идет волнами.

Кстати, в октябре в Мариинском давали новый балет с Карсавиной - и, вы знаете, были полные залы счастливых людей. В те же дни бывший театральный парикмахер из Мариинского пояснял лобастому человеку, что парик для него будет готовиться не менее двух месяцев.

- Может, у вас готовые есть? - быстро спросил человек, потирая цепкие руки. Ему срочно был нужен парик, чтобы вернуться в Петроград, но не быть схваченным первым же патрулем.

Готовые парики пылились за шторкой. Лобастый выбрал себе парик с сединой. - Помилуйте, - возмутился парикмахер, - вы еще молоды, а в этом парике вам дашь все шестьдесят… - Вам не все равно, какой я парик возьму? - оборвал лобастый. Букву «р» он, конечно, не выговаривал.

Тогда же в Александринском театре была возобновлена драма «Смерть Ивана Грозного». Джон Рид вспоминал, как на этом спектакле воспитанник пажеского корпуса в парадной форме во всех антрактах стоял навытяжку лицом к пустой императорской ложе, с которой были сорваны орлы.

Сердцем я был бы с ним, с воспитанником пажеского корпуса: а что вы хотите - сказалось бы знакомство с монархистами.

Впрочем, позвольте. Был еще один мудрый человек, уже старик, вернувшийся в Россию после тридцати семи лет изгнания и, кстати сказать, тоже, как и другой изгнанник, произнесший речь на Финляндском вокзале, и тоже о революции.

Звали его Георгий Валентинович Плеханов. У него была своя небольшая организация под названием «Единство», собравшаяся вокруг одноименной газеты, которую он выпускал. Руководивший этим малым осколком РСДРП, Плеханов исповедовал консервативный социал-патриотизм, выступал за продолжение войны, и, надо сказать, это мало кому нравилось.

Разве что адмирал Колчак плакал большими, прозрачными слезами в октябре того года на плече у Плеханова, рассказывая о состоянии дел на фронте. «Если надо, я буду служить вам, социалистам-революционерам, лишь бы спасти Россию, - говорил Колчак, и добавлял глухим голосом: - Сознаюсь, социал-демократов я не люблю».

Какая все-таки трогательная и честная позиция в те дни была и у старика-социалиста, и у адмирала, который потом всевозможных социалистов вешал, как собак.

И опять же, как точно и метко ругал Плеханов «Апрельские тезисы» одного лобастого человека как «безумную попытку… посеять анархическую смуту в Русской Земле».

Нет, я был бы с Плехановым. Если бы он был моим дядей или, скажем, другом моего отца. Пришел бы в «Единство», увидел, как плачет Колчак, и сам сморгнул бы молодую слезу, и погладил старика по колену, и боязливо коснулся его плеча.

Впрочем, была еще одна группа: «Новая жизнь». Она тоже получила свое имя от газеты - газету издавал Максим Горький. Группа объединяла нескольких почитателей Горького, несколько рабочих, ну и представителей интеллигенции, конечно, - куда же без них. Она была в чем-то, безусловно, схожа с плехановским кружком, разве что исповедовала интернационализм.

А как можно было не стать поклонником Горького в те времена? Авторитет его был огромен, слава оглушительна, войти в состав «Новой жизни» стало бы большой честью для меня. Ну и пусть интернационализм, что ж такого. Обязательно пришел бы туда. Если б меня, конечно же, не отговорил мой отец; но он ни разу не отговорил меня ни от одной глупости.

Другой вопрос, что Горький не желал и не умел участвовать в реальной политике, вгрызаться в драчки, посягать на места в думах, собраниях и комитетах. И вскоре я понял бы, что нужно искать иную группу, собравшую реальных людей.

«Быть может, настоящие меньшевики?» - задумался бы я.

Ведь были же настоящие меньшевики, уже далекие от Плеханова, настаивавшие на необходимости эволюционного прихода к социализму. Как это тонко: настаивать на эволюции; как это ново.

Но нет, нет, нет - ведь они стремительно теряли свой авторитет, на выборах в Учредительное собрание меньшевикам светило три процента, едва ли к ним могло прибить сквозняком хоть одного стоящего человека.

А стоящие люди были. Скажем, если бы я узнал в те годы Савинкова… О, если бы я познакомился с ним!

Я ведь уже знал к тому времени повесть «Конь бледный». С ледяными руками и остывающим сердцем читал я эту настоящую черную книгу любого мыслящего подростка. Да что там подростка: Валерий Брюсов говорил о сочинении Савинкова как о превосходящем по качеству и замыслу любую вещь Леонида Андреева. А просто Савинков видел в лицо всех бесов, которых вызывал, в то время как Леонид Андреев всего лишь фантазировал.

Вы ведь знаете Савинкова? Да-да, террорист и поэт. Это он придумал, как убить министра внутренних дел Плеве в 1904-м, и великого князя Сергея Александровича годом спустя. Его приговорили к повешению, он сбежал в Румынию. Конечно же, в Первую Мировую воевал во французской армии. После отречения царя вернулся в Россию. У него были жесткие представления о том, что нужно делать: война до победного конца, введение смертной казни в армии за дезертирство и малодушие, и вообще желательно диктатура.

Как это все по-русски. Все, все, все. И монархия, и интернационализм, и диктатура, и эволюция. Как же все были удивительно правы.

Савинков поддержал несостоявшегося диктатора Корнилова, пытался объединить его с Керенским. Ничего не получалось. В итоге разругался с Корниловым, а Керенского он и так не очень уважал.

Все распадалось, ничего не шло им в руки, никому из них не везло.

Мало кто помнит, что 25 октября Савинков пытался освободить Зимний дворец от красногвардейцев. Ах, если бы Савинкову и его веселым казакам повезло, какой, черт возьми, фортель выкинула бы русская история. Какие обильные крови растеклись бы, не хуже, чем при большевиках.

Но было уже поздно. Лобастый к тому времени снял парик.

За несколько дней до савинковской авантюры, стремительным почерком лобастый написал: «…Чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, т.е. как к искусству, мы… не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к „дикой дивизии“ такие отряды, которые способны погибнуть, но не…»

Каков стиль, Боже мой. Поэзия! И сколь неукротима энергия. Если бы он не сорвал свой седой парик, парик загорелся б у него на голове. И даже Савинков на своих бледных конях смотрелся пред ним не более чем шумным и злобным ребенком.

О, зачем твои бледные кони, Савинков? О, закрой свои бледные ноги.

Никто из противников Владимира Ленина не смог совладать с властью в том октябре.

Они так и не сумели найти общий язык - Милюков, Набоков, Шульгин, Родзянко: «мать их за ногу», срифмовал Маяковский. И, кроме того: Корнилов, Керенский, Савинков, Церетели, прочие, прочие, прочие.

А Ленин не искал ни с кем общего языка: он просто уловил ровно то мгновение, когда можно было вскочить на железную подножку проносящегося мимо состава (это была История). Мгновением позже было бы поздно. Но он вспрыгнул, схватился за железное ребро, и оторвать его ледяной руки не смог уже никто.

Состав ворвался в Россию, как раскаленное железо в белые снега, и остались черные, в пепле и крови борозды. Время отпрянуло в стороны. Планета треснула, как арбуз. Голоса на перекрестках смолкли.

В те времена, вновь и вновь говорю я, правы были, наверное, все. Очень многие, очень многие были правы. Но что толку в их правоте, если никто из них не смог потребовать сразу и все: власть, эпоху, нацию, спасибо, сдачи не надо, что у вас там в углу, вон там, да… религия? давайте сюда.

Такая жадность оскорбила многих в самых лучших чувствах.

Следующие три года каждый из оскорбленных требовал себе хоть немного власти, хоть немного славы, хоть немного земли, хоть немного эпохи. Всем дали именно столько, сколько просили: чуть-чуть славы, глоток власти, отсвет эпохи, кусок земли. Господь не обижает никого: дает каждому по запросам.

Вы спросите: а что делали вы, молодые люди Октября? А что было делать нам, растерявшимся на сквозняках?

Гайто Газданов, пятнадцатилетний юноша, в будущем - гениальный писатель, спросил у своего дяди на исходе Гражданской войны:

- Кто прав: красные или белые? - Красные, - ответил дядя.

Гайто пошел воевать за белых: лишь потому, что их части были ближе.

Во времена, когда к нам снисходит настоящая История, выбор не имеет смысла: всякий является творцом общего дела. Всякий своим веселым, злобным, паленым или чистым дыханием усиливает вихрь внутри черной воронки, завертевшей и вознесшей до самых небес несчастную страну.

…Это русская, русская, русская страна…

Я помню только, что в ночь на 25 октября у моей дочери, совсем еще маленькой девочки, начали резаться зубки. Она вскрикивала: «Папа, папа, уско!»

Ей стреляло в ушко. Я прижимал дочку к себе.

В городе была слышна пальба, но далеко от нас, далеко. Мы переждали ночь, и вот уже, успокоенный, проявился за окном лобастый, ярко-розовый с синей жилой поперек, рассвет.

- Папа, чудовище! - выговаривала дочка на одних гласных и свистящих, забыв от ужаса и «д» и «в». - Боюся я, - шептала она, глядя в окно, а я смеялся. - Никого нет, - сказал я. - Все будет хорошо.

И мы заснули.

Александр Храмчихин

Марш маркитантов

Спасение России варварскими методами

Сейчас мы уже не сможем определить, когда российская катастрофа стала неизбежной. Во всяком случае, это произошло гораздо раньше февраля семнадцатого, февраль стал только зримым проявлением катастрофы. Более того, это явно случилось раньше лета четырнадцатого. Ввязавшись в бессмысленную бойню Первой Мировой, Российское государство лишь максимально приблизило сроки катастрофы.

Война четко и ясно показала, что Россия обречена, поскольку общество ее, как выяснилось, полностью разложилось. Армия поначалу воевать вроде бы хотела, но, совершенно очевидно, не могла: тыл сразу начал наживаться на собственной армии, таким образом с редким цинизмом ее убивая. А следовательно, убивая и страну. Какие состояния делались на военных поставках! А солдаты в результате сидели без боеприпасов и хлеба. Это явление стало массовым и обыденным - и нет оснований думать, что такую ситуацию создали большевики.

Армия под влиянием разложения тыла и собственных неудач на фронте тоже разложилась. Совершенно понятно это стало в феврале семнадцатого. Месяцем раньше Владимир Ильич публично плакался о том, что ему, скорее всего, не увидеть уже русской революции. Так что, опять же, не большевики организовали февраль. А именно в феврале окончательно рухнули все моральные устои, и стало слишком заметно: страна превратилась в стадо и стаю одновременно. Солдаты и матросы тысячами убивали своих офицеров, когда Ильич еще ехал в пломбированном вагоне через Германию. Тогда же десятки тысяч солдат драпали с фронта. И уже было видно, что у страны нет шансов на спасение, поскольку общество активно и целенаправленно занялось самоуничтожением. Большевики, как это ни банально, подобрали власть, валявшуюся под ногами. Подобрали именно они - потому, что были самыми жестокими и беспринципными, потому, что выдвинули как раз те лозунги, которые необычайно нравились озверевшей и оскотинившейся стране. До многих довольно быстро дошло, что исполнять свои обещания большевики не собираются, но события развивались необратимо.

Рассуждения о том, как было бы хорошо, если бы Ильича с подельниками замочили до 25 октября, ничего не стоят. Хорошо бы не было. Было бы плохо, только по-другому. Страна просто разъехалась бы на множество (как минимум, несколько десятков) частей, судьба которых была бы крайне плачевной. Это сказано ни в малейшей степени не в оправдание большевистской банды, а исключительно в качестве констатации того факта, что не банда создала катастрофу - она только воспользовалась ею, чтобы потом творить уже другие, новые катастрофы.

Открытым остается вопрос, когда именно Россия превратилась одновременно в стадо и стаю? Война лишь сорвала тормоза, но не она стала причиной падения нравов. Россия уже была такой, это совершенно ясно. Мы, не жившие в то время, конечно, не можем судить, насколько факт моральной деградации общества был очевиден до начала войны. Но предполагать можем. Ведь если человек понимает, что наживаться на смерти своих солдат и офицеров нельзя, он не станет мародерствовать и тогда, когда для мародерства возникнут максимально благоприятные условия. Ответа на вопрос, как уже было сказано, нет. А жаль, потому что сегодня у нас очень похожая ситуация.

Россия и тогда переживала величайший в своей истории экономический бум. Чуть ли не до конца советской власти мы сравнивали экономические показатели с 1913 годом. Юный российский капитализм и тогда пер вверх со страшной силой. Рубль был крепкий, прямо как сейчас. Тогдашняя его конвертируемость не имела никаких принципиальных преимуществ перед нынешней неконвертируемостью. Все было, как и сегодня, замечательно и оптимистично.

Во внутренней устойчивости власти не было никаких сомнений, вертикаль стояла намертво (тогда ее, правда, так не называли). Православие, самодержавие и народность, подобно суверенной демократии, обеспечивали, казалось, счастливое единомыслие населения. А всего через несколько лет народ с наслаждением вытер ноги о престол и с яростью разгромил церкви.

Империя считалась одной из сверхдержав, ее голос звучал громко и уверенно, несмотря на досадную неудачу в войне с Японией. Неудачу сочли случайностью (как показала Первая Мировая, ошибочно). Так же и сейчас наш голос звучит все громче, увереннее, и как бы не имеет значения, что за напористыми интонациями - пустота, нет ни реальных успехов, ни реальных ресурсов. Чрезвычайно все похоже.

Единственная принципиальная разница между ситуациями состоит в том, что у нас сейчас нет войны. Это позволяет нынешней России не только не рушиться, но как бы даже расти и крепнуть. Но с разложением все более или менее понятно и безо всякой войны. В этом смысле войну у нас заменили политические и экономические реформы начала 90-х. Благодаря всесторонней и беспримерной свободе, которую они дали, выяснилось: очень значительная часть населения уверена, что продается и покупается абсолютно все, а быть беспринципным подонком не просто допустимо, но единственно правильно. Эта убежденность проникла во все возрастные и социальные группы - от Кремля до самых до окраин. Ее носители стали достойными наследниками поставщиков Русской Императорской Армии, благодаря которым у нее не было снарядов и хлеба. Как уже было сказано, не война сделала тех поставщиков мерзавцами, она просто позволила им быть таковыми открыто. Соответственно, не реформы сделали негодяями столь многих наших современников. Они были таковыми и до девяносто первого, просто ждали удобной ситуации. Никакие реформы не могут заставить офицера продать солдата в рабство, а врача - отказать больному в помощи, если тот не заплатит. Есть вещи, которых нельзя делать, не зависимо ни от каких внешних обстоятельств.

Жизнь каждодневно и ежечасно предоставляет свидетельства того, что число сторонников концепции продажи и покупки всего постоянно и неуклонно растет. И это не оставляет России никаких шансов.

Точнее, шанс, вроде бы, дает отсутствие войны. Появляется время на то, чтобы как-то вылезти. Однако, судя по истории СССР, страна может разъехаться и без войны. Война - мощнейший катализатор катастрофы, но можно обойтись и без нее. Главное же в том, что вылезти можно только тогда, когда пытаешься вылезти, а если осознанно погружаться все глубже и глубже, то какая разница - есть война или нет? Понятно, что не национальные проекты нас вытащат, а принципиальная смена ментальных установок. Установки, однако, не меняются, а, наоборот, закрепляются, особенно в новых поколениях.

К тому же, в отличие от ситуации девяностолетней давности, сегодня нет той силы, которая хотя бы варварскими методами могла бы скрепить страну. Единственные формальные претенденты на роль такой силы - русские нацисты. Однако дело даже не в их полной разобщенности, а в том, что многонациональную страну они могут не скрепить, а лишь ускоренными темпами развалить, гарантировано и безвозвратно. Одним из факторов успеха большевиков был, безусловно, их интернационализм. Причем это, по-видимому, единственная большевистская декларация, которая хотя бы в какой-то мере выполнялась на практике. Кроме того, Россия, пожалуй, больше не переживет скрепления варварскими методами. Так что спасти страну может только чудо. Но мы его не заслужили. Как тогда, так и сейчас.

Дмитрий Ольшанский

Упрям в вере своей

Ко дню рождения наркомвоенмора

На утро архимарит с братьею пришли и вывели меня; журят мне, что патриарху не покорился, а я от писания ево браню да лаю… У церкви за волосы дерут, и под бока толкают, и за чепь торгают, и в глаза плюют… Побранил их, колко мог, и последнее слово рекл: «Чист есмь аз, и прах прилепший от ног своих отрясаю пред вами…». Так на меня и пуще закричали: «Возьми, возьми его! Всех нас обезчестил!» Да толкать и бить меня стали; и патриархи сами на меня бросились, человек их с сорок, чаю, было, - велико антихристово войско собралося! Ухватил меня Иван Уаров да потащил.

Житие протопопа Аввакума

В стенограмме не указано также, что с трибуны Президиума мне систематически мешали говорить. Не указано, что с этой трибуны брошен был в меня стакан (говорят, что тов. Кубяком). В стенограммах пленума окажется незаписанным тот факт, что член Президиума ЦКК, тов. Ярославский, во время моей речи бросил в меня томом контрольных цифр. Во время речи тов. Бухарина, в ответ на реплику с моей стороны, тов. Шверник также бросил в меня книгу. В стенограмме не указано, что один из участников Объединенного пленума пытался за руку стащить меня с трибуны.

Из письма Троцкого

Председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам, вождь Красной Армии и организатор ее победы, профессиональный революционер, родившийся 7 ноября, ближайший сотрудник и наследник Ленина, член Политбюро ЦК ВКП(б) Лев Давидович Троцкий никогда не станет для русской истории разрешенным и уважаемым лицом. Сперва проклятый, а затем и забытый советским каноном большевик номер два так и пребудет для идеологов всех партий воплощенным злодейством, крупным бесом, политическим Мефистофелем. Троцкому не поставят памятник на Арбатской площади, у созданного им Минобороны, его не перезахоронят на Красной площади в рамках лицемерного «примирения и согласия», а имя его если и помянут какие сановники в своих бесконечных речах, то лишь в ругательном смысле. И даже в школьном учебнике, изданном в какие угодно, прошлые и будущие времена, он не будет никем, кроме как палачом, агентом заграничных клик, авантюристом, врагом СССР, России, Свободных Северных Территорий, или как они там еще будут себя называть.

Но вся эта протяжная, на столетия, брань и хула не способна оскорбить его беспокойный и в то же время величественный дух - даже если в тех местах, где он пребывает ныне, земные новости имеют хоть какое-то значение. «Нет существа более отвратительного, чем накопляющий мелкий буржуа», - Лев Давидович более всего не любил торжествующее, победительное мещанство и не ждал от него никаких почестей, тем более посмертных. Почетный караул у его праха, когда бы его выстроили товарищи зюгановы, был бы ему вполне омерзителен. Это запрещенное имя - Троцкий: какое счастье думать, что уж оно-то никогда не сделается казенным, никогда не покроется слоем той официальной кондитерской пошлости, что сопровождала весь двадцатый век его учителя и единственного начальника. Так не вовремя ушедшего покровителя, на похороны которого он так и не успел из своего больничного Сухуми, тем самым безнадежно исключив себя из череды всех грядущих советских царьков - потому что царьки те являлись из похоронных комиссий, в то время как Троцкому из всех ритуалов суждены были только исключение, изгнание и приговор.

Каким его стоило бы помнить теперь, когда все проклятия по троцкистскому поводу потеряли смертельную силу? Какие сцены из мемуарных свидетельств точнее всего передают образ наркомвоенмора во всем великолепии его эпохи, трагически сгинувших двадцатых годов? Например, исключительно красочной кажется мне зарисовка Шаламова:

Седьмого ноября 1924 года я увидел впервые Троцкого на военном параде к 7-летию Октября. Низкорослый, широколобый Троцкий стоял в красноармейской форме, в самом углу, невысоко, блестел только что отлакированный деревянный мавзолей. Я прошел в одной из колонн, пристроившись прямо на тротуаре где-то на Тверской, близ Иверской. Иверская действовала вовсю, восковые свечи горели, старухи в черном, мужчины в монашеских одеждах отбивали бесконечные поклоны.

А где-то рядом, в те же волшебные годы - эпизод, переданный профессором-богословом Волковым:

По людной московской улице марширует комсомольский отряд. Движение экипажей приостановилось. В открытом автомобиле, тоже остановившемся, сидят Троцкий и Флоренский - по своему обыкновению, в рясе, скуфье и с наперсным крестом; они беседуют, не обращая внимания на окружающих. Комсомольцы, поглядывая на них, угрюмо ворчат: «Видно, нами скоро попы командовать будут».

Треск свечей и земные поклоны в рифму с парадами и сиянием красных звезд, мальчики и девочки, со всей отчаянностью возраста уверовавшие в марксизм, мученики полуподпольной тихоновской Церкви, обновленческие проповедники и ортодоксальные политработники - едва ли в истории отечества нашего было время, превосходившее 1920-е в концентрации подлинного религиозного пыла. Всех этих людей, без разбора взглядов и классов, впоследствии уничтожит Лубянка, книги их, ветхие, плохо склеенные, будут разорваны и сожжены, диспуты запрещены, фракции разогнаны, соборы снесены, кружки пересажены в изоляторы, да и сама их уязвимая, романтическая вера в немедленное переустройство мира и человека будет подавлена голодом и медленным умиранием на рабовладельческих «общих работах». Комиссары исчезнут, и каждый, кто существовал неправильно, пропадет. Прошлого не было, и прадед мой, голосовавший за платформу оппозиции в 1923 году, никогда не приходил на собрание, которое тоже не проводилось, потому что вели его люди, заведомо не бывшие на свете, так что и помнить о них невозможно. В Большой Советской Энциклопедии есть «трохофора» и есть «Трошкунай», а между ними никого нет и быть не может, окститесь.

Но верховным, так и не сдавшимся главнокомандующим этой быстро погибшей раннесоветской вселенной так и останется Троцкий. Из всех многочисленных его регалий - что сохранится неприкосновенным во времени, в памяти и на Высшем Суде?

Собственные, исторически достоверные воззрения Троцкого на идеологию, революцию, жизнь и борьбу, к сожалению, практически не пережили их автора. Наивный механический материализм, упования на триумф рабочего класса и «пролетарской демократии», надежда на возрождение партии после «бюрократического засилья», практический марксизм и классовые сражения - все эти громокипящие, торжественные схемы оказались несостоятельными еще до того, как коммунизм как таковой обернулся трухой и пеплом. Мировая революция не состоялась, потому что колониальные державы нашли достаточно средств для замирения своего трудящегося. Революции на окраинах произошли, но двигателем их стал вовсе не мифический «пролетариат», а вполне реальный общинный крестьянин, китайский и латиноамериканский мужик марей. Материализм и научный атеизм провалились, потому что воспитанный без идеальной, божественной перспективы гражданин не хочет всеобщего счастья, а хочет только виллу, «Бриони» и кредитную карточку - и если революционеры происходили из аристократов и поповичей, то из жертв государственной пропаганды безбожия выходят только хищные буржуа, отменные господа средней руки и миноритарные акционеры. «Сталинская бюрократия» была вовсе не «временным вывихом термидора», но единственно возможной формой воцарения освобожденных классов, торжеством плебея, умеющего подчиняться, подворовывать и даже повелевать, но органически лишенного господского чувства социальной справедливости. «Рабочая демократия», за которую погиб Лев Давидович, а вместе с ним и тысячи примкнувших к оппозиции героев советской истории, вывела на сцену какого-нибудь «Николая Ивановича Ежова», этого бутовского маньяка, спасение которого от ига царизма и гнета поповщины и было смыслом самоубийственной работы всех русских революционеров. Наконец, капитализм, на обрушение которого были потрачены жизни, процветает и ныне - просто потому, что дурацкое «обобществление собственности и средств производства» не помогло против алчных и подлых свойств человеческой природы, худшее в людях все равно выжило, и даже умножилось, благодаря тому, что «Бога нет, и никого не жалко, пойду зарежу сторожа и приватизирую цветные металлы с телеграфных столбов». Социализм начинается с того, что душа бессмертна: во времена Троцкого признать это было немыслимо, но погубило эпоху и всех ее трагических протагонистов досадное непризнание этого факта.

Политическая биография наркомвоенмора также ушла в область архивов. Безусловно, теперь уже никто не сможет оспорить того, что именно он возглавлял Октябрьское восстание, именно он выиграл Гражданскую войну - однако революция была торопливо «предана», а классовая война кончилась капитуляцией революционных шашек перед всепобеждающим мебельным гарнитуром. Многолетняя, вначале поддержанная элитой партии, а позже одинокая, горькая борьба Троцкого против Иуды, Каина и Сверх-Борджиа, как он называл своего противника в поздние годы, была обречена с самого начала. Конечно, Николай Иванович Муралов, лучший из троцкистов в армии, мог перестрелять сталинскую шайку еще в декабре 23-го, но ведь ранняя советская история - не политика, а догматика, собор, а не свалка, учение, а не маневр. Троцкисты, вместе с их «Стариком», полагались на «объективные силы общественного развития», а не на пулю, как те, кому эта мрачная русская «объективность» на самом деле была на руку. Собственно, самих троцкистов было в действительности исчезающе мало. Студенты, интеллигенты, едва-едва рабочие - в то время как против них чугунным тараном шла огромная общинная масса, «ленинский призыв» из избы - в райкомовцы, вохровцы и прочие патриотически мордатые корнеплоды. Безусловно, если бы Троцкий считал себя и своих друзей не научными коммунистами, а участниками закрытого ордена вроде иезуитов, им удалось бы не отдать Россию во власть баньки, водки, плетки и балалайки. Но марксисту положено было носиться с «массами» - вот массы и погубили своих не в меру благородных, восторженных благодетелей. Впрочем, намеки на заведомую социальную катастрофу «партийного авангарда» содержались уже в самой теории «перманентной революции», которую Троцкому так и не простили патриоты-корнеплоды. Теория, в частности, гласила: 86%-й русский крестьянин - это тупик, безнадега; прорвав слабое звено в державной цепи, революционеры могут рассчитывать только на помощь восставшего Лондона-Парижа-Берлина. А не будет его - зарастет весь марксизм лопухом и капустой. Так и случилось: заграница не помогла, мировой пожар не зажегся, и, оставленные наедине с лаптями и семечками, все блестящие деятели Коминтерна были буквально прихлопнуты веником, которым приходящие с мороза толстощекие вертухаи обметали свои сапоги. «Давай пристрелим его по-бырому, а, Вась, - так примерно говорили друг другу колымские конвоиры Шаламова, - мы же в кино опоздаем, там „Свинарку и пастуха“ показывают, а эта контра троцкистская еле идет».

