Красавицкая Мария Петровна

Если ты назвался смелым

Мое призвание

Я стою у открытого окна и смотрю на улицу. Как много пожелтевших листьев в кронах старых рижских каштанов, выстроившихся в ряд по краю тротуара! Иногда между каштанами, там, внизу, появляется букет цветов: еще один школьник идет на уроки.

Сегодня первое сентября — начало учебного года. Одиннадцать лет из восемнадцати, прожитых на свете, и я в этот день и час шла в общем потоке туда, за угол. И несла в руках гладиолусы. Я очень люблю гладиолусы.

Накануне я ездила на базар, обязательно на Центральный: там большой выбор цветов. Наверно, если посмотреть сверху, с самолета, огромная площадь Центрального базара в канун первого сентября покажется пестрым ковром. В десять, а то и больше рядов стоят в этот день продавцы цветов. Я люблю долго бродить вдоль цветочных рядов и искать какие-то необыкновенные, для меня одной выращенные гладиолусы. Может быть, темно-красные, почти черные. Или, наоборот, лучше взять снежно-белые. Или сиреневые, лиловые, голубые… Каких только оттенков не увидишь осенью на Центральном рижском базаре!

Вчера мне не надо было искать самые необыкновенные гладиолусы. А сегодня мне вообще никуда не надо идти.

Смотрю вниз и считаю букеты. Пятый, восьмой, двенадцатый… Чем ближе к восьми часам подвигается стрелка будильника, тем больше школьников с букетами появляется на улице. И тем быстрее они идут.

Еще пять минут бойко отстукал будильник. Нет больше школьников. Теперь все они на залитом солнцем школьном дворе. Первого сентября почему-то всегда тепло и солнечно. И до тех пор, пока не прозвенит первый звонок, двор будет петь, смеяться, двор будет шевелиться и переливаться красками ярких осенних цветов.

Вот сейчас там уже звенит звонок. Особенно веселый и долгий.

Вспоминаю школу, и горький комок подкатывается к горлу. Никогда еще в этот день я не была одна.

Сегодня одна. Подруги—кто в школе, кто в институте, кто на работе. Ты одна. До тебя никому нет дела. Тикает за спиной на тумбочке будильник. Эх, будильник, будильник! Ты теперь тоже остался без дела.

Как долго можно предаваться таким мыслям и не заплакать от жалости к себе самой? Но, как говорит папа, запас слез не безграничен. К тому же хорошо плакать, когда тебя жалеют. Плакать в одиночестве — бессмыслица. Гораздо полезнее взять большую хозяйственную сумку и сходить в магазин. В какой-нибудь самый дальний магазин.

И вот я уже иду по улице. Иду, и думаю, и горько смеюсь сама над собой.

Последние месяцы учебы в школе я самонадеянно изрекала, когда меня спрашивали, что же я собираюсь делать дальше:

— Мое призвание — стать строителем.

Вот как это получилось.

Два года назад у нас умерла мама. Умерла внезапно: схватилась за сердце, неловко, боком опустилась на мой диван и больше не поднялась.

После похорон «власть в свои руки» взяла мамина подруга Дагмара.

Она приходила к нам каждый вечер. И начинала командовать: Рута, сделай то, Рута, принеси это. Она считала своим долгом обязательно проверять, как я приготовила уроки, хотя ни мама, ни папа давно уже этого не делали: доверяли моей сознательности. Мы с моей подругой и одноклассницей Скайдрите прозвали ее «рыжей», хотя Дагмара была крашеная блондинка.

Я сразу же возненавидела «рыжую». Тетя Анна, мать Скайдрите, то и дело внушала мне, что папа молод и ему надо жениться, что Дагмара очень подходит ему в жены. Все во мне возмущалось при одной мысли, что «рыжая» должна заменить маму. Но тетя Анна была права: папа еще молод, и ему, наверно, в самом деле лучше жениться. Словом, стиснув зубы, я терпела Дагмару и ее нудные наставления. И только когда она дотрагивалась до маминых вещей, я готова была наброситься на «рыжую» с кулаками.

Однажды — папа еще не пришел с работы — Дагмара явилась в новой капроновой блузке и начала вертеться перед зеркалом. На туалетном столике стояла синенькая, граненого стекла мамина пудреница. Пудру мама в ней не держала, а хранила свои украшения: брошки, клипсы, колечки.

«Рыжая» взяла мамину любимую брошку, золотую, с маленькими бледно-зелеными камешками-подвесками, приколола себе на блузку. Охорашиваясь, приняла томный вид, несколько раз переделала прическу. И все прислушивалась к шагам за дверью: ждала папу, чтоб «произвести впечатление». Брошка жалко поблескивала, казалось, спрашивала: «Что же это такое, Рута?»

— Положите! Сейчас же положите! — закричала я. «Рыжая» изумленно оглянулась.

— Снимите мамину брошку! — Я с трудом удержалась, чтоб не сорвать брошку с блузки.— Не смейте трогать мамины вещи!

— Как грубо, как некрасиво! — «Рыжая» криво усмехнулась, но брошку отколола и небрежно кинула в пудреницу.

Я схватила брошку, зажала ее в кулаке и кинулась к дверям. И столкнулась с папой.

— В чем дело? — устало спросил он.

— Пусть она не трогает… Пусть не прикасается к маминым вещам! — Голос у меня пропал; едва выговорив эти слова и показав папе брошку, я выбежала из комнаты, заперлась в ванной и долго плакала. До тех пор, пока папа не постучал в дверь и не окликнул меня.

«Рыжей» в комнате не было.

— Больше она не придет,— сказал папа, и мне почудилось, что он облегченно вздохнул.

Позже Скайдрите, хихикая, рассказала мне, о чем говорил папа с «рыжей». Скайдрите вечно подслушивает под дверями.

— «Рыжая» возмущалась, требовала, чтоб ты извинилась. Иначе, говорит, ноги моей здесь больше не будет. А он ей: «Кажется, так действительно будет лучше». Тогда «рыжая» начала всхлипывать и сморкаться. Потом как закричит: «Я всю жизнь люблю тебя, Ольгерт!» А он так спокойно, спокойно: «Ну, это не совсем так, конечно. Но не в этом дело. Дело в том, что у меня нет и не может быть выбора между вами и Рутой». Так и сказал, слово в слово. «Рыжая» еще что-то покричала о неблагодарности. Потом убежала. Дверью хлопнула.

С этого дня все заботы по хозяйству легли на меня. Наверно, хозяйничала я плохо, потому что денег нам теперь с папой никогда не хватало. Дня за три до получки я начинала лихорадочно экономить. Тетя Анна научила меня готовить самый дешевый обед—из вымени. Противный на вид, этот «субпродукт» надо было часа три варить, а потом резать ломтиками и обжаривать.

Как только я ставила перед папой тарелку с этими поджаренными ломтиками, он усмехался, спрашивал:

— Опять «села»?[1]

Я виновато кивала головой. Папа после обеда отправлялся к дяде Алберту — отцу Скайдрите — «восполнять дефицит в бюджете».

Так мы и жили. Папа стал молчаливым, замкнутым. Я уж думала: «Все, состарился». Он никуда не ходил, на вечера часто приносил работу, располагался на столе с чертежной доской, и тогда мне приходилось делать уроки у Скайдрите.

И вдруг, буквально в один день, все изменилось. Папа пришел домой поздно. Вид у него был смущенный и рассеянный. После этого он стал часто исчезать вечерами из дому, виновато говоря мне:

— Я скоро вернусь, Рута.

Но я никогда не слышала, как он возвращался: уже спала.

А когда однажды папа тихонько запел во время работы, я поняла: он влюбился.

Я заранее возненавидела эту женщину. Она представлялась мне такой же, как рыжая Дагмара.

Все время, прошедшее со смерти мамы, мы были с папой вместе. Теперь эта новая «рыжая» отнимала его у меня. Напрасно убеждала меня тетя Анна:

— Папа еще молодой. Очень хорошо, если он женится.

Мне было противно, что она говорит об этой, новой, теми же словами, что и о Дагмаре. Значит, и в самом деле обе они стоят одна другой. По вечерам, когда я оставалась одна, мне виделось, как папа ведет эту женщину под руку, может быть, целует ее. Я задыхалась от ненависти и отвращения. Папа, наверно, понимал это. И все-таки то и дело исчезал по вечерам.

Зима стояла сырая, слякотная. Папа со своих прогулок приходил с мокрыми ногами. Кончилось тем, что он схватил ангину, целую неделю лежал с высокой температурой и ничего не ел.

Тоня

В этот день я вернулась из школы рано. Папа дремал. Чтоб не разбудить его, я решила посидеть тихонько и заштопать расползшийся на локте рукав школьного платья.

Чем больше я штопала, тем больше ползла в стороны дырка. Но все равно рукав надо было привести в порядок, иначе мне завтра не в чем будет идти в школу.

Я штопала и думала, что мама на те же самые деньги умела и вкусно накормить нас и купить одежду, обувь. Я, наверно, никогда не научусь так хозяйничать. Вот мне платье нужно. Папе — новые ботинки… Да мало ли что еще нам надо!

В прихожей дважды звякнул звонок: к нам. Я открыла. За дверями стояла молодая женщина. На улице шел снег, и у нее на меховой шапочке, на воротнике, на темных пушистых волосах блестели снежинки. Я подумала, что это врач.

— Скажите, здесь живет Ольгерт Эзеринь? — В глазах у нее была тревога.

Я сразу поняла: это ОНА.

— Ольгерт Эзеринь живет здесь, но он болен,— сухо ответила я и хотела захлопнуть дверь перед носом у этой наглой женщины, не постеснявшейся прийти в наш дом.

— Я знаю, Рута,— так, словно мы с ней давно знакомы, ответила женщина.— Я потому и пришла, что он болен.— И она вошла в переднюю.

Пока раздевалась, засыпала меня вопросами:

— Как температура? Что говорит врач? Какие лекарства принимает?

Я отвечала сквозь зубы. Все во мне кипело. А она, как ни в чем не бывало, разделась, спросила:

— Сюда? — и без стука вошла в комнату.

Я двинулась следом, намереваясь ни на минуту не оставлять их вдвоем.

Папа по-прежнему дремал. Она заглянула ему в лицо — он лежал на боку, отвернувшись к стенке,— чуточку улыбнулась. Не губами, одними глазами. И папа мгновенно проснулся.

— Тоня! — обрадовался он и сел.

Она положила ему ладонь на лоб, и папа послушно лег, только позу переменил — повернулся к ней лицом. Смотрел на нее, и улыбался, и смущенно запахивал на груди куртку пижамы.

— Жар,— не отнимая ладони от его лба, озабоченно сказала та, которую он назвал Тоней.

Придвинула стул, поставила возле него на пол большую, наполненную чем-то сумку, села.

— Похудел. Очень. Наверно, ничего не ешь? —Ничуть не стесняясь меня, она назвала его на «ты»!

— Не могу,— ответил папа.— Глотать совсем не могу.

— Ну-ка, покажи горло.

Папа раскрыл рот. Тоня заглянула в горло, покачала головой.

— Основательно! Но есть надо,— нагнулась, достала из сумки бутылку молока и обратилась ко мне: — Вскипяти, Рута. Начнем лечить.

Я взяла бутылку и вышла на кухню. Конечно, сейчас они начнут целоваться. Как бы не так! Поставила кастрюльку с молоком на газ, на цыпочках подошла к двери и рывком отворила ее.

Тоня стояла у стола, разглядывала мою штопку.

— Пустое дело, Рута,— сочувственно сказала она.— Видишь, все выносилось, протерлось.— Тоня чуточку потянула рукав, и на нем снова появилась дырка.— Что бы тут приспособить? — Тоня задумалась и потерла указательным пальцем переносицу.

— Новое надо «приспособить», вот и все,— со вздохом сказал папа.— Оно и узко уже ей и коротковато…

— Рута, молоко! — закричала из кухни Скайдрите. Мы выскочили с Тоней вместе.

— Ничего, не беда. Бывает,— успокаивала меня Тоня, быстро вытирая плитку.— Давай чашку. Побольше которая.

Я подала ей большую красную с белыми горошинами папину чашку. Тоня налила ее до краев.

— Ему не выпить столько,— мрачно предсказала я.

— Вы-ыпьет! — пропела Тоня.— Теперь соды надо.

Я слазила в шкафчик и вытащила начатую пачку стиральной соды.

— Да нет же,— рассмеялась Тоня.— Питьевую надо.

Скайдрите, без дела болтавшаяся на кухне, подала ей коробочку.

— Превосходно,— размешивая в чашке соду, сказала Тоня.— Пить немедленно, пока горячее.

Папа морщился, делал вид, что сердится. Тоня покрикивала на него:

— Пей! Нечего, нечего морщиться. Пей, пока горячее.

— Знаешь, становится легче,— между двумя глотками обрадованно и удивленно сказал папа.

— Еще бы! Знаем, чем лечить!

Папа допил молоко и с удовлетворенным видом откинулся на подушку.

— Теперь надо завязать горло чем-нибудь теплым.

— В шкафу, на полке, поищите…

Мне без стула до этой полки не добраться. Тоня подошла, поднялась на цыпочки и стала перебирать наваленные в беспорядке вещи. Нашла и перебросила через плечо старенькую белую пуховую косынку. Потом она мельком оглядела то, что висит в шкафу. Провела рукой по синему шерстяному маминому платью.

«Вот оно, начинается!» — подумала я и вся сжалась.

— Мамино, да? — тихо спросила Тоня.

Я не могла отвечать. Я видела только ее руку — белую, полную, чуть пониже локтя плотно схваченную манжетом. Руку, все еще трогающую мамино платье.

Рука сняла платье вместе с плечиками. Не успела я опомниться, как Тоня приложила платье ко мне. Как-то особенно, оценивающе взглянула и на меня и на платье.

— Широковато. Длинно. Но переделать можно,— деловито сказала она.— Хочешь, переделаю?

— Соглашайся, Рута! — с деланным оживлением прохрипел папа.— Немедленно соглашайся. Тоня — художник-модельер.

Я молчала, видела только ее руку, касающуюся платья.

— Конечно, я понимаю,— очень мягко начала Тоня,— мамина память. Но оно висит в шкафу, и ты о нем не помнишь. А так ты будешь каждый день носить его и вспоминать свою маму. Каждый день будешь вспоминать.— И она встряхнула платье.— Будь твоя мама жива, она сама отдала бы его тебе теперь, когда ты уже большая…

Давно не вспоминала я маму так живо, так больно. Складки платья, казалось, еще хранили тепло ее тела.

Тоня протянула руку к шкафу, чтоб повесить платье. Я схватила ее за плечо. Говорить я не могла. Тоня вопросительно глянула мне в глаза, спросила негромко:

— Переделать?

Я кивнула и убежала на кухню, плакать. Не заговори она со мной так просто, так душевно о маме — я ни за что не дала бы снять с вешалки платье. Вспомнилось, как та, «рыжая», на второй день после похорон стала обрывать каждого, кто заговаривал о маме: «Мертвый, в гробе мирно спи, жизнью пользуйся, живущий. Чем скорее они ее забудут, тем лучше».

А Тоня сказала: «Ты будешь вспоминать свою маму…»

Я сидела на табуретке, думала. Никакой злости я не чувствовала к Тоне. С готовностью вскочила, когда Тоня, приоткрыв дверь, позвала меня:

— Рута!

Наверно, без меня они говорили о маме. Вид у обоих был опечаленный. Мамина фотография на этажерке стояла не по-моему: я ставлю ее так, чтобы, ложась спать, видеть мамино лицо. Мне не было неприятно и то, что Тоня трогала, рассматривала портрет.

— Вот что, Рута,— Тоня протянула мне маленькие, с острыми кончиками ножницы — свои, у нас таких не было,— аккуратненько распори вот эти швы. А я пока приготовлю поесть. Папа, наверно, голоден.

— Как зверь! — простонал папа.— Полный дом женщин, а больной умирает с голоду!

Тоня состроила ему забавную рожицу и, подхватив сумку, отправилась на кухню.

То ли у папы в самом деле от горячего молока стало меньше болеть горло, то ли Тоня умела готовить лучше, чем я, но только поел он с аппетитом.

После обеда Тоня заставила его отвернуться к стенке и спать.

— Спать — без разговоров!—приказала она строго и заботливо подоткнула одеяло ему под спину.

Папа затих. А мы, изредка переговариваясь шепотом, кончили распарывать платье. Я включила утюг: надо было отпарить швы.

— Стань на минутку сюда.— Тоня указала на середину комнаты.

Несколько раз, прищурившись, она посмотрела на меня, на разложенные на столе куски материи. Вынула из сумки большой блокнот, карандаш и несколькими быстрыми, короткими штрихами набросала что-то в блокноте.

— Смотри, что получится,— показала мне Тоня свой рисунок.

Редкие, свободные складки на юбке, стоячий воротничок под горло, крупные пуговицы на груди — так должно было выглядеть мое новое платье.

— Ты тоненькая, и верх сделаем гладкий, по фигуре. Нравится?

— Да.

Я отпаривала швы, а Тоня, быстро-быстро работая иголкой, сметывала готовые куски. Щелкала длинными блестящими ножницами — их Тоня тоже извлекла из сумки,— отрезала лишнее. Одни куски она тут же приметывала, другие — складывала на край стола.

— Эх, жаль, нет машины,— посетовала Тоня.— Уж раз взялись, надо доводить дело до конца.

— Я попрошу у соседей! — Мне тоже хотелось, чтобы платье было готово как можно скорее.

Пока тетя Анна читала нам «лекцию» о том, как надо обращаться со швейной машиной, Тоня косилась на меня, и в глазах ее был смех.

— Не беспокойтесь,— сказала она потом очень серьезно.— Я немножко умею обращаться с машиной.

Весь вечер стучала у нас в комнате машина. Стук ее ничуть не мешал мне готовить уроки. Не помешал и уснуть. Он только стал доноситься глуше, словно отдалился.

«Но ведь Тоня устала,—мелькнуло в моем мозгу.— Ясно, устала»,— надо было открыть глаза, сесть и сказать Тоне, что я могу еще день-два походить и в старом. Но голову невозможно было оторвать от подушки. Я подобрала коленки к подбородку.

«Та-ата-та»,— мягко стучала машина.

Утро

Я проснулась оттого, что стук прекратился. В комнате темно. Смутно виднеется на фоне окна силуэт машины. Мама всегда ставила на ночь машину на это же место. Чем-то они похожи— мама и Тоня…

Мама была худенькая, маленькая, Тоня — толстушка. Мама коротко стриглась, а у Тони на затылке пышный узел волос. Мама старше Тони. Внешне они совсем разные. И все-таки похожи.

Что же это такое? Куда девалась моя привычная ненависть к новой «рыжей»? Я, кажется, уже не осуждаю папу за «измену»? Вчера Тоня при мне мимоходом погладила его по волосам. И мне не было это неприятно. Почему? Может быть, потому, что она взялась шить мне платье? А если б «рыжая» взялась? Да нет, я просто не позволила бы ей дотронуться до маминого платья! А Тоне позволила. Почему?

Я лежала, задавала сама себе вопросы и не могла на них ответить. Папа зажег настольную лампочку, окликнул меня:

— Рута! Не проспи!

Я села и первое, что увидела, было совсем готовое, отутюженное платье, переброшенное через спинку стула возле моего дивана. Вот так клала и мама подарки-сюрпризы.

— Когда же она успела? — изумилась я.

— Только что ушла,— ответил папа.— Всю ночь шила.

Бедная Тоня! Я бы ни за что не смогла не спать целую ночь!

На платье белел листок бумаги. «Рута! — прочла я на нем.— Если что-нибудь не так, позвони. Я исправлю. Тоня».

Я сложила листок и спрятала его в карман. Скайдрите и тетя Анна охали и ахали, когда я появилась на кухне в новом платье.

— Прелесть какая! И как быстро!

— Тоня — художник-модельер!—довела я до их сведения. Я уже гордилась Тоней, как гордятся кем-то очень близким.

На перемене из учительской позвонила Тоне. Трубку сняла она сама: я сразу узнала ее по голосу.

— Это я, Рута,— сказала я и замолчала. Молчала и Тоня. Я слышала, как она тихонько вздохнула.

— Тоня, спасибо! — излишне громко закричала я.— Все очень хорошо.

— Ну, я рада,— ответила Тоня, но радости в ее голосе не чувствовалось. Скорее, наоборот.

— Тоня… Ты придешь сегодня? — спросила я и тут же поправилась: — Вы придете?..

— Ничего,— Тоня тихонько рассмеялась.— Мне будет приятней, если ты будешь говорить мне «ты»,— она чуточку помедлила и закончила просто: — Я приду, если ты хочешь.

— Конечно, конечно, хочу!

Третий — лишний

Когда папа поправился, Тоня перестала у нас бывать. И без нее стало скучно, неуютно. — Почему Тоня не приходит? — спросила я в один из длинных, тоскливых вечеров: за окном тоненько завывал в проводах ветер.

Я сидела на диване с книжкой, но мне не читалось. Папа, склонившись над чертежной доской, то наносил на лист ватмана едва заметные линии, то осторожным, коротким движением резинки снимал их.

Мой вопрос застал его врасплох. Папа положил карандаш, резинку и, скрестив руки на груди, долго молча ходил по комнате. Остановился возле меня, собрал, приподнял, будто взвесил, мои косы — он любит так делать, и я знаю, что это от нежности.

— Надо решать… Как-то надо решать…— медленно, задумчиво заговорил он.— Тоня живет в общежитии. У нас одна комната. Как быть?

Он сказал так, будто не он, а я хозяйка комнаты. Той самой комнаты, в которой теперь без Тони стало скучно и неуютно.

— Разве нам будет тесно? — спросила я.

— Не тесно.— Папа подсел ко мне на диван.— Не будет ли тебе от этого плохо?

— А тебе?

— Мне? — Папа рассмеялся.— Мне будет хорошо, если… если будет хорошо вам обеим.

И вот Тоня с нами. Нам всем хорошо. Только… Только я все чаще думаю, не мешаю ли я им.

Первый раз эта мысль пришла мне в голову вечером, когда я вернулась с катка. Подходила к дому, взглянула на наше окно. В нем было темно. Я подумала, что папы и Тони нет дома.

Но они были дома. Сидели на диване, без света, тихонько о чем-то разговаривали.

— А мы сумерничаем,— будто оправдываясь, сказал папа, когда я вошла.— Иди к нам. Так очень уютно.

Я подсела к ним. Папа положил мне руку на плечо. Вторая лежала на плече у Тони. Мы молчали.

Вот тогда я и подумала: «Без меня они не молчали. Я помешала им, перебила. При мне им не о чем говорить».

— А я билеты взяла на концерт,— вспомнила вдруг Тоня.— Ты любишь симфоническую музыку, Рута?

— Конечно, любит. Раньше мы часто ходили…

И папа и Тоня изо всех сил старались, чтоб и мне захотелось посумерничать. Но я думала об одном: вдвоем им было лучше. Потом Тоня спохватилась, что мне надо делать уроки, что я, наверно, проголодалась. Она вскочила, зажгла свет и убежала на кухню. И папа ушел за нею следом, хотя раньше он терпеть не мог бывать на кухне.

Я взялась за уроки. Но, прислушиваясь к их оживленным голосам, думала, что даже там, на кухне, вдвоем им лучше, чем здесь, когда нас трое.

Лишней я себя почувствовала и на концерте. Наверно, я не очень понимаю музыку. Вместо того, чтобы слушать ее, я люблю наблюдать за соседями.

Вот мой сосед справа. Совсем седой старик. Закрыв глаза, чуть-чуть качает он головой в такт музыке. О чем он думает? Почему один? И почему вдруг вот теперь, когда так нежно, едва слышно поют скрипки, он облокотился на ручку кресла, прикрыл глаза рукой? С какими воспоминаниями связано у него это место?

А папа и Тоня? О чем им говорит музыка?

Они сидели, немножко повернувшись друг к другу. То и дело встречались глазами. Иногда папа пожимал Тонин локоть, и она движением ресниц отвечала ему: «Да, да, я помню! Я чувствую то же, что и ты».

В антракте они вспоминали лето и концерт на открытой эстраде.

— Помнишь, как осыпались лепестки с жасмина?— спросил папа.— Мы сидели у самой живой изгороди…

— Да. И ты сорвал мне маленькую, вот такую веточку — всего в два цветка. Как от них пахло!

— А от листьев пахло свежим огурцом…

— И нам страшно захотелось есть…

Они вспоминали свое, навеянное музыкой. Мне она ни о чем не говорила.

Тоня первая заметила мое молчание.

— Пойдемте на той неделе в оперу,— оборвав воспоминания, предложила она.— Рута, ты любишь «Демона»?[2]

— Люблю.

— Какая ария тебе больше всех нравится?

— «Не плачь, дитя, не плачь напрасно…»

Они многозначительно переглянулись и оба опустили глаза. Они не так меня поняли. Они подумали, что я вспомнила маму. А я ни о чем не вспоминала в ту минуту, когда отвечала. Просто я в самом деле очень люблю эту арию. Я любила ее всегда.

Все второе отделение папа сидел очень прямой. Глядел перед собой, на оркестр. И иногда, как тот седой мой сосед справа, прикрывал глаза и покачивал головой. Он думал о маме. Наверно, упрекал себя, что так скоро забыл ее.

Грустная тень лежала на лице Тони.

Не будь меня, они помнили бы только о том вечере, когда начиналась их любовь, когда беззвучно слетали с кустов жасмина белые лепестки.

Разве они виноваты, что мама умерла? Разве это плохо, что папа снова начал напевать во время работы?

«Как же мне быть?»— думала я. И оркестр тоже спрашивал: «Да, как же быть?» — и шумно, горестно вздыхал: «Не знаю, Рута, не знаю…»

Конечно, можно больше не ходить вместе ни на концерты, ни в театр. Но тогда папа, вспоминая, что я одна сижу дома, все равно будет упрекать себя. И Тоня тоже.

С тех пор, как Тоня поселилась у нас, я после уроков опрометью летела домой. Дома, с ними, мне хорошо. Но хорошо ли им со мною? Конечно же, вдвоем им лучше.

А выпускной класс не шутка. Мне надо много заниматься. Почти все вечера я сижу дома за уроками. И они никогда не бывают вдвоем.

Так как же быть?

Еще о призвании

Мы, выпускники, часто обсуждали, куда идти учиться дальше. Мальчишки, те давно решили, кто куда пойдет. А я все никак не могла понять, что мне нравится, кем я хочу стать. Допустим, врачом. Очень благородная профессия. Но от вида крови у меня сжимается сердце. Агрономом? Но я даже на подоконнике ни одного цветочка не вырастила. Химиком? Модная профессия. Но я терпеть не могу, не понимаю я химию.

Не я одна была такой «неопределившейся». И почему-то все мы решили поступать на литературный факультет.

А пока что я пристрастилась шить. Тоня привезла свою машину со странным названием «Тикка». Машина была кремовая, с никелированными деталями. Шила удивительно легко, совсем беззвучно.

С помощью Тони я сшила себе блузку. Она-то и заставила меня задуматься: а правильно ли я делаю, что собираюсь поступать на литературный?

Вот как это получилось.

Пришла из школы. Папа и Тоня на работе. Решила закончить блузку — прометать петли. Понадобился сантиметр.

Швейные принадлежности хранятся у Тони в чемоданчике. Я раскрыла его. Сверху лежала голубая пушистая фланель. Развернула ее и ахнула: Тоня шила малюсенькие вещи — чепчики, рубашечки…

Я бережно сложила шитье, убрала чемоданчик. Села на диван и как-то совсем по-другому, чем раньше, оглядела нашу комнату.

Кровать, мой диван, шкаф, стол, этажерка, Тонина машина… А куда поставить кроватку? Папа как-то сказал, что подал заявление на квартиру.

— Дадут, но не так скоро. Скоро не обещали,— вздохнул он тогда.

— Ну, ничего…— Тоня тоже вздохнула.

Вот почему они вздыхали! Теперь я припоминала подробности разговора о новой квартире.

— Не успевают строить,— говорил папа, словно оправдывался.— Кадров, наверно, строительных не хватает.

Много строек у нас в Риге. И на каждом ограждающем стройку заборе, припомнила я, висит выцветшая доска с размытыми огромными, взывающими словами: «Требуются!»

Так для чего же мне становиться литератором? Ведь даже тетя Анна как-то сказала нам со Скайдрите:

— Дался вам этот литературный! Окончите и насидитесь, чего доброго, без работы.

Вот ведь оно как оказывается: литераторов хватает, а строители требуются. Так и стояла у меня перед глазами доска с этим словом.

А что самое важное для такой, как я, «неопределившейся»? Чтоб профессия была нужна. Строить будут всегда. Это точно. Так почему бы мне не стать строителем?

Когда пришли с работы папа и Тоня, я так и сказала:

— Пойду в строительный.

За два часа я все обдумала и решила твердо: так и только так.

— Глупости,— отмахнулся папа.— Не женское дело.

А Тоня как-то странно на меня посмотрела, когда я горячо подкрепила свои доводы:

— Что может быть благороднее —построить людям квартиру? Живет семья в одной комнате. Малышу кроватку даже негде поставить. Мы построим дом, и людям дадут целую квартиру. Чем плохо?

Наверно, она догадалась, почему я так говорю.

Со следующего дня до выпускного бала в школе меня называли не иначе, как «наш строитель». Я гордилась этим.

Тройка по математике на вступительных экзаменах решила все: на строительный факультет я не попала по конкурсу. Скайдрите же поступила на литературный. Могла бы поступить и я. Сидела бы сейчас на лекции, а не брела неведомо куда. Задумалась до того, что прошла мимо магазинов, даже не заглянула ни в один.

А, не все ли равно! Я шла и шла вперед. Вот памятник Ленину. Колонна за колонной подходят к нему школы. Ребята кладут цветы — так у нас принято первого сентября. Давно покрыт цветами гранитный постамент. А колоннам конца не видно. Идут с развернутыми знаменами, под барабанный бой. Белые ленты в косах у девочек, белые, нарядные передники. У мальчишек только один раз в году бывают такие ослепительные воротнички. В торжественной тишине кладут цветы и проходят дальше, освобождая место следующим. Море цветов, море ребячьих лиц. Сосредоточенных у самого памятника, веселых и беззаботных, когда смешались ряды.

Нет, не могу, не могу я смотреть на это! Трудно и горько мне быть здесь праздной зевакой.

Сажусь в троллейбус, еду обратно, к дому. В конце концов там такие же магазины. Очень нужно таскаться по городу с набитой сумкой!

Еду и думаю, что же делать дальше. Задумавшись, проезжаю свою остановку. Выхожу возле самых ворот какой-то стройки.

Грузовик с кирпичами въезжает в ворота. Иду за ним. В конце концов, если я все-таки строитель по призванию, должна я как следует разглядеть хоть одну стройку?

Да будет так!

Стройки часто показывают в кино перед началом фильма. Движутся ажурные стрелы кранов. Жадно грызут землю ковши экскаваторов. Оседают под грузом кузова самосвалов. Мужественные лица строителей красиво улыбаются во весь экран.

А тут, за забором, полнейший хаос. Валяются обломки досок, куски кирпичей. Перекрученная, перепутанная ржавая проволока хватает за ноги. Крупный колючий песок набивается в босоножки.

По фасаду дома — выгоревший транспарант со словами: «Здесь строит комплексная комсомольско-молодежная бригада, соревнующаяся за звание коллектива коммунистического труда».

Девчата в неуклюжих брезентовых комбинезонах тащат из недостроенного дома носилки с мусором. Вывалили, подняли столб ядовитой меловой пыли. Идут обратно.

Я иду за ними. Вместо лестницы круто положены доски с набитыми поперек планками. Доски качаются, перил нет, и я жмусь к шершавой, неоштукатуренной стенке. Вот и последний этаж. По обе стороны лестничной площадки — длинные коридоры.

Настежь открыты окна и двери комнат. Веселый, насквозь просвеченный солнцем сквозняк развевает мою юбку. Этот же сквозняк доносит гулкие удары и свист. Кто-то работает в дальней комнате и насвистывает в такт ударам. Потом низкий, глуховатый мужской голос поет негромко:

Если ты назвался смелым,

Чтоб войти в семью мою,

Должен ты отважным делом

Смелость доказать свою…

Иду на голос, заглядываю в комнаты. В последней, опустившись на колено, стоит парень. Легко, будто играючи, заколачивает молотком гвозди в чистенькие, желтые, недавно проструганные половицы. Комбинезон с лямками по плечам, выцветшая, не застегнутая на груди ковбойка. Рукава засучены выше локтей. Вместо кепки носовой платок с четырьмя узелками по углам.

Он то свистит, то мурлычет себе под нос, лихо колотит молотком и ничуть не боится попасть по пальцам. Потянулся за доской и увидел меня. Выпрямился, мгновение смотрел мне в глаза и вдруг улыбнулся. В самой глубине глаз будто зажглись крохотные лампочки и осветили все лицо — широкое, лобастое, блестящее от пота, загорелое. Чуточку дрогнули губы, блеснул косо поставленный остренький зуб, а глаза прижмурились.

— Интересно, да? — спросил он с насмешкой. Молчу, тихонько пячусь к выходу.

— Работу ищешь, что ли? — спрашивает без насмешки, серьезно.

— Да-а,— тяну я.— Вроде того…

— В институт, что ли, не попала? — угадал парень.

— По конкурсу не прошла,— бормочу я, удивляясь, как он угадал.

— Да, нынче без стажа худо. Куда держала-то?

— В строительный.

Он присвистнул:

— Вот оно что! Девушки больше уважают литературный. Или медицинский. Наше дело грязное, видишь? — И он отряхнул комбинезон, к которому пристали опилки.— А, в общем, знаешь, неплохое дело.

Чем-то парень очень располагает к себе. Я охотно соглашаюсь:

— Да, неплохое дело.

Парень стянул с головы платок, вытер им потное лицо. Волосы под платком наполовину седые, особенно на висках. Лицо куда моложе, чем у папы, а столько седых волос!

Пока я смотрела на него и размышляла, сколько же ему лет, парень успел задать мне кучу вопросов, выяснить все, вплоть до Тони.

— Понятное дело,— сочувственно сказал он.— Мачеха — зло в доме. Лучше без них!

Я опомнилась и стала доказывать, что Тоня хорошая, что дело вовсе не в ней, а в том, что негде поставить детскую кроватку.

— Постой, при чем тут кроватка? — перебил он. И тотчас все понял сам: — Ara, понятно…

Я еще раз, уже более подробно рассказала ему все о себе, о папе, о Тоне. Все-таки мне было очень одиноко и очень нужно, чтоб кто-то выслушал и понял меня.

— Папа говорит: отдыхай после экзаменов. А я не могу..:

Седой понимающе кивнул, и лицо его осветилось мимолетной улыбкой.

— Вывод такой,— после минутного молчания промолвил он,— надо тебе работу. Так?

— Так.

— И общежитие надо.

Господи, да как же мне самой не пришел в голову такой простой выход?! Мне — в общежитие, а на место дивана — детскую кроватку. Я даже представила себе, как она встанет — беленькая, с никелированными спинками, с шелковой, туго натянутой сеткой.

«Кто же и за какие-такие заслуги даст мне место в общежитии?»—тут же подумала я, и умилительное видение исчезло.

— Пошли,— вдруг сказал седой.— Сейчас все устроим.

— Что устроим? — не поняла я.

— Все. Работу. Общежитие. У нас, здесь.

Мне представились девчата в комбинезонах, таскающие на носилках мусор. Для того я учила математику, физику, химию?

— Сдрейфила? — язвительно усмехнулся седой.— В контору бы куда-нибудь, где почище, а? Строитель, эх! — И столько было презрения в этом «эх», что мне не оставалось ничего другого, как гордо тряхнуть косами и ответить в тон ему:

— А вот и не сдрейфила! Пошли!

— Ну, смотри! — хитро глянули на меня глаза-щелочки.

— Подумаешь! — храбрилась я. И вот мы спускаемся вниз.

— Где Петя? — крикнул мой спутник на лестничной площадке. Голос его гулко разнесся по недостроенному зданию.— Пе-е-тька!

— В конторку пошел!—тоненько откликнулся девичий голос.

Идем дальше. Очень трудно спускаться на каблуках по этим проклятым шатким мосткам. Колени сами собой подгибаются, руки тщетно ищут опоры. На последнем марше я зацепилась за рейку, и влететь бы мне носом в ящик с жидкой глиной, если бы мой провожатый не подхватил меня сзади. Крепко, надежно подхватил. Я еще и сейчас чувствую на руке, повыше локтя, теплую, гладкую, будто отполированную его ладонь.

Пропуская нас, возле входа остановились давешние девчата с носилками. Передняя — глаза у нее серые, холодные — недобро глянула на меня, словно я успела уже чем-то не угодить ей.

— Привет, Расма! — на ходу бросил седой. Мы вышли во двор.

— Видишь конторку? — показал он мне наспех сколоченный из досок-горбылей[3] сарайчик с косо висящей на одной петле дверью.— Иди туда. Спросишь Грачева. Скажешь — насчет работы.

Как, одной идти к какому-то Грачеву? Опять все рассказывать?

— Иди, иди, не маленькая.— Седой подтолкнул меня.

«Нарочно оставил одну,— думаю я,— чтобы дать возможность удрать без лишнего позера. Конторка стоит у самых ворот. Несколько шагов — и я на улице. Смешаюсь с прохожими. Никто не узнает, что я струсила. А седой… Да кто он такой, чтобы из-за него?..»

Спотыкаюсь на обломках досок, отшвыриваю ногой ржавую проволоку, оступаюсь на кусках щебня. Мелкие камешки лезут в босоножки, под самые пальцы. Я иду. К конторке или к воротам?

Наверно, я все-таки убежала бы, если бы из раскрытых окон дома не донесся полный язвительного смысла свист. По мотиву я сразу вспомнила слова: «Если ты назвался смелым…»

Вот назло тебе пойду в конторку! Докажу, что не боюсь!

От рывка пронзительно завыла дверь конторки. Спиной ко мне стоял парень, тоже в комбинезоне. Топорщились над ушами узелки носового платка. Разговаривал по телефону. Впрочем, вряд ли ЭТО можно назвать разговором. Он орал:

— Последний раз спрашиваю: будет экскаватор или нет? — Он завершил фразу длинным, замысловатым выражением, от которого у меня загорелись кончики ушей.— На кой…— еще одно словечко такого же типа.— Я говорю, на кой… мне нужен твой бульдозер?! — Послушал, помолчал, подул в трубку, выкрикнул:— Иди ты… Жаловаться буду, так и знай!— и швырнул трубку.

Ринулся к дверям, едва не сшиб меня с ног. Небесно-голубые глаза под выгоревшими добела бровями и ресницами смотрели так, будто это я не даю ему экскаватор.

— Ну? Чего тебе? — зло спросил он.

Я молчала. Не могла выговорить ни слова под полным ярости взглядом. Тогда он повторил вопрос по-латышски.

— Вы Грачев?.. Меня… Меня к вам послал…

— Ну, кто послал? Зачем? Ох, и мямля же!

— Не знаю… Оттуда…— Я показала на недостроенный дом, угол которого виднелся в окошко.— Такой… пожилой…

— Пожилой? — Грачев недоумевающе пожал плечами.— Нету у меня пожилых.

— Ну… седой такой…

— Ах, седой! Седой имеется. Ну, так зачем он тебя послал?

Собираюсь с духом, чтоб как можно короче изложить суть дела. Но тут дверь опять завыла, и вошел тот, седой. И все объяснил Грачеву.

— Ты с ума сошел, Славка! — изумился бригадир, и все во мне возликовало: не возьмет! — Эту… эту пигалицу — к нам? — И он посмотрел на меня оценивающим взглядом.

Пигалица! Только этого еще недоставало! Меня называют и хрупкой, и изящной, и даже субтильной — есть такое дурацкое слово. Но «пигалица»?! Это уж слишком!

— Ишь ты,— продолжал бригадир.— На каблучках. С маникюрчиком.

Спрятала руки в карманы: на ногтях в самом деле лак.

— Бантики…— Грачев разбирал меня так, словно я глухая или меня вообще тут нет.

Этого я просто не могла вынести.

— Ну и что? Все это еще ничего не доказывает. Зато… зато…—я мучительно старалась припомнить доказательства моей физической полноценности,— зато я бросила гранату на тридцать метров!

Такой случай был. По совести говоря, и сама не знаю, как это меня угораздило. Но было это? Было!

И бригадир Славка при упоминании гранаты дружно расхохотались.

А я запальчиво твердила:

— Да, бросила, бросила! И ничего нет смешного!

— Смотри ты! — одобрительно сказал бригадир, с любопытством разглядывая меня как-то совсем заново.— Вот и возьми такую в бригаду — она враз тут кирпичами всех поубивает. Шутка ли, на тридцать-то метров!'

Вот его бы я действительно с удовольствием стукнула кирпичом!

— Тут такое дело…— Славка потянул с головы платок.— Дело, понимаешь, такое…

Ох, как мне не хотелось, чтобы он рассказывал мою историю! Разве Грачев в состоянии понять, что привело меня на стройку? Теперь я убеждена, что пришла сюда с твердым намерением устроиться на работу.

Но Славка не стал рассказывать. Он твердо произнес:

— Надо, понимаешь? — и так посмотрел на Грачева, что тот сразу убедился: действительно надо.

Через полчаса с запиской Грачева, в которой коряво было выведено: «Оформите ко мне. С общежитием»,— я уже стояла в коридоре возле двери с табличкой: «Отдел кадров»...

Напротив двери — доска почета. На одной из фотографий— бригадир. Надул губы, сверлит меня взглядом, будто говорит: «Пигалица!»

Рядом — портрет седого. Под ним подпись: «Лучший мастер участка Чеслав Баранаускас». Наверное, литовец.

Я толкнула дверь отдела кадров.

Фундамент

Первый мой рабочий день! Всегда я тебя буду помнить! В общежитие после бурной и грустной сцены дома я перебралась в тот же вечер. Моя кровать, четвертая по счету, стоит в самом неудобном месте — у двери.

Моей соседкой оказалась та девушка, которую Славка давеча назвал Расмой. Она и теперь, когда я переступила порог комнаты, встретила меня недобрым взглядом и сразу же отвернулась.

Вторая девушка, рыженькая, кудрявая, маленькая и плотная, как молоденький грибок, при виде меня быстро глянула на Расму и с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. Потом я узнала, что ее зовут Юзей.

Старостой комнаты оказалась третья — Ганнуля Мацкевич, судя по выговору белоруска. Ее нельзя назвать высокой. Она большая. Именно большая. Широкая в кости, с большим носом, большими руками.