Все, что оставалось бывшему вождю в аду тридцатых - заново переживать несбывшееся, мысленно искать защиты у того, кто уже не мог предложить ему «блок против бюрократии». Как-то раз, в норвежской эмиграции, Троцкому приснился Ленин. «Вы устали, вы больны, вам срочно нужно отдохнуть, посоветуйтесь с врачами», - говорил изгнаннику его мертвый наставник. «Я ответил, что уже много советовался, и начал рассказывать о поездке в Берлин, но, глядя на Ленина, вспомнил, что он уже умер, и тут же стал отгонять эту мысль, чтоб довести беседу до конца. Когда закончил рассказ о лечебной поездке в Берлин, в 1926 г., я хотел прибавить: это было уже после вашей смерти, но остановил себя и сказал: после вашего заболевания…» В последние годы жизни только сила воли принуждала Троцкого продолжать борьбу - все его русские спутники умерли или были убиты. «Раковский был, в сущности, моей последней связью со старым революционным поколением. Теперь не осталось никого. Потребность обменяться мыслями, обсудить вопрос сообща давно уж не находит удовлетворения. Приходится вести диалог с газетами, т. е. через газеты с фактами и мнениями», - печально замечал он в дневнике. Итог известен: политика Троцкого погибла с ним. Впрочем, он был готов к этому: перед самой войной он сказал, что если и победа над Гитлером не принесет мировой революции, то значит, Маркс ошибался, и политэкономическая логика всей прожитой жизни будет перечеркнута. Но и это не остановит его: значит, будет какое-то новое, подчиненное иным законам сражение угнетенных против угнетателей, и он, Троцкий, все равно будет на стороне тех, кто слабее, тех, кому хуже.

Что же до личных качеств предводителя двух Интернационалов - они навряд ли смогут придать его образу дополнительные черты, привлекательные для всех равнодушных к истории коммунизма. Троцкий-полководец, с его децимациями и грозными приказами, был демонстративно, с античным оттенком жесток, Троцкий-нарком, окруженный царскими офицерами, насаждал бонапартистскую, аракчеевскую даже дисциплину, Троцкий-публицист, не уступавший Чуковскому и Дорошевичу, был слишком беспощаден к тем, кого считал бесполезным сором исторического процесса. Да и в частном измерении он всегда был скорее нежелательной для окружающих единицей. По точному замечанию Луначарского, «огромная властность и какое-то неумение или нежелание быть сколько-нибудь ласковым и внимательным к людям, отсутствие того очарования, которое всегда окружало Ленина, осуждали Троцкого на некоторое одиночество». Разве что Троцкий-старик, впервые растерянный и беспомощный, невольно показал свою уязвимость, слабость, человечность. В 1930-х у него были поразительные записи в дневнике. Сначала он неожиданно долго и подробно пишет о расстреле царской семьи, о том, как удивил его тогда Свердлов сообщением, что «Николай? Расстрелян. А семья? Тоже». Спустя почти двадцать лет он убеждает себя, что другого выхода не было, что Романовы пали жертвой династического принципа, что в 1918-м нужно было победить или погибнуть любой ценой. А затем идет другое, как будто не связанное с предыдущими рассуждениями:

О Сереже никаких вестей и, может быть, не скоро придут. Долгое ожидание притупило тревогу первых дней.

Сережа - это сын, расстрелянный в России. Другой сын, Лев, тоже погибнет, как и сестра, как и первая жена, как и муж дочери, как и жена сына, как и старший брат, как и один из внуков.

Но даже и этот невозможный ветхозаветный кошмар когда-то забудется. Во всяком случае, помнить Троцкого следовало бы в связи с совершенно иным, важнейшим, на мой взгляд, обстоятельством.

Лев Давидович, сопротивлявшийся судьбе в несчастном двадцатом веке, живший в условиях светского, секулярного общества, считавшийся главой материалистического, безбожного направления в политике, явил собой, тем не менее, пример несгибаемого, упрямого религиозного подвижника. Никакие предательства, никакие ссылки, тюрьмы и казни, наветы, удары и покушения не смогли сломить его и подчинить. Вопреки времени, вопреки всему политическому миру он провозглашал свое: революция возможна только во всемирном масштабе, сталинская клика ответит перед судом международного пролетариата, и не слушал несущегося в ответ - двурушник! вредитель! обер-шпион! Или, другими словами, «последнее слово ко мне рекли: „что-де ты упрям? вся-де наша Палестина, - и серби, и албанасы, и волохи, и римляне, и ляхи, - все-де трема персты крестятся, один-де ты стоишь во своем упорстве и крестишься пятью персты! - так-де не подобает!“»

Надо сказать, что сам Троцкий, подсознательно, быть может, но все-таки догадывался, кем он на самом деле являлся в той драме, которая виделась ему всего лишь классовой коммунистической войной. В 1935-м он удивительным образом замечает:

По поводу ударов, которые выпали на нашу долю, я как-то на днях напоминал Наташе жизнеописание протопопа Аввакума. Брели они вместе по Сибири, мятежный протопоп и его верная протопопица, увязали в снегу, падала бедная измаявшаяся женщина в сугробы. Аввакум рассказывает: «Я пришел, - на меня, бедная, пеняет, говоря: Долго ли муки сия, протопоп, будет? И я говорю: Марковна, до самыя смерти. Она же, вздохня, отвещала: Добро, Петрович, еще побредем».

* ОБРАЗЫ *

Дмитрий Быков

Броненосец «Легкомысленный»

Неповторимый Луначарский

В воспоминаниях Натальи Розенель - второй жены, посредственной актрисы, иудейской красавицы - содержится эффектная деталь: когда Луначарский умирал, французский врач для стимуляции сердечной деятельности рекомендовал шампанское. Поднесли вино в столовой ложке, Луначарский брезгливо отказался:

- Шампанское я пью только из бокала! Пока искали бокал, он и умер, перед самой смертью сказав: - Не думал, что умирать так больно.

В детстве, при первом чтении розенелевских мемуаров, мне этот эпизод казался свидетельством невыносимого позерства; теперь не кажется. Правильно он все сделал. Жест - великое дело, позерство на одре - высшая форма презрения к гибели, завет наследникам, почти подвиг. Тома его лекций, предисловий, речей и пьес читать неловко, почти все осталось в своем времени, если и мелькнет точная и нестандартная мысль, то немедленно исчезает под ворохом мишуры. Трескотня, склонность к эффектным и поверхностным обобщениям, упоение яркой фразой - все это мгновенно узнаваемые приметы его стиля. И все-таки, при всех этих закидонах, при несомненной ораторской монотонности и страсти к дешевым эффектам, он был лучшим советским министром культуры и просвещения, идеальным наркомпросом. «В белом венчике из роз Луначарский-наркомпрос», дразнил его Маяковский. Вообще только ленивый из числа художников не прохаживался по нему, что в глаза, что за глаза; он все терпел. И при этом отнюдь не был рохлей, линию свою гнул железно, не боялся ставить на место того же Маяка, и бешеные, срывавшиеся на крик споры не мешали им дружески играть на бильярде, причем Луначарский героически старался, хотя играл классом ниже. Маяковский входил в пятерку лучших бильядистов Москвы. Недаром Уткин гордился: «Я плаваю, как Байрон, и играю на бильярде, как Маяковский!», на что Луначарский добродушно поддевал его: «Но стихи-то?!»

Он был вообще человек остроумный, что как-то не особенно заметно в его теоретических работах и почти не отразилось в пьесах, действительно очень дурновкусных. Но срезать умел не хуже Маяка, шутки которого часто портит грубость. (Луначарский на одном из диспутов: «Сейчас Маяковский разделает меня под орех!» - на что Маяковский хмуро басит: «Я не деревообделочник». Это, вообще говоря, хамство, хоть и эффектное.) Наркомпрос действовал тоньше. Допустим, во время пресловутых диспутов с Введенским, послуживших поводом для дюжины анекдотов (типа: диспут Луначарского с митрополитом Введенским на тему «Был ли у Христа-младенца сад?»). Введенский произносит коронную фразу: «Ладно, будем считать, что я создан Господом, а вы, если так настаиваете, произошли от обезьяны». Аплодисменты. Луначарский, спокойно: «Давайте. Но, сравнивая меня с обезьяной, каждый скажет: какой прогресс! А сравнивая вас с Богом? Какой ужасающий регресс!» Овация.

Разговоры о его графоманстве давно набили оскомину, но, по-моему, лучше министр культуры, пишущий графоманские пьесы, нежели не пишущий никаких. Есть что-то провиденциальное, промыслительное, как сказал бы поп, - в том, что первым советским министром культуры и просвещения был человек со всеми писательскими комплексами (самолюбованием, мнительностью, болезненным вниманием к чужим слабостям), но без большого писательского таланта. В силу комплексов он хорошо понимал художников; в силу малой одаренности от его перехода на административную работу ни драматургия, ни критика не пострадали. При этом критик он был как раз ядовитый, не без таланта, чего стоит отзыв о купринском «Поединке», где метко и лихо раздраконен Назанский. Понимая свою высокопарность и часто моветонность, он не щадил и чужой. Потом, почти все отмечали его способность часами говорить без подготовки на любую тему: ему за это доставалось от большинства современников и подавно от потомков, но я и в этом не вижу ничего дурного. Министр просвещения обязан уметь без подготовки сказать красивую речь. Риторика - не последняя наука для государственного деятеля. Выпусти на трибуну с экспромтом любого современного министра, так максимум того, на что они способны - славословия Первого Лица. Луначарский, кстати, не боялся спорить с Лениным, ни в десятые, ни позже.

Он любил публичные дискуссии, диспуты, симпосионы - чем выгодно отличался от всех будущих советских и российских начальников просвещения и культуры. Вообразите публичный диспут Демичева, да хоть бы и Сидорова, да хоть бы и Губенко, с кем бы то ни было! По стилистике, вероятно, к нему ближе всего Швыдкой, недаром оба люди театральные и отлично понимают бесперспективность директив применительно к актерам и прочим сукиным детям. Остальные предпочитали от дебатов воздерживаться, полагая, что знают единственно верные ответы. Не зря у Радзинского в одном рассказе на дом к скульптору является комиссия принимать проект мемориала, осматривает скорбную Родину-мать, открывшую рот в беззвучном крике, и спрашивает:

- Чего это она у вас кричит? А художник отвечает: - Она зовет Луначарского.

Звали, звали, как без этого. Бывало, издевались над ним, но потом отчаянно ностальгировали, ибо он был министром, которого не боялись. Всех боялись, а его нет. Он был, конечно, никакой не начальник. Все знали его слабости: безумную любовь к молодой, красивой, глупой жене, страсть сочинять трагедии с социальным подтекстом, стремление реанимировать в советской элите вкус к «салонам». Ходасевич оставил убийственный очерк «Белый коридор», о том, как в Кремле, в каменевском салоне, Луначарский, ломаясь, читает чужие стихи, и все это с провинциальным актерским нажимом, «с выражением». «Быстро, быстро мчится время в мастерской часовщика». Ирония понятна, чего там, но несимпатична; Владислав наш Фелицианович вообще был мастер подмечать за другими мелкие и смешные черты и выглядеть на таком фоне довольно-таки демонически: «Здесь, на горошине земли, будь или ангел, или демон». Но вопрос о моральном праве на изысканное высокомерие остается открытым: не просто так Горький говаривал, что Ходасевич всю жизнь проходил с крошечным дорожным несессером, более или менее успешно выдавая его за чемодан. Луначарский не ангел и не демон, но человек в ХХ веке был куда большей редкостью. Он, само собой, фигура в высшей степени уязвимая, особенно с точки зрения хорошего тона, но и обаятельная, хотя бы по отсутствию претензий. Он отлично понимал уровень своих сочинений и не претендовал на роль арбитра вкуса. Иногда мне кажется, что он сознательно подставлялся всеми этими декламациями, драматическими опытами и громокипящими статьями. Мог бы руководить культурой, как Троцкий армией: сухо, страшно, директивно. Воли-то ему хватало - вспомним, как он осадил футуристов, когда они попытались отменить все дореволюционное и вообще дофутуристическое искусство. Но он понимал, что палкой в искусстве многого не добьешься, и способность быть смешным, нелепым и уязвимым обеспечивала ему куда больший авторитет, чем Троцкому его хваленая сталь в голосе.

Правда и то, что, по замечанию Чуковского, он обожал подписывать, выписывать, направлять, вообще распоряжаться; чувство восхищения собственной внезапной значимостью было ему в высшей степени знакомо. Он, по его признанию в одном из писем жене, никогда толком не верил, что большевики возьмут власть и безнаказанно удержат ее долее трех дней; однако взяли! Он от радости вприпрыжку носился по коридорам Смольного с криком «Получилось, получилось!» Это так же вошло в анналы, как диспуты с Введенским и прощальное требование насчет бокала: жест и в Смольном не последняя вещь, особенно для человека, «брошенного на культуру». Что до любви к подписаниям, распоряжениям и рекомендательным письмам - это он так играл. Культура при нем была в значительной степени игровой стихией. Недаром его любимым прозаиком был Франс, мастер иронической дистанции; не нужно думать, что Луначарский был глуп. В его тактике было много юродства, что, вероятно, и позволило ему умереть своей смертью. Хотя кто знает, что было бы, доживи он до Большого террора. Ленинская любовь могла не спасти. Правда, он со своим хваленым легкомыслием мог бы и подать голос против махины, и тут уж результат был непредсказуем: кто-кто, а бывший наркомпрос авторитетом пользовался, а храбрость заразительна. Вспоминая тех, кто не дожил до 1937 года, мы говорим о везении, но не допускаем мысли, что кое-что могли бы переломить и они. Луначарский был конформист, конечно. Но трусом не был, понимал, что «с перепуганной душой» много не напишешь; берег не столько себя, сколько творческую способность.

Очень может быть, что Горький во второй редакции очерка о Ленине кое-что присочинял, чтобы защитить тех, кто нуждался в защите: Луначарский переживал не лучшие времена, и отношение Ленина к нему в этом втором варианте стало не в пример теплей. Но Ленин действительно делал исключение для него (и отчасти для Горького), выделяя их из каприйской школы и признавая небезнадежными. Горький, понятно, нужен был ему как источник средств и мировой литературный авторитет, но Луначарского он, кажется, действительно… не скажу «любил», слово не из его лексикона, но относился к нему иронически-благодушно, не без любования. А все потому, что Ленину - цельному, законченному, монолитному, - нравились цельные натуры, и Луначарский в самом деле беспримесный идеалист эпохи раннего русского марксизма. Ленин называл его «Броненосец „Легкомысленный“», и это, как большинство ильичевых кличек, в точку. Луначарский иногда напускал на себя вид броненосца и громовержца, но легкомыслия было не спрятать. «Легкомыслие - от эстетизма у него», - говорил Ленин в очерке Горького (или Горький устами Ленина защищал впавшего в немилость наркома); допустить аутентичность этих слов легко, даже с поправкой на фирменное горьковское тире. Ленину нравились не те, кто думал по-ленински, а те, кому он мог доверять. За это - и тоже за абсолютную цельность характера - он любил Мартова; за масштаб личности прощал несогласия. Луначарского нельзя было заподозрить в двуличии: любуясь собой, богоискательствуя, даже декадентствуя, он был абсолютно искренен, и подозрительнейший Ленин не усомнился в нем ни на секунду. При этом он продолжал издеваться над его вкусами, негодуя на слишком тиражное издание «150 000 000» Маяковского и делая приписку: «А Луначарского сечь за футуризм». Но и сек - отечески, без обычной злобы; он понимал, что эстетские крайности наркомпроса не мешают ему быть преданнейшим сторонником Ленина среди всей большевистской когорты.

Недаром его ненавидел Сталин, враг цельных людей, подозревавший их в самом страшном - в неготовности ломаться и гнуться. Луначарский в самом деле ни в чем не изменился, не превратился в советского чиновника, не сделался держимордой, не выучился топать ногами на писателей и учить кинематографистов строить кадр. Легкомысленный и жизнерадостный Луначарский - Наталья Сац цитирует его совершенно ученическое четверостишие о том, что лучшей школой жизни является счастье, - был новому хозяину не просто враждебен, а противоположен, изначально непонятен. Стиль Луначарского мог быть фальшив, напыщен, смешон, но никогда не был административен. Он был последним советским наркомом - нет, пожалуй, еще Орджоникидзе, - умевшим внушить радость работы, желание что-то делать, азарт переустройства мира, в конце концов. Дальше опять пошли «начальнички» в чистом виде, люди, одним своим видом способные надолго отвадить от любой осмысленной деятельности.

Многие скажут, что Луначарский решал задачу заведомо невыполнимую - придавал революции подобие человечности, натягивал на нее маску «человеческого лица». Это, может быть, в метафизическом отношении не очень хорошо, даже и в нравственном сомнительно. Но для тех, кого он спас, метафизика и хороший вкус были не важней и не актуальней обычного гуманизма. Того самого милосердия, которого было тогда очень мало. Главное же, он явил миру принципиально новый тип политика: творца среди творцов. А что натворил много ерунды, так ведь девяносто процентов литературы Серебряного века были макулатурой и пошлостью, но очарования это не отменяет.

Он был отправлен в почетную ссылку и умер, ни в чем не раскаиваясь, все так же заботясь только о том, чтобы это хорошо выглядело. Высшая добродетель легкомысленных позеров - презрение к смерти. Есть вещи поважнее.

Нам бы сегодня хоть одного такого министра, но для этого нужен как минимум опыт Серебряного века. Плюс то редчайшее сочетание самоубийственности и жизнеспособности, легкомыслия и бронебойности, таланта и моветонности, которое, боюсь, не повторяется на земле дважды.

Михаил Харитонов

Добезцаря

Мифология брежневского обывателя

В тот день у нас не было двух уроков - кажется, рисования и физкультуры. Вместо этого обещали интересное: показать место, где все начиналось. То есть - подпольную типографию, где печатали листовки. Теперь там музей. Там все оставили, как было при царе. Интересно.

Я - октябренок, уже не очень юный: скоро пионерия, а потом и комсомол. В октябрята записывают всех, в пионеры, кажется, тоже. Так что это ничего не значит. Комсомол уже для старших ребят и для взрослых. Хорошее слово - «комсомол», в нем слышится «космос». У Сереги Кочергина есть комсомольский значок, но он его не носит, потому что рано. Зато у него октябрятский значок - классный такой, с маленьким кучерявым Лениным в стеклышке, пластмасска, здоровско. У меня он железный, как у всех, но тоже хорошо.

Я почему- то думал, что в типографию нас поведут рано-рано утром. Утро -очень советское время. Когда теплая весна, и розовая заря, и новостройка из розового кирпича, а над ней встает солнце - тогда советская власть чувствуется как-то очень сильно и чисто. Утро - молодость - коммунизм. Коммунизм - это заря и молодость, румянец мира. Днем уже не то, днем видна грязь, нищета, убожество, недостроенность, то есть уже социализм. А вечером, когда зажигаются фонари, в воздухе разливается что-то буржуйское, капиталистическое. Сразу понимаешь, что буржуи очень любят вечером гулять. Или ночью. У буржуев бывает «ночная жизнь», я читал про это в книжке. Ну, на то они и буржуи, чего с них взять-то.

Но в типографию нас повели все-таки не утром, а днем. И приметы развитого социализма были видны буквально на каждом шагу. То есть трещины на асфальте, грязь, какие-то окурки и прочие родимые пятна. Да, я уже знаю про родимые пятна, которые мы унаследовали от царя и отечества. «Царь» и «отечество» в моей голове склеились, потому что я прочитал какую-то книжку «не по возрасту», как сказала бабушка, книжку у меня отобравшая. Сейчас у нас нет царя и отечества, а есть Родина и Партия, а отечественного у нас есть война и обувь. Война была хорошая, а обувь плохая, и все хотят немецкую или югославскую, только бы не отечественную. Дедушка говорил, что до революции у нас была хорошая обувь, а потом нам не повезло с легкой промышленностью, потому что стали строить тяжелую, а про легкую забыли. А отец Саши говорит, что в революцию убили всех людей, умевших делать хорошую обувь. Это он, наверное, чего-нибудь не понял, потому что в революцию убивали буржуев, а обувь делали рабочие, ведь буржуи не работают.

А еще в революцию убили царя и бога и отменили букву «ять». Царя убили на самом деле, а бога не было, поэтому его… ну, я не знаю, как. Сломали, что ли, чтобы дураки в него не верили. Но потом его немножко разрешили, после Отечественной войны, потому что дуракам тоже нужно во что-то верить, а коммунизм вещь сложная, там нужно читать книжки - Маркса, Ленина и Брежнева, и еще много думать, а думать никто не хочет, и поэтому у нас не все получается, отсюда и родимые пятна. Даже наши руководители, и те Маркса и Ленина не до конца понимают, иначе у нас был бы уже коммунизм и розовые новостройки. А с богом легко: знай себе бейся лбом об пол да причитай - «боженька, боженька». В бога верят только дураки и старые бабки. Я летом в селе спорил с бабкой, которая крестилась, говорил ей, что бога нет, потому что наши космонавты на небо летали и его не видели. А бабка хитренько усмехалась и говорила, что до солнышка космонавты не долетели, а бог может быть и на солнышке. Бабка была глуха на левое ухо и гнала самогон. Тоже, кстати, штука для дураков: зачем взрослые его пьют? - он воняет гадостью и сам гадость, они же это говорят, и все равно пьют. Это как «ять», тоже смешная штука. Зачем-то его писали, учили даже правила, как его писать, а не додумались, что на самом деле «ять» - это обычное «е». Просто ненужная буква, которую давно пора было отменить.

Капитализм тоже что-то вроде буквы «ять» - ненужная вещь, которую отменили большевики. Жаль, что поздно. Нет бы его отменить на два века раньше, у нас уже во всем разобрались бы и построили коммунизм, и не было бы грязи на улицах, и снова научились бы шить обувь, югославы же вот научились, а у них ведь тоже социализм, хотя и неправильный. Почему же у нас не получается?

Тут училка громко сказала: «Мы пришли», а я увидел чудо.

Перед самым носом располагалась невзрачная бурая витрина с грязными стеклами. Но под этими стеклами прямо в деревянных ящиках лежали фрукты.

Нет, вы не поняли. Посреди Москвы. В магазине. Без очереди. Фрукты. Которые можно увидеть только на рынке, и то их прячут, не показывают. А тут они лежали прямо под стеклом. Инжир, чернослив, курага. Яблоки, груши. Виноград. Лимоны. Кажется, бананов не было - но все остальное было. Их было много, фруктов, и они выглядели ужасно аппетитно.

Учительница - опытная, старая, познавшая детскую непосредственность во всех ее проявлениях - сделала паузу, а потом сухо сообщила, что фрукты восковые. И лежат они здесь не для продажи, а для исторической достоверности. И что смотреть мы пришли не на них, а на типографию, где делали листовки и рисковали жизнью ради революции.

И нам показали типографию. Там даже была древняя машина, которая печатала листовки. Нам раздали свежеотпечатанные экземпляры какой-то прокламации, с теми самыми ятями, которые потом отменили. Но запомнились именно эти деревянные ящики. И в них - инжир, яблоки, курага.

***

Великая Октябрьская социалистическая революция занимала в сознании советского человека крайне своеобразное место. Объяснить это нынешнему тинейджеру, который с трудом отличает Ленина от Берии, очень сложно. Хуже того, даже тому же самому советскому человеку, но прожившему последние пятнадцать лет в России, тоже напряжно вспомнить все нюансы этого отношения. Несколько лучше сохранили его старые эмигранты, особенно население Брайтон-Бич: они помнят фактуру. Но не масть: у них все закрашено в свои цвета, а это неправильно. Так что придется делать total recall своими силами, рискуя ошибиться и вляпаться в фальшак и новодел. Надеюсь, читатель поймет, и где надо - сделает скидку.

Прежде всего, о рамках. «Революцией» считался один день - 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года. В этот день «матросы взяли Зимний», в котором «заседало Временное правительство». Интересно, что у этого события был прототип, очень тщательно замазанный - а именно, взятие в 1612 году народным ополчением Кремля, где окопались поляки и примкнувшие к ним. Сам образ - народное ополчение штурмом берет цитадель, где сидят предатели и ренегаты - оказался экспроприирован большевиками по полной. Кстати, по одной из версий взятие Кремля войсками Минина и Пожарского имело место как раз 7 ноября. Но этого почему-то тогда никто не помнил, как никто не помнил, зачем и почему на Красной Площади торчат эти самые Минин с Пожарским. Вроде какие-то герои, но что сделали - фиг знает… Революция заслонила все.

Интересно, что установление социализма воспринималось тоже как нечто одномоментное - в том числе и теми, кто видел ее воочию. У Маяковского в «Хорошо!» были строчки о том, как по Троицкому мосту «дули авто и трамы» - утром при капитализме, вечером «уже при социализме». Дальнейшее понималось как «бой нового со старым», но само наличие нового - «социализма» - сомнению не подвергалось. Как и его рождение чудесно и вдруг: никто из настоящих советских людей не понимал до конца того, что в тот самый октябрьский день 1917 года в Петрограде продолжали работать госучреждения, чистая публика ходила в театры на премьеры, и даже частная собственность спокойно себе поживала, а настоящая борьба была впереди.

О масштабе. То, что революция случилась в одном городе - Петрограде, а не по всей стране сразу, знали вроде бы все. Но чувства говорили иное: революция случилась сразу и везде «по всей России». Иначе быть просто не могло. Этому способствовали советские учебники истории, из которых помнили выражение «триумфальное шествие советской власти». К тому времени выражение «советская власть» было полностью тождественно «слава КПСС», и тот факт, что «советское» когда-то не было тождественно «партийному», не укладывался в голове. Революция была везде, да. Исключение делалось разве что для Средней Азии, где пришлось повозиться: об этом историческая память сохранилась, хотя и в очень искаженном виде (плюс к этому хороший фильм «Белое солнце пустыни», первый и единственный советский остерн, фильм о Диком Востоке будил воображение). Но, так или иначе, территориально революция была разовой штукой не только во времени, но и в пространстве.

И об оценке. Революция считалась историческим событием первого разряда. Как бы к ней не относились - даже плохо - но в том, что она делит человеческую историю пополам, не сомневались, кажется, даже отъявленные диссиденты. «До революции» и «после революции» - это были два мира, отличающиеся буквально всем. «После» 07.11.1917 началась нормальная жизнь, «раньше» - было сказочное время, лучше описываемое словечком «добезцаря». Писать и говорить надо слитно, как «послезавтра».

О «добезцаря» мы еще поговорим, а сначала - об участниках революции, как они виделись человеку эпохи развитого со.

***

О том, что в 1917 году произошло «вооруженное восстание», знали все грамотные, а неграмотных в СССР не было. Но мало кто помнил точно, как оно происходило. В головах советских людей отсутствовала четкая картинка. Как оно, собственно, было? Шли бои по всему Петрограду? Горстка матросов вошла в плохо охраняемый Зимний дворец и распугала охрану? Кстати, стреляла ли «Аврора», и если да, то куда? А в Москве что? Тут никакой ясности не было. Зато все помнили, что потом была «гражданка», сопровождавшаяся кровавой резней. Было обидно думать, что все начиналось мирно. В большинстве голов революция была именно «красной от крови». В детстве я даже слышал байку, что красный флаг возник так: сначала у революционеров был флаг белый, но потом убили какого-то матроса, и Ленин окунул белое знамя в кровь, отчего оно и покраснело. Кажется, источником байки был школьный стих про пионерский галстук, обязательный к заучиванию: там были строки - «Пионерский галстук, нет его родней, он от юной крови стал еще красней». Правда, дело портило это «еще» - получается, до того он был красным от чего-то другого. Имелась также неясность с Красной Площадью: многие были уверены, что ее так назвали большевики. В то, что это «просто совпало», верить не хотелось.

Дальше - участники революции. Все знали, что революцию сделал Ленин, но непонятно как. Например, все знали, что он «был главный», но никто не помнил конкретную должность, которую Ильич занимал в постреволюционной структуре соввласти (кстати, кто из читателей, не заглядывая в книжки или интернет, вспомнит название его поста?). Ему мешал Троцкий, который прикидывался другом, а сам был враг. Был еще Дзержинский с чистыми руками и горячим сердцем - вот его должность помнили хорошо, «председатель Чека», не хухры-мухры. Со стороны противников помнили Керенского (который в бабьем платье убежал от матросов, хи-хи) и почему-то Милюкова (от последнего осталась только фамилия и представление о том, что у него был монокль и он был буржуем). Еще были Корнилов и Деникин. О корниловском мятеже никто особенно не помнил - вроде бы какие-то «юнкера» пытались воевать с большевиками, да куда им против матросов и рабочих! Деникин вроде был после, откуда взялся - непонятно. Кажется, его «разбили на Дону», а что было потом - никто не помнил.

Иные герои революции были широко известны по именам, но в биографии их - опять же, в позднесоветской коллективной памяти - зияли досаднейшие пробелы. Например, фамилии «Щорс» или «Буденный» мертво сидели в головах. Но вот что, собственно, сделал Буденный и когда он умер - этого не помнил никто. Вроде, был хороший красный командир. Наверное, погиб в бою. Еще Лазо бросили в топку японские белогвардейцы (мне запомнилось это выражение). VIP-персоной советского восприятия революции был Чапаев - на сегодняшние деньги некрупный полевой командир. Возможно, потому, что его биография и особенно финал были известны точно: родился в бедняцкой семье, утонул в Урале, простреленный белогвардейцем. На фоне обычных биографий революционеров без головы и хвоста - вышел неизвестно откуда, фамилия неизвестна, помер тоже непонятно как - это смотрелось законченно, как античная гемма.

И теперь, наконец, о том, что революционеры сделали. О новой жизни - которую можно было понять только на фоне старой, добезцаревой.

***

Чтобы ощутить разницу между жизнью-как-сейчас и добезцаря, нужно перечувствовать заново позднесоветское отношение к дореволюционным вещам, словам и мыслям. В конце концов, это самое важное, ибо это выражения материи, души и духа, то есть основ всего. Займемся же основами.

Начнем с дореволюционных вещей. В среднеинтеллигентской московской квартире можно было найти два-три артефакта дореволюционной эпохи. Разумеется, это были не драгоценности и даже не книги. То есть бывало и такое, но редко. Но даже в самой зачуханной норе могла сыскаться какая-нибудь скляночка, невесть как уцелевшая в горниле войн и революций, сберегаемся особым образом - с тщанием и некоторой опаской. Тщание объяснялось редкостью, иногда преувеличенной. Мне не раз приходилось видеть «настоящие тарелки кузнецовского фарфора», которые даже неискушенному человеку казались грубым ширпотребом - и, скорее всего, таковыми и были. Опаска же выходила оттого, что вещи эти были неблагонадежные. Не в том смысле, что во владении ими было что-то плохое и антисоветское и кто-то мог настучать в Гебе (этого боялись только политически озабоченные, каковых в те времена, которые я вспоминаю, было все-таки не очень много). Нет, тут возникало другое чувство - примерно как к вещам и мебели покойника, особенно если он ими пользовался перед смертью. Неприятно спать на кровати, на которой кто-то умер. Вроде и суеверие, а все-таки неприятно. Учитывая же, что покойника (то есть старый режим, то есть царя) еще и убили, - и все это прекрасно знали, - старые вещицы где-то в глубине души ощущались как несущие нехорошую ауру. Но по той же самой причине порча дореволюционных вещей переживалась как надругательство над мертвецом.

Тут мы плавно переходим к другой теме - символического наследия старого мира. Старых слов боялись даже больше, чем старых вещей. Например, мания советских переименований, начиная с самых больших - «Советского Союза» на месте «России» и «Ленинграда» вместо «Петербурга» (интересно, что недолго просуществовавший «Петроград» воспринимался примерно как «РСФСР» - то есть как что-то промежуточное, одно во времени, другое в пространстве) и кончая навязчивым стремлением избавиться от слов типа «господин» или даже «сударыня». Например, слово «господин» стало де-факто иностранным: им называли, например, послов не очень дружественных государств. В советском обиходе существовали «товарищ» и «гражданин», последнее было зарезервировано для милицейского обращения с жуликами и всякой швалью, которую называть «товарищами» было западло. За «гражданином» обязательно следовало «пройдемте». Что касается «сударыни», то словцо воспринималось как смешное и опасное одновременно.

Разумеется, это порождало ностальгию по «настоящим царским словам». С каким чувством пелось в пьяной компании - «га-а-аспада афицэры, голубые князья-а-а». Тогда слово «голубой» было вполне невинным, а вот «га-а-аспада» - это было круто. Забегая сильно вперед, вспомню, как это самое запретно-манящее слово начало звучать по телевизору - эффект был таким же, как демонстрация по тому же телевизору мягкого порно: людей колбасило.

Или вот еще - взять слово «кадет». Советские люди почему-то очень нервно на него реагировали, так как оно имело два значения: член какой-то царской партии и какое-то воинское то ли звание, то ли должность, то ли даже титул (тут все путались). Во всяком случае, выражение «кадетские полки» воспринималось как-то очень всерьез. Один мой знакомый, по молодости лет увлекавшийся бренчанием на гитаре, сочинил некогда песню, где «строгий юнкер и бравый кадет» играют в карты «на русскую рулетку» и в конце концов «стреляются оба». У товарища была, конечно, каша в голове, но каша эта была очень для того времени характерная.

Но оставим слова и перейдем к мыслям. Советские люди понимали революцию еще и как нравственный переворот. До нее понятия хорошего и плохого были смещены и перепутаны, и только революция все расставила по местам.

Во- первых, частная собственность. Отношение советских людей к ней было неровным. С одной стороны, они, конечно, хотели иметь «всего и побольше» -мещанство в «совке» было то еще, махровое и застарелое, как простатит. С другой - к натуральной частной собственности на средства производства относились плохо. Хотелось собственности личной, а не частной: дворцов, а не заводов. Ну кому нужен завод, эта обуза? Разве что сумасшедшему. Капиталисты, правда, с тех заводов имели прибыль, это было, наверное, приятно. Но само владение заводом - брр, зачем?

Еще «царизм». Многие советские верили, что царя свергли (и убили) все в тот же самый день 7 ноября 1917 года. Несколько более грамотные помнили, что свергли его раньше, а убили позже, но когда случилось то и это - уже не удерживалось в памяти. Первое «где-то в феврале», второе вообще непонятно когда. В советском сознании по поводу этого обстоятельства была какая-то неловкость: убили и убили, но ведь вроде и семью положили, и детей, а это нехорошо. Отговаривались тем, что «Ленин об этом не знал».

Так же понималась религия - как умственное извращение. Советское общество врало себе во многом, но не в этом - оно и впрямь было атеистическим до глубины дна. «Бог» воспринимался именно как дурацкая идея, нужная, «чтоб обманывать». То, что обман действовал и на самих обманщиков (многие буржуи и помещики ходили в церковь и даже верили в бога), понималось как особая вредность религии - ну, как химическое оружие, которое настолько ядовито, что травит и тех, кто его применяет. «Сами придумали и сами потравились». Советскую идеологию в этом смысле воспринимали как менее вредную - хотя и не столь заводящую. Вместо опиума завезли типа водку, что здоровее.

В конце концов, правда, та водка окончательно выдохлась - отчего произошли известные события конца восьмидесятых. Но это уже совсем другая история.

Дмитрий Данилов

Тошнота

Ульяновский мемориал: слишком много Ленина

В Ульяновске я поступил как образцовый, лояльнейший, дисциплинированный советский турист или командировочный: вышел из поезда, прочитал надпись на здании вокзала «Добро пожаловать в город Великого Ленина!», на такси доехал до гостиницы «Венец», заселился в гостиницу (о, это прекрасное слово «заселился») и пошел в Музей-мемориал Владимира Ильича Ленина.

Мемориал располагается прямо напротив гостиницы, через улицу. Правда, его практически не было видно - в Ульяновске в тот день был просто невероятный туман. Улицу с трамваями, машинами и людьми еще как-то худо-бедно можно было разглядеть, а мемориал лишь смутно маячил впереди тяжелой бледной массой.

Огромное здание, квадратное в плане. Облицованное белым, кажется, мрамором. Напоминает Центральный дом художника. Только поменьше.

Внутри здание состоит из концертного зала и собственно музея. Витрина у входа в концертный зал сплошь заклеена многочисленными афишами певцов, певиц, певческих и танцевальных коллективов, в основном, татарских. Через стеклянную дверь видно, как в холле за «стоячим» высоким столиком стоит балерина в пачке и шерстяных гольфах и пьет что-то типа чая или кофе. В двери концертного зала постоянно входят какие-то люди, около входа курит пара мужичков. Культурная жизнь.

У входа в музей - никого. У гардероба - тишина и спокойствие. Входной билет - 30 рублей. За фотосъемку надо доплатить еще 35 рублей.

Смотрительница, продающая билеты, - верх предупредительности. Вы один? Вот, пожалуйста, начинайте отсюда, осматривайте все последовательно, слева и справа, и продвигайтесь по круговому маршруту.

Экспозиция поражает воображение своими размерами. Очень огромная экспозиция. Состоит она, в основном, из стендов с документами, фотографиями и прочей бумагой. Объемных объектов, предметов быта, макетов - гораздо меньше.

Сначала - семья, родители. Илья Николаевич Ульянов. Документы, формуляры. Фотографии старых домов, пейзажи волжских городов. Приказы о служебных переводах Ильи Николаевича туда, сюда. Указ о присвоении Илье Николаевичу потомственного дворянства за успехи на чиновничьем поприще. Анкета Ильи Николаевича. Великоросс, вероисповедания православного, имения нет.

Нормальный русский чиновник, успешный, честный. Нормальная семья. И на тебе: сначала Саша, потом вообще Володя. Такая злая судьба.

Большая картина маслом Никаса Сафронова «Старый Симбирск».

В экспозиции появляется маленький Ленин. Когда был Ленин маленький с кудрявой головой. Большой карандашный портрет маленького Ленина, каноническое советское изображение. Эдакий симпатичный смышленый малыш, слегка умилительный. Примерно такими изображаются дети на китайских пропагандистских плакатах. Рядом с портретом - нелепо-трогательные ботиночки невозможно маленького размера. Вряд ли эти ботиночки принадлежали крошечному Ленину - наверное, просто где-то откопали дореволюционную детскую обувь и внедрили ее в экспозицию.

Школа. Разнообразные документы, свидетельствующие о феноменальной успеваемости маленького Ленина. Опять фотографии старого Симбирска, домов, где жила семья. Маленькие симпатичные деревянные домики. Патриархальный волжский город.

Вот Ленин постарше. Большая картина маслом советского художника, не запомнил фамилии. Называется «Экзамен» или как-то похоже. Сверхзадача этой картины - показать, что уже в подростковом возрасте у Ленина прослеживались деструктивные наклонности, которые в будущем сделают этого нагловатого отличника величайшим злодеем вселенского масштаба. На картине Ленин-подросток сдает устный экзамен, видимо, по Закону Божьему. Экзамен принимают пожилой протоиерей в рясе и два строгих учителя в штатском. У молодого негодяя чрезвычайно дерзкое выражение лица, подбородок заносчиво задран вверх, правая рука сжата в злобный остренький кулачок. Облик старого протоиерея выражает смущение и страдание, правой рукой он держится за сердце. Кажется, наглый гимназист говорит что-то богохульное, типа «Бога нет» или что-нибудь еще в этом роде. Хотя, наверное, это не более чем фантазия художника - в гимназии Ленин учился примерно и по Закону Божьему имел твердую пятерку.

Фотография брата Александра, несостоявшегося цареубийцы. Мрачный, сосредоточенный молодой человек, не имеющий практически ничего общего с тем романтичным юношей, каким мы его знаем по официальной советской иконографии.

Дальше понеслось. Казанский университет, студенческая сходка, тюрьма, исключение. Первые марксистские кружки. Портреты их организаторов и участников. Дикие, с безумным блеском в глазах, лица людей, причастных к марксистским кружкам.

Фотографии старой Казани - Университет, шахматный клуб (исключенный из Университета Ленин одно время увлеченно резался в шахматы). Фотография тюрьмы предварительного заключения рядом с Казанским Кремлем, в которой Ленин провел два дня. В этом здании сейчас онкологическая больница.

Арест, ссылка в Шушенское. Фотография 25-летнего Ленина, сделанная в Охранном отделении после ареста. Очень характерная, непохожая на другие. Кажется, что камера тюремного фотографа запечатлела Ленина в переломный момент его жизни. На снимке мы видим человека, сознательно сделавшего свой выбор в пользу служения злу. Он уже давно занимался всякими революционными пакостями, но, видимо, окончательный перелом приходится именно на этот возраст.

У 25- летнего Ленина очень неприятное лицо. В нем есть что-то бешено-крысиное, странное сочетание злобного азарта и растерянности, даже испуга (последнее понятно -все-таки арест). Молодой, но уже сформировавшийся душегуб.

Дальше начинается лихорадочная социал-демократическая свистопляска. Масса каких-то чудовищных листовок, газет. Фотография ветхой приземистой избы в Минске, в которой проходил I съезд РСДРП. Масса материалов, посвященных II съезду РСДРП. Лица делегатов, на которые невозможно смотреть без содрогания.

Лист с заметками Ленина о прениях на втором съезде. Множество отрывочных, практически нечитаемых записей мелким почерком. Почему-то среди фрагментов текста несколько крупных надписей печатными буквами «БЕРЕЗА». В другом месте другая крупная надпись - «ВРЕД!»

Карикатура П. Лепешинского о внутрипартийной борьбе на съезде, большого формата - фактически целый комикс. Называется «Как мыши кота хоронили». Много текста и несколько картинок. На картинках в разных конфигурациях изображены группа мышей и кот. Мыши символизируют противников Ленина на съезде, кот - самого Ленина. Кот изображен с туловищем кота и головой Ленина. Сначала мыши куда-то тащат кота с головой Ленина, кажется, бездыханного. Потом с котом-Лениным происходят некоторые эволюции, в результате которых он оживает и становится страшно могущественным. В финале комикса ленинокот одерживает над деморализованными мышами полную и безоговорочную победу.

Светлым пятном - фотография молодой Крупской. Оказывается, в период своего знакомства с Лениным она была довольно симпатичной.

Лондон, Брюссель, Женева, французские, бельгийские товарищи, вся эта эмигрантская хренотень, Лонжюмо ты мое, Лонжюмо. Эмигрантская газета «Соцiальдемократъ».

Первая Мировая, карты театра военных действий. Все летит в тартарары. Та сложная и содержательная жизнь из первой части экспозиции (где про детство-отрочество) стремительно разрушается сознательными усилиями главного героя экспозиции. Последние мирные годы доживают патриархальные волжские города с их купеческими домиками, баржами и спусками к реке.

Ленин тут, Ленин там. Ленин едет туда, Ленин выступает здесь. Среди экспозиции замелькали красные тряпки с белыми орущими буквами. Листовки, прокламации. Целый стенд, сплошь увешанный листовками, от которых рябит в глазах.

Ленин выступает, Ленин говорит, Ленин организует, Ленин, Ленин, Ленин… Портреты Ленина, фотографии Ленина, бесчисленные.

В какой- то момент я почувствовал почти физическую тошноту. Не могу больше смотреть на эти портреты, не могу видеть буквосочетание «Ленин», не могу видеть это лицо с хитрым прищуром, эти «добрые» свирепые оледенелые глаза. И физиономии соратников Ленина не могу видеть. И красные тряпки с античеловеческими белыми буквами. И броневики. И матросов.

А еще я вдруг почувствовал себя на экскурсии по аду. По тому кругу ада, где, может быть, томятся революционеры. Ад революционеров - это место, где вечно длится революционная борьба. Революционеры вечно дискутируют на вечно-втором съезде РСДРП, вечно печатают в подполье вечные «Искру» и «Соцiальдемократъ», веками изучают «Манифест коммунистической партии» и «Капитал», выступают перед адскими рабочими на вечном адском заводе Михельсона, и неподвижная адская «Аврора» светит им своим вечным прожекторным мертвенным лучом.

Дверь, ведущая в прилегающий к экспозиции конференц-зал, открылась, и из нее вышла небольшая толпа людей разного возраста. Судя по всему, это были участники конференции лениноведов, которая как раз проходила в это время. Мимо меня прошли два пожилых дядьки. Один говорил другому что-то о Ленине, о его личных качествах: да вы поймите, он был абсолютно открытым человеком, честным, никогда ничего не скрывал от товарищей по борьбе, ему было нечего скрывать, абсолютно чистый и честный человек. Дядьки, как и остальные участники конференции, спешили на обед в столовую, и окончание рассказа о личных качествах Ленина растворилось в гулких объемах мемориала.

Потом Ленин умер, и экспозиция заметно посвежела. Тошнота отошла куда-то на задний план, хотя ее приступы иногда возвращались. На смерти Ленина экспозиция и не думала заканчиваться, впереди была еще страшная масса стендов и экспонатов. Устроители мемориала, судя по всему, хотели донести до посетителей идею о том, что Ленин даже после смерти все равно продолжает незримо управлять советским государством со своих революционных багровых небес. Чуть что - опять Ленин, опять его портреты. Колхозники колхоза имени Ленина вырастили невиданный урожай зерновых и зернобобовых. А совхозники совхоза имени Ленина достигли каких-то сверхчеловеческих надоев молока. А рабочие завода имени Ленина в рекордно короткие сроки соорудили колоссальных размеров механическую железяку, крупнейшую в Европе. А ученые института имени Ленина открыли такое вещество, которым можно уморить всех насекомых в Солнечной системе.

Великая Отечественная война. Казалось бы, какой уж тут Ленин. Тут Сталин должен преобладать. Ан нет, все равно преобладает Ленин. Все-таки это мемориал Ленина, а не Сталина. Дивизия имени Ленина. Эскадрилья имени Ленина. На флаге нарисован Ленин. На ордене нарисован Ленин.

Ну и потом - мирное хозяйство. Опять под сенью Ленина. Никуда не деться от Ленина.

Наконец возвращаюсь к исходному пункту - столу смотрительницы, продающей билеты. Ой, как вы быстро. Вы внимательно все посмотрели? Я вот заметила, вы совершенно не обратили внимания на последний зал, где собраны подарки нашему мемориалу со всего мира. Давайте я вам покажу. Вот видите, портрет Ленина на бивне мамонта. А вот один слесарь сделал портрет из металлических пластинок. Встаньте вот сюда. Видите - Карл Маркс. А вот теперь сюда - смотрите, уже Ленин, а если сюда отойдете, то увидите Энгельса, вот такой удивительный портрет, а вот этот ковер нам прислали из Ирана, а вот эта ваза от чехословацких коммунистов.

Простая такая ваза, цилиндрической формы. Ни портрета Ленина, ни надписи - просто ваза. Молодцы чехословацкие коммунисты.

А не хотите литературу приобрести, буклетики? Вот, смотрите, эту брошюру написал наш земляк, ульяновец, исследователь жизни Ленина. Он брал за основу только проверенные факты, знаете ведь, как у нас иногда очерняют Владимира Ильича, все же нельзя ведь так очернять великого человека.

Очерняют, значит, Владимира Ильича. Очерняют великого человека. Вот оно как. Надо же. Как это у них получается? Как его можно очернить?

На следующий день побывал в казанском музее Ленина. Это небольшой деревянный домик, сохранившийся со второй половины XIX века. Здесь жила семья Ульяновых после смерти Ильи Николаевича. В том числе и молодой Ленин, изгнанный из университета. Приветливая дама-экскурсовод провела для меня, единственного на тот момент посетителя, прекрасную, подробную экскурсию. Здесь уже совсем другое ощущение, чем в ульяновском мемориале. Понимаешь, что этот упырь был, как ни странно, просто человеком, у него были мать, сестры, он лежал на кровати, сидел на стуле за столом, читал книжки, ел первые и вторые блюда, пил чай с сахаром, гулял по казанским улочкам, ходил в шахматный клуб, ходил в театр на премьеры.

В конце экскурсии экскурсовод сказала, что Ленин, хоть и не был верующим, на практике реализовал главные идеалы всех религий - свободу, равенство и братство. Возражать я не стал.

После музея я пошел гулять по Казани. В городе повсюду свирепствует и торжествует точечная застройка. Старая Казань сносится целыми кварталами, и на их месте строится что-то кричаще-помпезное, а-ля Лужков. Я вдруг подумал, что точечная застройка - это не так уж плохо. Вернее, плохо, но есть одно место, где она была бы чрезвычайно уместна. Это Ульяновск, высокий берег Волги, место, где раньше была Стрелецкая улица, а сейчас стоит Музей-мемориал Владимира Ильича Ленина. Я подумал, что было бы неплохо сровнять с землей этот мемориал вместе со стоящими рядом мемориальными деревянными домиками, в которых жила семья Ульяновых. Уничтожить это дикое капище. И построить на этом месте что-нибудь жизнеутверждающее. Например, элитное жилье. Или бизнес-центр. Или торгово-развлекательный комплекс. Или все это вместе. Или ничего не построить, так оставить.

И переименовать Ульяновск обратно в Симбирск.

Евгения Пищикова

Красная звезда

Будни астрологии

Начало мира

Астрология не то что бы как-то особенно популярна в России - она стала частью повседневности, бытового мировоззрения.

Русский человек верит, что астрология «работает». «Неизвестно почему, но работает». Какой-такой русский человек? Обыкновенный. Тридцать два процента населения страны - верит.

Исследование «бытового мировоззрения» - одна из самых непаханых и самых увлекательных областей социопсихологии. Что это за мировоззрение? Это самодельная картина мира; модель вселенной, построенная «обыкновенным» человеком по законам обыденной жизни.

В прошлом году американцы вывезли на необитаемый остров пятьдесят юношей и девушек, скромных выпускников неименитых колледжей, и предложили им вообразить, будто бы они единственные люди, выжившие после ядерной катастрофы. Что из культурного и технического багажа человечества они смогут восстановить по памяти? Книг испытуемым не дали, зато строительных материалов, в том числе самых изощренных, было предостаточно. Юноши чуть ли не в два часа собрали компьютер, но не смогли вспомнить, как выглядит электрический движок. Большинство из них призналось, что они не знают, отчего летают самолеты. Ни одну пьесу Шекспира полностью по памяти восстановить не получилось, и волонтеры написали Шекспира заново. Очень залихватски. Из Библии удалось припомнить Нагорную проповедь и кое-что из Ветхого Завета. Более ничего, хотя молодые люди часто и горячо молились о ниспослании им крепкой памяти. Они научились добывать огонь, вырыли колодец, построили лодку и вспомнили, как ориентироваться по звездам. Мир вернулся к началу. Это значит, что картина мира пятидесяти образованных американских юнцов включала в себя большое количество прекрасных, полезных, таинственных вещей, которые «непонятно почему, но работают» (как то - холодильник, самолет, электрический генератор, Библия) и несколько понятных, древних предметов. Что ж, колодец, маяк, лодка и Полярная звезда - давние гости культуры.

Ну, и как тут не верить в астрологию, когда вся история цивилизации началась с запрокинутой головы? Дорога и календарь, время и пространство были открыты под ночным небом - и этот опыт, видимо, незабываем.

Удивительные вещи могут уживаться в бытовом сознании обыкновенного человека (с самодельным мировоззрением).

Живет, скажем, спокойный мужчина, ходит на работу, любит помидоры, вздыхает: «многого все-таки официальная наука не умеет объяснить», а в голове у него - дымные бездны. Там в ноосфере Вернадского качается люстра Чижевского и колыбель планетарного разума Циолковского; тут же висит петля времени. В углу стоит энергетическая банка Новикова. Витают рассеянные сущности. Сядет наш спокойный мужчина вечером на диван, возьмет в руку газету - что бы почитать? Ба, да вот ведь гороскоп! Что-то нам завтра звезды сулят?

Редкая газета по нынешним временам позволит себе выйти без гороскопа на последней странице; молодым людям, собирающимся вступить в брак, в ЗАГСах предлагают услугу - проверку гороскопов «на совместимость»; кадровые агентства советуют соискателям указывать в резюме свои зодиакальные знаки.

Астрология вошла в бытовой уклад - в самое сердце нации.

Герои

Кто же они?