Ганнуля долго, медленно шевеля губами, читала мое направление в общежитие. Потом суховато, странным тонким голосом произнесла:

— Твоя койка. Твоя тумбочка. Платья — сюда, —открыла стенной шкаф.— Чемодан сюда,— открыла второй стенной шкаф.

И больше ни слова. Отошла, села к столу, взялась за вышивку.

Словом, нельзя сказать, чтоб меня сразу приняли в свою семью И тут надо доказать, что я этого стою.

Папа и Тоня, доставившие меня на такси, только переглянулись. А у меня комок стоял в горле, и больше всего на свете я боялась разреветься.

— Ладно, идите,— сказала я задушенным голосом и первая пошла в коридор, спустилась с папой и Тоней до вестибюля.

«Только не плакать! Только не плакать!» — твердила я на обратном пути.

Настороженным молчанием встретили меня соседки по комнате. А мне так нужно хотя бы одно простое, теплое слово!

Начала разбирать вещи, в дверь постучали какие-то девчата, таинственно подмигнули «моим». Ганнуля степенно вышла первая. За ней — Расма и Юзя. Начали шептаться в коридоре, у двери. Обо мне, конечно. Кто-то заливисто захохотал, наверно, Юзя.

— Маменькина дочка! — слышу я нарочно громко сказанные слова. Наверно, Расма.

Кто-то шикнул на нее. И все они куда-то ушли. Я одна в беленькой, чистенькой, украшенной наивными вышивками комнате. В чужой комнате! Ничего не поделаешь, надо привыкать.

Долго стою у окна, смотрю, как догорает сначала огненный, потом ярко-желтый, бледно-желтый закат. Четкие силуэты домов, деревьев, фабричных труб рисуются на его фоне. Все чужое, незнакомое. Где-то недалеко, невидимый, прошел поезд. Эхо дважды чисто и звонко повторило гудок паровоза.

Спать не хотелось. Но я легла. Кто-то, наверно, на каблуках, пробежал по коридору. Донесся обрывок песни. Смех. Снова простучали каблуки. Чужая жизнь. Никому нет дела, что я лежу одна и полными слез глазами смотрю, как постепенно темнеет прямоугольник окна. Одна. Совсем одна. И теперь уже ничего изменить нельзя. Куда же Тоня поставит кроватку?

Я и сама не заметила, как уснула.

Разбудили меня шумные сборы соседок. Они громко переговаривались, хлопали дверью, смеялись. Мне не хотелось вставать. Собиралась медленно, вяло.

— Опоздаешь,— мимоходом бросила Ганнуля.— Бригадир этого не любит.

Девчата вскипятили чай.

— Садись, пей,— пригласила Ганнуля.

— Спасибо. Не хочется.

— Вот беда-то: какао не догадались сварить,— съязвила Расма.

Ну и пусть. Чем хуже, тем лучше.

Вышли вместе. Девчата шли молча. Ни о чем меня не спрашивали. Если б спросили, с какой охотой я бы все-все им рассказала! Но они молчали. Я им чужая. Я даже внешне резко отличалась от них, одетых в одинаковые комбинезоны. А мне пришлось надеть малиновый лыжный костюм, украшенный шерстяной вышивкой: ничего другого у меня не нашлось. Наверно, это смешно: лыжный костюм — и босоножки.

…Вверх по шатким мосткам с пустыми носилками. Вниз—с тяжело нагруженными мусором. Сваливаются огромные брезентовые рукавицы, соскальзывают пятки с колодочек босоножек. Если я иду вниз первой, то тяжелые носилки подталкивают в спину. (Иди быстрей, неповоротливая!) Если впереди Ганнуля, то носилки так и волокут меня вниз. Едва успеваю переставлять ноги.

В доме сегодня только мы, девчата. Парни заняты на соседней площадке. Там роет траншею экскаватор.

Нескончаемо тянется время. Вверх — вниз по проклятым мосткам. Растет гора мусора. А солнце выше, выше. Жарко. Давно сбросила куртку. Толстые, насквозь пропотевшие штанины закручиваются на ногах. Блузка липнет к спине. Хочется пить. Вода, в прикрытом фанеркой ведре, противная, теплая. Все равно я пью ее, и зубы от усталости стучат о края эмалированной кружки.

Чувствую чей-то взгляд. Оборачиваюсь. У траншеи, с лопатой в руках, стоит Славка. Смотрит на меня испытующе и сочувственно.

Очень мне нужно твое сочувствие! С усилием расправляю плечи. К носилкам иду с независимым видом. Снова с пустыми носилками — вверх, с полными — вниз.

Наконец-то обеденный перерыв. Бригада сидит в тени, на досках. Шуршат бумагой с завтраками, смеются.

У меня завтрака нет. Тоня приготовила мне его, уложила в прозрачный мешочек. Но я забыла его в тумбочке. И деньги тоже. В животе бурчит от голода. Надо терпеть, ничего не поделаешь.

Пошла к воротам. Села на скамеечку. Там, на досках, шумели, хохотали, взвизгивали девчата. Им хорошо. Они не устали. Они все вместе. У них есть хлеб, помидоры, огурцы. При воспоминании о еде рот мой наполнился спюной, глаза — слезами, а душа — горечью.

«Только не плакать! Только не плакать!» — твержу я, растирая натруженные, грязные руки.

— Ну, что убежала? — спросил полный дружелюбия голос.

Славка. Стоит и улыбается.

Как сделать, чтоб не дрожали губы?

— Если ты назвался смелым…— с беззлобной иронией пропел Славка. Сел рядом. Взял и стал рассматривать мою красную ладонь.— Натерла маленько. Ничего, потрудится хорошенько и будет, как моя! — Он хлопнул своей твердой ладонью по моей, ноющей, потянул меня за руку:—Пошли!

Я отрицательно затрясла головой.

— Поесть не взяла? — понимающе улыбнулся Славка.— Не беда. Пошли!

Есть хотелось нестерпимо, но все-таки я гордо замотала головой.

— Дурочка,— сказал Славка очень ласково.— При нашей работе разве можно не евши?—Взял меня за обе руки, потянул вверх.— Ах, ты сопротивляться? Ишь какая бойкая! Ну, пойдешь ногами или донести?

Глаза-щелочки смеялись возле самых моих глаз. Этот донесет. Запросто. Вон какие у него железные руки!

Шмыгая носом, я пошла.

А у них на досках расстелены газеты. Горкой лежат помидоры, огурцы, яблоки. Бутерброды свалены в кучу. По кругу ходят две кружки с молоком. Настоящая коммуна!

Славка дал мне бутерброд, налитый соком огромный помидор. Расма протянула ему кружку.

— На, попои. Как в детском садике,— смотрела на меня, смеялась. А глаза холодные. В глазах не было улыбки.

Ганнуля толкнула ее локтем в бок.

— А что? — невинно спросила Расма.— Надо же проявить заботу о людях! Славка у нас один за всех.

Славка будто и не слышал ее слов.

— Ешь,— сказал он мне. Передал кружку.— Пей.

Откусила кусочек хлеба, запила молоком. На душе стало легче.

Но вот все съедено. Обеденный перерыв еще не кончился. Все улеглись здесь же, на досках. Легла и я. Смолистый аромат от досок кружил голову. Смотрела в небо. Редкие белоснежные облачка неподвижно висели где-то высоко-высоко.

— После обеда,— сказал Петя Грачев,— половина девчат на фундамент! — Он неправильно сделал ударение, но я не осмелилась его поправить. Да и лень. Пусть будет фундамент, какая разница?

— Кого послать? — спросила Ганнуля. Петя медленно перечислил имена.

— И новенькую,— завершил он.— Пусть с камнями понянькается.

Можно представить, что это такое, раз все смеются! А Петя толкнул меня, спросил:

— Тебя как звать-то, новенькая?

— Рута.

— Хочешь, Рута, с камнями понянькаться? — засмеялся бригадир.

Мне все равно — камни так камни, мусор так мусор. Только бы не сейчас, а немножно погодя.

Все-таки они чуточку движутся, облачка. Прижмуришь ресницы, и они плывут, плывут… Исчезают куда-то. Наверно, это я дремлю…

— Подъ-ем! — нараспев, громко скомандовал Петя.

Вздрогнула, приподнялась.

…Глубокая, свежевырытая траншея, по краям обшитая досками — опалубкой. На дне траншеи скапливается вода. Чавкают, выхлебывая ее, насосы. Парни в резиновых сапогах — на дне траншеи. С вибраторами в руках. Самосвал за самосвалом подъезжают, поднимают кузова и валят в траншею похожий на серую грязь бетон. А мы, девчата,— только успевай, поворачивайся — бросаем камни в бадью. Сотни, тысячи камней. Не очень больших. Круглых, обкатанных. Острых, наколотых, наверно, из огромных валунов. Не успеешь наполнить бадью — кран подхватит ее, вывалит камни в траншею, на слой бетона. Только выпрямишься — кран уже волочет пустую бадью: кидайте снова, девчата. И так без конца. Таскать мусор — детская забава по сравнению с этим.

…Ползет бетонная каша… Мусор, мусор, мусор мельтешит перед глазами. Его сменяют камни — серые, красноватые, острые, круглые. Ломит спину — не повернуться. Ноют руки и ноги. Горят ладони.

— Не галдите! — шепотом унимает девчат Ганнуля.— Девка чуть живая пришла. Пускай спит.

— Подумаешь, заработалась! — с вызовом, громко отвечает Расма.

— А ты забыла, какая ты в первый день пришла? — спрашивает Ганнуля.— Ничего. Привыкнет.

Милая Ганнуля! И Петя тоже милый! Когда кончился этот адский труд под палящим солнцем — сентябрь, а как жарко! — Петя дружески подмигнул мне небесно-голубым глазом, сказал весело:

— Ну вот, Рута, это и есть бутобетонный[4] фундамент.

Неважно, что неправильное ударение. Важно, что это и мой фундамент!..

Молодой специалист

Целый месяц изо дня в день я делаю одно и то же: беру из кучи камень и бросаю его в бадью. Вот и все, чему я научилась. Не болит больше по утрам, как побитое, все тело. Даже Расма перестала называть меня маменькиной дочкой. За месяц мы сделали два фундамента (я тоже произношу это слово с неправильным ударением). На очереди — еще три. Ну, сделаем. Что дальше? Для меня лично что?

Таскать на носилках мусор, подносить раствор, доски, гвозди — все, что надо тем, кто имеет специальность? Я разнорабочая. Это для пущей важности так говорят. А правильней — чернорабочая. Самая низшая ступень на пути к моему призванию.

Раньше я направо и налево бросалась этим словом. Теперь Скайдрите нет-нет да и спросит с невинным видом:

— Ну, что же твое призвание?

Ей хорошо, она студентка. Ее учат. Меня никто ничему не учит. Только покрикивают:

— Быстрей, Рута!

— Шевелись, Рута!

А стоит мне запнуться или бросить камень мимо бадьи, тотчас Расма с издевкой комментирует этот факт. Да и другие то и дело говорят обо мне то ли с сочувствием, то ли с жалостью:

— Да непривычная же она!

Я из кожи вон готова вылезть, чтоб доказать: нет, я привычная. Всем доказать, особенно Славке Баранаускасу.

Сто раз я приходила в отчаяние, думала: «Уйду, поищу что-нибудь полегче». И всегда бывало так: я еще и мысль эту не додумала, а Славка уже смотрит, прищурив глаза, и насвистывает. Словно гипнотизирует меня этот свист. Сам же привел меня в бригаду, сам же больше всех сомневается!

…Да, трудный был месяц. А сегодня я выполняю ответственное задание: помогаю Пете составлять наряды. Строймастер наш болел-болел да и ушел на пенсию. У Петьки же образование, как он сам говорит, четыре класса и пятый — коридор. Зашился с нарядами.

Пошептался со Славкой, подошел ко мне, посмотрел, как я бросаю камни, глубокомысленно посмотрел: не иначе, опыт мой обобщает. Потом очень важно изрек:

— Кончим класть фундаменты, поставлю учиться. Хошь — на каменщика. Хошь — на штукатура. Хошь — на маляра,— просто передо мной ворота в рай открыл. Прибавил веско:— Заслужила. Зря я сомневался.

Если бы год назад мне сказали, что от таких слов я возгоржусь, я бы посмеялась: тоже мне—предел мечтаний. Теперь — я и сама этому удивляюсь — очень приятно, что я не сплоховала, не хуже других.

— У меня к тебе просьбица, Рута,— заискивающе сказал Петька.— Ты у нас грамотная. С аттестатом. Помоги с нарядами разобраться.

— Что же я в нарядах понимаю, Петя? Я их и в глаза не видывала.

— Вместе, вместе.— Петька хлопнул меня по плечу.— Надо же… Ребят же без зарплаты оставим…

И вот мы с Петей сидим над нарядами. Сначала я просто ничего в них не могла понять. Теперь разобралась, теперь бы и одна справилась. Но Петька считает своим долгом присутствовать. Курит папиросу за папиросой. В окошко смотрит. По мере того, как я откладываю готовые наряды в сторону, приобретает вид все более гордый: вот как у нас хорошо дело идет!

Сижу в тепле. Не надо «нянькаться» с камнями. Казалось бы, все хорошо. Но мне нехорошо. Стоит отложить в сторону наряд, глаза сами тянутся к окошку. Гляну — и становится нехорошо. Наши кладут фундамент. Девчата бросают камни. Ребят вижу только по пояс: опалубка поднялась над землей.

Ночью были заморозки — побелели крыши, остатки травы на стройплощадке стали курчавыми от инея и хрусткими. Листья на деревьях потемнели, свернулись. Чуть потянет ветром — летят на землю.

Славка сегодня первый раз надел стеганку. Другие ребята давно в них обрядились, а он все ходил в пиджаке. В стеганке он стал какой-то квадратный. Кажется, что голова у него растет прямо из плеч, без шеи. Настоящий медведь!

И топчется с вибратором на одном месте, совсем как медведь. Наверно, попался большой камень и Славка обминает вокруг него бетон. Смотрю на его коротко остриженный затылок, будто гипнотизирую: оглянись!

Нет, не чувствует, не оглядывается. Мне стало стыдно: все работают, а я… Я ведь тоже работаю. Камни в бадью легче бросать, чем высчитывать бесконечные кубометры кладки и умножать их на рубли с копейками. Но все равно гляжу в окошко, и как-то стыдно мне перед нашими. Скорей бы уж кончить!

Со вздохом берусь за наряд. Бросаю последний взгляд в окно.

Славка теперь стоял лицом ко мне, обеими руками опирался на вибратор. Внизу, возле него, незнакомый, очень высокий худой парень. Почему-то мне подумалось: «Вот еще один выпускник школы, как и я когда-то, ищет работу».

Славка показал незнакомцу в сторону конторки. И парень пошел сюда, к нам.

Порыв ветра сорвал с большого дерева пожухлые листья. Они полетели прямо в лицо парню. Он отвернулся, пригнулся. Так, пригнувшись, и вошел в конторку. Распрямился с опаской — потолки наши на его рост не рассчитаны. Поздоровался, красиво склонив голову.

— Привет! — важно ответил Петя. Только что не прибавил: «Чем могу служить?» Он любит поважничать.

— Вы бригадир? — Парень шагнул поближе. Глаза у него карие, а коротенькие, остриженные под «ежика» волосы светлые, курчавятся на висках.

— Мы будем бригадир,— с достоинством ответил Петя.

— Меня к вам послали,— в точности как я когда-то, сказал парень и полез во внутренний карман кожаной коротенькой курточки.

— Кто послал? — Петя был по-прежнему полон достоинства.

Вот сейчас незнакомец ответит: «Не знаю… Такой… седой…» — и тогда я обязательно расхохочусь.

— Начальник участка,— ответил парень.— Вот,— подал Пете бумажку.

«Тов. Грачев! Направляю в качестве строймастера молодого специалиста Лаймона Лиепу. Ознакомьте с объектом, окажите соответствующую помощь».

Вот оно что! Инженер. Счастливец! А я-то решила — школьник-выпускник. Впрочем, он и теперь не кажется мне старше. Стесняется, как мальчишка. Я бы на его месте не стеснялась. Ишь, стоит, как по стойке «смирно». Руки по швам. Очень прямой— только что не уперся головой в потолок. «Ест» Петьку глазами.

А Петька разважничался окончательно. Осмотрел «молодого специалиста» со всех сторон, спросил, будто сомневаясь:

— Значит, инженер?

— Инженер.— Лиепа так ответил, словно и сам этому не верит.

— Что ж,— Петька скривил губы и стал в точности похож на нашего начальника участка Ивана Алексеевича,— соответствующую помощь, конечно, окажем. С объектом ознакомим,— покосился в бумажку, наверно, подумал: «Что бы еще такое завернуть —позаковыристее?» Ничего не придумал и сразу стал обычным, нашим Петькой.— Да садись же, чудак. Чего стоишь? — потянул строймастера за рукав, усадил рядом с собой. А сам отодвинулся, полюбовался мастером, как своей собственностью.

— Значит, молодой специалист? — еще раз задал вопрос.

— Да уж так…— Лиепа развел руками.— Теорию, конечно, знаю. А вот насчет практики, честно скажу, слабовато. В проектировщики готовился. А пришлось на производство.

— Ничего, ничего.— Петька похлопал его по плечу.— Поможем соответствующим образом. Народ у нас опытный.

Ну, сейчас начнет хвастаться бригадой! Но со двора доносится крик: обычная история в конце дня — шоферы отказываются сделать еще одну ездку. Петя срывается с места.

Мне как-то неловко наедине с новым мастером. Сделала вид, что углубилась в наряды. Чувствую его взгляд, и от этого еще хуже.

О любви

К Ганнуле часто приходит парень из нашей бригады— Тадеуш Лукьянчик. Поистине неисповедимы пути, которыми приходит к людям любовь! Рядом с крепкой, крупной Ганнулей Тадеуш просто мальчишка. Худенький, маленький, юркий. Лицо скуластое. Бойкие, веселые, широко поставленные глазки так и стригут по сторонам. А язык! Второго такого нет в бригаде.

С Ганнулей Тадеуш тих и послушен. Придет, сядет, следит за нею преданными глазами. И поддакивает. Что бы она ни сказала,— он согласен.

Расму и Юзю присутствие Тадеуша ничуть не стесняет. Они и переодеться при нем могут. А я гляжу на Ганнулю и Тадеуша и вспоминаю папу и Тоню. Вот же судьба: и здесь я кому-то мешаю!

Однажды мы были с Ганнулей вдвоем, когда пришел Тадеуш. Идти мне было некуда, но я собралась и вышла: пусть побудут вдвоем.

Спустилась в вестибюль, села возле нашей вахтерши тети Мицы в кубовой. За окном шумел дождь. А здесь тепло, уютно, тихо. В топке кипятильника малиновым огнем рдели угли. Тетя Мица, еле слышно позвякивая спицами, вязала. Я раскрыла книгу.

Только начала читать, хлопнула дверь. С хохотом вскочили с улицы насквозь промокшие Расма и Юзя. Кинулись наверх по лестнице.

— Девчата! — окликнула я их.— Не ходите. Там Тадеуш.

— Ну и что? — Расма продолжала подниматься.

— Не надо! — взмолилась я.— Пусть побудут вдвоем!

— Подумаешь, условия им создавать!—рассердилась Расма.— Получат комнату — пусть хоть целый день милуются.

— Правда, не надо,— вмешалась Юзя.— Чем они виноваты? Куда пойдут — такой дождь?

Расма поворчала, но наверх не пошла. Сидели все в кубовой. Тетя Мица шевелила спицами и ласково так на нас посматривала.

С тех пор повелось: Тадеуш на порог — мы куда-нибудь уходим. Расма и сердится иной раз, но уговора не нарушает. Впрочем, и Расма и Юзя вечерами редко бывают дома. А я всегда ухожу, как только появится Тадеуш.

Ганнуля стала ко мне очень доброй. Оказалась она простой, бесхитростной, откровенной. Никогда ни с одной подругой не было мне так легко и просто, как с нею.

Вечерами часто остаемся вдвоем. Я все-таки устаю и охотно валяюсь с книжкой. Ганнуля учится в пятом классе и корпит над учебниками.

Вот и сейчас она, сдвинув широкие брови, писала, зачеркивала, снова писала. Шевелила губами в такт тому, что читала или писала.

За окном лил дождь — которые сутки, как подрядился. За день мне стеганку на плечах пробило насквозь. Намокли косы. И вот я лежу с распущенными волосами. Собиралась пойти к папе — он один, Тоня с братиком еще в родильном доме. Но вымылась под горячим душем, переоделась в сухое, прилегло на полчасика — только косы просушить. А вставать, идти под дождь не хочется. Уютно нам вдвоем с Ганнулей. Мир и тишина.

Тишину нарушил тяжкий вздох. Знаю, что за этим последует, но молчу. Ганнуля вздохнула еще раз, покосилась на меня. Я сделала вид, что увлечена книгой. Снова вздох, еще более горестный.

— Ну, что там у тебя? — Каменное сердце не выдержало бы таких вздохов.

— Арихметика.— Ганнуля развела руками.

Ясно, арифметика. Вечно у нее дважды два получается пять. Ладно, так и быть, помогу.

— Пустяковая задачка,— через минуту сказала я и попыталась коротко объяснить, почему один бассейн наполняется быстрее другого.

Ганнуля смотрела на меня стеклянными глазами: не поняла. Начинаю снова. Даже рисую ей бассейны. С кранами. Из кранов течет вода. Бассейны наполняются. Один раньше, другой позже.

— Поняла?

— Не,— огорченно и чистосердечно призналась Ганнуля.

Вот тупица! В третий раз объясняю. В четвертый. Злюсь.

В конце концов Ганнуля делает вид, что ей все ясно. Положим, ничего ей не ясно. Но у меня нет больше ни сил, ни слов. Радуюсь:

— Наконец-то! — и ложусь на прежнее место. Ганнуля собирает книжки. Гасит верхний свет. Ложится рядом со мной. Большая, уютная, теплая.

Лежим и болтаем. О любви, конечно. Что может быть интереснее?

Любовь у Ганнули и Тадеуша спокойная, без волнений и переживаний. Впрочем, однажды волнения были: когда распределяли комнаты в «Доме молодоженов». Бригада волновалась за Ганнулю и Тадеуша.

Тадеуш без конца бегал в конторку, звонил по телефону. Возвращался злой и взъерошенный: нет, еще не решили. И только Ганнуля была спокойна.

— Дадут, чего там, своими руками строили, да не дадут.

— Сходите вы, зарегистрируйтесь,— за неделю до сдачи дома советовал Петя.

Но Ганнуля была, как кремень:

— Своего угла нету—и огород городить нечего.

Вечером после работы Ганнуля поехала в стройучасток сама: за ключами и ордером.

Вернулась очень быстро. Будто слиняло ее румяное лицо. Вошла прямая-прямая, как палка. Рухнула ничком на кровать — пружины звенели, так она плакала.

Я побежала за Тадеушем. Он как сидел в нижней рубашке, так и кинулся к нам.

Тадеуш говорит на любом из бытующих в бригаде языков: латышском, русском, литовском. Ганнулю утешал по-белорусски:

— Ты ж моя ягодиночка солодэнькая! Земляни-чинка ты ж моя,— бормотал он и гладил ее растрепанную голову, прижимал к своей груди.— Птушечка ты моя…

Это Ганнуля — птушечка!

«Птушечка» залила слезами его чистенькую рубашку. На том все и кончилось. Непорядка Ганнуля терпеть не может. Достала чистую рубашку: все вещи Тадеуша хранятся у нее. Вытирая рукавами неправдоподобно огромные слезы, шмыгая распухшим носом, заставила Тадеуша переодеться. Застегнула пуговицы на груди. Отступила, осмотрела его озабоченно, сказала стоически:

— Будем ждать еще!

В своем Тадеуше Ганнуля может рассказывать без конца. Послушать ее — так лучше его и нету. Но Ганнуля хорошо умеет слушать. Задает «наводящие» вопросы: «А он что сказал?», «А он как поглядел?». Я подробно довожу до ее сведения, как на меня поглядел и что мне сказал строймастер Лаймон Лиепа. С первого дня я пользуюсь его вниманием.

Пройдет мастер утром по стройплощадке. Со всеми очень вежливо, но вот с каким-то холодком поздоровается. А мне поклонится по-особенному. Пожалуй, одному Петьке он кланяется так почтительно.

Петька же старательно «создает авторитет» мастеру:

— Докладываю: состояние дел такое-то. Думаем за день сделать то-то и то-то. Какие будут указания?

Ребята переглядываются и прячут в глазах улыбки: какие же указания? Мастер наш еще птенец, не оперился. Вот годик-другой поработает, тогда другой разговор. А пока его никто не принимает всерьез.

Лаймон часто приглашает меня в конторку —якобы помочь разобраться с нарядами. Первый раз он попросил меня об этом при Славке. Славка сощурился, брови на переносице сошлись. Я шла за Лаймоном, и все мне казалось: Славка смотрит вслед.

В конторке Лаймон заговорил не о нарядах, а о новом кинофильме.

— Я его еще не видела.

— Как? Такой фильм! Слушай, пойдем сегодня. С удовольствием посмотрю еще раз.

Меня никто никогда не приглашал в кино, и я растерялась.

— Договорились? — спросил Лаймон и пожал мою руку.

Вот с этого вечера и пошло. То Лаймон меня позовет в конторку, то вечером пригласит куда-нибудь. Как ты ему откажешь: красивый парень, приятно.

— А что? — комментирует Ганнуля.— Мастер, инженер. Самостоятельный.

Вот по вечерам я и рассказываю Ганнуле о Лаймоне. Но об одном я ей не могу сказать: о том, что Славка, наверно, осуждает меня за это. Сама на пойму — почему-то перед Славкой мне неловко.

Шумит за окном дождь. Тяжелые наступают времена— холодно, ветрено, мокро. Наверно, мы одновременно подумали об этом.

— Давай буду учить на штукатура? — предложила Ганнуля.— Все-таки под крышей.

— Нет. Я на каменщика хочу. Вчера Славка сказал:

— Давай начну учить,— и показал, как держать лопатку-кельму.

И мне очень захотелось, чтобы именно он учил меня.

— На каменщика?—удивилась Ганнуля. Помолчала, подумала и глухо, прямо в подушку, обронила: — Вон что…— подняла голову, посмотрела мне в глаза.— Смотри, девка, не влюбись…

— Ну, чепуха какая! — смеюсь я беззаботно.— Зачем он мне сдался — старый такой? Просто нравится эта профессия.

Оставив без внимания вторую часть моего ответа, Ганнуля села, обхватила колени руками, сказала задумчиво:

— Славка не старый. Ему двадцать семь всего. Он враз, в одну ночь поседел…

Я тоже села. И сердце отчего-то забилось быстро-быстро.

Ганнуля обняла меня. Сама покачивалась и меня качала, как маленькую.

— Славка действительную служил матросом. На катере. Ну, шли куда-то в учебный поход. Ночью. Подорвались на мине. Мало ли их с войны еще осталось? Славку выкинуло в море. Так до утра и плавал. Без сознания. На куртке. У них куртки такие — вата воду не принимает. Утром подобрали, а он седой…— Ганнуля умолкла.

Затененная маленьким колпачком лампа бросала свет только на тумбочку, на часть подушки. Не дождь шумел за окном, не порывы ветра швыряли капли по стеклам — шумело море. Дыбились черные, гривастые валы. Один за другим, один за другим. Кидали бессильно распростертое, с разметанными руками Славкино тело. Такое большое, сильное тело. А теперь слабое, вялое. Откинулась голова. Вода полощет волосы…

— Не надо, Рута, на каменщика,— после долгого молчания сказала Ганнуля.— Трудно и… не надо. Славка у нас такой… Девчат не уважает… Был, знаешь, женат. Ушла от него жена. С тех пор никто не подступись к нему. Не надо, Рута…— В голосе Ганнули тревога. За меня тревога.

Она долго рассказывала мне о Славке: он дружит с Тадеушем.

Но я почти не слушала Ганнулю. Так и стояло перед глазами бурное ночное море. Вода полощет Славкины поседевшие волосы…

Случайная встреча

Долго не могла уснуть в эту ночь. И снился мне потом один и тот же сон: мчится в бурной, темной ночи крохотное суденышко. Гремит взрыв, высоко вздымается столб воды и огня. И нет больше суденышка. Только разъяренные волны швыряют Славкино тело…

…Сладко спится по утрам. Со злостью зажимаешь назойливый звонок будильника. Подберешь коленки к самому подбородку — минуточку, одну-единственную поспать…

Сегодня еще целый час можно спать — светящаяся в темноте зеленоватым огоньком стрелка будильника едва переползла через цифру «шесть». Но мне не спалось. Ворочалась с боку на бок. Сбилась простыня. Жарко под одеялом. А думается все об одном: о Славке.

Нет, не могу больше. Тихонько, чтоб не потревожить девчат, оделась в темноте. Хочу как можно скорее увидеть Славку. Зачем? Что я ему скажу? Не знаю. Просто надо мне его увидеть — вот и все.

Еще в первые дни работы я как-то заночевала у папы. Утром вышла и столкнулась со Славкой. Оказывается, он живет рядом, за углом, на шестом этаже большого красного дома. Спуститься под горку, и будет его дом. Почему я никогда не встречала его раньше?

Сегодня встречу. Он будет подниматься в гору, и я его увижу.

Заспанная тетя Мица изумленно посмотрела на меня сквозь очки, когда я на цыпочках пробиралась по общежитию в сушилку.

— Ты что? — спросила она.— Куда так рано? Не заболела ли?

— К папе надо,— вдохновенно соврала я.— Тоня с братиком сегодня, может, выпишутся. Может, помочь что надо…

— А, это хорошо, это правильно,— одобрила тетя Мица.

Какое все теплое из сушилки: брюки, ботинки, стеганка! Одеться — пять минут. И вот я уже бегу по тихим, пустынным, чисто вымытым дождем и просохшим улицам.

Хуже нет стоять утром в подъезде дома, где тебя знает каждый. То и дело хлопают на гулкой лестнице двери, спускаются соседи. Изволь-ка, делай каждый раз вид, что только вошла!

— Здравствуй, Рута!

— С добрым утром, Рута!

Только бы папа не вышел раньше времени!

Сквозь зеркальное стекло подъезда вся улица на виду. Как много народу на ней по утрам! И как много похожих на Славку мужчин. Но я безошибочно узнаю: не он. Опять не он.

Вот теперь — он. Только он один умеет так, чуточку набекрень надеть фуражку. Широко, уверенно шагают его ноги в кирзовых сапогах. Чуть покачивается на ходу. Ну, как же—моряк!

Наискосок переходит улицу. Остановился, пропустил машину. Рано, рано. Еще минуточку надо обождать!

Кто-то опять спускался по лестница. Не хочу никого видеть!

Выскочила из подъезда. Пошла по тротуару. Догонит ли? Нарочно замедляю шаги, и все-таки кажется— лечу по воздуху. Нет, не узнает, не догонит — слишком быстро я иду.

И вдруг у самого моего плеча:

— Здравствуй, Рута!

Вздрогнула, будто и не ждала этого голоса.

— Тихо больно идешь,— пошутил Славка. —Как раз и опоздаем!

Разве тихо? Да ведь я лечу, лечу, не касаясь ногами тротуара. Славка что-то спросил. Ответила невпопад. Он рассмеялся:

— Не проснулась еще? — и заглянул мне в лицо. Я и в самом деле шла, как во сне.

— Эх, соня, соня! — Славка покачал головой.— На ногах еле стоишь. Признавайся, где протанцевапа полночи? — и вдруг взял меня под руку.

Крепко. По-хозяйски. Подладил свой шаг к моему.

Трудная ученица

Как говорится: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» К 7 ноября по принципу: кровь из носу, а сделаем! — закончили пятый фундамент. Радовались: план перевыполнили. Никаких нарушений дисциплины. Можно сказать, звание бригады коммунистического труда вот оно, в кармане.

И вдруг постройком, как гром с ясного неба, вынес решение: звание не присуждать. Бригадир сквернословит. И другие кое-кто тоже.

От этого Петька совсем пал духом. Даже заявил мрачно:

— Слагаю с себя бригадирство!

Заявление его во внимание не приняли, а дружно решили: ограничить выбор «терминов» до «черта» включительно. С этого дня многие наши парни превратились в заик. Трудно пришлось и Славке.

Стою я целый день с ним рядом. Ученица. Тупица, а не ученица!

Чего проще — подцепить кельмой раствор, бросить его на уложенный ряд кирпичей, разровнять — Славка говорит: расстелить — положить на эту «постель» новые кирпичи. Проще простого.

Я так и делаю. Моя стенка — внутренняя. Славка рядом кладет наружную, из белого силикатного[5] кирпича, под расшивку[6].

Один, другой, третий кирпичи уложены. Отступаю, любуюсь делом рук своих и радуюсь: на глазах растет перегородка.

— Что ты натворила?! — возвращает меня с небес на землю Славкин голос.

Гляжу и не понимаю: чем плоха моя работа? Славка с тяжким вздохом тычет ручкой кельмы в мои кирпичи. Вот теперь вижу: уложены криво и косо. Славка сбрасывает кирпичи, счищает раствор, спрашивает:

— Забыла, как я тебя учил? Раствору немножко. Чуть-чуть. Ну, бери.

Подцепляю кельмой раствор. Славка стонет:

— На кой… на кой черт столько?.. Это не шов будет, а… Вот так. Клади. Разравнивай. Куда, куда… за… зачертыхала? Смотри, какая зараза получилась!

По-моему, все идет нормально. Наверно, вид у меня недоумевающий, и Славка начинает объяснять теми же словами, что напечатаны в маленькой брошюрке «Памятка каменщику», которую я вызубрила наизусть.

Своими словами Славка объясняет куда проще и понятнее. Но ему, наверно, кажется, что так, «по-ученому», я лучше пойму. И Славка мучительно старается вспомнить слова памятки. Так ему это трудно, что, несмотря на пронзительный ветер, на мороз, капельки пота выступают у него на лбу. Славка вытирает их рукавом, сдвигает ушанку, и я вдруг вижу седой висок. Вспоминаю бурную ночь, суденышко, взрыв и волны, швыряющие Славкино тело.

Мне так жалко его — и за ту ночь и за сегодняшние мучения со мной. Говорю тихонько:

— Ты уж лучше своими словами…

Славка оторопело посмотрел на меня. Одно мгновение посмотрел. Потом что-то блеснуло в глазах. Взял меня за руку. Стряхнул с кельмы раствор. Умоляюще сказал:

— Ну, еще разок, Рута. Вместе. Смотри хорошенько.

А как я могла смотреть? Я теперь вовсе ничего не соображала. Рука у Славки теплая-теплая. А моя — как ледышка.

На полпути к ящику с раствором Славка остановил мою руку — наверно, почувствовал, какая она холодная.

Сжал, грея, мои пальцы, спросил шепотом:

— Зазябла?—и стал растирать мои пальцы. Но они не становились теплее.— Что же мне делать-то с тобой?

Когда он ругается, еще ничего. Но когда жалеет,— не могу. В носу сразу становится мокро, того и гляди повиснет капля на кончике.

— Опять куртка расстегнута! — деланно рассердился Славка. Схватился за борта моей стеганки, встряхнул так, что, кажется, ноги мои отделились от подмостей. Застегнул верхнюю пуговицу. Шершавая кожа его руки скользнула по моему подбородку.

— Ну вот, так будет теплее. Давай,— снова взял меня за руку.

Три кирпича с его помощью легли, как по ниточке.

— Поняла?

Я бодро кивнула: как не понять?

— Теперь сама,— и Славка взялся за свою кельму: наружную стенку за него никто класть не будет.

Увлекся. Насвистывает. Так и ходят лопатки под старой, выгоревшей добела стеганкой. Как будто и не торопится, а вот уже ушел от меня на несколько метров.

А моя злополучная перегородка — ни с места. То мало раствора возьму, то слишком много, и он, придавленный кирпичом, ползет во все стороны. Не шов, а…— ох, как мне сейчас хочется выругаться!

— Опять у тебя!..— Славка не смог подобрать подходящего слова.— Елки-палки, я же только что показывал…

Капля все-таки повисла на кончике носа. Смахнула ее, а заодно и слезы. Не могу больше. Руки закоченели. Стеганка опять расстегнулась. Не могу. Уйду.

Швырнула кельму в ящик с раствором. Побежала по подмостям. Славка вслед насмешливо насвистывал. Ненавижу, ненавижу! Ну, пусть, пусть я ничего не доказала! Пусть. Лучше уж мусор таскать!

Грачев поднимался по мосткам. Мне не удержаться было на скользкой лестнице. Налетела на него.

— Взбесилась? — рассердился Петька и тут же заметил мои слезы.— Э, атмосферные осадки в виде дождя. Давненько не было, соскучились.

Кое-как разминулись. Опрометью кинулась в конторку— там сейчас, наверно, никого нет. Хоть пореветь в свое удовольствие!

Распахнула дверь и сразу попала в изумительное тепло. За столом сидел Лаймон, разбирал чертежи. Нет уж, при нем реветь не стану: и так не бог весть какая красавица.

— Ты что? — сочувственно спросил Лаймон: наверно, и он заметил слезы.

— Погреться,— сунув руки к жарко пылающим в печке щепкам, беззаботно ответила я.— Ну и ветер! Аж слезы из глаз.— Отлично выкрутилась — свалила все на ветер.

— Бедная девочка! — Лаймон подошел, наклонился, взял мои руки.

У него руки теплые, как у Славки. Но… не хочу, чтоб Лаймон брал меня за руки!

— Садись.— Лаймон притащил от двери длинный толстый чурбак.

Села. И он рядом. Долго молчал, смотрел на огонь. Отблески пламени танцевали на его красивом, тонком лице.

— Ну, может, хватит себя испытывать? — тепло, дружески спросил Лаймон.— Переходи.

Ему нужен помощник — наряды заполнять. Лаймону дали еще один объект — в другой бригаде. Теперь ему положен нарядчик. Он давно предлагает мне эту работу.

Согласиться? То-то хорошо: в тепле, не надо мерзнуть и мокнуть. Шевелю перед огнем опухшими пальцами. Думаю. Колеблюсь.

А за дверями — крик.

— Учитель… чертов! — распинался Петька. Передразнил: — «Не соображает ни… ни черта!» Так учишь, бабушке твоего черта холера в живот!

Ого, какую фразу сочинил! Он теперь вообще ругается страшно замысловато. Сейчас Славку ругает. За меня. Так и надо!

Завизжала дверь. С виноватым видом вошел Славка, спросил:

— Отогрелась? — и тронул меня за руки.

— Решай, Рута,— поторопил меня Лаймон.

— Пошли,— сказала я Славке.

Он за руки поднял меня с чурбака.

— Опять расстегнулась, ну что ты скажешь!

«И расстегнулась! — мысленно с вызовом ответила я.— А ты застегнешь!»

Вытащил из кармана английскую булавку. Долго не мог проткнуть вату. Шершавая рука терлась о мой подбородок…

Все правильно!

Суббота — самый приятный день. Не только потому, что короткий. Все остальные вечера я зубрю то, что надо знать каменщику. Учусь читать чертежи. В общем, оказывается, не так-то просто укладывать кирпич на кирпич.

В субботу по окончании работы мы со Славкой остаемся в теплой, тихой конторке. Я отвечаю на его вопросы. С гордым видом слушаю его похвалы.

Слушаю и думаю: вдруг он возьмет меня за руку и скажет:

«Пойдем в кино? Договорились?»

Но Славка, как только мы остаемся одни, отодвигается подальше, смотрит не в глаза мне, а куда-то на щеку или на нос. Смотрит внимательно, каким-то остановившимся взглядом. Иногда мне кажется: грязь на лице. Потру незаметно, гляну на ладонь. Нет, чисто. А он все смотрит мимо моих глаз и вопросы задает чужим, ворчливым голосом. И никуда он меня не приглашает.

Сегодня было все то же самое.

Когда вышли из конторки, уже стемнело. Багровый закат еще полыхал, обещая и на завтра мороз и ветер. И тем и другим мы, что называется, сыты по горло. Земля звенела под ногами, скованная морозом. А снежинки ни одной до сих пор не упало. Мороз от этого кажется особенно жгучим. Ветер носит по улицам тучи мелкого песка. Густым, непроницаемым слоем инея подернуты стекла в домах, витрины, окна троллейбусов.

Мне как-то особенно холодно. Я давно заметила: когда плохое настроение, то и мерзнешь сильнее. Но все равно — нарочно расстегнула куртку не на одну, а на две пуговицы. Дует в грудь невыносимо. Но Славка ничего не замечает. Сдвинул на лоб ушанку, молчит. О чем думает?

Так молча и дошли до папиного подъезда. Славка простился и ушел, не оглядываясь. А мне надо идти в общежитие.

У самого подъезда столкнулась с тетей Анной.

— Рутыня! — воскликнула она и критически оглядела меня.— Бедная девочка — в таком виде! И, наверно, совсем замерзла. Шутка ли, целый день под открытым небом! Идем скорее!

Ни тетя Анна, ни Скайдрите никогда не видели меня в спецовке. Охали и ахали. И никуда от их сочувствия не денешься — наших не было дома. Ушли с малышом в консультацию. Тетя Анна потащила меня на кухню, налила тарелку горячего супу. В комнате, конечно, «бедных родственниц» кормить не положено. Противно. Но я в самом деле замерзла да и проголодалась. Пусть думают, что хотят,— ем с аппетитом.

А тетя Анна и Скайдрите, одинаково сложив руки на груди, стояли возле стола. Жалели меня.

— Вот до чего можно довести девочку! — Тетя Анна, конечно, намекала на Тоню — она ее не любит.— Из родного дома выжили…

— Никто меня не выжил! — Мне вдруг стал противен и ее суп и ее притворная жалость.

— Милая моя!—Тетя Анна всплеснула руками.— Мы-то знаем, какая ты добрая, безответная…

— Ладно,— сердито оборвала я и спросила у Скайдрите, чтоб переменить разговор: — Ну, а твои дела как?

Скайдрите села на табуретку. Положила ногу на ногу. На кончиках пальцев болталась малиновая плюшевая домашняя туфелька. Конечно, заграничная. У Скайдрите все заграничное. Даже поза, наверно, позаимствована из какого-нибудь иностранного журнала.

— Ой, Рута! — Скайдрите раскачивалась на табуретке, и мне хотелось, чтоб она шлепнулась.— Ой, Рута, я с таким молодым человеком познакомилась!

— Стиляга, конечно? — Я нарочно вызывала ее на ссору.

— Что ты! Летчик. Из гражданской авиации.