В последние десять-пятнадцать лет общество увлекалось то одним, то другим астрологическим гением. Павел и Тамара Глоба, безусловно, самые запомнившиеся медийные фигуры. Сколько лет прошло, как распался их союз, а рутина известности все не отпускает супругов. Уж известность идет не на пользу: не то что бы супруги исписались - их адепты исчитались. Последние из прогнозов Павла Глобы касаются Москвы - он так или иначе видит угасание столичной гордыни: «Москва останется бизнес-центром России, но правительство будет перенесено в какой-то другой город, может быть, Клин или Тверь».

«Новый системный кризис в России случится в 2012 году. До 2019 года нам придется затянуть пояса, вытаскивать Россию из кризиса будет глубинка. Сразу после кризиса столицу перенесут из Москвы в Нижний Новгород или Самару, и только после этого население России начнет снова расти». Обидела чем-то Москва великого человека.

Яркой звездою взлетел легендарный Алексей Фролов, петербургский астролог, предсказавший за год до 11 сентября американскую трагедию. Утверждают, что он не только предупреждал о возможности нападения, но именно назвал объекты атаки - здания Пентагона и Всемирного торгового центра.

Интернет - великое хранилище бесполезной информации, но информация полезная ему, ей-богу, не дается. Не достается. Великий прогноз Фролова уже не сыщешь - подтверждением победы служит лишь тот немаловажный факт, что работает Алексей нынче в Вашингтоне. Что же он говорит о российских делах? «В ближайшие годы Валентина Матвиенко с успехом окончит начатые проекты и войдет в историю города как один из лучших губернаторов столетия, но после ухода ее политическая звезда закатится. Возможно, она уедет жить в Грецию, в страну, где прошла ее молодость, где по-человечески Матвиенко была счастлива. Не исключено, что в православной Греции она обретет душевный покой, а в 2013 или 2015 году уйдет в монастырь. Ближайшим преемником на посту питерского губернатора будет нападающий „Зенита“ Андрей Аршавин. Президентом России в 2008 году станет Медведев. Он легко выиграет выборы и займет кресло Путина. Тем не менее, в 2011 году, на пике успеха, сложит свои полномочия раньше окончания срока, по личным соображениям». Ну что тут можно сказать? Боже, храни Америку!

Астролог Марина Бай не столько прославилась, сколько запомнилась своей любопытнейшей попыткой призвать к суду NASA (Национальное аэрокосмическое агентство США). Она потребовала возмещения морального ущерба в размере 310 миллионов долларов в связи с бомбардировкой кометы Tempel-1, ибо эта акция «посягала на систему ее духовных и жизненных ценностей, а также на природную жизнь космоса и нарушала естественный баланс сил во Вселенной».

Можно ли не упомянуть о бытовании Школы научной астрологии Культурного Центра Вооруженных сил РФ (единственной в России астрологической школы «на базе государственного учреждения федерального уровня»)?

Гороскоп Кока-колы, созданный одним из основателей школы, Сергеем Дмитриевичем Безбородным, - потрясающее чтение. Кока-Кола (покровитель - Плутон), главный напиток 20 века, символ эпохи демократического, протестантского потребления, уходит; в двадцать первом веке должен появиться новый фаворит. Которому, разумеется, суждено философию и атмосферу потребления перевернуть. От того, будет ли этот напиток алкогольным или безалкогольным, зависит судьба века.

А генерал-майор Георгий Рогозин? Имеем ли мы право не вспомнить о нем? Легендарная фигура. Исполин. Первый заместитель начальника Службы безопасности президента до 1996-го года, двигающий взглядом дубовые столы. Дело прошлое, однако в астрологическом сообществе принято считать, что именно он спас президентские выборы летом 1996-го года: день проведения перенесли с воскресенья на среду, потому как та среда была единственным (на все лето) благоприятным днем в гороскопе Ельцина.

Наконец, Татьяна Борщ, одна из лучших астропсихологов и газетных прогнозистов (12 астрологических календарей, публикации в «Совершенно секретно», «Версии», «Большом городе») предсказала финансовый кризис 1998 года, бегство Березовского, политические волнения в республике Кыргызстан, новую любовь Наташи Королевой…

Алданов писал: «Известны имена не менее как пяти женщин, на руках которых скончался Шопен». Исполнившиеся предсказания - важная часть портфолио каждого астролога. Татьяна-то Борщ как раз из угадчиков, а вот видели бы вы послужные листы ее менее удачливых коллег.

Игорь Фрадкин, например, предсказал все. Все содрогания Ойкумены. Даже смерть президентской собачки.

В последние годы окончательно определились астрологические специальности - практическая или бытовая астрология, астропсихология, финансовая, политическая и прогностическая астрологии.

«Человека могут „завлечь“ к астрологу четыре причины - повседневное любопытство, желание получить бизнес-прогноз, беда и тайна. Причины-желания перечислены по восходящей, - говорил мне прогнозист Григорий Мамонов. - Поэтому мы разделились по специальностям, чтобы не упустить ни одного клиента».

Повседневность, бизнес, беда, тайна

Проще всего начать с любопытства. Оно удовлетворяется самым простым способом - посредством чтения газет и журналов. Из всех усвоенных мною гороскопов больше всего мне понравился «автомобильный», дышащий святой серьезностью: «Близнецы! - было написано в нем. - Начнется эта неделя, без сомнения, за здравие. Чтобы она не закончилась за упокой, достаточно соблюдать рядность и не превышать скоростной режим».

Решив хотя бы десять дней подряд сверять свои будни с сокровищницей астрологического предвидения, я задумала маленький, но забавный журналистский эксперимент. Решила руководствоваться сразу всеми гороскопами, какие только сумею отыскать. Мне казалось, если я попытаюсь следовать десяти, если не двадцати прогнозам одновременно, неизбежна путаница, неразбериха, комедия положений, веселье, бурлеск.

И что же? Никакого шутовства не получилось. Бытовые газетные гороскопы - это очень мягкое, очень рекомендательное, очень добродушное чтение, практически исключающее интригу несовпадения: добрых советов много не бывает.

«Одинокие люди могут опять наступить на те же грабли, что и в феврале этого года» - лукаво, неопределенно, мило; «устройте разгрузочный день на отварном рисе» - дело повсеместно полезное. И противоречий такому безупречному совету не сыщешь: уж мы давно выучили, что главный враг человека - обсыпной эклер, а день следует начинать с чистого листа салата.

И ведь нигде, ну нигде не напишут: «А сегодня, дорогие Близнецы, съешьте килограмм жирной свинины и выпейте бутылку водки в одну калитку». Жалость какая… Зияет над твоей головой звездная бездна, нависают крупные небесные тела, клубится материя - и что там в бриллиантовом ковше? Ложка вареного риса. Звезды вообще строго следят за порядком: «Выкройте время, чтобы заняться давно отложенными бытовыми делами - зашейте брюки, почините выключатель». Следует ли понимать совет таким образом, что обыкновенно Близнецы проводят свои досуги в дырявых штанах и кромешной тьме? Марс его знает! «Женщина в ярких бусах даст ценный совет». Симпатично, почти как у Довлатова: «Бойтесь дамы с вишенкой на шляпе». «Вспомните, когда вы занимались сексом в течение полуночи»; «Помогите своему организму справиться со стрессом - проведите очистные процедуры». «Течение полуночи» и «очистные процедуры» - это что-то такое же занимательное, как и знаменитое «остекленение балконов»; сопротивляется космос русского языка носителям модной профессии. Что там дальше, в гороскопах-то? «Возможно, партнер или родители предоставят вам полную свободу». Тут сразу и не сообразишь, чего именно тебе наобещали. Потому что когда папа и мама предоставляют полную свободу отроковице - девушка рада без памяти, а вот когда муж предоставляет полную свободу сорокалетней растерянной матроне - это, как любят говорить практикующие психологи, тревожный звоночек. Перед нами пример настоящего мастерства - в одном нейтральнейшем предложении благая весть совмещена со зловещим предостережением. В науке примирения противоречий составительницы гороскопов достигли горних высот.

Порукой тому «домашний гороскоп» из журнала «Лиза» (журналы «Лиза» и «Отдохни» каждый год выпускают по специальному нарядному приложению с гороскопами; хлопотунья Лиза не отдыхает): «Если при обустройстве дома вы будете учитывать законы астрологии, вы создадите по-настоящему уютное гнездышко». Какие же законы нужно учитывать?

«Кухня - это территория Огня, который ассоциируется с Марсом - планетой бурных страстей. С Марсом соотносятся красные и оранжевые оттенки. Антиподом Марса выступает нежная Венера, значит, стоит добавить ее любимые тона - розовый и голубой». Это что же у нас выйдет - красные стены, голубые шкафчики, и оранжевые занавески в розовый цветочек? Это что, уютное гнездышко? Это памятник бесстыдному конформизму.

Куда как честнее популярные «мобильные» гороскопы. Перед нами симпатичный пример чистого и вполне невинного вранья: «Чем темнее и мрачнее цвет вашего телефона, тем более удачным для вас будет сегодняшний день». Или: «Ваш мобильный нуждается во внимании, чаще берите свой телефон в руки»; «Вашему мобильнику сегодня будет необходим уют. Приложите все усилия к тому, чтобы обеспечить его этой малостью».

До чего же уютная, сентиментальная понесуха - телефон как маленький друг. Дружок. Телефон - тамагочи. Малыш-смартфончик снес эсэмеску. Честертон писал, что человечество не изобретает ничего нового, кроме новых друзей и новых врагов.

Итак, газетные гороскопы в большинстве случаев - «чтение для развлечения», дамское рукомесло, собрание милых безделушек и изящных сувениров. Только одним своим свойством газетные прогнозы могут оказаться полезными внимательному читателю: небесные тела в гороскопах ведут себя совершенно как офисные интриганы. Имитируют все тонкости служебной игры, бывают расположены и не расположены; благоволят, покровительствуют, сулят, предостерегают, отторгают, входят в противофазу, затмевают друг друга.

И уж если так случается, что офис действительно становится подобен небесному своду, на помощь призываются астрологи следующих по списку специальностей - асторопсихологи и финансовые астрологи. Хотите поговорить об этом?

Григорий Мамонов так описывает один из своих «вызовов»: «Когда я зашел в офис, на меня пахнуло такой обреченностью банкротства, что невооруженным взглядом было видно - требуется психолог, астролог или любой другой представитель хелперской профессии». Прекрасно сказано! Астрологи работают как лайф-коучи (профессиональные советчики) и считают себя более успешными работниками, нежели «простые» психологи, ибо могут составить астральные карты всех членов коллектива, астрологическую карту офиса, гороскоп конфликта - и осветить перспективу.

- Людям кажется, что выхода нет, - бодро говорит Мамонов, - а я-то вижу, что тут транзит Урана по натальному Солнышку, и все можно будет пережить. Я вот не очень люблю давать прогнозы на финансовые сделки - эманация денег мне как-то не дается. Я знаю, многие астрологи, работающие с финансистами, составляют карту на вопрос, а я всегда составляю карту на деньги. Нет, с людьми работать значительно легче!

Татьяна Борщ составляет карту «на вопрос». - Я не смогу вам объяснить, как это делается, - говорит она мне, - это слишком сложно. Мне задают вопросы: вернутся ли деньги, удачна ли будет сделка, и даже - выиграет ли любимая команда, я составляю астрологическую карту на время заданного вопроса - и считываю ответ.

Татьяна - искренний человек. Она написала книжку «Записки астролога», и честное слово - это искренняя, интересная книга, много дающая любознательному скептику.

Смотрите, как чисто написано: «Я хорошо помню свои первые консультации и первых клиентов, и, наверное, не забуду их никогда. Дебют астролога невероятно сложен, поскольку здесь требуются знания, ответственность, умение слушать и понимать, да еще и определенная толика веры в себя. Мне повезло (сейчас, по прошествии двенадцати лет я четко понимаю это) - мои прогнозы сбывались, и мои клиенты радовались этому вместе со мной. Выглядело это совершенно по-детски - я помню случай, когда женщину уволили с работы, а она появилась с радостным, даже счастливым лицом: «Вы были правы! Меня действительно уволили!» - «Господи! Чему же вы так рады?» - «А как же, вы же сказали, что у меня будет другая работа, там я встречу свою любовь, выйду замуж - значит, все это действительно состоится!»

О знаменитой гадалке г-же Ленорман писали: «По-видимому, ее пророческий дар терял силу на бирже: она потеряла на спекуляциях значительную часть того, что заработала на человеческом легковерии». А Татьяна Борщ, принимая меня в своей крайне недурной квартире (в одном из домов Донстроя), сказала: «Одно время я увлекалась биржевыми прогнозами. И вот - заработала на квартиру… Потом остыла». То есть для нее астрология, безусловно, «работает». Накоплен опыт закономерностей: «Когда у мужчины появляется женщина, рожденная под тем же знаком, что и жена, это почти всегда приводит к разводу»; «Если в гороскопе есть указание на несколько браков, то они обязательно состоятся»; «Изменить будущее можно только меняя себя, а это самая тяжелая работа на Земле».

Григорий Мамонов не согласен: «О, я не думаю, что можно что-то изменить. Я люблю в астрологии математическую предрешенность. Моя самая любимая клиентка подарила мне на день рождения открытку с прекрасными словами: „Можно подумать, что в миг моего рождения планеты нарочно выстроились таким образом, чтобы в небесах сложилось мерцающее слово „жопа“».

«Бездны черные, бездны чужие, звезды - капли сверкающих слез… Где просторы пустынь ледяные, там теперь задымил паровоз». Это шуточные стихи из романа братьев Стругацких «Страна багровых туч» - и как, однако, велика провидческая правда добротного литературного текста! Ох, как бодро дымит астрологический паровоз; как споро кипит работа, сколько словесной руды перетаскивает он с какой-нибудь венерианской орбиты в московские банки и офисы. Таскать - не перетаскать; и никогда не убудет клиентов у астрологов, пока существует главная астрологическая приманка, главная тайна - «работа с будущим».

* ЛИЦА *

Дух оппозиции

Вспоминает Татьяна Иваровна Смилга-Полуян

Моему отцу было пятнадцать лет, когда его посадили в первый раз. Он же попал в РСДРП очень рано, из-за отца. Дед был лесничим и учителем одновременно, он участвовал в революции 1905 года, был одним из тех, кто стоял за независимость Латвии. В 1906 году его расстреляли за это. Папе было тогда 13 лет, он очень любил отца и после его казни стал задумываться, решил, что власть несправедлива, вот и подался в революцию. Почти такая же судьба получается, как у Ленина, тот же за брата мстить пошел. Так вот, папа с 14 лет член РСДРП, а в 15 его уже отправили в ссылку, в Великий Устюг. Как раз после этой ссылки он переехал в Москву и поступил в университет Шанявского, это был народный бесплатный университет. Учился он на юридическом факультете, но не доучился - с третьего курса его опять в ссылку отправили. В Енисейский край. Туда же была сослана моя мать, девятнадцатилетняя киевская студентка Высших медицинских курсов. Там они познакомились, и поженились, и прожили вместе два года, до февральской революции.

Как только произошел переворот, они отправились в Петроград. Моя мать стала связной Ленина. Маме был двадцать один годочек тогда, и ей доверили такое важное дело. Наверное, потому, что она была женой члена ЦК. Хотя и братья ее тоже большими людьми были.

Так вот, ее послали сделать фотографию Ленина. Вы, конечно, видели фотографию, где он без усов, без бороды, в кепке и написано «Иванов». Мать должна была поехать к Ленину и сделать эту фотографию. Ей еще Надежда Константиновна сказала: «Отвезите заодно Владимиру Ильичу белье». Мама ответила: «Ни боже мой! Если меня поймают с мужским бельем, да на этом направлении, все!» - «Да, вы правы».

И вот она приехала в Разлив, там ее встретила Надежда Кондратьевна Емельянова. А до шалаша, в котором прятался Ленин, было идти довольно долго. Надежда Кондратьевна послала с ней сына, Кольку. Они идут, идут. Мама спрашивает: «Коль, долго еще?» - «Сейчас-сейчас!» И вот они дошли, принесли воду, согрели, Ленин побрился - пока суд да дело, стемнело. Мать, конечно, сделала фотографии, но получились одни силуэты. Она чуть не в слезы! Пришлось посылать Лещенко. И в результате эти хрестоматийные фотографии сделал Лещенко, а должна была их сделать моя мать.

В Разливе Ленин был с Зиновьевым. Тот вечно от страха трясся, боялся, что их найдут. Зиновьев потом часто бывал у нас в доме, но мы с сестрой его не любили. Сестра-то совсем маленькая была, пять лет. А мне было восемь, я в людях уже разбиралась. Мне Троцкий нравился. Они всегда с нами возились - и Троцкий, и жена его, Наталья Ивановна. Всегда нам что-нибудь принесут в подарок: игрушку, коробочку, книжки с картинками. И вообще интересуются, что мы делаем, чем живем. Мы с Троцким шутили. Помню, сидит он у папы в кабинете, разговаривает. И Наташка тут же крутится. - Вставай, - говорит. - Вставай сейчас же! Я тебе буду фокусы показывать!

Я даже помню, как его высылали. Это было после пятнадцатого съезда, 1927-й год. Он позвонил маме и сказал: «Надежда Васильевна, придите попрощаться и приведите девочек». И мама пошла с нами. Так я в последний раз видела Троцкого.

Но это уже потом было. А в семнадцатом, вернувшись из Разлива, Ильич поселился у Маргариты Васильевны Фофановой. Я с ней уже после смерти Сталина познакомилась, тогда она мне все и рассказывала. Она все боялась его отпускать в Смольный, так он убежал, когда ее дома не было. За ним зашел Рахья, и они поехали на трамвае. Рахья пьяным прикинулся, а Ильичу они щеку платком завязали, будто зуб больной. Да это все знают. Так вот, они ушли, а Ильич Маргарите Васильевне записку оставил: «Я иду туда, куда вы не хотели меня пускать».

Это все революционная романтика, а обернулась она такими страшными вещами…

Я помню день убийства Кирова. Это было первого декабря. Как раз только что отменили карточки. Мы тогда жили уже на Тверской, из Дома на набережной нас выселили. Отец говорит: «Давайте пойдем прогуляемся, посмотрим, как идет торговля без карточек». Он же хозяйственник, ему все это интересно было. Мы обрадовались, пошли в переднюю одеваться… Вдруг - телефонный звонок. Папа поднял трубку, коротко о чем-то переговорил. Выходит к нам в прихожую, лицо совершенно белое, растерянное, и говорит: «Друзья мои! В Ленинграде убит Киров». Мы как стояли все, так и сели. Это был шок. А позвонил ему Бухарин, позвал в «Известия» срочно готовить траурный номер. Конечно, ни о какой прогулке речи уже не шло. А 2 декабря у папы день рожденья. Обычно мы его шумно справляли, дым коромыслом стоял. Папа ведь очень веселый был, гостеприимный. Для латышей это не характерно, он смеялся все время, что такой нетипичный латыш. Но в этот раз мы ничего уже не отмечали, только дядя мой, папин брат, в гости зашел.

Прошел месяц, наступил Новый год. Встретили его грустно, тревожно было. В воздухе что-то витало. Нас отпустили к подружкам, дочкам Рейнгольда Берзина. Их родители ушли в гости, а нам разрешили всю ночь не спать. Мы бесились, гадали, а днем уже вернулись домой. Мама нам сказала: «Раз вы всю ночь веселились, то давайте сегодня пораньше заваливайтесь спать». Мы легли, но не успели заснуть, как в дверь позвонили. Через какое-то время отец зашел в комнату и сказал: «Девочки, не волнуйтесь, за мной пришли. Забирают старых оппозиционеров». Это было 1 января 1935 года.

И вот с этого и начался кошмар. Детство наше закончилось. Сначала отец сидел во внутренней тюрьме, мы ходили туда с мамой, стояли в очередях, готовили передачи. В одной из таких очередей, на Кузнецком мосту, мы встретили Надежду Емельянову. Ладно мы, папа ведь оппозиционер был, но она-то откуда в тюремной очереди, ведь в ее доме Ленин прятался. Мама к ней подошла. - Надежда Кондратьевна! Вы что, - говорит, - тут делаете? - Как что? Старика взяли! И сыновей взяли. - А как же вам Надежда Константиновна не помогла? - Да я к ней обращалась. А она мне отвечает: «Надежда Кондратьевна, голубушка, что я могу сделать… Я ведь ничего не могу. Я даже не знаю, какие мне лекарства дают…»

Потом, много лет спустя, я узнала, что один из сыновей Емельяновой сидел вместе с моим отцом. Мы с ним долго переписывались, он рассказывал мне об отце.

Маму взяли через полтора года, 1 июля 1936 года. К тому времени ее уже исключили из партии, уволили с работы - она была ученым секретарем Малой советской энциклопедии. Когда ее арестовывали, нас никого дома не было. Я была на даче, сестра моя была в гостях у тети. Дома осталась только бабушка, с ней во время ареста мамы приключился удар.

Маму и других арестованных, полторы тысячи человек, привезли на Карельский полуостров. Раздели. Раздетые, безоружные люди!… Их расстреляли… Я ведь только пять лет назад узнала, где мать похоронена. Как только меня после смерти Сталина выпустили - сначала это была еще амнистия, а не реабилитация - я сразу же начала искать родителей, пыталась выяснить, что с ними случилось, как они. Но вот это захоронение в Сандармохе - его ленинградский «Мемориал» только пять лет назад обнаружил. Там моя мать и лежит. И подруга ее, Нина Делибаш. Ее мужа арестовали, и она у нас жила, на Тверской. Ее вместе с мамой расстреляли.

Получается так, что всех связных Ленина посадили, всех, кто помогал ему в 1917 году. Спаслась только Фофанова. А знаете как? Когда начали всех арестовывать, она бросила партбилет, бросила паспорт и уехала в никуда. Вот так и спасалась от ареста. Рахья еще не сидел, его раньше убили. Зато жена его, Лидия Петровна Парвяйнен, сидела. Я с ней тоже потом переписывалась.

А меня арестовали в 20 лет, я только школу окончила, пыталась высшее образование получить. Меня отовсюду выгоняли как дочь врагов народа. Из ГИТИСа выгнали, из ВГИКа выгнали. Я же искусствоведом мечтала быть.

Из нашей школы вообще многих арестовали. Со мной в одном классе учился Юра Каменев, его расстреляли из-за отца. Мы все после школы продолжали общаться, а нас вызывали по очереди, хотели сделать осведомителями. И меня вербовали, и других девчонок. А в итоге стукачом оказался мальчишка, Оська. Он как-то говорит: «Девчонки, что ж это такое у нас делается?» А я, дура, ему и отвечаю: «Правда, мы же мировую революцию делать собрались, а сами большевиков сажаем». Он, конечно, сразу донес.

Да меня все равно бы посадили, повод бы нашелся. Я так мечтала, что меня в ссылку отправят. Ссылку я знала, мы же в 1927 году, после разгрома оппозиции, вместе с папой в ссылке были, в Минусинске. Страшное место эта Восточная Сибирь. Но в ссылке можно было хотя бы работать. Куда там! Поедешь в ИТЛ. Я спрашиваю: «А что такое ИТЛ?» - «Исправительно-трудовой лагерь». - «А в чем меня исправлять-то? И вообще, мне экзамены сдавать через месяц». - «Поговори нам тут еще! Там и сдашь». Сдала, как же… Хорошо, что живая осталась. Меня в 24 года сактировали из лагеря, у меня ноги отказывали. А потом я уже только в тридцать лет опять в институт поступила, все тряслась, что меня выгонят, а я уже беременная была. Не закончу институт, чем ребенка кормить?

Вот так тогда разбирались с оппозицией, с ленинскими соратниками. Я не знаю сейчас, как относиться к революции, к тому, что делали наши родители. Наверное, это все было ужасной, страшной утопией. Но у них хотя бы были свои воззрения, которые они не боялись отстаивать до последнего. А в наше время какая оппозиция? Хотя есть, конечно, и сейчас неплохие люди. Я вот лимоновцев, мальчишек и девчонок, люблю. Они хоть что-то делают, не боятся. Я к ним отношусь очень положительно. А народ у нас запуганный и несчастный.

Записала Мария Бахарева

Олег Кашин

Человек-небоскреб

История создателя Ленинианы

I.

Издаваемые в нынешней России собрания сочинений когда-то популярных, а теперь забытых советских писателей можно не читать: просто посмотреть на выходные данные, на предисловие - и все про этого автора понять.

Например: тираж триста экземпляров, шрифт «таймс», переплет с золотым тиснением, которое облезло уже на пути из типографии, предисловие Феликса Кузнецова или, скажем, Валерия Ганичева. Все понятно: «бондаревский» Союз писателей в конце восьмидесятых, творческие вечера газеты «День» в начале девяностых, сейчас - раз в полгода полосная публикация в газете «День литературы», честная бедность, старость на даче и сдаваемая квартира у метро «Аэропорт». Скорее всего, успешные дети, время от времени помогающие деньгами. К юбилею - фотография на второй обложке «Нашего современника», если за эти годы не рассорился с Куняевым.

Или - увесистый однотомник с предисловием гендиректора какого-нибудь АО «Кемеровокоммунхозмеханизация» (или, что тоже часто бывает, губернатора той области, в которой затерялась родная деревня писателя) и на титуле совместная фотография с ним, красномордым дядькой в плохо сидящем пиджаке. Здесь тоже гадать нечего: среди миллионов прошлых поклонников нашелся один романтик с деньгами - не очень, может быть, большими, но на однотомник и поездки по регионам хватает. Очень трогательно.

И так далее.

Бывают, конечно, и совсем экстремальные случаи - недавно в магазинах появился трехтомник старого советского писателя даже не второго (в лучшем случае - четвертого) эшелона. Но все объяснимо: сын писателя вырос и стал вице-премьером. В таких ситуациях чистой дедукции не хватает, приходится ориентироваться на фамилию.

II.

А теперь представьте вот такой пятитомник. Выглядит вполне по-западному, книжечки в мягких обложках. Тщательно откомментированные тексты (при том, что речь в произведениях в основном идет о Ленине и его соратниках!), много фотографий, факсимиле писем, статьи, интервью, и вся эта красота еще сложена в нарядную подарочную коробочку. Окончательно добивает надпись на титульном листе - собрание сочинений издала турецкая строительная компания «Энка», хотя - ну какое дело туркам, застроившим небоскребами пол-Москвы, до старых пьес о Ленине?

III.

Загадывать загадки дальше, думаю, нет смысла. Автор пятитомника - президент и председатель Совета директоров ЗАО «Москва - Красные холмы» (видная издалека высотка «Свиссотеля», Дом музыки и несколько элитных жилых башен), 75-летний Михаил Шатров, написавший тридцать пьес о Ленине и об отношениях между вождями большевиков в первые годы советской власти.

- Был первый съезд Союза театральных деятелей, бывшего ВТО, 1986 год. Я выступил и говорю: нужно построить в Москве большой театральный центр. Олег Ефремов отвечает: какое строительство, у нас денег на скрепки нет, но если ты так хочешь, сам этим и занимайся. И я занялся, и занимаюсь до сих пор - без права распоряжения финансами. У меня представительские, лоббистские функции. Идея за эти годы немного изменилась, двадцать лет назад я видел этот комплекс совсем другим, но главное - мы его построили. Скоро сдаем последний, седьмой корпус. Я хотел сделать там центр детского творчества, но будут офисы.

О бизнесе мы с Шатровым заговорили после того, как он заметил, что пока существует нынешний разрыв между бедными и богатыми, идеи Ленина будут востребованными.

- Я впервые за 15 лет побывал на Рублевке, это же ужас: заборы, бойницы, колючая проволока. Знают, что придется обороняться.

Я сказал, что странно слышать такое от богатого человека, Шатров замахал руками и поклялся, что двадцать лет назад он был гораздо более обеспечен, чем теперь.

Квартира в Доме на набережной действительно из тех времен. Когда-то в этом доме в квартире № 18 жил председатель Совнаркома Алексей Рыков, муж родной тетки (сестры отца) драматурга. Шатров получил квартиру на Серафимовича, 2 (другую, не рыковскую) от министра культуры СССР Петра Демичева спустя сорок лет после казни Рыкова. Демичев тогда предложил несколько квартир на выбор, и Шатров, посовещавшись с близкими, поехал в Дом на набережной, рассудив, что семью Рыкова выселили оттуда несправедливо и вернуться - значит справедливость восстановить.

IV.

Шатров - псевдоним. Драматург с удовольствием рассказывает его историю: в 1955 году он, студент Горного института, принес в Центральный детский театр уже популярному в те времена молодому режиссеру Олегу Ефремову, гремевшему тогда со спектаклем «Димка-невидимка», свою первую пьесу «Чистые руки». Ефремов рукопись взял, спросил, как зовут автора, тот ответил: «Миша Маршак». На следующий день, придя в театр за ответом, услышал на лестнице разговор Ефремова с какой-то актрисой; Олег Николаевич предлагал девушке поужинать в ВТО, а потом, не прощаясь, позавтракать в «Арагви», «только подожди минутку - ко мне тут один психопат пришел, который взял псевдоним Маршак, я его выпровожу и пойдем». Когда Ефремов вышел на лестницу, Миши Маршака там уже не было - обиделся. Друзьями с Ефремовым они стали годы спустя, когда драматург Шатров написал для «Современника» пьесу «Большевики».

V.

Пьесу «Чистые руки» поставили в московском ТЮЗе. Там ее первым прочел другой молодой, но уже популярный человек - Ролан Быков, который насчет фамилии все правильно понял. И предложил взять псевдоним, но не по той причине, о которой можно подумать, а потому, что в ТЮЗе шло четыре спектакля по произведениям Самуила Маршака. Михаил взял сутки на придумывание псевдонима, перебирал варианты: Апрелев, Туманов. С утра на лекции смотрел по сторонам - искал сокурсника с подходящей фамилией (среди сокурсников, между прочим, был Владимир Ресин). Слева сидел Симонов, но такой в советской литературе уже был. Справа сидел Коля Березовский, сейчас Шатров рассказывает об этом с ремаркой «Бог миловал», и это понятно; историю о том, как от Шатрова к Борису Березовскому ушла жена, очень любят журналисты.

- Давайте так, - говорит Шатров. - Если вы считаете, что когда человек расстается с женой, а потом, через четыре или пять месяцев, она сходится с Березовским, это можно называть «ушла к Березовскому» - пожалуйста. Но я так не считаю.

Березовского он, впрочем, все равно не любит - очень. И за то, что тот пытался вмешаться в строительство «Красных холмов», и за то, что именно благодаря ему Ванесса Редгрейв, для которой Шатров в 1993 году написал свою последнюю пьесу «Может быть», из простой английской троцкистки превратилась в защитницу чеченских террористов. Впрочем, Березовского вообще мало кто любит.

VI.

Фамилию Мише Маршаку в итоге подсказал Быков. «Кто у тебя в пьесе любимый герой?» - «Шатров». - «Ну и отлично. Ты будешь Шатров, а герой - Лавров, Петров, неважно». Так появился драматург Шатров, в указах о награждениях так и писали: «Шатрову (Маршаку)». Он всю жизнь говорил, что Самуилу Яковлевичу приходится только однофамильцем, а сейчас объясняет:

- Вообще-то, мы родственники. Но причастность к семье Рыкова, даже такая отдаленная, могло доставить Самуилу Яковлевичу неприятности. И тетка сказала мне, чтоб я в школе говорил, что не имею к поэту никакого отношения. А потом я просто привык.

VII.

Когда ломали Берлинскую стену, кто-то из демонстрантов в Берлине нес лозунг на русском языке - «Дальше… Дальше… Дальше!» Шатров этим гордится, хотя пьесу о загробной встрече большевистских вождей не поставили ни МХАТ, ни БДТ. Лучшей постановкой «Дальше… Дальше… Дальше!» Шатров называет спектакль режиссера Монастырского в Самаре, но видно, что переживает по поводу столичных площадок до сих пор, хотя очевидно же - комплиментарная пьеса о Ленине в 1988 году уже не могла иметь успеха ни в Москве, ни в Ленинграде.

Зато в 1997 году Олег Ефремов всерьез обсуждал возможность восстановления на сцене МХАТа «Так победим!» - и, ей-богу, жаль, что не восстановил, советская пьеса о Ленине на самой престижной сцене в России девяностых стала бы настоящей сенсацией.

«Так победим!» - наверное, главная пьеса в лениниане Шатрова. По крайней мере, историй о ней больше всего, и даже статья о Шатрове в корпоративной многотиражке вышла под заголовком «Так победим на Красных Холмах».

Название пьесы (вначале было «Вот она, судьба моя», потом, после переработки - «Вам завещаю…») было придумано в ужасной спешке накануне премьеры по требованию замминистра культуры Юрия Барабаша. Ефремов ставил спектакль к XXVI съезду КПСС, это февраль 1981 года. Но из-за трудностей с цензурой премьера состоялась только в день рождения Брежнева, 19 декабря, после того как мхатовские старики во главе с Ангелиной Степановой и Марком Прудкиным написали письмо в ЦК: «Главный пафос этой пьесы и нашего спектакля заключается в мысли о ПРЕЕМСТВЕННОСТИ ленинской политики, ленинского подхода к сложным явлениям жизни в деятельности ЦК КПСС, его Политбюро и лично товарища Л.И. Брежнева».

- Барабаш звонит Ефремову и говорит: «Ничего не спрашивай, но через пять минут нужно новое название, более оптимистическое». В кабинете кроме меня и Ефремова были Калягин и Миша Рощин, долго думали, потом Рощин говорит - «Счастливо оставаться». Посмеялись, но никаких идей не возникло. Взяли фразу из монолога Ленина - «Так победим». Барабаш перезванивает, Ефремов сообщает ему наш вариант, Юрий Яковлевич не кладет трубку, и было слышно, как он бежит к Демичеву, возвращается: «Да, пусть будет „Так победим“, только обязательно с восклицательным знаком». Побоялись поздравлять Брежнева спектаклем с похоронным названием.

VIII.

О визите Брежнева и его коллег по Политбюро на спектакль «Так победим!» во МХАТ весной восемьдесят второго много и со смаком писали во времена перестройки. Шатров при воспоминании об этом морщится, говорит, что было неприятно видеть Брежнева таким старым и больным. Но добавляет: «В монологе Ленина была фраза „Никто не может дискредитировать коммунистов, если сами коммунисты себя не дискредитируют“, и ее в тот раз Калягин произносил с особенным чувством».

Вячеслав Молотов говорил Феликсу Чуеву, что когда Ленина играет комик Калягин, это позор. Спрашиваю Шатрова, согласен ли он с Молотовым; Шатров отвечает, что позор - это когда такие люди, как Молотов, стоят во главе страны. Стоит ли отделять Ленина от Сталина? Шатров считает, что стоит.

- Сталин - это модно сейчас. Эффективный менеджер, государственник и так далее. Я об одном думаю: мне жалко, что я не доживу до тех времен - а они наступят достаточно скоро - когда все поймут, что такое Ленин и Октябрь. О захоронении Ленина и думать не хочу, это не имеет отношения к будущему. А сам Ленин имеет. Кроме презрения, у меня ничего нет к людям, особенно интеллигентным, которые сейчас говорят, что Ленина нужно похоронить. Я не из этой интеллигенции, для меня Ленин значит то же, что для Ромена Роллана и для Бернарда Шоу. И я всю жизнь боролся за то, чтобы Ленин из героя рождественской сказки, которым его сделали враги во главе со Сталиным, снова превратился в настоящего живого человека и политика.

IX.

Этим же - сопротивлением поклонников «рождественской сказки» - Шатров объясняет цензурные проблемы, с которыми сталкивались его сочинения, прославляющие Ленина.

- Любое произведение о Ленине должно было быть завизировано в Институте марксизма-ленинизма. А там сидели люди, которые не знали ничего, кроме «Краткого курса». С ними я находился в состоянии войны. А что такое война - это и разведка, и контрнаступление, и отступление, и тактические маневры. Первый вариант «Так победим!» запретили. Это 1965 год - накануне 20-летия Победы деятели искусства писали Брежневу письмо о недопустимости реабилитации Сталина. Олег Ефремов подписал, а мне не разрешил. Меня тогда должны были исключать из партии, вызвали для этого на бюро Фрунзенского райкома, Олег пошел со мной. На мой вопрос было отведено два часа, полтора из них Олег рассказывал членам бюро анекдоты и театральные байки. А там не только номенклатурщики были, а и ткачихи, и рабочие какие-то. Ефремова все любили. И благодаря ему у меня не отобрали партбилет.

X.

Случай с Ефремовым - это к вопросу о тактических маневрах. По поводу разведки тоже все понятно. Сотрудник Института марксизма-ленинизма Владлен Логинов - соавтор романа «Февраль» и нескольких киносценариев, его портрет на обложке одного из томов пятитомника с подписью «Больше, чем друг». Он присутствовал при нашей первой встрече с Шатровым, и когда они прощались, Логинов, очевидно, продолжая давний разговор, сказал: «Ты все-таки подумай о том, чтобы твой прах похоронить в нашей могиле. Уход гарантирую». - «Ладно, подумаю», - смеется Шатров, кавалер и лауреат, президент и генеральный директор, отец семилетней девочки Саши.

В прошлую предвыборную кампанию был такой анекдот - приезжает Зюганов на дорогой машине в дорогой ресторан, открывает бутылку дорогого коньяка, закуривает дорогую сигару и крякает: «Твою мать, жалко, что Ильич не дожил».

Действительно, жалко.

Павел Пряников

Красное на белом

Что думают о революции нынешние постояльцы Дома ветеранов партии

В начале 90-х «Дом ветеранов партии» в Переделкино переименовали в Геронтологический центр. Но на жизни его постояльцев новая вывеска почти не сказалась. Тут по-прежнему стоят два памятника Ленину (под обоими в конце октября лежат живые цветы), а для местных постояльцев до сих пор самые страшные оскорбления - «правый уклонист» или «ревизионист». В убранствах палат (разумеется, палата на одного человека) нет казенного духа. Каждый волен обставить комнату как душе угодно, а потому тут обычное дело - антикварный буфет, ковры, картины маслом, разумеется - телевизор, телефон, а у самых продвинутых стариков - и компьютер. Четырехразовое питание, на выбор - из 4-х меню.

Попасть в этот дом, как и при Советской власти, «просто так» почти невозможно. Если раньше основным критерием отбора сюда был статус пенсионера союзного значения (иногда - республиканского), то сегодня - звонок сверху. Окончательное же решение о приеме пенсионеров на постоянное либо временное проживание в Геронтологический Центр «Переделкино» принимается на заседании специальной комиссии Федерального агентства по здравоохранению и социальному развитию. Например, директор Центра Андрей Еросович Ведяев «не рекомендовал» нам встречаться со стариками, отдававшими долг Родине во внешней разведке, а также с родственниками нынешних членов федерального правительства.

Несмотря на преклонный возраст - почти всем за 75 - постояльцы пристально следят за текущим политическим моментом. Кто-то даже умудряется в нем и участвовать, выступая, например, в качестве экспертов комитетов Госдумы: из своей палаты правят законопроекты и годами ведут переписку с министерствами или администрацией президента, отстаивая в какой-нибудь важной бумаге свою поправку или просто строчку.

Еще лет двадцать назад, как рассказывают старожилы Геронтологического центра, местная ячейка КПСС входила в десятку самых влиятельных в советском властном раскладе. Но сегодня политика там, как и во всей России, выродилась до подковерной борьбы. Как рассказывает мне один постоялец, многие тут собирают на своих недругов компромат, и в минуты острых политических разногласий выносят его на свет с обещанием «разобраться по полной, когда мы придем к власти».

7 ноября тут для большинства самый светлый (а то и единственный) праздник. И каждому из обитателей Геронтологического центра в Переделкино есть, что сказать об этой дате.

Юрий Владимирович Шевколович, 83 года

Конечно, Октябрьская Революция для меня - это праздник! Праздник моей страны! Я никогда не отделял себя от государства. Мне кажется, что советский человек всем обязан нашему государству, вот и я до сих пор отдаю долг, так, как могу. Почти пять лет из этой палаты я борюсь за внесение поправок в указ президента «О ветеранах».

Я навсегда запомнил три ярких эпизода. Первый - я, пионер, стою у избирательной урны на выборах в Верховный совет в декабре 1937 года и думаю, что вот мне, маленькому человеку, доверили важное государственное дело. Еще одно детское воспоминание - встречи моей мамы с видными партийными деятелями, когда я стал понимать, что они такие же простые советские люди. Мама моя была членом бюро Московского комитета партии и особенно дружила с женой Маленкова.

И, конечно, война. Это величайшая трагедия. Но мы победили, и это я тоже связываю с Октябрьской революцией, потому как победила тогда, на самом деле, вера в справедливость.

Ну и третий - мирная жизнь. В какой бы еще стране я, пришедший в 21 год с войны инвалидом, смог бы закончить институт и заниматься всю жизнь наукой?

Евгений Александрович Буздаков, 80 лет

Семья у меня - потомственные революционеры. Дед - член РСДРП с 1904 года, отец - второй секретарь Бакинского обкома. Но, как ни покажется странным, особенно в стенах этого дома, для меня Октябрьская революция - трагедия.

С самого детства я понимал, что в стране царит преступный бардак. Родился и жил я до конца сороковых годов в Баку. Там абсолютный бардак, в отличие от Москвы и Ленинграда, где власти наводили внешний лоск. Все мои родственники были нефтяниками, начинали работать на промыслах в Баку еще при Нобеле. И они могли сравнить жизнь тогда и сейчас. Например, в 1912 году Нобель построил в Баку больницы для рабочих. Потом в тридцатых годах больницы построили коммунисты. Так здания Нобеля стоят до сих пор, а большевистские строения развалились через двадцать лет. Да саму нефтяную отрасль нам поднимали американцы. Я помню, как в тридцатые годы их инженеры сюда приезжали - своих к тому времени расстреляли. Другом нашей семьи был Николай Иванович Шаронов, заместитель руководителя Красного Креста и полпред в Польше и Венгрии. Так он такое, помню, рассказывал о внутренней кухне Кремля, что у меня волосы дыбом вставали. Что, например, Ленин до заключения Брестского мира получал от немцев 3 миллиона марок ежемесячно. А о другом страшно говорить даже сегодня.

Еще советские лидеры заложили страшный развал Российской империи (название «Советский Союз» я не признаю) созданием всех этих национальных республик. Мне еще в сорок девятом году азербайджанцы говорили: как только вы, русские, слабее станете, мы вас всех отсюда выгоним.

Потом уж я перебрался в Москву, и для меня открылся бардак наивысшего уровня. После смерти Сталина я стал работать в Юркомиссии Совмина, занимался кодификацией законов, но на самом деле пересмотром законодательства сталинского времени. Сидели мы в здании Верховного суда. У нас тогда были такие полномочия, что мы могли вызвать для объяснений любого чиновника, вплоть до министра сталинского правительства, даже если он был уже на пенсии. И вот тогда я узнал, что к восьмидесяти процентам указов Сталина сам Сталин не был причастен. У Поскребышева было факсимиле его подписи, по ночам приходили просители, и секретарь в двух экземплярах штамповал эти документы. Вот такова советская юридическая практика.

Я, кстати, спрашивал своих родственников, старых большевиков, что ими двигало. Так они мне отвечали, что представляли себе до семнадцатого года социализм в России совсем другим, не таким, который получился. В общем, это была их ошибка.

Вот и для меня эта революция сейчас - огромная историческая ошибка.

Константин Владимирович Фролов, 88 лет

Это не просто праздник, а всемирное событие! Революция наглядно показала, с какой жестокостью эксплуататоры могут расправляться с простым народом. Это урок для всего прогрессивного человечества.

Моя мать была в общем-то простым, но честным человеком. В 1929 году она стала председателем колхоза в Ульянинском, в семидесяти километрах от Москвы. Я всего добивался сам. Закончил Подольский аэроклуб и всю жизнь был связан с авиацией.

Так получилось, что в войну я летал на штабном самолете маршала Жукова. Как сейчас помню, в салоне у него стояли большой глобус, алюминиевое кресло и стол с картой. Жуков, конечно, был гений номер два в России - после Ленина. В первый раз я с Жуковым встретился в конце тридцатых в Монголии. Там же, кстати, я получил доступ к архивам и прочитал протоколы допросов Колчака, Унгерна, также семеновцев. После этого я на всю жизнь стал пламенным коммунистом - чтобы больше не допустить к власти таких зверей.

Потом было ЦАГИ в Жуковском, где мы испытывали двигатели. Страшная работа! При мне людям частями от разорвавшихся в аэродинамической трубе двигателей отрезало головы. Трое моих друзей получили рак легких. Конечно, работали за идею, за капиталиста разве кто-то бы стал так страдать?

А вообще, социализм пал потому, что наше поколение надорвалось, не смогло противостоять врагу. А еще потому, что в середине восьмидесятых к власти пришло первое поколение тех, кто не участвовал в войне. В России ведь всегда так, - гражданские люди начинают преступные перемены.

Время социализма, конечно, закончилось навсегда. Для меня лично битцевский маньяк такая веха. Он ведь не из социализма пришел, а из царизма. Я когда-то жил возле Битцевского парка, хорошо его знаю - мой техникум там находился, в бывшем имении Каткова, подаренном ему вместе с парком Екатериной. Ну что вы хотели - «Каков поп, таков и приход».

Арон Михайлович Фридлин, 96 лет

Саму Революцию, октябрь семнадцатого года, я помню смутно. Я тогда находился в детском приюте в Миргороде. Голод - вот что тогда было главное. Ни о чем другом люди не думали. Петроград с Москвой были не близко, и все, что там происходило, казалось очень далеким.

А 1918- 1919 годы я уже помню отчетливо, помню Махно и его банду. Тогда я понял, что лучше революция, даже с голодом, чем бандиты, убивающие невинных людей.

С тех пор для меня Октябрьская революция - это идеалы любви к людям и всеобщего братства. С конца тридцатых годов я был занят на нескольких секретных проектах, здесь доживаю последние дни, но ни разу у меня не появилось мысли, что я или Советский Союз, которому я отдал свою жизнь, в чем-то были неправы.

В палате у меня нет ни телевизора, ни радио. Только книги и фотографии. Жить прошлым сегодня - наверное, самый правильный путь.

Таисия Ивановна Беляева, 87 лет

Для меня Октябрьская революция никогда не была праздником. Ни в советское время, ни сейчас. Хотя я и была членом КПСС, и работала в Министерстве социального обеспечения, вроде «по должности положено» праздновать, но ведь революция принесла столько страданий.

Главная беда социализма - в бытовой неустроенности людей. Отсюда и все беды - за кусок хлеба друг друга топили. Политика тут ни при чем.

Леонид Яковлевич Смирнов, 81 год

Вот Французская революция раскрепостила людей, сделала их внутренне свободными, дала им шанс стать творцами, а Октябрьская революция - это единственный случай в истории, когда удалось создать справедливое государство.

Мои родители состояли в партии большевиков с семнадцатого года, и я горжусь ими. Еще одно завоевание Октября состоит в том, что россияне гордились своей державой. Россия стала не задворками цивилизации, а творцом мирового порядка.

Утром 7 ноября пойду и возложу цветы к памятнику Ленина. Живых цветов у меня нет, сам сделаю бумажные. Хорошо бы снег еще в этот день - ведь красное на белом очень в тему истории.

* ГРАЖДАНСТВО *

Лидия Маслова

Пожарный случай

Трое детей погибли в огне на глазах у матери

От Петербурга до деревни Хапо-Ое километров 30. Сорок пять минут езды по Мурманскому шоссе. Я еду туда, чтобы поговорить с женщиной, у которой 17 сентября в сгоревшей квартире погибли трое детей - разнополые близнецы трех лет и девочка, которой исполнился один год и семь месяцев. Из новостных сводок, которые мне удалось насобирать накануне, не понять конкретных обстоятельств, кроме намеков, что пожарные, видимо, были вызваны слишком поздно, а где находились при возгорании взрослые, которые могли бы спасти детей, неизвестно.

Для ребенка, оставшегося без матери, придумано слово «сирота», а для матери, потерявшей детей, в языке ничего не предусмотрено, он как бы в принципе отказывается обозначать такую ситуацию, и я, рассматривая громоздящиеся на пригорке неказистые серенькие домишки Хапо-Ое, совершенно не представляю, повернется ли вообще у меня язык задавать вопросы, какие и кому. Для начала не у кого даже спросить, где находится сельсовет, отдел муниципального управления или как тут это называется: во втором часу ноябрьского дня улицы деревни безлюдны, но надежда на магазин «Продукты» как на путеводный маяк оправдывается - из подсобки появляется скучающая в отсутствие покупателей продавщица и объясняет, как найти местную жилконтору: «Но только сегодня суббота, они не работают». «Сегодня пятница», - говорю я, впрочем, уже с некоторым сомнением, и продавщица расплывается виноватой улыбкой: «Ой, да, чего это я…»

Контора расположена на первом этаже одного из двухэтажных домиков серого кирпича, построившихся в каре где-то примерно в центре Хапо-Ое, а в центре самого каре высится, в свою очередь, более обширный серокирпичный магазин, и там есть хоть какие-то люди. Внутри конторы обнаруживается пожилая женщина в очках и розовой кофте, которая моему желанию поговорить с матерью погибших детей особенно не удивляется и просит трех топчущихся на лестничной площадке девочек лет 10-12-ти проводить меня к Свете. Девочки ведут меня по раскисшей осенней грязи к дому, где Света теперь живет у сестры своего мужа, Наташи, и по пути рассказывают, что Светин муж пропал два года назад. Дверь открывает светловолосая женщина лет тридцати - это Наташа, которая на просьбу поговорить со Светой тоже не слишком удивляется, приглашает меня внутрь и усаживает за стол в прихожей, совмещенной с кухней. Зато недоумеваю я, когда на крик «Света!» из комнаты выходит миловидная девочка лет 11-ти с распущенными волосами и вопросительно смотрит на меня. «Нет, мне, наверное, не эта Света нужна… - бормочу я, - мне нужна та Света, у которой дети… погибли».

Потом, когда мы с Наташей разговоримся, она объяснит, что подумала, будто я пришла жаловаться на ее дочку, что-то натворившую, и не сообразила, что мне нужна не маленькая Света, а большая. Не такая уж она, впрочем, и большая - ей 26 лет, на фотографиях она выглядит даже, пожалуй, моложе, а Наташа, описывая характер невестки, говорит об инфантильности. Увидеть Свету лично у меня не получится, каждый день она встает в шесть утра и уезжает на Полюстровский рынок торговать джинсами. Возвращается не раньше десяти вечера, а выходных у нее не бывает, потому что деньги сейчас нужны. «Да ничего она не будет рассказывать…» - качает головой Наташа, но меня не выгоняет, и я остаюсь за столом, накрытым клеенкой с зелеными пальмами и розовыми цветами, а хозяйка, сев рядом, как-то незаметно избавляет меня от трудной необходимости выспрашивать подробности случившегося.

Света жила в двухкомнатной квартире на первом этаже двухэтажного дома по Шоссейной улице: в одной комнате, метров десяти, она с тремя детьми, во второй - хозяйка квартиры, бабушка Светиного мужа Сильва Семеновна, с одним из сыновей, наркоманом Валерой, гордившимся своей отсидкой за угон автомобиля, периодически пристававшим к Свете или задиравшим ее, когда она вечером собиралась на работу - охранять местную ферму: «Что, на блядки собралась?» Сильва Семеновна правнуков хоть и любила, но Свету ела поедом, а во время ссор высказывала сомнения в законнорожденности Светиных детей и требовала выписать «выблядков» с ее жилплощади. Сама Света в сгоревшей квартире никогда прописана не была, у нее временная прописка в Петербурге, у отца, живущего в коммуналке с новой женой. Светина мама погибла, тоже при пожаре, три года назад. Наташа считает, что родители, занятые своей карьерой и личной жизнью, не уделяли Свете внимания именно в тот период, когда она в нем больше всего нуждалась: в 16 лет она встретила своего первого мужа, который научил ее варить винт и колоться, и у второго мужа, без вести пропавшего Коли, к которому Света переехала в Хапо-Ое из Петербурга, тоже были проблемы с наркотиками.

Сама Света, улыбчивая блондинка, не выглядит ни наркоманкой, ни алкоголичкой, ни девушкой легкого поведения на последних фотографиях с детьми - их я смотрю на компьютерном мониторе, сняв заляпанные грязью ботинки и пройдя через маленькую гостиную в крошечную детскую. Пушистая кошка с красивым дымчатым оттенком принимается чесать когти об мою брючину. Наверное, Наташе хочется не столько показать снимки племянников мне, сколько самой еще раз посмотреть на них, улыбающихся, ярко одетых, явно чувствующих себя любимыми детей. На надгробные памятники Света ставить их фотографии не захотела: «Если я буду видеть их глаза, я вообще никуда оттуда не уйду». Мертвыми своих детей мать не видела, забирать их из морга ездила Наташа. Тела их совсем не обгорели, они просто задохнулись угарным газом, и Наташа жалеет, что так хотела погладить их тогда в морге, но не смогла, посчитала неуместным, что ли. Погладить по щеке она смогла только старика-гробовщика, у которого забирала три маленьких гроба.