— Так влюблен в Скайдрите!— прибавила тетя Анна восторженно.— Так влюблен! Дня без нее прожить не может!

Перебивая одна другую, они выложили мне все подробности о летчике. И о подарках, которые он делает Скайдрите. Больше всего, конечно, о подарках.

Чтоб перебить поток их восторженных сообщений, спросила:

— А в институте как дела? — лелеяла тайную надежду, что тут у нее особых успехов быть не может.

— А, что институт! — Скайдрите махнула рукой.— Скучища. Нет, ты послушай… Перед отлетом говорит…

Не хочу знать, что он говорил перед отлетом. На полслове перебила Скайдрите, начала рассказывать о нашей бригаде.

У нас последнее время идут споры: как строить наши пять домов? Одна часть, во главе которой Лаймон, стоит за поточный метод, как самый передовой. Грачев и Славка настаивают, чтобы за зиму сделать стены всех зданий. Летом, по теплу, вести внутреннюю отделку — «начинку», как они говорят. Тогда квартиры будут хорошие. Штукатурка просохнет, столярка— тоже. Я до сих пор не разобралась, к какой «группировке» примкнуть. Вроде и те правы и другие.

Об этом я и пыталась рассказать. Но у Скайдрите на лице появилась скука. Тетя Анна взялась мыть посуду, загремела тарелками, ложками. В общем, это их не интересовало.

— Ты бы пошла, помылась,— сказала тетя Анна. Уж лучше сидеть в ванне, чем слушать трескотню Скайдрите. Горячая вода всегда исправляет настроение.

С наслаждением залезла в ванну. Почти задремала. Вдруг стук в дверь.

— Это я,— сказал Тонин голос.— Открой, Рута, на минутку.

Открыла задвижку. Тоня в щелку просунула пушистый, весь в крупных цветах фланелевый халатик.

— Подарок тебе. От папы.

Знаю я, как от папы. Тоня фланель выбирала. Тоня шила. И, увидев в передней мою рабочую куртку, сообразила, что халат мне сейчас придется кстати.

В комнату я вошла довольная, умиленная. Вообще теперь, когда я бываю здесь гостьей, я никогда им не мешаю. Нам хорошо втроем. Нет, теперь уже вчетвером.

Братик лежал на кровати. Дрыгал в воздухе голенькими ножками. Ему третий месяц. Он стал толстенький— так и хочется потискать. Глаза синие-синие, как у папы. А волосики темные, как у Тони.

— Как жизнь, рабочий класс? — спросил папа и задержал мою руку в своей.

— Лучше всех! — ответила я Славкиными словами. Папе и Тоне я могу рассказать о наших делах.

Они поймут.

Долго сидим за ужином. Я все рассказываю, рассказываю.

— Поточный метод, конечно, передовой,— говорит папа. И Тоня согласно кивает.

— Да,— возражаю я,— но тогда часть отделки придется на зиму.

— Плохо будет сохнуть,— соглашается папа.

— Вот именно,— теперь я «процитировала» Петьку.— Качество отделки ухудшится.

— Логично. Значит, лучше второй способ.

— А тогда летом упадут заработки. «Начинка» — невыгодное дело.

— Конечно,— подтверждает Тоня.— Швы прострочить — пустяк. А начнешь отделывать — массу времени займет.

— Грачев и Баранаускас говорят: «Сознательно идем на трудности».

— По-хозяйски, по совести. Молодцы ребята!— хвалит папа.

— Конечно, деньги — это еще не все,— поддерживает и Тоня.

Вот теперь я знаю, куда примкнуть.

Хорошо, когда все ясно, все правильно. Лежу на своем старом месте — братик пока спит в коляске, и потому мой диван не вынесли. Знакомый квадрат лунного света лежит на полу.

Ничего, что Славка меня никуда не приглашает. Это впереди. Я верю. Очень хорошо, что здесь, в этой комнате, я только гостья и никому больше не мешаю. Очень хорошо, что «начинку» будем делать летом. Все ясно, все правильно.

Как хорошо спится, когда все правильно!

Второй разряд

Шлеп! — Раствор падает на кирпич. Столько, сколько надо. Ни больше, ни меньше.— Р-раз! — одним движением кельмы, почти так же ловко, как Славка, расстилаю раствор. Еще раз: — Шлеп! — Кирпич лег на место.— Стук, стук! — Кельмой выровняла его. Теперь подобрать капельку выдавленного кирпичом раствора. Нагнуться, подцепить из ящика новую порцию раствора — и все сначала.

Светит ослепительное зимнее солнце. Все на диво бело кругом — только кончилась метель. На досках, на штабелях кирпича — пышные шапочки снега. Кто-то успел пройти от стройки к конторке. Следы сначала рыжие, а потом совсем белые, чистенькие. Хочется смотреть и смотреть на эту нетронутую белизну. Но некогда. Потом. В обеденный перерыв. Наклониться, ловко подхватить кирпич, выпрямиться. И вовсе он не тяжелый. И кто сказал, что холодно? Рывком распахиваю стеганку — мне жарко. В такт движениям напеваю гимн бригады: «Если ты назвался смелым…»

Я — смелая. Я — выдержу. Я — докажу. И пусть Лаймон сколько угодно говорит, что все это мне ни к чему. Даже если я стану инженером-строителем (вот назло ему стану!), все равно незачем самой уметь класть стенки. Это он так утверждает.

Он часто приходит к нам в красный уголок. На танцы. Из-за меня. А я делаю вид, что ничего не понимаю. С Лаймоном хорошо танцевать. Он ловкий. Никогда не наступит на ногу. А руку держит так, будто она фарфоровая и он боится ее уронить.

— Бедная лапка! — сказал он вчера.— Жесткая, шершавая!

Ну и пусть! Зато как ловко «лапка» хватает кирпич. Хватай, хватай, «лапка»! До обеда еще ряда три уложу. Я кладу внутреннюю перегородку. Стою спиной к Славке — он, как всегда, ведет наружную.

Странно, вот не вижу, а все равно каждой клеточкой чувствую его присутствие. Иногда пою, а он подсвистывает мотив.

Раз в неделю — с воскресенья на понедельник — ночую у папы. Утром караулю у окна: когда выйдет Славка. Сверху хорошо виден его подъезд. Как только он появится — кубарем по лестнице. Иногда, если лестница пуста, притаясь, стою в подъезде, пропускаю Славку, а потом догоняю. Если нельзя постоять — выхожу, иду медленно и жду, когда он догонит и скажет: «Здравствуй, Рута!»

Делаю вид, что удивлена: ах, опять нечаянно встретились! Славка только ухмыляется:

— Да, бывает.

Нарочно пробовала поскользнуться — пусть поддержит. Однажды перестаралась, шлепнулась. Он и не пытался поддержать. Только смеялся. Ах, Славка, Славка!

Ганнуля, когда мы с ней вдвоем, с особенным чувством поглядывая на меня, поет:

Зачем, зачем на белом свете

Есть безответная любовь!

И при этом так забавно, по-белорусски выговаривает слова, что я и рада бы пригорюниться, да невозможно: смешно.

Не верю я, что моя любовь безответная. Тогда зачем он по десять раз в день застегивает верхнюю пуговицу на моей стеганке? Другим-то не застегивает. Зачем тогда я ловлю на себе тот особенный, со светом изнутри, его взгляд?

Хорошо работать, петь и думать. Мысли мои прервали Славкины слова:

— Ну, как, а? — Гордость, вот что в этих словах. Оборачиваюсь. Сзади — Славка и Петька.

— Годится!—отвечает Петька тоже с гордостью.— Кладет—вот именно. А как с теорией?

— В порядке. Пора, а?

— Пора.

Это они о том, что мне пора получать второй разряд — первый рабочий разряд каменщика.

— Если ты назвался смелым! — на всю стройку пою я.

— Доказала, доказала! — смеются Славка с Петькой.

— На той неделе пойдешь сдавать,— говорит Петя озабоченно.— Смотри не подкачай!

Нет, я не подкачала. Без запинки отвечала на вопросы. Без запиночки показала, как умею работать. Не у себя, где сами стены вроде защита тебе. На чужой стройке, в чужой бригаде, под десятком проверяющих тебя взглядов.

— Что удивительного — ученица Чеслава Баранаускаса! — так сказали обо мне.— Со средним образованием. Так и должно быть.

Не чуя под собой ног, мчусь к себе, взлетаю на третий этаж, ни разу не споткнувшись, не поскользнувшись на мостках. Мой сияющий вид, наверно, сказал больше всяких слов.

— Молодчина! — И Славка обнял меня.

На одну секундочку обнял. А потом пожал мне руку. Как равный равному.

Корреспонденты

Не успела я, захлебываясь, перескакивая с одного на другое, рассказать окружившим меня нашим все подробности — появился Грачев. За ним — двое незнакомых мужчин в шляпах. У одного на груди раскрытый фотоаппарат. «Корреспонденты»,— догадалась я.

Вид у Петьки странный. Он преисполнен важности, словно подрос даже.

— Ну как, Эзериня? — снисходительно и покровительственно спросил он.— Так сказать, в порядке?

Я начала было рассказывать заново. Но Петька не стал слушать. Сохраняя тот же важный вид, пожал мою руку.

— Поздравляю! — И при этом состроил такую рожу, что ребята за моей спиной фыркнули.

Петька обернулся к тем, в шляпах, и сказал нудным, скрипучим голосом:

— Вот, имеется у нас героиня дня — Рута Эзериня. Молодая, так сказать, поросль. Сегодня успешно защитила честь бригады, вступила, так сказать, равноправным членом в нашу семью. Между прочим, у нее имеется аттестат зрелости. На стройку пришла, вот именно, по зову сердца…

Вроде все, что он говорил, правильно, а слушать противно. И откуда набрался таких слов?

Один из мужчин записывает Петькины слова в блокнот. Второй целится в меня фотоаппаратом.

— А это,— продолжал Грачев, указывая на Славку,— на данном этапе лучший каменщик участка Чеслав Баранаускас. Эзериня — его ученица.

Славка поморщился и отвернулся. А фотокорреспондент взял меня под руку, подвел к Славке.

— Вас сфотографируем втроем — бригадир, каменщик и девушка.

— Не стоит,— вмешался тот, что с блокнотом.— Лучше вдвоем: учитель и ученица. На две колоночки.

Петька отступил на шаг, но по лицу видно — это ему не понравилось. Фотограф заставил нас со Славкой принять дурацкие позы: будто Славка поздравляет меня, жмет руку. Ну и вид у нас, наверно!

— Нет, нет.— Фотограф вертел нас и так и этак.— Не годится. Скованно очень. Ну же, улыбнитесь, девушка, покажите зубки! — Попробовал бы сам улыбнуться по заказу! — И не смотрите в аппарат. Смотрите друг на друга.

По крайней мере раз десять мы меняли позы, обменивались рукопожатием. Фотограф щелкал затвором аппарата. Славка начал злиться.

— Хватит,— заявил он и взял кельму.

Тут Петька подвел к корреспондентам Тадеуша, покровительственно обнял его за плечи. Спросил елейным голоском:

— Ну, Тадеуш, как она, жизнь молодая?

— Так сама…— Тадеуш прикинулся дурачком.

А Петька все теми же затасканными словами принялся излагать все о Тадеуше. Корреспондент торопливо записывал, а фотограф тем временем со всех сторон «общелкал» Тадеуша и Петьку. Грачев старательно делал вид, что не замечает этого, а сам пыжился, надувал губы, выкатывал глаза.

— Все,— облегченно вздохнул фотограф и спрятал аппарат.

Второй, с блокнотом, прицепился к Славке.

— Расскажите о себе. О ваших учениках. Много их у вас?

Добрая половина ребят в бригаде — Славкины ученики. О каждом он может рассказывать. Но Славка, не прекращая работы, проворчал:

— Бригадир расскажет, если надо.

— Конечно, конечно,— засуетился Петька.— Пойдемте в конторку, а то вы озябли, наверно.

И то озябли: носы посинели, руки тоже. После их ухода мы намеревались обсудить события дня, но Славка прикрикнул:

— Работать за вас кто будет?

Что поделаешь, работать за нас, конечно, никто не станет.

Ядро или скорлупа?

—Не утерпел, расхвастался?—с оттенком презрения спросил Славка Грачева в обеденный перерыв и передразнил: — На данном этапе.:. Молодая поросль…

— А что такого? — Петька невозмутим.— Напишут. Похвалят. Смотришь, и неудобно будет не дать звания. Сам знаешь: до лета не выскочим — пиши пропало. Начнется «начинка», и сядем с выработкой. Ради того и от поточного отказались…

— Нет, не ради того,— резко перебил Славка. Отложил кусок хлеба, закурил, недобро посмотрел на Петьку.— Лично я, да и все ребята, думаю, тоже, ради того от потока отказались, чтоб не сдавать людям сырые, некрасивые квартиры.

Петька насупился, промолчал. А Славка спросил язвительно:

— И, скажи, на кой черт тебе звание, раз так?

— Смешно,— обиделся Грачев.

— Очень даже. Ответь-ка: что важней в орехе — ядро или скорлупа?

Петька не счел нужным отвечать. Скривил губы.

— Молчишь? — зло засмеялся Славка.— Потому и молчишь, что за скорлупу, а не за ядрышко воюешь. И сам понимаешь это. Звание, звание! Год соревнуемся. Год ты шум поднимаешь. А что изменилось в бригаде?

— Ни черта,— поддержал Тадеуш.— Какими были, такими и остаемся.

— Слыхал? — Славка подтолкнул Грачева локтем.— Не дали звание и правильно сделали. Ты сюда посмотри,— показал на косо висящий пыльный транспарант со словами: «Один за всех, — все за одного».— Смотри, смотри, нечего.

— Ну как же ты за всех нас болеешь? Вот Тадеушу с Ганнулей не дали комнату. Ты повоевал за них?

— Как же, стал бы он с начальством заедаться!— вставила Ганнуля.

— Своими руками написали в обязательстве: все будут учиться…

— Можно подумать — ты учишься! — взорвался Петька.

— И я отвильнул. И еще кое-кто. Ты, например. Так за что же звание-то нам давать? Что не пьянствуем, не хулиганим, материться вот, слава тебе господи, перестали. За это? Нет, браток, мало этого. Все это скорлупа. А мне ядро, мне пользу нужно.

Удивительный он человек, Славка. Наверно, обо всем том, что происходит у нас в бригаде, он думает больше, чем, например, Лаймон.

Помню, когда Славка начал учить меня, Лаймон сказал с нехорошей такой усмешечкой:

— Что ж, денежки лишние между делом пойдут — за ученицу.

— Конечно, пойдут,— спокойно ответил Славка.— За любую работу положено платить. Учить — тоже работа.

Но я-то знаю, сколько раз Славка, полдня провозившись со мной, оставался потом после работы, чтобы догнать остальных. Не занимайся он со мной, за день больше любого другого сделал бы. Вот она, какая ему от меня была «выгода»!

Уж если на то пошло, вот теперь, когда я научилась сама вести кладку, ему выгодно было бы подержать меня в ученицах. Учить меня больше не надо, а денежки шли бы и шли. Но ведь он не сделал этого, он первый заговорил о том, что пора мне получать разряд.

И разве одну меня он выучил? Он ведь все умеет: и стены класть, и штукатурить, и плотничать, и малярить.

Ладно, за меня он получил все-таки деньги. А Юзя, допустим. Она пришла из ремесленного с разрядом штукатура. Так ей и платят. А малярному делу ее Славка выучил. И ни копейки ему за это никто не платил. Тадеуш пришел совсем без специальности. Сейчас он наравне со Славкой работает. Славка же и выучил. Какой корысти ради?

И теперь вот этот разговор. Ядро или скорлупа? Петьке звание ради звания нужно — так выходит. А Славке что-то совсем другое, гораздо большее нужно.

Ядро или скорлупа? Что же во мне, по его понятию, ядро, а что скорлупа? Перебираю день за днем всю свою жизнь только здесь, в бригаде. Ой, сколько же скорлупы!

Я как-то, по глупости своей, сказала Скайдрите, что мне нравится один каменщик, имея в виду Славку.

— Каменщик? — переспросила брезгливо Скайдрите.— В грязной спецовке? С такими вот ручищами? И сам серый, как его спецовка?

Я тогда не нашлась, что ответить. Просто пожалела о своей откровенности. Теперь, после сегодняшнего разговора, я показалась сама себе такой маленькой. Душевно маленькой. Да, у меня аттестат зрелости. Да, меня в первый день резнуло произнесенное с неправильным ударением слово «фундамент».

И все-таки не Славка, а я сама серая, как спецовка.

Славке во всем нужна польза, смысл. А я об этой пользе подчас и не задумывалась. Теперь буду думать. Обязательно буду.

Болезнь

Не зря я с первого дня невзлюбила шаткие мостки, заменяющие лестницы. Позавчера бежала вниз, поскользнулась, слетела прямо к ногам поднимавшегося наверх Лаймона. Хотела вскочить — куда там! Никогда я не испытывала такой боли!

— Что, Рута, что? — Лаймон подхватил меня под руку.

А я встать не могу — от каждого движения красные круги перед глазами. И стыдно стонать и не удержаться.

— «Скорую помощь»! — закричал Лаймон.— Звоните в «Скорую помощь»!

Славка сбежал сверху, поднял меня на руки, вынес во двор. Тут как раз самосвал разворачивался.

— Стой! Погоди! — закричал Славка шоферу. Донес меня до кабины. Ганнуля села рядом. Славка залез наверх.

— Гони в больницу!

В больнице сделали рентген: трещина в какой-то там кости, на самом подъеме. Наложили гипс. Ночь пролежала в коридоре, на жесткой, обитой клеенкой кушетке — в палате мест нет. И нога болела, и бока отлежала, и ходили все время мимо меня — спала плохо.

Утром дверь коридора приоткрылась, заглянул Славка.

— Ну как? — шепотом спросил он.— Жива? Почему не в палате?

Пытались его сестра с нянечкой выставить — как бы не так! На помощь Славке появились Петька, Ганнуля, Тадеуш. Шум, крик подняли:

— Как это смеют больную в коридоре держать!

Пробовала я их урезонить, руками на меня замахали: молчи!

Кончилось тем, что дежурный врач разрешил забрать меня домой. Принесли мне костыли. Ребята сбегали за такси. До лестницы я кое-как дошла и остановилась в недоумении: как же ее «форсировать»?

Не говоря ни слова, Славка подхватил меня, донес до машины. И вот я лежу одна. Пусто и тихо в общежитии — все на работе.

За окном идет снег — редкий, сухой, спокойный. Я смотрю на снежинки, и учебник алгебры, которую я решила подзубрить, праздно лежит у меня на одеяле.

Пышет теплом от радиаторов отопления. Нежно согревает меня пушистый фланелевый халатик. Нога не болит. Даже самой не верится, что может быть на свете такое блаженство. Лежу в тепле, в уюте, на мягкой постели, смотрю на снег и думаю о Славке. Будто по волшебству, раздался стук — и вошел Славка.

Я хотела соскочить с постели, но спустить вниз запаянную в тяжелый гипс ногу не так-то просто. Все же я спустила. Встать мне Славка не дал. Подошел, прижал мою голову к своей куртке. Куртка — вся в бисеринках воды от растаявших снежинок.

Не знаю, сколько так продолжалось. Наверно, долго. Потом Славка ослабил руки, я подняла голову и глянула на него. Славка смотрел на меня странными, блестящими глазами. Без тени улыбки. Будто спрашивал у меня что-то. Я не успела сообразить, что он спрашивает, как Славка наклонился и поцеловал меня. Губы у него обветренные…

Наверно, ему стало жарко. Пробежался пальцами по пуговицам куртки, распахнул ее и сел со мною рядом. Взял мои руки и просунул себе под куртку. Там было очень тепло.

Опять мы долго молчали. Сидеть было неудобно. Гипс резал под коленкой. Я хотела засунуть туда кончик одеяла. Славка не дал.

— Ложись-ка. Я совсем забыл про твою ногу. Я легла. Славка укрыл мои ноги одеялом и опять сел. И еще раз, чуть коснувшись губами, поцеловал меня. Отстранился, долго смотрел на мои губы. Провел по ним мизинцем.

— Нежные какие. А целоваться не умеют,— рассмеялся.— Совсем.

«Что же тут уметь?» — хотела я спросить и не успела.

— Никогда-никогда? Ни с кем? — спросил Славка и опять провел пальцем по моим губам.

— Никогда-никогда. Ни с кем,— его же словами ответила я.

Славка приподнял меня с подушки, откинул ее в сторону, пересел к спинке кровати и как-то очень ловко примостил мою голову к себе на плечо.

— Ma-аленькая еще! — протянул он и потерся щекой о мою щеку.

И еще раз поцеловал меня. Теперь — совсем по-другому. Долго-долго. Я не могла перевести дыхание и отстранилась. Только вот теперь сообразила, что можно ведь было дышать и носом.

— Ну вот,—сказал Славка, и я поняла, что он хотел этим сказать: теперь ты уже не скажешь — «Никогда-никогда. Ни с кем».

— И пусть,— ответила я и потянулась к нему.

В не застегнутом на верхнюю пуговицу вороте пестренькой, выцветшей ковбойки сильно, мерно, быстро бился пульс. Прижалась к этому месту виском. Мне казалось, что и у меня пульс бьется так же. В одном ритме. И Славка чувствует это.

Опять мы молчали, Славкина рука в точности, как делает это папина, собирала и распускала у меня на затылке косы.

— Надо идти,— вздохнул Славка.— Не хочется. Так бы и просидел… всю жизнь. А ты?

— И я… Не уходи.

— Надо…— Славка уложил меня. Провел рукой по гипсу: — Больно? Очень?

Я отрицательно замотала головой.

— Ври! — обрадовался Славка и строго приказал:— Лежи спокойно. Вечером зайду.

Он еще раз поправил, подоткнул одеяло и быстро пошел к двери. От его сапог на полу остались мокрые отчетливые следы. У двери Славка оглянулся. Глаза его светились теплом и лаской.

«Сейчас вернется и поцелует!» — подумала я.

Но он только улыбнулся рассеянной улыбкой — как папа, когда влюбился в Тоню, и вышел. Опустилась вниз, подскочила вверх ручка двери. Быстрые, уверенные шаги по коридору. Звонко стучат подковки на каблуках. Стук глуше, тише. И вот я опять лежу одна. Было это или не было?

«Было! Было! — взволнованно и торжествующе выстукивало мое сердце.— Было! И будет снова! Сегодня вечером».

Здесь мой дом!

—Ты что какая чудная? — с порога спросила Ганнуля, вернувшаяся с работы первой.— Жар? — И она пощупала мой лоб.— Нет. А глаза горят.

Я обхватила Ганнулю и засмеялась.

— Да ну? — понимающе спросила она и заглянула мне в глаза.— Был? А я-то думала — куда убежал в обед?

Пришла Расма, не дала нам договорить. Ладно, успеется, заговорщицки подмигнула Ганнуля и принялась командовать: первым долгом больную надо кормить.

А мне не до еды. Слушаю, слушаю шаги за дверями. Жду. Седьмой, восьмой час отстукал будильник— Славки не было.

«Не придет! — в отчаянии думала я.— Не придет!»

Он пришел в половине девятого. Нарядный и немножко нескладный. Коричневое, хорошо сшитое пальто. Коричневая пушистая пыжиковая шапка. Песочного цвета рубашка с галстуком. Словом, все в тон.

Вошел и смутился, спросил с порога:

— Можно к вам, девчата?

У Расмы удивленно поднялись брови, а Ганнуля засуетилась:

— Заходи, заходи. Раздевайся, Слава. У нас тепло. Садись! — почти к самой моей постели придвинула стул. Совсем буднично сказала: — Хорошо, что пришел. А то мы в кино хотим, да вроде неудобно одну-то оставлять. Теперь пойдем. Собирайтесь, девчата.

Положим, ни о каком кино и речи не было. Но… не все же мне «создавать условия» — пусть и обо мне кто-то позаботится.

Ох, как неохотно одевалась Расма. Медлила, копалась до тех пор, пока Ганнуля на нее не прикрикнула:

— Да скоро ли ты? Опоздаем!

В дверях Расма задержалась, недобро посмотрела на меня, резко захлопнула дверь.

...— Что это oна? — спросила я.

— Не обращай внимания.— Славка встал, вынул из кармана пальто толстый кулек и пакетик — узенький, длинный. Положил мне на одеяло, сказал, застенчиво улыбаясь:

— Вот. Тебе.

В кульке оказались крупные, с ноздреватой кожей апельсины.

— Ну, зачем, зачем! Такие дорогие!

— Ладно, чего там. Ешь, поправляйся.— Славка выжидающе уставился на мои руки, развертывающие второй, очень легкий пакетик.

Развернула бумагу и ахнула: там была длинная кудрявая ветка мимозы.

— Прелесть какая!

Мимозы мне всегда нравились. Я часто любовалась ими на базаре. Даже приценивалась. Но они дорогие, и у меня никогда не было денег, чтоб купить хоть одну веточку.

И вот я держу большую, пышную ветку. Разглядываю, как чудо. Листочки узенькие, не то зеленые, не то голубые. Повернешь ветку — серебром отливают. А над листьями ослепительно-желтые гроздья цветов-шариков.

Уткнулась лицом в ветку. Цветы пахли горьковато и очень приятно. Запах немножко напоминал цветущую вербу.

— Прелесть какая! — еще раз сказала я. Славка торжествующе засмеялся, глаза превратились в щелочки.

— Еле нашел. Весь город избегал. Нравится?

Зажав ветку в руке, я потянулась к Славке.

— Маленькая! — с придыханием шепнул он.— Думал — не дождусь вечера…— И он обнял меня.

От него пахло свежестью, снегом, ветром. Все это было чудо.

Чудо оборвал стук в дверь. Лаймон. И он и Славка— оба опустили глаза.

Лаймон поставил на тумбочку завернутый в бумагу горшок с цветами. Наверно, он понимал, что пришел не вовремя: не знал, остаться или уйти. Мне так хотелось побыть вдвоем со Славкой, но я вежливо сказала:

— Раздевайся. Садись.

Лаймон разделся. Развернул горшок. Альпийские фиалки. Белые.

— Прелесть какая! — Мне самой было противно, что повторяю те же слова, но другие не пришли в голову.— Спасибо. Поставь на окно, а то они боятся тепла. А радиатор выключи.

До чего же нам всем было неловко! Никому не нужны ни вопросы о моем здоровье, ни мои ответы. И долго на них нельзя «продержаться». Я боялась, не хотела, чтоб Славка ушел первым. А ему, конечно, неприятно было, что явился Лаймон, и он мог уйти.

Я обрадовалась, когда раздался еще один стук в дверь: папа. Он только сегодня узнал, что со мной случилось.

— Папа! — Я сама чувствовала, что голос мой звучит вызывающе-весело.— Как хорошо, что ты пришел. Знакомься!

Славка был ближе к папе.

— Лаймон Лиепа, если не ошибаюсь? — Папа протянул Славке руку.

Тень пробежала по Славкиному лицу.

— Ошибаетесь,— суховато ответил он.— Лаймон Лиепа — вот.

Я понимала, что Славке очень неприятна папина невольная ошибка. Значит, я говорю дома о Лаймоне. Иначе откуда бы моему отцу знать это имя? Это и в самом деле так. Папа с Тоней обычно, как только я вспомню про Лаймона, переглядываются, улыбаются. Папа иной раз даже спрашивал с веселым интересом:

— Как поживает Лаймон Лиепа?

А теперь вот как все это обернулось! Ну, что поделаешь, надо как-то исправлять. И я, деланно смеясь, сказала:

— Папка, это Чеслав Баранаускас. Мой учитель.

— Ах, так! — Папа ничуть не смутился.— Слышал, слышал и о вас. Очень приятно познакомиться. Прошу извинить за ошибку,— и сел на Славкино место. Сел прочно, показывая, что пришел надолго и что надежды его «пересидеть» окажутся напрасными.

— Ну, рассказывай.

Я рассказываю.

Папа с досадой подвел итог:

— Я так и знал, что этим кончится твоя «строительная эпопея». Урок получила хороший. Только еще не хватало—искалечиться.

Я хотела сказать, что с таким же успехом можно было упасть, скажем, на катке или просто на улице. Вместо меня это довольно угрюмо сделал Славка.

— Безусловно. — Папа не стал спорить. — Кое в чем вы правы. Только, по-моему, профессия каменщика не для девушки.

— У нас много девушек,— возразил Славка.— И Рута работает не хуже других.— Он как будто обиделся, что папа сомневается в моих силах и способностях.

— Очень приятно слышать похвалу,— примирительно улыбнулся папа.— Но от этого профессия каменщика не становится легче.

— Что-то я не видал легких профессий! — проворчал Славка.

Они, наверно, могли бы спорить до бесконечности.

— Не пора ли нам, Слава? — вмешался Лаймон. Что толку было удерживать?

— Славные молодые люди,— сказал папа, когда они ушли.— Ишь ты, даже мимоза больной в подарок. Это кто же, мастер, наверно?

Я дипломатично промолчала. А папа принялся доказывать, что я должна, обязана теперь уйти со стройки. Он и раньше с усмешкой говорил иногда о моей работе, как о блажи. Теперь, по его мнению, эксперимент следовало прекратить.

— Словом,— считая, что все решено, завершил папа,— я иду за такси, едем домой. Все ясно.

— Да, ясно,— согласилась я.— Я никуда не поеду. Тоне и без меня хватает забот. А мне здесь хорошо. Я вовсе не без присмотра, как ты, наверно, думаешь.

— Молодые люди в качестве сиделок?—язвительно спросил папа.— Причем двое сразу. Тебе не кажется, что это… ну, скажем мягко, не совсем удобно для молодой девушки?

И папа долго распространялся о том, как должна вести себя молодая девушка, что для нее хорошо и что плохо. И выходило, что мне ни в коем случае нельзя оставаться жить здесь, в общежитии.

— А как же другим? — с невинным видом спросила я.— Другим можно?

Папа оставил этот вопрос без ответа. Сказал с максимальной твердостью, на какую был способен:

— Собирайся. Едем домой.

— Да ведь мой дом теперь тут,— ответила я. Папа пытливо взглянул на меня и опустил голову.

Посидел немножко молча. Очень тихо сказал:

— Ладно. Пусть так. Но… не забывай же и о нас…

Вот оно что!

Расма — самая красивая девушка в общежитии. У нее такие волосы, про которые пишут: цвета спелой ржи. Никто так, как она, не умеет двумя пальцами и гребенкой мигом соорудить модную прическу. Под солнцем ли, под светом ли лампы крупные волны волос отливают золотом.

Все у Расмы красиво: и фигура, и правильные, тонкие черты лица, и серые, в черных ресницах глаза. Но успехом у парней она не пользуется. Она злая. Глаза ее редко улыбаются.

Когда Славка пришел ко мне еще раз, Расма демонстративно легла на постель. Тщетно делала ей Ганнуля знаки: уйдем. Расма лежала и смотрела в потолок.

Славка скользнул по ней взглядом. Мне показалось: с жалостью. Предложил:

— Давай-ка я выведу тебя погулять на полчасика, Рута.

Мы выбрались в маленький, с молоденькими деревцами сквер возле общежития. От свежего воздуха у меня закружилась голова. Откинулась на спинку скамейки, дышала этим необыкновенным воздухом и не могла надышаться.

И мороза нет, и не тает. Выпавший недавно снег лежал толстым, плотным слоем. Мальчуган лет пяти пытался что-то соорудить из снега.

— Это что у тебя будет? — спросил Славка.

— Гараж.

Но гараж что-то не получался.

— Помочь, что ли? — Славка присел рядом с мальчиком на корточки.— Дай-ка лопатку.

Он ловко нарезал из снега кирпичей, соорудил гараж.

— Вы, дядя, наверно, строитель? — восхищенный постройкой, спросил мальчик.

— Точно. Строитель.— Славка отвечал очень серьезно.

— А вы мне еще что-нибудь построите? Вокзал?

— Построю. В другой раз.

Мальчуган начал заводить в гараж свой грузовичок. Рычал, гудел, создавал «звуковое оформление». Славка смотрел на него, и почему-то грустная улыбка блуждала на его губах.

— Как ты… умеешь с ним! — сказала я.

— Что особенного? — Славка все смотрел на мальчика.— У меня свой такой же…— и поправился почему-то: — Такого же возраста.

Я знала, что у Славки есть сын. Но думала, что он живет с матерью. Спросить же было неловко.

— Он со мной живет.— Славка будто понял, что мне хочется это знать.— Мама моя за ним смотрит.

— Ты… познакомишь меня с ним? — Я погладила Славку по рукаву.

Он перехватил мою руку, стянул с нее варежку и сжал мои пальцы. Все так же глядя на мальчика, спросил, в свою очередь:

— А ты… хотела бы?

— Да.

— Познакомлю. Потом, когда поправишься.

Я подумала, что он мог бы привести своего сына сюда, в этот скверик. И построить ему гараж. А я бы сидела и любовалась ими.

Легко сказать — любовалась! Как бы мы еще с ним поладили! Мне никогда не приходилось возиться с малышами. Что у него спрашивать? Как разговаривать? Я ни за что не сумею держаться с ребенком вот так, как Славка с этим мальчуганом.

— Не надо ничего загадывать, Рута.— Славка крепче сжал мои пальцы.— Сначала сами кое в чем разберемся…— Он помолчал и прибавил невесело: — А нам и поговорить-то негде…

— Какая муха ее укусила? — Я имела в виду Расму, и Славка понял это.

— Сердится,— просто сказал он.

— Почему?

— Потому что я прихожу к тебе.

У меня сжалось сердце, и я потянула пальцы из Славкиной ладони. Он не пустил.

— Да нет же. Ничего не было. Никогда. И не могло быть.

— Откуда же ты знаешь, что она…

— Знаю. Был такой разговор. Давно. В прошлом году.

— И до сих пор…

— Не знаю. Жалко мне ее. Трудная она. И с ней тоже трудно.

— Вова! — закричала женщина из окна соседнего дома.— Пора домой!

Вова не без сожаления оставил свой гараж, подошел к Славке.

— Вы завтра придете сюда?

— Постараюсь.

— Тогда я возьму еще одну лопатку. Будем строить вместе.

— Ладно.

Мальчик вприпрыжку побежал к подъезду. Славка проводил его откровенно завистливым взглядом.

— И нам пора. Ты, наверно, озябла?

Уходить не хотелось, но нога в гипсе в самом деле застыла. Славка обнял меня, почти донес до комнаты.

Расма по-прежнему лежала на постели. Даже и речи быть не могло, чтоб нам немножко поговорить в ее присутствии.

«Производственная практика»

Славка обещал прийти прямо с работы, и я пошла просила тетю Мицу помочь мне спуститься в скверик: лучше уж сидеть с ним там, чем под злым взглядом Расмы.

«Помощь» тети Мицы заключалась в том, что она шла сзади меня и охала на каждой ступеньке. Меня это смешило.

Дошла до первой площадки. Остановилась перевести дух и запела: «Если ты назвался смелым…».

— Ладно уж,— заворчала тетя Мица.— Смелая, что уж там и говорить…

Пройти с костылями два лестничных марша — по двенадцать ступенек в каждом — не шутка. Да еще три скользких ступеньки —у подъезда. Да раскатанная ребятами дорожка. После такого путешествия, наверно, всю жизнь буду сочувствовать хромым.

Наконец сижу на скамейке. Мне жарко и весело: доказала!

— Обратно одна не смей! — уходя, наказывала тетя Мица.— Девчата скоро придут, помогут.

Сижу одна и наслаждаюсь. Словно год не выходила из комнаты. Все какое-то новое, необычное. Голуби слетелись. Ходят вокруг скамейки, склонив набок головки, посматривают вопросительно: в чем дело, почему не кормишь? Жалко, что не захватила хлеба.

Вчерашний мальчик — Вова — катался на санках с горки. Увидел меня, подбежал, спросил:

— А где тот дядя?

— На работе.

— Строит дом?

— Да, строит дом.

— А мой гараж сломали,— вздохнул Вова.

— Жалко,— посочувствовала я.

— Конечно, жалко. А вы бы не могли построить мне новый гараж? Большой.

— Нет, Вова. У меня болит нога. Видишь?

— Ка-акая!— протянул Вова и дотронулся до гипса.— Она деревянная?

Попробуй объясни, что не деревянная, а гипсовая.

Вова чинно уселся со мной рядом, вздохнул.

— Долго не идет тот дядя…

— Да,— согласилась я и тоже вздохнула.

— А вы бы не могли почитать мне книжку? — спросил Вова.

— Что ж, принеси, почитаю.

Вот легко поладила! Ждала возвращения мальчика и думала о Славкином сыне. «Такого же возраста»,— сказал Славка, Наверно, бойкий, общительный. Мальчишки все бойкие.

— Вот! — издали закричал Вова и показал мне книжку.

Читать в ней было почти нечего: на каждом листе большая картинка и короткий стишок, вроде:

Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу.

Все равно его не брошу —

Потому что он — хороший.

— Все? — разочарованно спросил Вова, когда была прочитана последняя страница.

Я начала придумывать про мишку целую историю. Вова помогал неиссякаемыми «наводящими» вопросами.

— А кто мишку уронил на пол?

Вот и соображай, что ответить. Конечно, не девочка-хозяйка. Объяснением, что уронили чужие дети, Вова не удовольствовался.

— А какие дети? Плохие, да?

Уточнила, чем именно плохи чужие дети.

— А сколько их было, чужих детей?

— Наверно… наверно, трое.

— А как их зовут?

Рассказ обрастал подробностями, а я начинала мерзнуть. Пришли с работы девчата. Постояли около нас, посмеялись, помогли кое-что уточнить насчет мишки с оторванной лапой.

— Ты не замерзла? — спросила Ганнуля.

— Ничуть! — Превращусь в сосульку, но дождусь Славку здесь.

Девчата пошли домой. С крыльца Расма явно в мой адрес крикнула:

— Производственная практика!

Ну почему, почему она такая злая? Разве я виновата, что Славке она не нравится?

Я успела рассказать Вове историю всей жизни мишкиной хозяйки, когда Славка наконец показался в сквере.

— Да ты совсем посинела! — ахнул он.—Пошли, пошли в тепло!

— А как же мой вокзал? — спросил Вова.

— Ох, милый,— засмеялся Славка. — Про вокзал-то я и забыл. Ну, ничего. Вот… тетя погреется,— и он насмешливо сощурился на меня: похожа на тетю или нет? — погреется тетя Рута — тогда построим.

— Ладно. Тогда я вас подожду.

В комнату мы не пошли. Устроились у тети Мицы. Славка поставил стул поближе к горячему титану. Разворошил в топке подернувшиеся сизой пленкой угли. Сидя перед печкой на корточках, снизу весело посмотрел на меня и спросил:

— Значит, уронили Руту на пол?

— Да. И оторвали Руте лапу.

Он выпрямился, обхватил меня обеими руками, покачал и закончил:

— Все равно ее не брошу, потому что Рут хороший!

И мы рассмеялись.

Дверь в кубовой наполовину стеклянная. Я увидела, как в подъезд быстро вошел Лаймон. Спряталась за Славку. Лаймон через две ступеньки побежал по лестнице. На его шаги Славка обернулся.

— А ведь он к тебе, Рута.

— Не хочу,— замотала я головой. Славка посмотрел на меня испытующе.

— Правда, не хочу. Я тебя целый день ждала… Снова шаги по лестнице. Лаймон. Вышел из подъезда. Оглянулся.

— Позвать? — спросил Славка.

— Не надо.

Лаймон пошел по дорожке. На мгновение мне стало его жалко — так неохотно он шел.

Но Славка был тут, рядом. И больше никто мне не нужен.

День получки

Три недели отсидела дома. Гипс сняли, но ходить больно. Кое-как передвигаюсь по общежитию.

Сегодня у наших получка. А мне получать нечего— больничный лист не закрыли.

Сижу над алгеброй. А мысли бродят далеко. Долго ли еще хромать? И что делать, если не смогу работать, как раньше?

Папа на днях принес денег. Я не взяла: Тоня не работает, и они едва сводят концы с концами. Чтоб мне помочь, залезут в долги. Одолжить я и сама смогу. Конечно, папе я так не сказала. Выдвинула ящичек тумбочки и показала деньги.

— Видишь, у меня есть.

Это не мои деньги. Мы собираем на подарок Ганнуле с Тадеушем. Им наверняка обещали комнату в новом доме. Вот эти-то деньги у меня и хранятся. Конечно, из них я не возьму ни копейки.

— Смотри ты! — при виде денег удивился папа.— Сколько накопила!

— Это на пальто,— соврала я.

— Молодец! Значит, на пользу пошло наше с тобой хозяйничанье. Научилась экономить.

Положим, не научилась. Вот придут девчата — одолжу. Скоро придут, если не побегут по магазинам, как это водится после получки.

Но не девчата пришли первыми, а Петя.

— Ну, как ты тут, хромуля? О, совсем бойко прыгаешь!

Полез в карман, вытащил деньги. Одни рубли.

— Вот. Получай. Ну, чего уставилась?

Хотела сказать, что никакой зарплаты мне не положено. Но Петька и рта разинуть мне не дал.

— Ну да, сложились — и вся недолга,— грубовато сказал он.— А ты как думала? У нас так заведено.

— Не надо! — Я оттолкнула его руку с деньгами. И неожиданно разревелась.

— Вот дуреха,— рассердился Петька.— Говорю, Всегда так делаем. И не реви. Терпеть этого не могу.— Снова попытался вложить деньги мне в руку.

Я опять их оттолкнула.

— Не коллективная ты, вот что. Так и доложу ребятам: мол, побрезгала.

— Не брезгую,— всхлипнула я.

Петька сел рядом, своим носовым платком—ясное дело, не первой свежести — вытер мне нос. Схватила платок, реву в него.

— Ладно, ладно. Не брезгаешь. Вижу,— смилостивился Петька.— Только не реви так сильно. Смотри, лужа на полу.

Сквозь слезы я смеюсь с ним вместе.

— Все? Ну, и ладно. Давай поправляйся. Да, чуть не забыл…— Достал из кармана газету, развернул.— Во, гляди.

Это была статья о нашей бригаде. Со снимком. Нет, совсем не глупый вид у нас со Славкой. Оба смеемся. Плохо подколотая коса вывалилась у меня из-под платка, лежит, полурасплетенная, на плече, блестит.

То, что рассказывал тогда Петька нудно, затасканными словами, корреспондент чуточку изменил, и получилось очень хорошо. Вот так Петя и на самом деле говорит, когда нет посторонних.

— Здорово, правда? — важно спросил Петька, когда я дочитала.

— Здорово!