Деревенская общественность не одобряла присутствие Светы на похоронах собственных детей, девушка не считала нужным скрывать свое прошлое, и теперь мало у кого из жителей Хапо-Ое хватает терпимости не считать ее виновной в трагедии или понять, что если она и виновата, то уже и так получила свою высшую меру наказания. Через два дня после гибели детей кто-то подошел к Наташе в автобусе и спросил: «А правда, что Светка полила своих детей бензином из канистры и подожгла?» Понятно, почему Наташа со Светой не захотели хоронить детей на местном кладбище, отвезли их чуть подальше, на Красную Горку, чтобы односельчане не тыкали пальцами: а это дети, которые у матери-наркоманки сгорели.

Наташа не отрицает халатности и легкомыслия невестки, порхающей по жизни, как мотылек. Когда Света ждала первого ребенка, рождение близнецов стало для нее неожиданностью, девочку попросту было негде положить, и Наташа забрала Алису и держала у себя месяцев до четырех, пока ребенок не начал узнавать маму. Любимцем Светы был Максим, она мечтала, что из него вырастет мужчина, который будет ее защищать: на других мужчин особой надежды у нее, наверное, уже не было. Когда Света забеременела третьим ребенком, Наташина семья предлагала ей денег на аборт, но Света хотела рожать.

17 сентября Света пришла с ночной смены в 8 утра, помылась и легла спать. Проснулась она от запаха дыма, наполнившего комнату. Двух старших детей Света увидела сразу - они лежали в ногах ее кровати, а младшей Вики нигде не было. От испуга и растерянности Света не заметила, что на самом деле Вика спала у нее под боком. Возможно, если бы мать сразу схватила и вытащила на улицу тех детей, которых видела, она успела бы спасти хотя бы двоих, но она бросилась искать Вику сначала в детской кроватке, потом в другой комнате. Дым уже был такой густой, что на расстоянии вытянутой руки Свете было не разглядеть собственной ладони. В общем, вернуться за детьми она не успела. Последнее, что она помнит, - вопрос Максима: «Мам, ты вернешься?» Приехавшие пожарные за детьми в огонь тоже не полезли, а может, действительно было уже поздно. Наташа показывает мне белые трусы и синюю майку, в которых погибла Вика, даже после стирки они все еще пахнут дымом. Потом Наташа искала на пепелище любимую Викину куклу, но не нашла.

Считается, что в кирпичном доме на Шоссейной улице, где случился пожар, живут в основном благополучные и зажиточные по местным меркам люди, искренне не понимавшие, зачем Света плодит нищету. Возле дома припаркована пара иномарок, на некоторых окнах сверкают белизной новые стеклопакеты, а за ними на фоне чистенького тюля - горшки с геранью и вазы с сухими оранжевыми «фонариками». За стеклами сгоревшей квартиры - чернота, под окнами свален обгоревший хлам. Когда Наташа последний раз была здесь, она видела оставшуюся от Вики игрушечную коляску, которую она мне показывала на фотографиях, но теперь ее нет.

Если Наташа в чем-то и винит свою золовку, то в том, что она слишком любила своих детей, чтобы их как следует воспитывать: «Ей же был знак, было предупреждение. За три дня до этого Максим поджег игрушки. Надо было его так наказать, чтобы он больше к спичкам никогда не притронулся». Может, это и помогло бы, но тут можно перечислить бесконечное множество всяких «если бы». Конечно, ничего бы не случилось, если бы Сильва Семеновна в тот день была дома, а не уехала по каким-то родственным делам. Наверное, риск был бы не так велик, если бы Светины дети были в детском саду - в детский сад в Хапо-Ое большая очередь, Свете оставалось ждать совсем немного.

После похорон Наташа забрала Свету жить к себе. «Как мне жить с этим?» - спросила Света золовку. «У тебя два пути, - ответила та. - Ты можешь найти способ уйти из жизни, но тогда ты никогда не встретишься со своими детьми, которые сейчас в раю. А можешь продолжать жить». И Света продолжает жить. В удачный день зарабатывает на рынке до 500 рублей, хозяйка ею довольна. Уезжать из Хапо-Ое она не собирается, хотя жить ей негде, кроме как на кресле-кровати у Наташи. Иногда она остается ночевать в Петербурге у отца, иногда ночует у кого-нибудь из подруг в Хапо-Ое (на всякий случай по-детски обманывая Наташу, что была у отца). Наташа тоже работает: ездит на мопеде в соседнее Мяглово мыть полы в двух магазинах - в день выходит 35 рублей. «Я когда собираюсь на работу, говорю: ну, я поехала за своими двумя батонами - что еще на эти деньги купишь». Зато в 12 дня она уже свободна и может заниматься детьми. Семью с двумя дочками-погодками поддерживает муж - стропальщик на деревообрабатывающем комбинате. Он намного старше Наташи, ему 48, и она чувствует, что скоро ей придется переложить проблему заработка с его плеч на свои - предложения о работе у Наташи есть, но сначала надо получить образование, и какие-то подвижки в этом плане уже наметились, но пока, до лета, Наташа собирается перекантоваться мытьем полов.

В маленьком совхозном доме, где, кроме Наташиной семьи, живут еще несколько, в том числе одна с грудным ребенком, в начале ноября отопления нет и не предвидится - проржавела труба. Наташа пользуется обогревателями, постоянно думая о том, что и в их доме может случиться пожар, тем более что соседи собираются зимой вообще отапливать квартиру газовыми баллонами. Ванны в квартире нет, поэтому Наташины дочки ездят мыться к тетке в соседний город. Жители Хапо-Ое вообще много ездят по окрестностям: кто-то на работу, кто-то за героином и «спидами». Раньше наркотики можно было купить и прямо в Хапо-Ое, но местным женщинам удалось выжить торговцев, и теперь страждущим приходится ездить во Всеволожск, а чаще передвигаться по обочине пешком, экономя на автобусе, чтобы хватило на дозу. В общем, все, как везде, но когда об этом спокойно рассказывает сильный, умный и адекватный человек, живущий в этих обстоятельствах и принимающий их не как наказание, а как объективную данность, в которой ему нужно выгородить жизненное пространство для себя и своих близких, это звучит совершенно иначе, чем истерические всхлипы телекорреспондента, кошмарящего зрителя страшилками из жизни «простого народа».

Закончить разговор с Наташей мне так же трудно, как и начать: она меньше всего выглядит человеком, которому нужны слова сочувствия и утешения, и меньше всего вызывает жалость. Я мнусь на крыльце, пытаясь не ляпнуть какую-нибудь пошлость, но у меня не получается: «Такие вещи, они… Ужасно звучит, но они закаляют, наверное». «Все расставляют по своим местам», - уточняет Наташа и запирает за мной дверь.

Олег Кашин

Грустная «Правда»

Что осталось от коллективного агитатора и организатора

I.

Татьяна Витальевна Морозова, специальный корреспондент «Правды», рассказывает, что в 1991 году ей предложили хорошо оплачиваемую работу в новой популярной газете. «Я говорю: „Так я же не разделяю идеологию вашей газеты“. А они мне отвечают: „Ничего страшного, вы же не будете писать про политику“. - „А про что тогда?“ - „Как и раньше, на социальные темы“. - „Например?“ - „Ну, вот в таком-то районе открывается детский приют. Вы поедете и напишете репортаж“. Я говорю: „Милые мои, разве вы не понимаете, что детские приюты - это и есть самая политическая политика, потому что если я начну объяснять, почему так получилось, что стали нужны детские приюты, это уже действительно войдет в противоречие с идеологией вашей газеты“. В общем, не пошла к ним, осталась в „Правде“».

Газету, в которую ее звали, Татьяна Витальевна не называет, оговариваясь только, что нет больше той газеты, и я пытаюсь угадать - «Мегаполис-экспресс»? «Куранты»? «Деловой мир»? А может быть, никакой газеты не было вообще, просто Татьяне Витальевне сейчас, в две тысячи седьмом, легче думать, что звали ее куда-то, а она осталась в «Правде» и не прогадала.

II.

В 1991 году в «Правде» работало 400 человек, не считая ста собкоров в СССР и за рубежом. Сегодня в штате «Правды» 57 сотрудников, в том числе 25 журналистов. Татьяна Витальевна, как и большая часть ее коллег, в «Правде» с тех еще пор, когда улица Правды называлась улицей «Правды» и удостоверение сотрудника газеты, основанной 5 мая 1912 года Владимиром Ильичом Лениным, значило больше, чем любая нынешняя корочка. Теперь у правдистов - пластиковые карточки-пропуска издательства «Пресса», и в «новом газетном корпусе», который к XXVI съезду КПСС построили специально для «Правды», у правдистов осталось только три комнаты на восьмом этаже и пять комнат на седьмом. В комнате, где теперь сидит Татьяна Витальевна, раньше был музей «Правды». Несколько экспонатов сохранилось до наших дней - непонятно как уцелевшая тарелка с надписью «РСФСР» (настоящий агитфарфор), ваза с Лениным, большой дурацкий самовар с гравировкой и самое главное - огромный (вероятно, это его и спасло - просто так не вынесешь) дубовый стол, за которым когда-то работала Мария Ильинична Ульянова. Теперь на этом столе стоит компьютер заместителя ответственного секретаря Евгения Васильевича Спехова. Он пришел в «Правду» в 1976 году заместителем редактора отдела партийной печати. Писал обзоры прессы и, самое главное, передовые статьи.

- А ты думал, передовые в ЦК писали? - смеется над моей наивностью Евгений Васильевич. - Ни разу такого не было. Все передовые писали сами правдисты. И даже визировать их в ЦК никакого смысла не было. «Правда» была школой ответственности: тот, кто здесь работал, сам понимал, что должно быть написано в передовой.

Евгений Васильевич рассказывает смешную историю - редактор отдела науки Владимир Сергеевич Губарев не умел писать передовых статей, а однажды передовицу поручили именно ему. Он написал, а Евгений Васильевич стал приводить ее к правдинскому формату, и от первоначального губаревского текста остался только один абзац - последний. Потом за статью взялся главный редактор Виктор Григорьевич Афанасьев, который выкинул как раз тот единственный абзац, написанный Губаревым. Смешная история показалась мне не очень смешной, и я, чтобы как-нибудь отреагировать, сказал, что, наверное, Губарев не сильно огорчился, потому что его подписи под статьей не было - правдинские передовицы были анонимными. «Глупость какая, - обиделся Евгений Васильевич. - Они были не анонимные, а редакционные, это разные вещи».

Передовиц теперь нет, зато на последней полосе - анекдоты. «Футбольный матч Россия-Германия. Последние минуты. Россияне проигрывают 2:0. Состоящая из депутатов Госдумы группа поддержки скандирует: «Вспомним Сталинград!» Сидящий поодаль старичок вздыхает: «Э, дорогие, тогда у вас совсем другой тренер был!»

III.

Еще одного обитателя музея «Правды» зовут Владимир Петрович Вишняков. Он политический обозреватель, и его зарплата - 12 тысяч рублей (у Евгения Васильевича - 10 тысяч), самая высокая в «Правде». Владимир Петрович - правдист нового поколения. В газете он с 1995 года, в советские же времена, как сам говорит, тихо диссидентствовал в «Московской правде» («Все тогда диссидентствовали, ничего интересного»). Первая статья Владимира Петровича в «Правде» вышла, однако, в 1964 году - случайно, когда правдинский репортер не сумел попасть на открытие какого-то санатория на Клязьме, куда приезжал Хрущев, и «Правде» пришлось покупать репортаж у «Московской правды». «Правду» Владимир Петрович считает последней газетой, в которой журналист может писать только то, что думает.

- Я всегда, с детства уважал «Правду» за то, что она никогда не торопилась, не забегала вперед. Другие газеты - «Известия», «Литературка», «Комсомолка» - не брезговали дешевыми приемами, и литературными, и пропагандистскими, а «Правда» вела себя уверенно и неторопливо. За «Правдой» всегда оставалось последнее слово, и это - уникальное качество, которое мы бережем и сейчас, - говорит Владимир Петрович, но в его словах трудно не уловить некоторой натяжки. Своим безусловным правом на «последнее слово» советская «Правда» была обязана не своей уверенности или неторопливости, а исключительному положению в системе советских медиа - ее и назвали «Правдой» потому, что с помощью этой газеты партия объясняла человечеству, что именно следует сегодня считать правдой. С Владимиром Петровичем стоит согласиться - этому принципу газета и теперь верна, дешевых трюков и кричащих заголовков в ней нет (а те, что есть, смотрятся просто пародийно - «Уйди, власть, с миром, ибо Россия гневается!»), но никакого эффекта принцип уже не имеет. «Правда» 1977 года чувствовала себя уверенно, потому что за ней стояли Брежнев, Суслов и восемнадцатимиллионная партия во главе с ленинским ЦК. За спиной «Правды»-2007 - ни Брежнева, ни Суслова, ни ленинского ЦК. Думать, что ничего не изменилось, - это уже не солидная уверенность и даже не безумство храбрых, а вообще непонятно что. При Брежневе к каждому своему юбилею «Правда» выпускала большой альбом с мемуарами правдистов и очерками истории газеты - в этом году, к 95-летию «Правды», такой же сборник вышел под названием «Газета на все времена». Все как раньше - те же портреты Ленина, те же карикатуры Кукрыниксов, плюс бонусом - новая статья Юрия Бондарева «Политиканство»: «На последнем пленуме Народно-патриотического союза Подберезкин вдруг болезненно побледнел, пробормотал что-то язвительное и глянул на меня откровенно враждебно, когда я сказал: „Нет, никогда Волга не будет впадать в Миссисипи!“» Сомнений по поводу Волги, конечно, никаких, но Юрия Бондарева почему-то очень жалко.

IV.

Музей, однако, остается музеем, и я спрашиваю правдистов, можно ли увидеть три ордена (два ордена Ленина и один Октябрьской революции), которыми украшен логотип газеты. «Нет орденов», - равнодушно говорит Евгений Васильевич, а на уточняющий вопрос - куда, мол, делись? - не меняя интонации, отвечает: «Да спер кто-то. Они к знамени были приколоты, так со знаменем их и сперли».

Знамя хранилось в сейфе главного редактора, и правдисты считают, что за похищением орденов, как и за расхищением остальных правдинских сокровищ (рукописи Ленина, старинная мебель, артефакты первых лет советской власти и даже цветные телевизоры, которых раньше в редакции было много, а теперь не осталось совсем) стоят «греки». «Греки» - собирательный образ правдинского менеджмента, пришедшего в газету в 1992 году с подачи тогдашнего главного редактора Геннадия Селезнева. Летом девяносто второго, когда у «Правды» окончательно отобрали все производственные мощности, а пожертвований рядовых читателей перестало хватать даже на оплату аренды нескольких кабинетов, Селезнев совместно с семьей греческих бизнесменов-коммунистов Янникосов создал АО «Правда интернешнл».

- Это спасло газету, - считает Евгений Васильевич Спехов. - Мы тогда выходили три раза в неделю, наскребая последние копейки, нас хотели отсюда выселять, и нам даже приходилось отбивать атаки лужковских бандитов, которые пытались выбрасывать из кабинетов наши вещи. С фасада сорвали вывеску «Правды». Зарплат вообще не было. Потом пришли греки, газета снова стала ежедневной. Мы выжили.

V.

К грекам правдисты так и относятся - считая их одновременно и жуликами, и спасителями. Отец братьев Янникосов был известным греческим издателем, которого, по семейному преданию, спасла от убийства в застенках «черных полковников» публикация очерка о его похищении в «Правде». Янникос-старший вышел на свободу и в знак признательности выпустил на греческом языке Большую советскую энциклопедию. А потом его дети купили «Правду».

Единственный человек, который все знает об этой сделке, - сам Геннадий Селезнев, всегда отказывающийся от любых публичных комментариев по поводу греков. Вероятно, речь шла о каких-то личных гарантиях Селезнева, потому что после октября 1993 года, когда «Правда» была запрещена с условием возобновления издания только после смены главного редактора и Селезнев ушел, газета опять стала мучительно погибать. Новый главный редактор Виктор Линник попытался найти других инвесторов, и вроде бы даже нашел, но редакция раскололась - часть правдистов поддержала Линника, часть - греков и их ставленника Александра Ильина, в итоге в 1994 году появилась вторая «Правда», а в 1995-м - и третья, «Правда-5», полностью принадлежащая Янникосам. Год спустя греки закрыли «Правду» Ильина, «Правда-5» стала ежедневной и почти антикоммунистической. Ильин обратился за помощью к Геннадию Зюганову, тот привлек давнего спонсора КПРФ Виктора Видьманова с его корпорацией «Росагропромстрой», которая стала соучредителем новой «Правды» (ее еще называли красной, потому что логотип был красного цвета), и в 1998 году красной «Правде» в суде удалось доказать свои исключительные права на товарный знак. Газета Линника стала называться «Слово» и, кажется, существует до сих пор, «Правда-5» закрылась, а красная «Правда» стала органом КПРФ. Еще один удар по «Правде» нанес ее бывший журналист Вадим Горшенин, который купил в 1999 году доменное имя pravda.ru и организовал по этому адресу интернет-издание, занимающееся политтехнологическими провокациями, в том числе против коммунистов (в 2003 году «Правда.ру» выходила в бумажной версии и рекламировала «Родину»).

В прошлом году Александр Ильин умер, успев перед смертью рассориться с компартией и написать злую книгу о Геннадии Зюганове. Новый главный редактор Валентин Шурчанов пришел в «Правду» из Чувашского рескома КПРФ, журналистской работой раньше не занимался, но теперь наверстывает упущенное, после каждой загранкомандировки публикуя в газете очерк с обязательным «здесь нам есть чему поучиться».

VI.

«Правда» - странное учреждение. Вроде бы газета одной из ведущих политических партий страны, инструмент предвыборной агитации и просто медиаресурс. Но ни того, ни другого, ни третьего в этих стенах не чувствуется. Просто маленькое Зазеркалье. На остальных этажах - шумно и суетно, «Российская газета», «Эксперт», «Труд», издательство «Вагриус». В «Правде» тихо, темный коридор и старики, собравшиеся вокруг дубового стола Марии Ильиничны Ульяновой - то ли бодрые пенсионеры, которым не сидится дома, то ли просто тихие призраки. Интересно, если бы большевики забавы ради сохранили в каком-нибудь флигеле редакцию «Биржевых ведомостей», которая пережила бы и тридцать седьмой, и сорок первый, и восемьдесят четвертый - это было бы так же трогательно и жутко?

VII.

Сегодня «Правда» платит 9 миллионов рублей за аренду своих кабинетов в здании, которое когда-то полностью принадлежало газете. Архив «Правды» помещался в полуподвале здания (сейчас там редакция газеты «Труд»), потом старые подшивки и рукописи оказалось негде хранить. Татьяна Морозова рассказывает, что редакция просила библиотеки и даже Книжную палату принять старые газеты - но везде получала отказ. Только рукописи статей об Америке (в архивах «Правды» материалы систематизировались по темам) забрал Институт США и Канады. Оставив в редакции по одному экземпляру подшивок за каждый год, все остальное правдисты вынесли на свалку рядом со стройкой на улице «Правды» (строили, кстати, третий корпус издательства, сейчас в нем - бизнес-центр «Северное сияние»).

С 2003 года время от времени «Правда» выпускает репринтные издания старых номеров - начало войны, парад 7 ноября 1941 года, День Победы. Такие сувениры раздают бесплатно на коммунистических митингах и продают по 5 рублей в редакционном киоске. Дохода это не приносит, но - «Правда» никогда не существовала ради дохода.

* СЕМЕЙСТВО *

Евгения Долгинова

Стоящие у лона

«Дело акушеров» в Петербурге

Репортаж из зала суда в gazeta.ru вышел с бодрым заголовком: «„Колыбелька“ топила младенцев». Волоокая телезвезда Пиманов, «Человек и закон», сказал, что преступных акушеров уже посадили, - и еще добавил: они применяли нейролингвистическое программирование. Из сюжета, правда, следовало, что врачи-убийцы процветают по месту работы и продолжают охмурять клиентов, будто ксендзы, - но кто сказал, что ведущий должен смотреть сюжет? На нескольких сайтах я прочитала, что в Петербурге осуждены акушеры, занимавшиеся «зомбированием беременных» с целью вымогательства денег на домашние роды.

Медийная вакханалия вокруг только начавшегося суда над специалистами центра родительской культуры «Колыбелька» в какой-то мере ожидаема: давно у нас не случалось «дела врачей». В каждом цехе - милицейском, учительском, чиновничьем - периодически вспыхивают свои оборотни, у врачей же все вяло, судят в основном средний медперсонал за преступную небрежность да провинциальных врачей за торговлю больничными листками. Пикантность нынешнего же дела еще и в том, что попали представители «альтернативной медицины» - 39-летнюю Елену и 42-летнего Алексея Ермаковых, руководителей «Колыбельки» и заодно родителей пятерых детей, обвиняют по ст. 235 УК РФ - незаконное занятие частной медицинской практикой, причем как по первой части (причинение вреда здоровью по неосторожности), так и по второй (смерть человека по неосторожности). Но чем дальше входишь в обстоятельства дела, тем чаще вспоминаешь 1948 год в не совсем привычном освещении. Невольный инициатор «дела врачей» Лидия Тимашук писала не антисемитский донос, а фактически служебную записку, где возмущалась лечением, назначенным товарищу Жданову, и считала его смертельно опасным. Самое смешное - оно таким и оказалось: некомпетентным и смертельно опасным. Иногда банан - это просто банан, как говорил Фрейд дочери Анне.

Сломанная шея

Дело против Ермаковых было возбуждено, можно сказать, по роковой случайности. 32-летняя Ольга Васильева - ответственная воспитанница «Колыбельки» - 18 марта 2006 года родила мертвого ребенка. Мальчик погиб, как считает экспертиза, во время родов - либо когда его тащили (тазовое предлежание, он шел ногами вперед), либо, как считает сама Ольга, когда акушерка Елена Ермакова гоняла ее из бассейна на кровать и обратно. Причина смерти - черепно-мозговая травма и перелом шейного позвонка. В легких мальчика обнаружен воздух - и следствие считает, что он родился живым. (Ермаковы утверждают обратное: ребенок родился мертвым, а воздух в легких - от попыток «раздышать» младенца. Они же легко соглашаются: кесарево сечение могло спасти ребенка. Почему не направили в больницу? А они не должны. Они и в самом деле - не должны.)

Ольга несколько дней подряд не рассказывала следствию, что она рожала не одна, а вместе с акушеркой. Так ей сказала Лена - иначе не оберешься хлопот, затаскают. Но в убийстве ребенка подозревали ее, и она рассказала следователю, как все было. Гатчинская прокуратура возбудила дело по 235-й, а Ольга, две недели спустя, получила тело сына.

Она вышла на питерские форумы, рассказала о своей беде и попросила отозваться всех, кто пострадал от образцово-показательной «Колыбельки».

И как хлынуло…

Женщины, потерявшие детей во время родов, женщины с детьми, ставшими инвалидами в результате родовых травм. Все они рожали дома, в одном и том же складном бассейне, который Ермаковы привозили с собой.

Девушки создали сайт (kolybelka.spb.ru), где рассказывают свои трагические истории. Питерское РТР сделало несколько сюжетов подряд.

А 11 и 23 октября прошли первые судебные слушания. Истицами выступили двое - Ольга Васильева и Ольга Гончаренко: они подали иски о возмещении материального и морального ущерба в размере полутора миллионов рублей каждый.

Впереди их ждала только радость

Если рассуждать сухо статистически, у Ермаковых просто блестящие результаты. Шесть случаев смертности новорожденных на полторы тысячи родов - это меньше общегородских показателей прошлого года, предмета особой гордости петербургского здравоохранения: показатели смертности новорожденных вдвое ниже, чем по стране (5,1 на тысячу родившихся против общероссийских 12,6).

- Но ваш процент, так сказать, брака… - осторожно, издалека начинаю я. - Это не было браком, - жестко говорит Лена. - Хорошо: несчастных случаев. - Это не были несчастные случаи. - Тогда что? - Неудачные роды.

Сказала как отрезала.

Удачные роды выглядят так: женщина рожает сама, без вмешательства чуждых сил, - домашняя акушерка просто сидит рядом и консультирует. Она не принимает роды, не осуществляет медицинского вмешательства - ведь подготовленная женщина в этом не нуждается. Естественные роды - это труд, к нему надо долго готовиться, и вместе с тем это настоящий праздник. При первых схватках женщина должна поставить пирог, и когда в доме запахнет готовым пирогом - ребенок и выйдет. «Он идет на запах пирога», - объясняет Лена.

«Это было самое мощное, самое красивое переживание в моей жизни», - пишет счастливый отец.

«Я безумно счастлива, что родила с Леной и только благодаря ей имею таких красивых и одаренных детей», - пишет жительница Германии.

Когда началось судебное преследование «Колыбельки», немало счастливых родителей выступило в ее защиту. Громокипят блоги и форумы, идет жестокая ругань. «Четвертовать!» - призывают одни. «Носить на руках», - требуют другие.

Спасти мадонну

…Когда Лена Ермакова - невысокая, изящная, пышноволосая - кормит ребенка во время лекции, это захватывающе красивое и нежное зрелище: натуральная «Мадонна Конестабиле». Шестимесячную Ксению приносит Алексей, и Лена, ни на секунду не сбивая темпа рассказа, дает ей грудь. У слушательниц восторженно вытягиваются лица и влажнеют глаза. Такое оно - прогрессивное материнство: радостное, смелое, красивое, энергичное, уверенное в себе. Так должна выглядеть настоящая современная мать.

Ксения, пятый ребенок Ермаковых, оказалась в этом зале в первый же вечер своей жизни. Ночью Лена родила ее - как положено, дома, в бассейне, - а вечером, как ни в чем не бывало, читала пятичасовую лекцию-семинар и кормила дитя, которому не исполнилось еще и суток. Это произвело неизгладимое впечатление на слушательниц и в особенности - на слушателей (в «Колыбельку» обычно ходят парами, с мужьями или родителями).