— Сегодня еще корреспондент был. Славка злится — беда…

Мне показалось, что Петька заискивает: замолви, мол, словечко.

— Что же теперь-то приходил? — Я знаю, что бригада «стояла по кирпичу», норму едва выполнили.

— Знаешь,— Петька оглянулся и перешел на шепот,— марку-то надо держать? Обмен опытом, то, се. Пускай. Все на пользу!

Мне хотелось спросить: «Неужто ты наврал корреспонденту?»— но я постеснялась.

Петька похвастался, где побывал за последнее время. Получалось: чуть ли не каждый день у него то «обмен опытом», то какие-то «активы», «президиумы», совещания, беседы.

— Что поделаешь, надо! — притворно вздохнул Петька.— Самому надоело, но надо. Ну, побегу. Дома ждут с получкой. Поправляйся.

Несостоявшееся знакомство

Как по особому заказу выдался денек, когда я впервые после болезни вышла на работу. Кончились поздние, темные и зябкие утра. Солнце только выглянуло оранжевым ослепительным краешком. В его лучах заиграли, заискрились сосульки. На путанице проводов, на деревьях — всюду висел пушистый иней. Высвеченный солнцем, он был розовым и тоже сверкал.

— Рута, Рута пришла! — дружно завопили наши, когда я вошла в конторку.— Качать Руту!

И парни уж было бросились ко мне. Вмешался Славка.

— Еще чего надумаете! — сказал он по-хозяйски и закрыл меня от них своими широкими плечами.— С ума посходили!

Мне приятен и хозяйский его тон и то, как он прикрыл меня. Ребята понимающе переглянулись и больше не детали попыток качать. И так весело было сознавать, что все рады моему выздоровлению.

Нет, не все. Расма сидела в углу, наскоро, через край, зашивала рукавицу. На меня даже не глянула. И ушла сегодня одна, раньше всех.

Стройку нашу я не узнала. Месяц проболела, а сколько перемен!

Один дом почти готов. Блестят на солнце промытые стекла его окон. На втором — начали ставить стропила. На остальных — кладка в разгаре.

Славка поставил меня работать рядом с собой. Я и раньше-то плохо умела проверять вертикальность стенки по отвесу. Теперь совсем разучилась. Каждый раз спрашивала:

— Слава, смотри. Так? — Очень приятно лишний раз назвать его по имени.

Расма, работающая рядом, только язвительно кривила губы. Славка ворчал:

— Все-то ты перезабыла!..

А сам показывал так, будто это в первый раз. Обязательно брал меня за руку и потом обеспокоенно говорил:

— Замерзла!

Нет, мне совсем не холодно. Что-то все время пело, звенело у меня внутри. Казалось, раскинь руки— и полетишь. Словом, это был счастливейший день.

В обед Славка спросил тихонько, не глядя мне в лицо:

— Ты не передумала?

Я не поняла, о чем он говорит. Славка объяснил:

— Знакомиться с моим Антанасом не передумала?

Я немножко испугалась, но ответила храбро:

— Нет, конечно!

— Сегодня, наверно, они сюда придут… Если хочешь, конечно…

— Ну, ясно, ну, как же!

Что ж, праздник так праздник. Сегодня мне все представлялось простым и легким. Придет мать Славки — наверно, очень добрая женщина. Приведет мальчика, похожего на Славку. Я скажу мальчику: «Антанас, хочешь я тебе почитаю?» И он сядет ко мне на колени, а Славка будет посматривать на нас, и глаза у него засветятся изнутри теплом и лаской.

Пока что они не светились. Мне даже показалось, что Славка чем-то обеспокоен. Не насвистывает, как обычно. Не слышит шуток. О чем задумался?

Время между тем стало клониться к вечеру. Я изрядно устала, но ни за что никому не показала бы этого.

В ворота въехал грузовик с кирпичом. За ним вошла пожилая, полная, очень знакомая женщина. Такая седая, что казалось, волосы ее посыпаны мукой. Женщина толкала перед собой санки-кресло. В них сидел мальчик. Очень знакомый мальчик.

Напротив дома, где я жила с папой, большой тенистый сквер. Я часто видела там эту женщину с мальчиком. Он почти совсем не умеет ходить. Ножки тоненькие, слабые, подламываются, не держат худенькое тельце.

«И зачем такому жить? — как-то сказала тетя Анна.— И ему мука, и родителям на него смотреть — тоже мука».

Так вот это и был тот мальчик. Я сразу поняла, что он Славкин сын. И сердце у меня забилось тревожно-тревожно.

Славка не сразу заметил вошедших. Я со страхом ждала, когда он скажет: «Что ж, Рута, пойдем знакомиться».

— Слава, твои пришли! — крикнул Тадеуш. Славка вздрогнул и глянул на меня. Я отвела глаза.

Только потом поняла: ведь это он взглядом спросил у меня: «Пойдем, Рута?»

Я не сказала ему ни слова, не сделала ни одного движения. Я окаменела. Славка, не торопясь, будто выжидая, положил кельму, по одной снял и бросил поверх нее рукавицы. Еще помедлил и очень тихо пошел вниз.

Я знала: мне надо идти за ним. И не могла сделать ни шагу.

Славка спустился, пошел по двору.

Отсюда, сверху, казалось, что он едва передвигает ноги.

— Папа! Папа! — закричал Антанас.

И Славка бросился к нему, выхватил мальчика из санок. Соскользнуло укрывавшее ноги Антанаса байковое одеяло. Славка на лету подхватил его.

Мать что-то быстро, весело говорила по-литовски. А Славка, очень прямой, стоял спиной ко мне, без надобности поправлял, поправлял у Антанаса под подбородком шарфик.

К ним подошел Тадеуш, поздоровался с матерью. Протянул руку Антанасу, и тот по-дружески хлопнул красной варежкой по ладони Тадеуша. Как я в это мгновение позавидовала Тадеушу!

Потом все они направились в конторку. Через минуту Славка вышел, по полешку, не торопясь, набрал дров. Выпрямился. Вот сейчас глянет сюда, наверх, на меня.

Я нагнулась к ящику с раствором.

Когда я выпрямилась, Славки уже не было. Расма в упор смотрела на меня, и глаза ее смеялись.

«Надо идти! Сейчас же надо идти!» — думала я, а руки хватались за кирпичи, как за спасение.

Вернулся Тадеуш. Потом тяжелым шагом поднялся по мосткам Славка. Я не смотрела в его сторону, но знала: это он идет.

Не сразу разобрался в рукавицах: сначала сунул левую руку в правую рукавицу. Скребнул кельмой по кирпичу. Нет, прямо по сердцу мне скребнул! И стал класть — кирпич за кирпичом, ровно, спокойно, как всегда. Докончил ряд. Взял кельму и молоток под мышку.

«Я иду с тобой! — хотела крикнуть я и не смогла.— Только вот ряд докончу и пойду. И пойду! — твердила я сама себе.— Что из того, что это тот самый жалкий мальчик? Все равно я должна, я обязана пойти. Иначе это будет предательство».

«Немножко погодя! — умолял другой голос.— Ты пойдешь, обязательно пойдешь. Но не сейчас. Капельку обожди. Успокойся, возьми себя в руки, чтоб войти в конторку с веселым лицом».

Рабочий день кончился.

Один за другим спускались во двор наши, скрывались в конторке. Только я и Расма остались теперь тут, наверху.

Неся Антанаса на руках, вышел из конторки Славка. Усадил мальчика в санки; мать укрыла ему ноги. Санки тронулись. Антанас замахал рукой Тадеушу.

Славка ни разу не оглянулся.

Санки проехали ворота, завернули и скрылись за забором.

Вот и все. Никуда больше не надо спешить. Но что же это? Неужто я рада этому?

— Что, не помогла и «производственная практика»?— уязвила Расма и, нарочно громко напевая, побежала вниз.

Свадьба Ганнули и Тадеуша

Внешне ничего не изменилось. Как всегда, присматривал Славка за моей работой. В обеденный перерыв наши хохотали, дурачились. А мне мерещилось: от меня отворачиваются, знают, что я испугалась Антанаса. Осуждают меня за это.

Ждала, Славка спросит еще раз: «Ты не передумала?»

Отвечу беззаботно: «Как можно? Прошлый раз ты не позвал меня, я думала, неудобно»…

Но Славка ни о чем не спрашивал. После работы сразу же уходил с Тадеушем: они взяли на вечера «халтурку» — дом кому-то строили.

В субботу я не выдержала, спросила:

— Что ты делаешь завтра?

— На завтра — куча дел,— с преувеличенно озабоченным видом ответил Славка.— В баню пойду — раз. Второе — с Тадеушем кое-что им в хозяйство обещался посмотреть. Матери помочь…

Нет, не в том дело, что так уж занят Славка. Просто не хочет со мной встречаться. Вот так, разом, взял все и оборвал. Без лишних слов.

Дома вечером оказалась одна Ганнуля. Сейчас я все ей расскажу.

Но Ганнуля сама хотела со мной посоветоваться. Что лучше повесить на окна — пестрые гардины или тюль? Что лучше — тахта или кровать? Тадеуш хочет тахту. А для кровати все давно приготовлено. Она извлекла из чемодана кружевной, собственной вязки подзор[7], такие же занавески на спинки кровати.

Я похвалила. Сейчас я похвалила бы что угодно. Но как ты начнешь ей, счастливой и озабоченной, рассказывать про свои горести?

Прошла еще неделя. Вот и снова суббота — день свадьбы Ганнули и Тадеуша.

Свадьба у нас в красном уголке. Убрали его, как под Новый год, флажками и хвоей. Со всего общежития стащили столы и стулья. Целых два вечера жарили и парили на кухне.

И вот все мы толпой стоим в вестибюле. Сейчас приедут из загса молодые. С ними поехали Славка и Юзя.

Петька с новеньким баяном в руках стоит наготове. Играть он не умеет. С грехом пополам вызубрил «туш». Вот таким образом и будет «приветствовать» молодых.

Тетя Мица держит поднос с бутылкой шампанского и двумя высокими бокалами.

— Едут, едут! — закричали у входа.

Двери распахнулись настежь. Петька, страшно фальшивя, грянул туш. Появились молодые. Сияет красотой Ганнуля. Я никогда не думала, что она может быть такой красивой. Белое платье. Белая прозрачная фата на голове. Букет белых цветов в руках. На груди — веточка белой сирени. Тадеуш весь в черном. «Как артист!» — шепнул кто-то за моей спиной. Славка держит под руку Тадеуша, Юзя — Ганнулю.

Хлопнула пробка. Шампанское полилось струей.

Молодых заставили выпить шампанского, хотя Петька и орал, что это детская затея. Потом их заставили поцеловаться. Бокалы тут же швырнули на пол, разбили — на счастье.

Потом все перепуталось. Беспорядочной толпой все двинулись в красный уголок. Петька, все так же сбиваясь и перевирая мотив, пытался играть туш. Молодых затолкали в самый дальний угол, куда и подступиться-то трудно.

По регламенту первым должен поздравлять Петька. Но у него руки заняты баяном. Неловкую паузу заполнил начальник нашего участка Иван Алексеевич.

— Поздравляю,— торжественно обратился он к молодым.— От имени администрации, партийной, комсомольской и профсоюзной организаций (ох, как длинно и как официально!) примите в подарок,— и на блюдечке вручил ключ от квартиры, украшенный огромным белым бантом.

Все начали кричать «ура!». Блюдечко тоже полетело на пол, и осколки Петька растоптал.

— И еще примите в подарок…— Иван Алексеевич оглянулся.

Снова подвел «регламент» — в суматохе забыли принести подарок. Ребята, что были поближе к дверям, ринулись в вестибюль, вволокли разобранный на части шифоньер.

Иван Алексеевич начал жать руки молодым. Ганнуля расплакалась, и он поцеловал ее в фату.

Петька тем временем успел избавиться от баяна, появился с настольным зеркалом в руках. Нес его прямо перед собой, как икону. Наставил стекло на Ганнулю:

— Вот. Смотритесь чаще. И чтоб мне всегда были красивыми!

Потом с грохотом волокли столы, стулья. С барабанным боем проплыло над головами корыто. За ним — бак для кипячения белья. Стиральная доска. Швабра — красный бант на палке.

— Все! — радостно сказал Петька. — Живите на здоровье!

Гости тем временем выстроились в очередь, и начались «персональные» поздравления и вручение подарков. Парни дарили исключительно бутылки вина. Девчата — хозяйственную утварь помельче. Я, по совету Тони, купила духи «Красная Москва».

К концу «поздравительной процедуры» Тадеуша было буквально не видно из-за целой батареи бутылок.

— Перепьются и передерутся! — мрачно предсказал Лаймон.

Я подумала, что, наверно, он прав.

Добрых десять минут усаживались за столы. Я оказалась между какими-то незнакомыми парнями, наверно, родственниками Ганнули и Тадеуша. Один из соседей налил в мою рюмку вина.

— Нет! — сказала я.

— Не выламывайся! Будто в первый раз! — сказал парень, сидевший слева.

— Страсть этого не любим,— поддержал правый.— Как это на свадьбе да не выпить?

Тут как раз все начали кричать «Горько!». Тадеуш поцеловал Ганнулю. Парни подтолкнули меня:

— Пей!

Выпила. Раскашлялась. Слезы из глаз потекли. Вот гадость-то!

— Ничего! — подбодрили меня соседи.— Первая всегда идет колом. Ну-ка по второй!

У меня и от первой голова закружилась. Ведь вино я пила первый раз в жизни. Впрочем, настроение улучшилось, стало просто и весело.

— Вот и хорошо! — порадовались парни, когда я лихо выпила вторую рюмку.— А то сидела…— И левый показал, как я сидела, пригорюнившись.

За столом стало шумно, беспорядочно. Кто-то провозглашал тосты. Раз тост, надо пить. И я пила. Перед глазами давно уже все кружилось и плыло куда-то в сторону.

И вдруг я отчетливо увидела Славку. Он стоял за спинами гостей. Одной рукой держал за горлышко бутылку, второй — выколачивал из нее пробку. После второго удара пробка вылетела. Таким же способом он открыл еще несколько бутылок. Потом обошел вокруг столов и направился к балкону.

Я встала и пошла за ним. Он стоял спиной ко мне, обеими руками вцепился в перила балкона. Большой его силуэт четко рисовался на фоне угасающего красноватого заката.

Я подбежала и уткнулась Славке в плечо. Он вздрогнул.

— Ты? — с радостью и нежностью вздохнул он в самое мое ухо.

Я ждала — сейчас обнимет. И кончатся все мои муки. Но он не обнял. Отстранил, спросил недобрым голосом:

— Ну, что тебе?

— Слава… Славка…— Я опять хотела уткнуться в него лицом.

Он обнял меня. Грубо схватил и сжал так, что, кажется, кости у меня затрещали. И поцеловал — раз, другой, третий, даже зубы его стукнулись о мои зубы. Мне стало жутко. Такого Славку, с этими грубыми движениями, со стиснутыми зубами, такого я не знала.

Так же резко, как и обнял, Славка оттолкнул меня. Вцепился опять в перила балкона. Я погладила его по плечу.

— Уходи! — хриплым шепотом сказал он. Я не шелохнулась.

— Ну, кому сказано: уходи!

— Не надо… Я люблю тебя..— Наверно, слезы звучали в моем голосе.

— Вот оно что! — Славка рывком повернулся, и глаза его яростно блеснули в полумраке.— Ну, и что с того? Может, гулять со мной хочешь?

Какой-то особенный, какой-то грязный смысл вложил он в слово «гулять».

Мне стало вдруг жутко. Невольно сделала шаг назад. А он продолжал, все так же зло блестя глазами:

— С нашим удовольствием, как говорится. Девка молодая, красивая. Сама вроде набиваешься. Я не против: давай будем гулять. Пока не надоест.— И так посмотрел, что в один миг голова моя перестала кружиться и холод охватил меня всю.

А Славкины глаза будто гипнотизировали. Потом он засмеялся — ух, какой злой был этот смех! Шагнул ко мне, схватил за плечи:

— Ну, хочешь со мной гулять? Только знай заранее: никогда на тебе не женюсь. Землю буду есть, а не женюсь. Ясно?

Куда уж яснее! Я отступила к дверям.

— Сдрейфила?—язвительно спросил Славка.— Ишь ты, любит она, скажи на милость! — И он крупными шагами обошел меня, будто это была не я, а стол или стул. Рванул дверь…

Спокойная, дружная песня вырвалась на балкон. «Как они могут петь в такую минуту?» — подумала я.

Дверь захлопнулась, зазвенели в ней стекла. Я осталась одна.

Вот как ты кончилась, моя любовь! Вот чем ты кончилась!

Перебирала в памяти Славкины слова и ужасалась их смыслу. И это тот самый Славка, который полгорода обегал, чтоб принести мне мимозу. Тот Славка, что грел мои озябшие руки в своих теплых ладонях! Застегивал на мне стеганку!

Как же это? Почему? За что?

Снова раскрылась дверь. Теперь не песня, а один баян слышен. Вальс. Дверь закрылась. За спиной я слышала чье-то дыхание. Ждала: сейчас Славка подойдет, скажет тихо, с придыханием, как только он один и умеет:

— Прости, Рута, маленькая…

Но это был вовсе не Славка, а Лаймон.

— Рута? — изумился он. — Я думал, ты ушла. Господи, совсем раздетая. С ума сошла! — Он сбросил пиджак, накинул его мне на плечи. Теплый, согретый его телом пиджак.

— Устала? — мягко спросил он. — Ты много пила… А там шум, жарища. Знаешь, давай удерем, пройдемся, а?

Единственное, чего мне хотелось, — уйти, никого не видеть. Главное, не видеть Славку. И я согласилась:

— Пойдем.

В красный уголок вошли вместе. Пиджак Лаймона по-прежнему был на моих плечах. Столы оказались сдвинутыми в сторону, и все танцевали. И Славка танцевал. С Расмой. Она сегодня как-то удивительно причесалась. Волосы крупными волнами падали на плечи. И каждый волосок блестел. Славка ловко вел ее в толпе.

Расма смотрела на него влюбленными, добрыми и потому странными глазами.

Она увидела меня — мы встретились с нею взглядами. И она нарочно, конечно же, нарочно, прислонилась виском к Славкиному плечу.

Они, танцуя, повернулись.

Теперь увидел меня и Славка. Прищурился, тряхнул волосами. Какие красивые, какие серебряные они были!

Мы с Лаймоном оделись, вышли. Ночь стояла морозная, тихая. Льдинки похрустывали под ногами. Лаймон ничего не говорил. И я была ему благодарна за это.

— Пойдем завтра на концерт? — после долгого молчания спросил Лаймон.— Ты любишь серьезную музыку? Московский пианист играет.— И он назвал имя.— Пойдем?

Я не ответила, и Лаймон промолчал тоже.

Долго бродили по пустынным, непривычно тихим улицам. Вышли к новому вокзалу. Отделенный от нас просторной, совсем пустой площадью, он мягко светился в ночи. Светился, словно большой драгоценный камень. Есть такие камни — я не помню, как они называются,— которые сами собой светятся изнутри. Новый вокзал казался мне по вечерам похожим на такой камень.

Очень не люблю мертвенный свет люминесцентных ламп. Не тут, на вокзале, наверно, он и создавал это, словно идущее откуда-то из глубины, таинственное свечение. В поздний этот час лишние лампы были погашены. Неяркий свет был то красноватым, то голубым — от белого мрамора стен,— то желтоватым. Если чуточку изменить положение, шагнуть в сторону — в эту мягкую, приглушенную гамму вливались еще золотисто-оранжевый, зеленовато-голубой цвета.

Мы долго любовались ночным вокзалом.

— Вот что способны сделать человеческие руки!— шепнул Лаймон.

— Да.— Я тоже отвечала шепотом. Мы словно боялись, что голоса наши разрушат волшебное свечение огромного здания.— А ты говоришь, плохо быть строителем!

— Я так не говорю,— поправил меня Лаймон.— Я говорю, что для девушки — это трудно.

— А для тебя?

— Я? Я мечтал о другом. Сделать проект вот такого здания…

И Лаймон вдруг начал рассказывать о себе. Так я узнала, что он живет один в большой квартире.

Его отец и мать — моряки. Отец — капитан дальнего плавания, а мать — радистка на этом же судне. Раньше Лаймон жил с бабушкой. В прошлом году она умерла, и теперь Лаймон совсем один.

— Иногда так не хочется идти домой,— невесело закончил Лаймон.

Я подумала, что теперь я тоже буду очень одинока. С сегодняшнего дня не будет больше в нашей комнате Ганнули. Все понимающей, доброй, хозяйственной Ганнули. Никто не одернет Расму, когда она будет придираться ко мне.

Лаймон все говорил, говорил. Мне представлялась пустая, гулкая, почему-то обязательно с высокими лепными потолками квартира. И становилось жалко Лаймона.

Ночь стояла звездная, лунная. Наши шаги гулко отдавались в пустых коридорах улиц.

— Ты когда-нибудь бродила вот так по городу, ночью?

— Нет.

— А я брожу. Один.

— Одному — нехорошо...

— Ну так будем бродить вместе? — И Лаймон, наклонившись, заглянул мне в глаза.

— Не знаю.— Я не могла ничего обещать ему, но и оттолкнуть его тоже не могла. Все-таки это хорошо, что сегодня я не одна.

Было три часа ночи, когда мы подошли к общежитию. В красном уголке еще гремела радиола. Мимо открытой двери мелькнули танцующие Ганнуля и Славка.