Первый ребенок Ермаковых родился девятнадцать лет назад в Архангельске, в хорошем роддоме, но у Лены осталось ощущение холода, пустоты и одиночества. Все было стандартно, то есть казенно и режимно, ребенка сразу забрали, она тосковала и мучалась. Лена с красным дипломом закончила филфак Герценовского института и, по ее словам, видела себя только на кафедре. Но когда они вернулись в Ленинград, кипела перестроечная жизнь и все ее экспериментальные формы, гремел знаменитый Игорь Чарковский - пионер водных родов (через несколько лет другой автор методик родов в воду, всемирно известный Мишель Оден, посмотрит, как чарковские роженицы разрешаются в нестерильную черноморскую волну, придет в ужас и назовет Чарковского варваром), а на волне - с учетом прибалтийского опыта - создавались первые группы для альтернативных родов. Так Лена родила сына - в воду, потом принимала участие в родах и поняла: это ее профессия, призвание, любовь и судьба.

Она окончила акушерский колледж, Терапевтический институт и ординатуру при Военно-медицинской академии, получила диплом акушера-гинеколога, проходила стажировку в Лондоне, посещала родильные госпитали в США и Европе. «Колыбелька» открылась в 1995 году и фактически стала базой для новой культуры и философии материнства. Бассейн, фитнес, баня, йога, цикл из 18 лекций, группы беременных и группы готовящихся к зачатию, детские развивающие группы, где месячных младенцев начинали обучать французскому, английскому и музыке с использованием Монтессори-технологий, - в комплексе все это: целостное, последовательное, яркое и передовое - и стало школой прикладного обучения искусству материнства, - и ценность этих уроков признают даже те, кто сейчас подал в суд на «Колыбельку».

Есть в этом учении и своя специфика.

Словами поэта

Рынок домашних родов завораживает ономастическим великолепием: «Рожана» и «Рождество», «Драгоценность» и «Просветление», «Волшебный ребенок» и «Чудесный ребенок» - и ярмарочным богатством выбора. Словно в каталоге «Отто», можно заказать и выбрать желаемое: школы традиционные и гуманистические, эзотерические и православные, в ванной и в бане, на суше и на море, в присутствии «специалиста со сверхчувственными способностями» или народной сибирской целительницы в девятом поколении, с отделением Космической Плаценты или без оной. Кричать о незаконности домашнего родовспоможения (лицензий на домашние роды нет) можно, но бесполезно: все эти учреждения целомудренно называются «школами сознательного родительства» или «курсами родительской культуры», то есть ведут информационно-просветительскую деятельность, а рожать дома, в лесу, на сеновале или на Эвересте законом не запрещено. Как не запрещено находиться при этих родах кому бы то ни было - самодельной ли повитухе или Лене Ермаковой с ее высшим медицинским. Факт незаконной медицинской деятельности доказать до сих пор никому не удавалось - и дело Ермаковых, возможно, станет прецедентным.

Отношение «духовных» родовспомогателей к «легитимным» (т.е. официальному родовспоможению) наиболее ярко и образно выразила другая известная домашняя акушерка - Ольга Ивановна Виноградова из петербургского же центра «Берегиня».

Ее статья-манифест - величественная поэма: «Заповедник - материнское лоно - „По зеркальной глади вод лебедь белая плывет“ - так выглядит растущее дитя в своей перламутровой смазке в плодных водах материнского водоема. А вы, стоящие у лона специалисты, вы - как палачи свободы и любви со своими УЗИ и скальпелями и килограммами химической отравы. А значит, вы - палачи и всей будущей жизни. „Но есть и Божий суд!“ - Да! Вот так, словами поэта. Но есть и другой подход».

«Другой подход» - нетрудно догадаться: врачей-палачей не подпускать, на учет не вставать, рожать строго дома в присутствии мужа и повитухи, а иначе никак, ведь «если нафаршировать женщину искусственными синтетическими гормонами и прочей химией, то такой „натурпродукт“ с роддомовской фабрики-кухни как раз сгодится новому мировому правительству и новому мировому порядку», - предупреждает Ольга Ивановна. Клиентов у нее хватает, акушерка она очень хорошая.

Тезисы всех домашних акушеров примерно одинаковы: роддом ужасен, кесарево и стимуляция недопустимы, УЗИ вредно, в женскую консультацию лучше не ходить.

Ермаковым виноградовские поэзы и экстремумы неблизки, у них все стилистически безупречно: суховато, содержательно, конструктивно и сдержанно - это, пожалуй, наиболее интеллектуализированное направление на рынке домашних родов. Клиентов «Колыбельки» не обаять перламутровой смазкой: 95% - с высшим образованием, а у 15% аж по два высших. Это петербургские «миддлы» - менеджеры среднего звена, технари-экономисты-финансисты, много специалистов из сферы IT, - вместе с тем это публика, некритически относящаяся к окологуманитарному и психологическому знанию, и оттого способная, например, воспринимать всерьез психоделический концепт Станислава Грофа о четырех перинатальных матрицах. Я как раз слушала лекцию «Чудо рождения». Грофовское учение о матрицах излагается конспективно и подводит к одной мысли: родиться путем кесарева сечения - главная жизненная катастрофа для любого человека. А в роддомах, как известно, любят кесарево (взятками не корми, только дай прокесарить здоровую роженицу).

Лена Ермакова не агитирует за домашние роды, не навязывает их, не ругает роддома - она просто рассказывает про жизненные мучения «кесарят», про их трудности с Я-концепцией. Она очень убедительна в каждом жесте и слове, она говорит трезво и вдохновенно, чередуя анекдот, патетику, рассказы о личном опыте - прекрасный лектор, привлекательная женщина, идеальная русская мать.

Перспективы нет

Другая русская мать, Ольга Гончаренко, еще более привлекательна: тонкая, красивая, смуглая. Она программист, закончила - так же как и Алексей Ермаков - Петербургский политех. Оля отпрашивается на час с работы, чтобы рассказать свою историю.

Она много работает - это единственный способ не сойти с ума.

- Я очень ответственно отнеслась к беременности, все три года я только и думала, что пойду рожать… Ребенок был долгожданный, мы сначала все откладывали, квартира, деньги, потом я на форуме Литлван познакомилась с девочками, которые посещали «Колыбельку», это были сплошные восторги… На занятия мы с мужем ходили оба, но мы даже и не думали, что будем там рожать, - там очень сильная теория, замечательные лекции по педиатрии, например, я даже со вторым ребенком этими лекциями пользовалась. И вот представьте: когда каждый день приходят успешно родившие, счастливые, красивые - с бабушками и мужьями, и благодарят, благодарят: только из-за Лены мы родили; или приходят женщины после первого кесарева и рожают самостоятельно у Лены очень хорошо и красиво - на это невозможно не повестись. Конечно, прямой пропаганды домашних родов не было, но они как преподносят: мы же не тащили вас на веревке. Мы предлагаем альтернативу, говорили они, выбор остается за вами. Показывают записи из роддомов - ужасные записи, измученные роженицы, крики, кровотечения. «Вас все равно простимулируют, все равно разрежут». И вместе с тем: посмотрите, какие у нас гениальные дети в «Индиго-клубе», все гении, все красавцы. И какая нормальная женщина не согласится? Выбора на самом деле не остается, хотя на веревке - и вправду - никто не тащит. Про женскую консультацию говорили: «Найдете инфекцию - будут лечить антибиотиками, все равно не вылечат».

При всем том - я ходила и проверялась везде, я контролировала каждую минуту своего состояния, мне это очень важно, - и ни один врач мне не сказал, что у меня что-то не так! На УЗИ говорили - с вас можно писать учебники, настолько все идеально (УЗИ положено делать три раза, я делала еще два дополнительно). Я была в разных центрах, у разных врачей… В ту беременность я не работала, бегала, плавала, все время посвящала подготовке.

И вот оно пришло. Схватки - трое с половиной суток, рождается ребенок с тугим обвитием. У меня не раскрывалась шейка матки, он опускался - поднимался, нужна была стимуляция. У меня пузырь лопнул только на исходе третьих суток, - он плотный такой, говорят, это бывает у спортсменок. Что говорила Лена? - это предвестники, говорила она, это может длиться с месяц, полежи в ванной. У меня ничего не проходило, чуть-чуть утихало. Почему нельзя было мне проколоть пузырь хотя бы?

Когда он родился, у него изо рта хлынул меконий (первородный кал), еще какая-то гадость, все, чего он там наглотался в бассейне. Синий ребенок, мертвый ребенок, такая безжизненная кукла. Трубочкой отсасывая слизь (такая у них реанимация), они откачали его как-то за 20 минут. После этого мы уговаривали: давайте вызовем врача. - Нет, говорят, он раздышится. Я в полном шоке, я же так готовилась, Господи, я так старалась! - и вот такой конец - и все рушится в один миг. И живота нет, и ребенка тоже как бы нет. Через час мы уговорили вызвать скорую, они приехали, были в ужасе - да вы что, говорят! там все клокочет, он непонятно как дышит! Его повезли в легком одеяльце в ближайший роддом, там в кювез, он еще сутки не мог согреться. Врачи были в потрясении - не только от внутреннего состояния, там и пневмония, и гипоксия, он кислорода имел пять процентов от положенного - гибли клетки мозга все это время.

«Отказывайтесь», - это говорили нам первые полтора года каждый день. Сейчас врачи удивляются - какой у вас ухоженный мальчик…

Мише сейчас шесть лет. Микроцефалия, эпилепсия, ДЦП. Перспективы нет. Но он не тихий инвалид, его нельзя просто положить и выйти в соседнюю комнату. Это дикий тонус, гиперактивность, это ручной ребенок весом в 25 кило, его надо все время носить, он не может лежать. Его надо сажать в специальную позу, чтобы ослабить тонус, в подушки, и нужны физические силы очень большие, чтобы просто накормить его, потому вся еда вокруг фонтаном. Развитие? У него есть эмоции, он узнает нас, он реагирует на какие-то слова, но это все.

«Почему ты не пошла в милицию?» - говорили мне. Какая там милиция! Я долго думала, что это со мной что-то не так, я виновата, я даже не смогла родить, почему у всех все прекрасно? Я думала - я одна такая. Помню, еще во время курсов приставала к Ермаковым с вопросом - неужели у вас нет неудач? - Да что может случиться, у тебя все отлично, - говорили они.

Что помогло мне прозреть? На сайте «Колыбельки» был форум. Девушки, с которыми мы занимались, спрашивают, а где я, что со мной. И мне прислали ссылку с ответом Ермакова. Ей еще повезло, писал он, что мы ее вытащили, у нее ребенок в порядке, но он чуть-чуть сейчас отстает в развитии. Она не была готова к родам, сказал он. Это я, это я-то - была не готова к родам! И я так разозлилась, что сказала - ну хватит уже, я их боготворила до конца, я их оправдывала до последнего.

И когда мы приехали к ним с телевидением прошлой весной, я спросила их в лицо: ну вот скажите, я была не готова к родам? Как я рожала? - Они не смогли мне в лицо ничего предъявить. Нет, сказали они. Все хорошо. Ты хорошо рожала. - А форум стерли потом.

Ну хоть врали бы что-то одно! У них тысячи версий, они все время юлят. Ну так получилось - так хотя бы ведите себя просто достойно, ну пусть даже не звонили бы, не интересовались, - но поливать грязью за спиной - это как? Это что?

Второй раз - это было через три года - я рожала часов 14, врач говорил - у тебя то же самое течение родов, все было очень похоже (и, кстати, я убедилась, что врачи прекрасно понимают, что стимуляция, кесарево - это плохо, и стараются не злоупотреблять). Я родила прекрасно, для меня было невероятно важно - родить самостоятельно, хотя все врачи говорили - надо кесарево, мы тебя все поймем, не будем рисковать, - но я хотела родить сама. Я была просто крейзи, я хотела доказать себе, что я могу сама… У меня родилась здоровая девочка, она прошла «естественный отбор», о котором говорили Ермаковы, они позволяли себе такое, да.

Это инфекция!

Ермаковы твердо держатся своей версии: несчастье с Олиным ребенком - результат внутриутробной инфекции. Прилагают список Олиных болезней - по всей видимости, из медицинской карты, где фигурируют хламидиоз, микоплазмоз и нелеченое бесплодие в течение 9 лет (хотя Оля рожала 27-летней, это был запланированный ребенок), а также ОРВИ, гайморит и угроза прерывания беременности (и мне странно, что в этом списке нет кори и свинки, которыми Гончаренко, наверное, болела в детстве), пиелонефрит беременных. Акт судебно-медицинской экспертизы опровергает это - «до родов, а также в период беременности заболеваний, а также нарушений здоровья, в результате которых появилось заболевание ребенка, у О. В. Гончаренко не было», утверждают выводы городского бюро судебно-медицинской экспертизы.

Точно так же экспертиза вполне недвусмысленно отвечает на вопросы о допущенных акушеркой ошибках: «Недооценка патологического течения подготовительного периода родов… Отсутствие своевременного и квалифицированного контроля за характером родовой деятельности…Своевременно не диагностировано отклонение от физиологического (нормального) течения родов и не предприняты попытки к госпитализации роженицы в акушерский стационар для последующего лечения. Новорожденному медицинская помощь не оказана в должном объеме… Запоздалая госпитализация новорожденного с выраженной гипоксией и переохлаждением для оказания квалифицированной помощи», - как ни странно, здесь весь букет претензий, предъявляемых стационарной медициной к домашним родам.

…Допустим, что все, о чем говорили Ермаковы про анамнез истиц (сифилис, первый мертворожденный ребенок, три аборта и прочее) - правда.

Но почему же они тогда взялись за эти роды?

А они и не брались. Они и денег не брали (обычно роды стоят около тысячи долларов - вдвое дешевле, чем в коммерческом отделении роддома), но в случае неудачных родов денег они не берут.

Они не занимались никаким медицинским вмешательством. Женщина рожала САМА.

Если в этой системе случается катастрофа, происходит мгновенная переадресация ответственности и чувства вины на жертву. Ты не родила, потому что плохо работала. Ты не родила, потому что была не готова. Ты не родила, потому что у твоей бабушки тоже был мертвый ребенок. (В одном из роликов Лена объясняет человечеству: «Если у ребенка проблемы со слухом - он не хочет вас слышать, если проблемы со зрением - он не хочет вас видеть, а если ребенок покрывается красной коркой - значит он хочет сбросить с себя кожу и уйти из этого мира». Красиво так объясняет, убедительно.)

Так женщина, не вылезавшая из «Колыбельки», благоговейно внимавшая лекциям и почитающая Лену Ермакову за высочайший духовный авторитет, остается одна - с опавшим животом, трупиком на руках и острым чувством женской неполноценности. Она провалила самый главный экзамен в своей жизни.

«Так и надо»

Вышепроцитированный монолог Ольги Гончаренко я переслала Алексею Ермакову и попросила прокомментировать. Я читала его ответы со все возрастающим изумлением: то ли мы говорим на разных русских языках, то ли он отвечал не мне и не Ольге, а какому-то малоприятному образу сутяжницы и аферистки, намеренной разуть его трудовую семью на полтора миллиона рублей. Напомнив про гайморит, ОРВИ и прочее, он снова сообщил о неготовности к родам. Уличил Ольгу в том, что она только раз посещала бассейн в «Колыбельке» (вероятно, других бассейнов в Петербурге нет), а благополучие вторых - стационарных - родов объяснил так: «Как раз вторые роды подчеркивают, что проблема не в нас, а в особенностях ее организма…» На Олино вопрошание: «Почему нельзя было мне проколоть пузырь хотя бы?» - авторитетно ответил: «Потому что дома - нельзя, это не игра. У любого вмешательства есть побочные эффекты». А если эффект невмешательства - инвалидность, вегетативное существование, сломанная судьба? - хочу спросить я, но вспоминаю, что акушер Ермакова не занимается родовспоможением, она просто присутствует на родах и ответственности ни за что не несет.

Но самое поразительное - комментарий к тому, что роды длились три дня. «Но именно так и надо переносить патологический предвестниковый период, - пишет мне Алексей, - иначе - пожалуйста, в роддом, и пусть там развлекаются с медицинскими вмешательствами вместо разумного ожидания. А где сила духа, понимание происходящего, которое есть у подготовленных и разумных женщин? Это еще раз подтверждает ее неготовность к родам и к жизни с ребенком. Она же не единственная. Именно разумное ожидание позволило десяткам женщин спастись от кесарева».

«Так и надо», - перечитывала я, глазам своим не веря. Спастись от кесарева важнее, чем спасти жизнь ребенка?

«Так и надо», - писал мне отец пятерых детей, принявший вместе с женой полторы тысячи счастливых младенцев - привратник рая и начальник хора.

Где же ваша сила духа, Ольга Гончаренко, почему вы не запаслись разумным ожиданием?

А где же ваша сила духа, Ольга Васильева, мать младенца со сломанной шеей, где ваше понимание происходящего?

На фразу о «естественном отборе» Алексей ответил интригующе: «Хотите об этом подискутировать?»

Но дискутировать мне не хотелось - все уже выстроилось в окончательной и печальной ясности.

Образ энтузиастов и подвижников, ставших жертвами трагического стечения обстоятельств и профессионального форс-мажора, оболганных желтой прессой, - этот прекрасный страдательный образ как-то мгновенно и окончательно погас.

Оля Васильева говорит, что Ермаковы предлагали ей - во избежание излишнего геморроя - закопать ребеночка в лесу.

Не знаю, так ли это. Но почему-то уверена, что всей этой истории, скандала и судебного разбирательства не случилось бы, если бы Ермаковы обладали пусть минимальной способностью к сочувствию своим уже бывшим клиенткам. Если бы они не выбрасывали их так хладнокровно из памяти, из жизни, не записывали в небытие, не уходили бы так бесследно. Если бы они приняли на себя хоть немного чужой трагедии. Если бы они вообще понимали, что это - трагедия, а не только «неудачные роды».

Спрашиваю у следователя Гатчинской прокуратуры Александра Левочкина: - Вы общались с Ермаковыми после смерти ребенка Оли Васильевой. Что-то же было тогда в их поведении, правда, - чувство стыда, вины, ну хотя бы неловкости? Ну хоть как-то они переживали? - Совсем не заметил, - говорит.

Подумал и еще раз сказал: - Нет, не заметил.

* СВЯЩЕНСТВО *

Евгений Клименко

Назад, к обновлению!

Отец Петр (Мещеринов) о 90-летии Поместного Собора

Поместный Собор 1917-1918 годов - событие поистине уникальное. Два века Церковь жила без Патриарха и без вдохновения. И вот в период революционного разброда она получает неожиданную возможность самоопределиться и встать на ноги. Все необходимые для этого решения в 1917-м были приняты. Но церковная революция остановилась, едва начавшись. Ей помешала другая - Октябрьская, большевистская, вполне мирская.

Об историческом значении этого события рассуждает игумен подворья Свято-Данилова монастыря отец Петр (Мещеринов).

- Открывшийся в конце семнадцатого года Поместный Собор принял много важных решений. Но революция не позволила претворить их в жизнь. Как вы считаете, оставил ли Собор, несмотря на это, какой-то след в истории русской Церкви?

- Это одно из главнейших событий в нашей церковной истории. Поскольку, помимо восстановления патриаршества, что само по себе чрезвычайно важно, Собор продемонстрировал доброе здравие и расцвет сил церковного организма. Для меня в нем важна попытка осмыслить современность с церковно-евангельской точки зрения.

- Современность, кстати, не давала о себе забыть. Если не ошибаюсь, когда выбирали Патриарха, за окнами были слышны выстрелы.

- Да, события разворачивались очень быстро, и участники Собора за ними не поспевали. Но все они сходились на том, что Церкви необходимо обновление.

- Какое?

- Прихожанин не должен смотреть на Церковь как на хранительницу замшелых обрядов, которые мало о чем ему говорят. Церковная жизнь должна соответствовать логике процессов, происходящих вовне. Это нужно Церкви не для того, чтобы подстраиваться под «дух мира сего», но чтобы в конкретной исторической обстановке выявить всю полноту христианской жизни.

- Перейду в запретный сослагательный регистр. Как бы обстояли дела Церкви, если бы не Октябрь?

- Если б Россия не вступила в Первую Мировую войну и не начался ура-патриотический угар, то продолжилось бы естественное движение в сторону конституционной монархии и патриаршества. Однако в обстановке военного развала большевики не могли не взять власть - она упала к их ногам.

- «Православие, самодержавие, народность» минус «самодержавие»?

- Если бы Николай не принял решение вступить в войну, так могло случиться.

- Почему Церковь не остановила революцию своим авторитетом?

- А был ли у нее авторитет, который позволил бы народу встать горой на защиту Церкви?

- Белинский говорил, что русский мужик суеверен, но не религиозен. Вы об отсутствии авторитета в этом смысле?

- Именно. Это и было основной задачей Собора - осознать, что народ-то, оказывается, не крещен и не просвещен. Ведь известно: когда в семнадцатом году в армии отменили обязательное причастие, только 10% личного состава пошли причащаться добровольно.

- А когда Церковь потеряла авторитет? При Петре? При Никоне?

- На такие вопросы нет простых ответов. Но до семнадцатого года страна интенсивно развивалась, и если бы не война - европеизировалась бы. И Церковь тоже. Но вышло по-другому. Практически большевики инициировали реакционные процессы в Церкви.

- Какие именно?

- Выдвинув концепцию «обновленчества», они совершили грубую подмену и заранее дискредитировали идею любого обновления. Теперь всякая попытка Церкви осмыслить что-либо с позиций адекватности времени немедленно подвергается уничтожающей критике как обновленческая. Логично было бы, чтобы Церковь в начале девяностых вернулась к решениям Собора и попыталась их воплотить. Но не хватило внутренних резервов. Я даже слышал в фундаменталистской церковной среде такое мнение: мол, есть промысел Божий в том, что революция перечеркнула решения Собора и оставила только патриаршество. Потому что остальное привело бы к ереси модернизма. Это, конечно, кощунственное мнение. Погибли миллионы: какой тут промысел?

- Ведь и сейчас решения Собора вызывают скорее академический интерес?

- В России строится неофеодальное общество, поэтому Церковь тоже нужна послушная. А Собор был направлен на демократизацию церковной жизни. Ведь творческий потенциал развивается только в условиях демократии.

- Обновление в духе идеалов ранней Церкви нельзя назвать православной Реформацией?

- В любой исторической реальности Церковь стремится выявить дух древности. Именно дух, не букву! Этим Собор и был занят. Это, конечно, не Реформация. Реформация - коренная ломка всей структуры, идеологии и даже догматики. А там речь шла про обновление.

- Это слово можно понимать слишком по-разному. Петр Первый на свой лад тоже обновлял Церковь.

- Петр не обновлял Церковь, а искал для нее нишу внутри государства, которое строил. Он сделал Церковь частью своего политического проекта.

- В девяностые была перевернута очередная страница истории, в том числе церковной. Сергианская модель перестала быть актуальной. Но и к решениям Собора Церковь не вернулась. И осталась без всякой опоры.

- Вы, как сейчас говорят, верно уловили тренд. Пока внутренних резервов для самоопределения у Церкви нет. Но идею обновления все равно надо отстаивать. Вот мы же, например, не служим на греческом, зачем-то Кирилл и Мефодий перевели службу на церковно-славянский. Они хотели, чтобы Священное Писание и богослужение были понятны людям. Вот и нам нужно двигаться в том же направлении.

- Католики на Втором Ватиканском соборе тоже перевели службу на национальные языки. Теперь многие жалеют об этом.

- С определенной точки зрения, это решение было правильным. Но выяснилось, что в Церкви много приверженцев внешней традиции, и нет никаких оснований оскорблять их, эту традицию разрушая. В обновлении нельзя доходить до крайностей. Не случайно теперь Папа Бенедикт XVI возвращает в обиход латинскую Тридентскую мессу. Для нас, я полагаю, лучший вариант - разнообразие. В больших городах должны быть приходы и славянского, и русского языков. Кто хочет, поет знаменным пением, кто хочет - партесным… Надо, чтобы в определенных церковных рамках каждый человек выбирал по себе. И то, и другое, и третье - все Традиция.

- Но церковный «демос» очень разный. Кто-то после причастия молчит до вечера, а кто-то голосит, требует, например, канонизировать Ивана Грозного.

- Это большая проблема, вы правы. Вот поэтому сейчас и не собирается Поместный Собор. Священноначалие исходит из того, что если его собрать, то можно спровоцировать кликушеские страсти: вопли против ИНН, за канонизацию Грозного царя, за восстановление монархии, всякие радикальные восклицания в духе известного письма епископа Диомида. Так что лучше пока, чтобы решения принимал архиерейский Собор. Архиереи, как правило, люди более церковные, образованные и вменяемые.

- Почему в 1917 году мирянский активизм был сравнительно безобиден, а теперь стал таким агрессивным?

- В 1917 году у нас был народ. А потом народа не стало: лучшую его часть физически уничтожили, остальным - в массе своей - привили страх и холуйство. Сегодня есть население, но нет народа, поэтому так печально обстоят дела. Ведь сегодня дай населению волю, оно и президента пожизненно назначит. В истории страны были и трагедия, и фарс, теперь начался трагифарс. Эти восторги ткачихи или прачки на съезде заставляют подозревать, что у людей отшибло мозги. Вместе с исторической памятью и элементарной нравственностью. Так что состояние умов - вопрос вовсе не церковный, а общественный. Просто на Церкви все отражается.

- Как вы думаете, в выборе Патриарха Тихона был провиденциальный смысл?

- Бесспорно. Не знаю, как бы повел себя владыка Арсений (Новгородский), но в том, что владыка Антоний (Храповицкий) наломал бы дров, не сомневаюсь. К счастью, Патриархом стал человек, у которого было идеальное чувство церковности. Он понимал, что Церковь не от мира сего, и брал на себя ответственность за примирение с властью. То, что Церковь выжила, - в большей степени заслуга Патриарха Тихона, нежели Патриарха Сергия.

- Декларация Сергия разве не подытожила усилия Тихона?

- Главное совсем не Декларация Сергия, она, видимо, была неизбежна. Главное - дух соглашательства, который он принял. Да, они с Тихоном вели в чем-то сходную политику. Но трудно представить, чтобы Тихон согласился лишать архиереев кафедры, когда власть не хотела своими руками снимать неугодных иерархов. Скажем, Митрополит Кирилл (Казанский), когда его склоняли к участию в церковной чистке, отказался и поехал в ссылку. А Сергий - нет. В апреле 1934-го Синод, который собрал вокруг себя митрополит Сергий, присвоил ему титул Блаженнейшего митрополита Московского и Коломенского (то есть фактически титул главы Русской Церкви), в то время как законный глава Церкви, местоблюститель св. митрополит Крутицкий Петр был в заключении, никто его не низлагал, а митрополит Сергий формально являлся лишь его заместителем. Я могу понять, когда на пресс-конференции перед иностранными журналистами митрополит Сергий говорил иностранцам, что «у нас нет гонений на Церковь» - это было сделано вынужденно, под угрозой расстрела всего епископата. Но узурпировать внутрицерковную власть большевики от митрополита Сергия не требовали - до титулования им тогда не было никакого дела. Еще пример. В день рождения Совет по делам религий подарил Сергию часы. Казалось бы, прими подарок, поблагодари - и все. А он попросил, чтобы на часах было выгравирована дарственная надпись. Это говорит о том, что он внутренне принял систему, сломался. Кстати, в 1926 году русский епископат пытался заочно выбирать Патриарха при помощи записок. Но этот заговор раскрыла ЧК. Одним из зачинщиков был митрополит Сергий. Его посадили в тюрьму, потом еще раз; видимо, тогда его и сломали. После второго ареста появилась Декларация.

- А как сегодня относиться к тому, что РПЦЗ считала себя преемницей Собора, согласно указу патриарха Тихона от 7/20 ноября 1920 года?

- По-разному можно относиться, но сейчас произошло объединение Церквей, и вопрос по существу снят. Теперь все юридические шероховатости исчезли, «яко не бывши».

- А кого можно назвать преемником духа Собора?

- Как ни странно, я бы назвал Солженицына и его «Архипелаг ГУЛАГ».

- Почему? Это же не богословие.

- Безусловно. Но духовное преображение автора - «жить не по лжи», «один в поле воин» - созвучно преображению Церкви, которое начиналось в семнадцатом году, но было прервано. У Солженицына подлинно христианская позиция - во что бы то ни стало отстаивать правду.

- Это скорее дух христианства катакомбного периода.

- Ну, скорее эпохи гонений на первых христиан. Ничего удивительного, в СССР эти гонения повторились. Но сегодня у Церкви другие искушения. Не менее серьезные.

* ХУДОЖЕСТВО *

Ольга Кабанова

Лучшая неудача Добужинского

Выставка хорошего человека

«Хороший Добужинский?» - спрашивают знакомые про выставку. «Хороший», - отвечаю, не подумав. А потом думаю, почему хороший, правильно ли сказала. Полтора десятка городских пейзажей, несколько сотен театральных эскизов, ничего неожиданного или выдающегося. Все сделано в эмиграции, раньше мы этого не видели - лежало в семейном архиве (потом архив продали в частную коллекцию) и в литовских музеях.

Ну и не посмотрели бы - никакого эстетического ущерба. Если бы в музее выставка была, то и не пошла бы на нее. А в галерее «Наши художники» очень приятно находиться.

В основном - из-за исключительно комфортных пространственных ощущений. Залы там оптимального человеческого размера - не тесные, так что остается ощущение свободы, но и не огромные - чувствуешь защищенность. Потолок не давит, но и не вздернут выше крыши. Правильные пропорции, известно, - главное в архитектуре. Они важнее, чем размеры сами по себе или разные украшательства. Еще и свет, конечно, очень важен, а там он льется из дивного окна, тоже благодатных пропорций. А в окне - елки. Галерея находится в поселке на Рублево-Успенском шоссе. Но адрес не должен смущать - пошлостей здесь не выставляют, дом, обшитый досками, прост до элегантности, хозяйка любит и понимает искусство. И выставку Добужинского здесь сделали не для коммерции, а потому что захотелось.

Добужинский - художник хороший, но по нему не скучаешь. Вспоминаешь, когда произносят это имя, сначала портрет его самого, написанный Серовым, потом черно-белого «Человека в очках» - т. е. классику, и кажется (хотя знаешь, что это не так), что сам Добужинский был очкастым скучным человеком, стоящим на фоне мрачно-значительного петербургского пейзажа. А того господина с приятно-мягким овалом лица - его придумал Серов. Потом в памяти всплывают книжные иллюстрации: детский Бармалей, картинки к Азбуке. Конечно, Серов был прав.

О Добужинском нам вдруг напомнили на недавно прошедшей выставке в Третьяковке, куда каждая страна - член Евросоюза - предоставила по три картины. Опыт оказался жестоким, демонстрирующим, что есть страны великие и убогие.

Италия рядом с Люксембургом. Бедный крошка-Люксембург. Хотя размер страны в этом случае значения не имеет, а климат, возможно, как раз решающее. Литва представила себя на выставке Добужинским, хотя всем понятно, что пусть его отец и из «старого литовского рода» (так говорят литовцы, поляки им судьи) да и сам художник прожил в этой стране треть жизни и поставил 38 спектаклей, национальность его - петербуржец. Потому, что воспел узкие, питерские брандмауэры, потому, что был мирискусником. Потому, что даже в послевоенных заокеанских Род-Айленде и Ньюпорте находил дома, парки и гостиные точь-в-точь, как в своем родном городе - и рисовал их с удовольствием, которое в этих рисунках видно.

Литва и Америка в 20-х годах, когда туда приехал Добужинский, - культурная провинция, театральная уж во всяком случае. Петербург провинцией никогда не был, а уж предреволюционный - тем более. Другой работы, кроме оформления спектаклей, у блестящего книжного иллюстратора в эмиграции не было. Вот он и оформлял драмы, оперы и балеты - в Литве с переменным успехом (получая пинки за не вполне литовское происхождение), в Америке скорее безуспешно - мешала петербургская рафинированность и слишком серьезное отношение к работе.

Он продумывал и сочинял визуальную сторону спектакля от начала до конца, писал декорации и придумывал костюмы. Рисовал актеров в разных позах, чтобы понять, в каком именно платье им будет удобно на сцене. Ездил в библиотеки и музеи трех европейских столиц, чтобы не делать «Фауста» фантастическим - а, наоборот, исторически точно, как задумал, воспроизвести XVII век. Писал в литовскую газету, раскритиковавшую «Ревизора» в постановке Михаила Чехова за «эксцентричность», объясняя, что пьеса Гоголя - вовсе «не благодушная бытовая комедия», а явление общечеловеческое и ставить ее по старинке было бы «безвкусной фальшью». Там этого не знали.

Когда смотришь выставку в «Наших художниках», видишь все эти ряды эскизов - костюмов и декораций, получаешь абсолютное удовлетворение. Нигде не обманул. Такими и были герои «Бесов» Достоевского, сказок Андерсена, средневековые литовцы, шекспировский Гамлет и моцартовский Дон Жуан. И, конечно же, все правда в «Пиковой даме»: и старуха, и гусары, и Лебяжья Канавка, и решетка Летнего сада, писанные по памяти. Ничего сверхъестественного, никакой специальной театральности, ни капли восхитительного декоративного варварства, как у его земляка и коллеги Бакста.

Показалось, что выставка Добужинского хороша именно этой культурной добротностью-зрелостью, экстраординарной, почти невозможной сейчас, когда всем некогда, художникам в том числе, особенно талантливым. Они востребованы, завалены работой так, что ни подумать, ни придумать, ни в библиотеку сходить нет сначала времени, а потом и потребности.

Как обнаружится кто-то с умом и талантом, тут же его выводят в люди. А в людях трудно, надо держать темп, оправдывать ожидания, набирать обороты, работать и зарабатывать. Что есть где-то тихие и вдумчивые невостребованные гении - иллюзия. Появится хоть кто-то, подающий надежды, так все в него вцепятся - галеристы, кураторы, коллекционеры, режиссеры и глянцевые журналы. Ведь культурных событий больше, чем людей, выставок - чем художников, книг - чем писателей, ролей - чем актеров, журналов и газет - чем газетных и журнальных сочинителей. Созреть, войти в силу мало кто успевает, а недозрелый талант, что яблочный дичок, практически несъедобен.

Добужинскому, выходит, повезло, что сначала он долго жил в культурной столице (и там сложился как художник), а уж потом в провинции. Хотя когда-то казалось, что в этом и заключается его жизненная эмигрантская драма. Но лучше иметь невостребованные и неоцененные достоинства - талант, умения, опыт, знания, трудолюбие, - чем быть востребованным, но в мыле.

Есть еще одна мысль, которая не приходила мне в голову, когда я думала о Добужинском. Я вычитала ее после выставки в давно любимой, а потом надолго отложенной книге воспоминаний Александра Бенуа. Он тоже задавался вопросом, почему так ценит художника, чье искусство считается «тихим и скромным», «ничего особенного». Позволю себе длинную цитату:

«… Однако в этом скромном и тихом искусстве заложена та крупица подлинности, которую следует особенно ценить и которой лишены многие другие и весьма гордые, знаменитые и блестящие произведения. Это необычайно искреннее искусство вполне свидетельствует об искренности и душевной правдивости художника. «…» Где он остается совершенно самим собой и где задача, которую он себе ставит, ему по душе и в его средствах, где ему не приходится ни хитрить, ни чего-либо «прятать», он создал и создает вещи, полные неувядаемой прелести. «…» К таким вещам (или вещицам) Добужинского приятно возвращаться и через многие годы. Они не приедаются, не исчерпываются, их соль не выдыхается. Ну, а это и есть то, что роднит на Парнасе и самых мощных, грандиозных с самыми скромными, с самыми «маленькими», как роднит в раю самых героических подвижников с самыми смиренными, но чистыми душами. Все Бога хвалят, и хвала каждого Господу приятна».

Расхожее мнение, что хороший человек - не профессия, неточно. Быть хорошим человеком - часть профессии. Иногда решающая, чтобы «соль не выдохлась».

Денис Горелов

А ну-ка убери свой чемоданчик

«Нулевой километр» Павла Санаева

В считанные месяцы кино о штурме столиц оформилось в отдельный жанр. Один за другим вышли «Глянец», «Русалка», «Кремень», «Жара» и «Нулевой километр». Аннотация «Олег хочет всего и сразу и верит в свою звезду - трепещи, Москва!» - стала типовой, а старосоветская манера с первых минут нагонять тревогу паровозным гудком получила неожиданное продолжение.

Голливуд на излете Великой Депрессии снимал такое рулонами. Все в твоих руках, седлай мечту, садись и выигрывай. Микки Руни мартовским зайцем скакал по сорока сороков подмостков, дирижировал, конферировал и пел куплеты в бородке дяди Сэма. Дина Дурбин врывалась во все гримерные и тут же давала тосканского соловья. Кларк Гейбл с фирменной ухмылкой совал по локоть руки в черное на нефтепромыслах Техаса, а Спенсер Трейси и Джордж Рафт горланили что-то несгибаемое за баранкой, чтоб со временем выбиться в совладельцы транзитных грузоперевозок. Американская мечта сияла белыми зубами и - сбывалась, сбывалась, сбывалась.

Русская мечта, снятая с телевизора, стократ честнее и циничнее. «Я, - пишет русский в заявках на мечту, - жадный, бессовестный и глубоко равнодушный к двуногим подонок. Ради чунга-чанги круглый год и арбатского престижа я готов абсолютно на все. Мерзавцы, сидящие на нефтяных вышках, в люксовых застройках и профильных комитетах, - откликнитесь. Оцените меня. Я свой! Я вам нужен».

Соискателей уже по сто на место, но индустрия досуга и консьюмеризма продолжает убеждать в простоте и достижимости - навевая воспоминания о фильме Джанни Амелио «Ламерика». В ключевой сцене сотня албанских мужчин в убогой харчевне зырит итальянский телеканал про раздачу фишек, слонов и миллионов. Цыганская нация, способная исключительно петь, грабить, проституировать и попрошайничать, готовит себя к игре в полузащите «Лацио», председательству в совете директоров и шезлонгу под пальмой. Воздух налит всеми без исключения смертными грехами: завистью, жадностью, похотью, злобой, ленью, тщеславием и чревоугодием. Саранча копит силы к броску на северо-запад. Молча. Сверля пространство пустыми зрачками голого инстинкта.

«Ламерика» - это такая, собственно, «Эль Америка», которая неважно где, но там дядя-олигарх и можно делать что хочешь, как Пиноккио в стране ослов, рожденных заполнять метрополитен.

Последние семь лет Эль Америка прописана в городе Москве. Это она собирает с берегов отчизны дальней все алчное отребье. Это здесь растут лимоны на высоких горах, на крутых берегах для крутых. Это у подножия тех гор поет, проституирует, грабит и попрошайничает одна несгибаемая нация, которая ничего больше не умеет (петь она, впрочем, не умеет тоже).

Это про нее Павел Санаев снял свой второй фильм «Нулевой километр».

За неполных полтора года этот человек легким жестом превратился в главного регистратора национальных патологий. Уже в дебютном «Последнем уикенде» пятеро друзей собрались просто прикольно отдохнуть-расслабиться, а в итоге один утонул в яме с раствором, второй сгорел в сарае, третья-насморочная задохнулась от в шутку заклеенного пластырем рта, а четвертому проломили кирпичом голову. То ли еще будет; биография автора располагает крайне. Родиться в золотой купели, а после подвергаться изощренным пыткам элитной родни (тиранию психически нездоровой бабушки Санаев в красках описал в действительно лютенькой автобиографии «Похороните меня за плинтусом») - верный путь к просвещенной мизантропии лермонтовского толка, а через нее - и к вычленению сердцевины текущих антихристовых времен.

Сердцевина - святая вера в бесплатный крем-брюле. Мальчик, приехавший из Мурманска за гала-шоколадкой и по великой удаче нанятый убалтывать одиноких старичков на завещание жилплощади, - ну не понимает он, что риэлторская контора не может процветать на пассивном ожидании пенсионерских смертей. Выпускница Вагановки, которую не взяли ни в один театр по причине роста, зато добрый Буратино вселил в трешку со студией и обеспечил волочковский ангажемент «пляшу соло для тех, кому нравится фигурное катание» (чтоб всем ясно было, ее даже зовут Алиною Воронцовой) - ей не приходит в голову, что такие подарки довольно-таки стоят, а мотивация «поняла, что не люблю» - это для жителей столь презираемых ею пятиэтажек, у которых зато не увяз коготок. Потому что они не отращивали коготки. Не Заслуживали Большего. Не видели снов про желтую «бэху» с моста, благоговейный фейсконтроль и встречу в фитнес-клубе с самим Андреем Малаховым.

«Нулевой километр» - увесистый каталог с виду бесплатных удовольствий. Удовольствие парковаться бампером в соседей. Удовольствие пугать фейерверком-проказником поздних прохожих. В глаза звать грузчиков роботами. Гонять на скутере с бодрым названием «Нахухоль» по купальным зонам. Экстремальная езда по встречке. Заветное желание в центре Красной площади. Пентхаус с видом на Христа Спасителя. Мир на блюдечке. Можно считать, что это идеал недоумка - но трудно спорить с тем, что это идеал рядового среднестатистического жителя РФ.

Среднестатистические жители РФ едут в Москву не реализовывать таланты и не набивать пустой желудок - не надо сиротских песен. Они едут лениться, понтиться и помыкать - как и учит телевизор. И великое мастерство Санаева в том, что бойким монтажом и расчетливым сценарием он сумел на полтора часа внушить волнение за судьбу трех дешевок, когда остальные особи той же биологической группы начинают их умело и аккуратно убивать.

Немудрено. Господь рассовал людей по этажам, но не создал прямых лифтов снизу доверху. Лифты есть, но они везут только на один этаж, а на поиск следующего лифта может вся жизнь уйти. И только канувшее время скоробогачей и сирот «Ласкового мая» создало иллюзию проницаемости пространств: сегодня я на Казанском вокзале с разинутой варежкой, а завтра сижу в «Дяге» и золотая рыбка у меня на посылках. Так не бывает. С помойки приехал в Москву один Глеб Пьяных - так он и сейчас в помойке и тому несказанно рад.

Лучший из фильмов на эту тему, как водится, еще не снят. Автор «Мама, не горюй» Максим Пежемский уже год носит по студиям сценарий о том, что москвичи - это выдумка. В добром городе грабят, разводят, топчут и кидают друг друга ростовские менты, брянские бандиты, казанские торговки и ереванские сервисмены - и все с недоверием смотрят с конечных метро в люксорный центр: ТАМ Москва! Санаев его поправляет: ТАМ тоже не Москва. Зря, что ли, даже топ-везунчиков, кормящихся с радиоактивной потравы доверчивых старушек, играют питерские уроженцы Дмитрий Нагиев и Юрий Цурило? На них-то и последняя московская надежда. В отличие от радушной и пышно стеснительной Москвы, в Питере давно уже научились с порога говорить конкистадорам: «Не лапай город, упырь».

Первой на несколько иноприродное происхождение поколения победителей обратила внимание дилогия о ночном дозоре. Она, правда, залакировала картинку равновесной сказочкой о силах света в желтых фургонах и промасленных спецовках. В стране, взявшей за национальную идею счастливый казначейский билет во фруктовый рай, никаких сил у света нет. Одни клыки, черные мессы и новая Розмари Ксения Собчак. «- А как же «Мы одной крови»? - Когда светит бабло, группа крови меняется».

Потоп, впрочем, наступит не завтра: там обычно долго раскачиваются.

Павел Санаев успеет снять еще пяток сверкающих и нравоучительных картин про сладкую жизнь.

Глядишь, еще и в Нои выбьется.

Максим Семеляк

Иновещание

Фредерик Бегбедер как изнанка Мишеля Уэльбека

По роду писаний, кругу интересов, а также особенностям внешности неюного французского сочинителя Фредерика Бегбедера, только что опубликовавшего роман из русской жизни с обилием наших слов в латинской транскрипции, правильнее всего было бы охарактеризовать русским же словом doldon.

42- летний Бегбедер -болтун, бонвиван и барахольщик; писатель, сомнительный во многих отношениях. Именно ему принадлежат авторство восхитительного в своей поверхностности труда «Лучшие книги XX века» (из которого, например, явствует, что «Лолиту» Бегбедер не читал, но скорее смотрел - причем, судя по всему, не в кубриковской, а в лайновской версии), идея пить водку через ухо (которую он озвучил моему знакомому в один из московских приездов), а также утверждение потрепанной теоремы «любовь живет три года». Тем не менее по плохо объяснимым причинам я питаю к этому литератору слабость, граничащую с уважением, и новая вещь только глубже утверждает меня в вероятном заблуждении.

«Идеаль» - это плутовской роман в форме исповеди. Октав, герой ранней бегбедеровской книжки «99 франков», приезжает в Россию в поисках юной супермодели, точнее, ее лица - он скаут, ищущий идеальные девичьи щеки, переносицу, лоб и все остальное для создания очередной косметической иконы. Священник, служащий в Храме Христа Спасителя, рекомендует ему Лену, которую Октав в рекламных целях быстренько наделяет мнимой биографией чеченки. Оргии олигархов, дакрифилия, Эллен фон Унверт, Буковский, плов, лагман (лирический герой книги почему-то питает особое омерзение к узбекской кулинарии), Петергоф, Пастернак и старый сводник Петр Листерман (который, кстати, и сам недавно выпустил забавной силы роман) сливаются в одну картину всеобщего помешательства. Оглушительные банальности, поданные вскользь, традиционно роднят автора с некоторыми героями французской новой волны, особенно с Жаном-Пьером Лео в фильме «Мамочка и шлюха».

Сперва кажется, что Бегбедер завел обычную свою шарманку, мотив которой непревзойденным образом насвистел еще Георгий Иванов («Встаем-ложимся, щеки бреем, гуляем или пьем-едим, о прошлом-будущем жалеем, а душу все не продадим»). Грешным делом, я уже хотел отложить «Идеаль» на половине, вполне насладившись рядом вышеуказанных оглушительных банальностей, поданных вскользь, как вдруг события стали приобретать совсем уже бредовый характер - как будто А. Проханову поручили писать книгу по наметкам Ю. Мисимы, а сроку на это положили неделю. Девочка Лена в итоге оказывается родной дочерью лирического героя, уходит от него к карикатурно выписанному нефтянику, после чего лирический герой в расстроенных чувствах взрывает Храм Христа Спасителя, а нефтяник становится президентом РФ. Перед нами, наверное, самая отчаянная шутка, которая когда-либо отпускалась иностранными корреспондентами в московский адрес - это вам не мелочная выставка советского женского белья от Ива Монтана.

Нынешний Бегбедер неизбежно напоминает Мишеля Уэльбека, уступая старшему товарищу в логически обоснованном трагизме, но значительно превосходя его по степени лирического мудозвонства (смешно, но в ближайшую субботу, 10 ноября, эти два автора будут дебатировать друг с другом на одной из площадок московского «Винзавода»). Бегбедер - это Уэльбек не то чтобы для бедных (автора «Элементарных частиц» тоже затруднительно признать аристократом мысли и слова), но скорее для буйных и оттого мало соображающих. Оба они, по большому счету, лишены писательского воображения (не зря же Бегбедер успокаивает себя в «Идеали» набоковской цитатой «воображение есть форма памяти») - отсюда их страсть либо к документальному ужасу (взрывы, секты, etc.), либо к поверхностной статистике в жанре copypaste. Когда Бегбедер пишет о себе, он хорош, местами даже исключительно хорош. Как только он принимается за собственно «литературу» (например, пытается реконструировать девичий ЖЖ), за него становится неловко. Так не ведут ни себя, ни ЖЖ.

Бегбедер понимает литературу как рекламу языка. Метафоры у него достаточно плоские, зато наглядные (к примеру, он написал как-то, что горнолыжники являют собой современный вариант мифа о Сизифе - это элементарно, но точно). Собственно, главное достоинство его стрекочущего бубнежа как раз и заключается в удивительной точности. Его сентенции обладают броской убедительностью дисплейной рекламы. «Меня мутило, потому что я мудила». «Себе на сорокалетие я подарил не замшевую куртку, а две замшевые куртки». «Вы, русские, начинаете читать раньше, чем мы, потому что у вас, как правило, не хватает средств на игровую приставку». «Торчу в порту, почему не у тебя во рту?» «Людям насрать на то, свободны они или нет, и ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни было, - смысла жизни им за глаза довольно». «Она была в два раза моложе меня, то есть в два раза искреннее». И, наконец, самое пошлое и самое же удачное: «Я любил, и меня любили, но это никогда не совпадало по времени».

В недавней книжке «Романтический эгоист» (так должен был называться первый роман Фитцджеральда) Фредерик Бегбедер замечает: «Если написать глупость один раз - это просто глупость. Два раза - повтор. А двенадцать раз - это уже ритм». Вышесказанное в полной мере относится и к самому Бегбедеру.

«Идеаль» - это русское название романа. Оригинал звучит приятнее - «Au secours pardon», то есть «Спасите-простите». Человек, написавший роман под таким названием, не может быть совсем уж безнадежным писателем. Сочинительское обаяние Бегбедера кроется в том, что он как бы Хлестаков наоборот. Он превращает свой вполне легитимный понт (писатель, француз, гуляка из Сен-Тропе) в смешное упадничество (хмырь, несчастное детство, никто не дает). Вообще же, основная эмоция Ф. Б. - это недовольство в форме пресыщения.

Он вообще идеальный глянцевый автор - причем истеричной хваткостью слова подходящий именно для русского глянца. (В конце концов, что такое гламур? Это мечта при полном отсутствии воображения.) Вы замечали, что отечественный глянец, при всей своей широкомасштабности, не породил ни одного реального соловья? Нет, конечно, гламур прикормил и договорился с великим множеством сочинителей - от Ревзина до Панюшкина, однако никого не приручил и не воспитал. Здесь никто так и не научился писать про Ferrari и Prada вдохновенно. Авторы Спектр, Минаев и иже с ними в конечном итоге не стоят одной страницы того, кого мы в самом начале договорились величать долдоном.

Я упомянул о неких личных загадочных причинах симпатии к Фредерику Бегбедеру - настала пора объясниться. Дело вот в чем: читая что угодно из Ф. Б., я неизменно вспоминаю университетские времена и единственный по-настоящему проваленный экзамен - по философии. Я не помню ни лица, ни имени принимающего, однако в памяти навсегда остался убийственный и, вероятно, справедливый вердикт. Мне было тогда сказано: «Молодой человек! Да у вас мышление на уровне видеоклипов».

Почему- то мне кажется, что Бегбедеру тоже говорили нечто подобное.

Уверен.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

13.01.2012

Content

Русская жизнь журнал Октябрь семнадцатого (ноябрь 2007)

Русская жизнь №14, ноябрь 2007 Октябрь семнадцатого * НАСУЩНОЕ * Драмы

Лирика ***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Анекдоты Начальники бывшими не бывают

Кладбищенский мститель

Враги человеку - домашние его

Rabbit in your headlights

Подвесил на березе

Почувствовал значимость

* БЫЛОЕ * Владимир Бонч-Бруевич Страшное в революции

I.

II.

III.

IV.

Александр Можаев Кровавая неделя

Ни Бог, ни царь, ни Михаил

Иван Толстой Казанский пленник

* ДУМЫ * Аркадий Ипполитов Собеседник на пиру

Дмитрий Быков Октябрьская сослагательная

Захар Прилепин Вы правы. Боже мой, как все вы правы

Александр Храмчихин Марш маркитантов

Дмитрий Ольшанский Упрям в вере своей

* ОБРАЗЫ * Дмитрий Быков Броненосец «Легкомысленный»

Михаил Харитонов Добезцаря

Дмитрий Данилов Тошнота

Евгения Пищикова Красная звезда

Начало мира

Герои

Повседневность, бизнес, беда, тайна

* ЛИЦА * Дух оппозиции

Олег Кашин Человек-небоскреб

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

Павел Пряников Красное на белом

* ГРАЖДАНСТВО * Лидия Маслова Пожарный случай

Олег Кашин Грустная «Правда»

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

* СЕМЕЙСТВО * Евгения Долгинова Стоящие у лона

Сломанная шея

Спасти мадонну

Словами поэта

Перспективы нет

Это инфекция!

«Так и надо»

* СВЯЩЕНСТВО * Евгений Клименко Назад, к обновлению!

* ХУДОЖЕСТВО * Ольга Кабанова Лучшая неудача Добужинского

Денис Горелов А ну-ка убери свой чемоданчик

Максим Семеляк Иновещание