Ему хорошо. Ему хоть бы что! Не мне первой, наверно, он сказал гадость.

— Пойдем, потанцуем? — спросил Лаймон.

— Нет. Спать пойду.

В комнате никого не было. Днем, в суматохе приготовлений, я не заметила, как она изменилась, наша комната.

Кровать Ганнули была покрыта не белым пикейным одеялом, а темно-зеленым суконным — казенным. Исчезла со стены рамка с массой смешных фотографий — «выставка», как мы насмешливо ее называли. На месте «выставки» осталось на стене темное прямоугольное пятно. Исчезли наивные салфеточки с собачками, кошечками и целующимися голубками — вышивки Ганнули. Даже скатерти на столе нет — холодно блестит клеенка.

Пусто. Грустно. И музыка доносится снизу тоже грустная…

Две встречи

Я не слышала, как пришли Расма и Юзя. А утром они не слышали, как я оделась и ушла к папе.

Голова была тяжелая, кружилась. Противно даже подумать о еде. Пришла, села в уголок дивана. Папа и Тоня переглянулись.

— Что-нибудь случилось? — спросил папа.

— Нет. Просто…

— Просто лишнее выпито было? — рассмеялась Тоня. Принесла мне стакан удивительно вкусного, крепкого, горячего чаю.

— Пей. Говорят, помогает.

Она собирала братика на прогулку, и я вызвалась пойти с ним.

Мороза как не бывало. Яркое солнце заливало сквер. Прыгали, дрались, чирикали воробьи. В песочнице малыши пристроились лепить свои «куличики». Девочки-школьницы, бросив на скамейку пальто и портфели, скакали через веревку. Я загляделась на них и не заметила, как в сквер вошла мать Славки с Антанасом.

Обернулась случайно, а Антанас идет вдоль скамейки сюда, ко мне. Идет медленно и терпеливо. Два-три шага — вот и все, что он может сделать. Я не могла оторвать от него глаз.

Нет, он совсем не похож на Славку. Глаза голубые. Ресницы, брови — светлые. Нисколько не похож.

Но чем больше я вглядывалась в Антанаса, тем сильнее проявлялись в нем какие-то внешне, наверно, неуловимые отцовские черточки.

Вот он отдохнул. Собираясь идти, сдвинул брови. Совсем по-славкиному сдвинул. Тоненькие, едва намеченные, они сошлись на переносице. И точно как у Славки, морщинка-стрелка перерезала лоб.

На третьем шагу, силясь сделать четвертый, Антанас закусил нижнюю губу. И Славка так же прикусывает, когда ему трудно.

Воробьи с криком подрались на асфальте. Антанас, крепко держась за скамью, обернулся к ним и засмеялся. Глаза его стали щелочками, как у Славки.

Скамья в сквере длинная — от одного входа до другого. Антанас дошел до меня, остановился, сердито посмотрел в упор. Вот уж это был совсем не Славкин взгляд.

Я отодвинула коляску и встала, давая ему дорогу.

— Как не стыдно, Антанас! — Мать Славки подошла ко мне.— Мог бы пойти обратно.

Антанас и на нее посмотрел мрачным взглядом исподлобья, сказал коротко:

— Не мог.

— Упрямый,— вздохнула женщина и нагнулась к коляске: — Какой славный! Мальчик? Сколько ему?

— Пять месяцев.

— Славный мальчик,— повторила старуха и вздохнула.— И наш был такой же… до болезни. Детский паралич. Теперь-то есть средства. Тогда не было. Вот и…— Она горестно покачала головой.

Вот на свою мать Славка очень похож. Даже клычок из-под верхней губы, когда она говорила, выглядывал— такой же остренький и косенький. Совсем седая. Наверно, добрая. Словоохотливая.

Но что мне теперь до этого?

— Лечим, лечим,— продолжала женщина.— Сын ничего для него не жалеет. Теперь вот на юг надумал. Грязи какие-то, что ли…

Пришли папа с Тоней. Завязался общий разговор о детях, об их болезнях, шалостях и капризах. А Антанас все ходил и ходил. Только уже не три, а два шага всего удавалось ему сделать без отдыха. И все чаще сдвигались светлые бровки, а губа все время была прикушена.

Мне хотелось подойти к Антанасу и помочь ему ходить. Просунуть руки ему под мышки, сцепить их на груди и водить, водить.

«Вот это-то и надо было сделать тогда, в тот солнечный, праздничный день,— с горечью подумала я.— Почему, почему я тогда не спустилась вместе со Славкой?»

Тогда мне было просто очень жалко Антанаса. Теперь я вдруг поняла Славку. Будь это мой сын, я бы тоже брала на вечера «халтурку», чтоб отправить его на юг лечиться. Я бы никогда не потеряла веры в то, что он поправится. Станет такой же, как Вова из скверика возле общежития. Сколько в Антанасе упорства! Ходит и ходит, цепляясь за скамейку. Как хочется ему стать таким, как все!

Братик проснулся, расплакался. Мы ушли домой. Я подошла к окну и все смотрела на Антанаса. А он все ходил, ходил.

— В меланхолии что-то дочка,— сказал папа.

— А вот мы ей сейчас поправим настроение.— Тоня сзади подошла ко мне, предупредила: — Не оборачивайся,— и надела что-то мне на голову. Что-то мягкое, пушистое.

Взяла меня за плечи, подвела к зеркалу. Беленькая нейлоновая шапочка — вот что это было. Узенькая, в виде полоски между волосами на лбу и уложенными на затылке косами. Прелестная маленькая шапочка, прикрывающая уши. С темно-красной булавкой для украшения.

Я смотрела в зеркало и думала: «Я это или не я?» Волосы совсем черные. И глаза тоже, хотя они у меня карие. Красивая девушка смотрела на меня из зеркала.

— Ой! — только и сказала я, насладившись этим зрелищем.

— И это еще не все! — лукаво рассмеялась Тоня.— Надень пальто.

Зимнего пальто у меня нет. Когда наступают холода, к воротнику темно-красного демисезонного пальто пристегивается на пуговках старенький котиковый[8] воротник. Тогда пальто становится зимним.

Тоня сняла старый воротник. На его место пристегнула новый — тоже из белого нейлона. Это было изумительно.

— То-оня! — прислонившись головой к ее плечу, пропела я.— Какая ты хо-орошая!

— Правда? — очень довольно удивилась Тоня.— Оказывается,—обратилась она к папе,— наша дочь — продажная душа. И вообще тряпичница и гадкая девчонка, которая напилась на свадьбе.

— Надо бы ее выдрать,— озабоченно сказал папа.— Иначе, вот увидишь, вечером она нарядится в нейлон и убежит на свидание.

— И убегу.

— И наденет, невзирая на погоду, белые туфли на спичках.

— И белые варежки.— И Тоня подала мне свои белые пуховые варежки.

Тоня вертела меня и так и этак. Нашла, что пуговки не на месте. Перешила их. По-другому заколола булавку на шапочке.

— Можешь идти на свидание,— наконец сказала она.— И знай: сегодня ты самая красивая. Надеюсь, он сумеет оценить?

— Сумеет!

Лаймон и в самом деле оценил. Когда я вечером спустилась к нему в вестибюль общежития, он сказал:

— Настоящая снегурочка!

В красном уголке шумели, пели, танцевали наши. Очень хотелось, чтоб Славка увидел меня. И потому я с вызовом стучала каблуками и голову несла, по-моему, очень гордо.

На ступеньках подъезда встретились с Петькой. Он был слегка «на взводе». При виде меня изумленно вытаращил глаза.

— Слушай, а ты, оказывается, ничего себе! — изрек он.

Я прошла мимо, все еще надеясь, что выскочит Славка и увидит меня. Но Славки не было. На мгновение мне стало грустно. Но надушенный Тоней мех так нежно касался шеи, новые, на гвоздиках туфли так ловко сидели на ногах, Лаймон так бережно и вместе с тем крепко держал меня под руку… Словом, грустить не хотелось.

Легкий морозец пощипывал щеки. Мы шли быстро. Лаймон иногда, расшалившись, начинал семенить со мной в ногу. Это было смешно. У самой филармонии мне пришла в голову блажь прокатиться по блестящей, раскатанной ребятами ледяной дорожке. Лаймон бежал рядом, держал меня под руку. Мы хохотали.

Я соскочила с дорожки у самой скамейки. На ней, рядом с Антанасом, сидел Славка. Сидел и смотрел на меня. Боль, зависть, ревность — что это мелькнуло в его глазах?

Пусть боль, пусть ревность, пусть зависть! Так и надо.

Лаймон Славку не заметил, а я нарочно сделала вид, будто падаю. Лаймон поддержал меня, почти пронес несколько шагов.

«Стук-стук-стук!» — с вызовом выбивали мои каблучки. Как хорошо, что на мне белая нейлоновая шапочка, белый воротник, белые туфли. Как хорошо, что Лаймон назвал меня снегурочкой! Как хорошо, что Славка видел меня с Лаймоном!

Тайный голос шептал, что вовсе не так уж все это хорошо. Но я хохотала, вертелась в фойе перед зеркалом — мелькали, переливались складки пышной юбки. Не желаю слушать никаких тайных голосов. Желаю слушать концерт. Московского пианиста.

В таком настроении и увидели меня у входа в зал папа с Тоней.

— Ого, это, кажется, наша дочь! — Папа развел руками.

— Она самая! — ответила я и. тряхнула головой.— Тоня, познакомься: Лаймон Лиепа.

Лаймон выждал, пока Тоня первая протянет ему руку. Красиво склонил голову. Немножко даже шаркнул ногой. Что-то во всем этом было нарочитое, показное. Папа иронически прищурился, покосился на меня. Когда к Скайдрите приходили ее поклонники и здоровались вот точно так же, мы с папой говорили: «Вежливо до омерзения».

— А мы и не знали, что вы тоже идете на концерт,— сказал папа, радушно пожимая Лаймону руку.— Жаль. Могли бы сидеть рядом.

— В следующий раз так и сделаем! — заверил Лаймон.

Он, оказывается, рассчитывает на следующий раз! А, собственно, почему бы и нет? И я подтвердила:

— Обязательно.

Играл оркестр. Пели скрипки. Московский пианист, высоко вскидывая руки, бросал в зал бурные аккорды. Я слушала их и не слышала. Тайный голос нет-нет да и звучал назойливо: «Где ты сейчас, Славка? Думаешь ли ты обо мне? Как жаль, что не твое плечо касается сейчас моего».

«Как же! — зло заглушала я этот непрошеный голос.— Пошел бы он с тобой на концерт! В кино еще куда ни шло. На последний ряд, чтоб можно было обниматься…»

— Теперь к нам,— заявил после концерта папа.— Посидим, побеседуем. Бутылочку ради доброго знакомства разопьем. Согласны?

Лаймон склонил голову в мою сторону, предоставляя мне решить: идти или не идти.

— Конечно, идем!

Зашли в магазин. Папа указал на первую попавшуюся на глаза бутылку вина:

— Заверните! — И полез за деньгами.

Лаймон опередил его и заплатил сам. Тогда папа потащил нас в кондитерский отдел и выбрал сухой вафельный торт в шоколаде. Подмигнул нам с Тоней:

— Кутить так кутить!

У Скайдрите противная привычка: вечно вертеться в кухне и в передней, когда к нам приходят гости. Она и теперь немедленно вылезла из комнаты, прошмыгнула перед самым носом у Лаймона. Конечно, ему ничего не оставалось, как поздороваться.

А когда я вышла потом в кухню, чтобы поставить чайник, Скайдрите на меня набросилась:

— Какой красивый! Глаза черные, волосы золотые! Кто это, Рута?

— Наш строймастер,— ответила я небрежно, словно ничего тут нет удивительного: каждый день ко мне приходят красивые парни.

— Скажи, пожалуйста! И ты его…— Скайдрите сделала жест, означающий «прибрала к рукам».— Молодец! Не ожидала от тебя!

Чем больше она хвалила Лаймона, тем противнее мне становилось. А тут еще разговор между папой и Лаймоном зашел совсем неподходящий. О том, место мне или не место на стройке. Папа утверждал, что не место. И Лаймон с ним соглашается. В таких красках описал вчерашнюю свадьбу, что я не удержалась, перебила его:

— Ну да, водки было много. И что из того? Перепились, передрались, как ты предсказывал?

— Этот шум, галдеж…— брезгливо бросил Лаймон.

— Когда много людей соберется, всегда шумно,— вмешалась Тоня.— Важно, чтоб никто не чувствовал себя чужим.

Тоня права. Я не была чужой на свадьбе. Я и сегодня веселилась бы вместе со всеми, если бы не Славка.

Вспомнила Славку, и опять защемило сердце. Отошла к окну. Редкие огни светились в Славкином доме. Которое из них — твое? Вот это, с большими цветами на подоконнике? Или это, с тюлевыми занавесями? Или, может, это — совсем темное, глухое?

Что-то ты сейчас делаешь, Славка? Мучают ли тебя угрызения совести за вчерашнее?

Моя вина

Нет, они его не мучили. В понедельник пришел как ни в чем не бывало, поздоровался со всеми. И со мной тоже. Петька опять с самого утра куда-то убежал, и по местам нас расставлял Славка. И меня поставил — на вчерашнее место.

Сам взялся за кладку. Напевал, насвистывал. Как всегда. Будто ничего и не случилось. Ох, как меня это злило! Вот ты какой, Славка, оказывается, настоящий-то!

Подошел ко мне Лаймон, и я нарочно, назло Славке, при всех начала очень громко обсуждать вчерашний концерт. Щеголяла музыкальными терминами.

Славка на это даже и внимания не обратил.

Так и пошло день за днем. Как трудно, как больно мне было видеть его и все время помнить: чужой, совсем чужой! Раньше мне весело было собираться на работу—я знала: сейчас увижу Славку. Теперь я шла на работу, как на муку. К тому же кладка последнего дома шла к концу, и мне надо было подумать: что же я буду делать целое лето? Во всей бригаде только у меня была одна специальность. Всем остальным безразлично, что делать: кладка так кладка; штукатурка так штукатурка. А мне, наверно, придется опять стать подсобницей.

Может, лучше совсем уйти из бригады? И Славку не буду больше видеть и работать буду по специальности.

Попробовала посоветоваться с Лаймоном.

— Конечно, не в подсобницы же идти,— согласился он.— Знаешь, я, кажется, тебе в этом помогу.

На следующий день он с сияющим видом сообщил:

— Есть место копировщицы. На нашем же участке. И с общежитием все будет в порядке, и стаж не прервется, и работа чистая, спокойная.

Да, все это так. Только… только мне скучно стало при одной мысли, что целые дни я буду снимать копии с чужих чертежей. Не увижу я больше, как тоненькие линии этих чертежей будут превращаться в этажи, в перекрытия, в окна и двери.

— Я подумаю,— неопределенно сказала я Лаймону.— Ведь пока не кончена кладка, я не могу уйти из бригады. А там посмотрим.

В тот же день меня пригласила к себе Ганнуля. Так чудесно это было: видеть обжитой квартиру, в которой кое-что сделано и моими руками. Я находила какие-то, одной мне известные приметы на стенах, на полу. Ганнуля и Тадеуш так и сияют от счастья. Я немножко, пусть самую капельку помогла им. Больше никому не помогу.

Нет, не хотелось мне уходить из бригады! И копировщицей становиться не хотелось. Чего мне хотелось, я и сама не знала.

Тем временем подошел конец кладки дома. Я и Расма вели один общий угол. Она — одну сторону, я — другую. Я впервые делала облицовку силикатным кирпичом и была страшно горда. И обеспокоена: швы должны быть безукоризненными, такими же, как у Славки.

Швы, вот что мерещилось мне даже ночью!

— Молодец! — хвалил мою работу Лаймон.— Какие красивые швы!

— Быстрей! —то и дело подгоняла Расма.— Опять меня задерживаешь! — Завершать угол было поручено ей.

Вот уложен последний ряд. Осталось сделать карнизы. Их клали узорчатыми — вперемежку белые и красные кирпичи. Карниз должен выложить Славка. Сегодня к вечеру он закончит. На завтра заказаны перекрытия.

Славка подошел. Крановщик подал ему контейнер с красным кирпичом. Славка примерился, откуда лучше начать. И вдруг бросил кельму, свесился вниз, поглядел. Нахмурился. Спустил со стены шнурок отвеса и горестно свистнул:

— Брак! Кто клал?

Это была моя часть стенки. Ровненькие красивые швы ничего не спасали. Вверху и внизу шнурок отвеса касался стенки, а посередине на добрых полкирпича оказалась кривая вмятина.

Как это получилось, не знаю. Я проверяла отвесом, часто проверяла. Даже у Лаймона спрашивала:

— Посмотри, правильно?

— Правильно,— одобрял он.

И вот, оказывается, неправильно. Глаз не могла поднять на Славку, так мне было стыдно.

— Разбирать придется.— И Славка снова, уже в другом месте, спустил отвес.

Легко сказать — разбирать! Это сейчас, когда перекрытия на завтра заказаны!

— Может, не стоит?—неуверенно спросил подошедший Лаймон.— Может, не заметит комиссия?

— Глупости болтаешь! — оборвал его Славка и начал сбрасывать верхний ряд кирпичей.

Сбежались ребята. Стояли, молчали. Растолкав их, откуда ни возьмись появился Петька. Светлый шуршащий плащ нараспашку, брюки наглажены, шляпа сбита на одно ухо. Подошел, глянул. Воскликнул трагически:

— Что, брак?!

Свесился вниз — Славка отвес не убрал. Глянул — все сразу понял.

— Чья работа?—и обвел нас всех вдруг ставшими от злости совсем бирюзовыми глазами.

— Моя,— равнодушно бросил Славка через плечо, продолжая сбрасывать кирпичи.

— Шуточки шутишь! — Петька взбесился от Славкиного равнодушного тона.— Я там…— стукнул себя в грудь кулаком,— распинаюсь… За честь бригады, за звание воюю. А вы тут портачить?!

Мне просто страшно стало — не выскочили бы из орбит Петькины глаза, так он их таращил. Опять кому-то подражал. Он последнее время только и делал, что играл разные роли.

— Чья вина, спрашиваю? — Голос Петьки разнесся по всей стройке.

Из соседнего дома, где шла штукатурка, выглянули девчата.

— Твоя!—Славка повернулся к Петьке и, прищурившись смотрел на него в упор. Глаза стали совсем черными.

— Шуточки шутите, товарищ Баранаускас! — У Петьки мерзкая привычка: злясь, он обращается к собеседнику на «вы», и не иначе, как по фамилии, с прибавлением слова «товарищ». Это получается оскорбительно и противно. Так и хочется сказать ему в ответ: «Дурак!»

Славка так и сделал. Ребята расхохотались. Петьку это ошеломило. Он перешел на свистящий шепот:

— Так. Бригадир, так сказать, дурак. Бригадир виноват, что бракодел запорол стенку. Что еще бригадиру инкри-ми-нируется? — И где подцепил словечко? Сам еле выговорил.

Наверно, от этого слова Славка налился кровью, заорал:

— Вырядился! Шляешься в разгар рабочего дня! А вкалывать, обязанности твои кто выполнять будет?— Он дернул Петьку за распахнутые полы плаща.— Даже не знаешь, кто тут работал. Бри-га-дир! Занимался бы своим делом, небось, не было бы этого! — Лягнул мою злополучную стенку.

— Ах, так. Значит, вы товарищ Баранаускас, бригадиром недовольны? Не устраивает вас бригадир?

— Дурак, вот дурак! — плюнул Славка.

— То, что лично вы, товарищ Баранаускас, недовольны, это нам, как говорится, наплевать и размазать,— говоря так, Петька явно рассчитывал на поддержку бригады. Он даже обернулся, ожидая этой поддержки.

Ребята стояли плечом к плечу. Смотрели на Петьку неодобрительно.

— Хватит, Петро,— примирительно начал Тадеуш.— Славке в самом деле не разорваться. Рута — каменщик молодой. За ней глаз да глаз нужен. А тебя нету.

— Вот оно что!..— Петька повернулся к Славке, не дослушав Тадеуша.— Вот почему бракодела покрываете, товарищ Баранаускас.— Гадкий намек был в его словах. Потом он обернулся ко мне.— Вон из бригады! Духу твоего тут чтоб не было!

Кельма выпала у меня из рук, звонко звякнув о кирпич. А мысль работала на удивление спокойно:

«Что ж, может, так и лучше. То бы я колебалась да раздумывала. А так разом все оторвать». И я пошла было к лестнице.

Но ребята по-прежнему стояли стеной, загораживали мне дорогу.

— Тебя бы, смотри, не потурили,— сквозь зубы сказал Тадеуш, взял меня за руку, поставил рядом с собой. Мое плечо коснулось его плеча.

С другой стороны ко мне придвинулся еще кто-то, словно подпер. А Тадеуш продолжал, и странно было слышать от него не шуточки, а серьезные, очень серьезные слова.

— Ты не ошибался? Или я? Или вот он? — Ткнул пальцем в Славку.— Правильно Славка сказал — твоя вина. На то ты и бригадир, чтоб следить. А тебя нету. Ты рапортуешь. Надоело нам это. Молчали до случая. Теперь хватит!

— Что, может, выгоните?—рассмеялся Петька.

— А и выгоним!—Тадеуш сделал шаг к Петьке.— Нам бригадир для работы нужен, а не для шуму. Славку вот бригадиром выберем.

— Чтож, товарищ Баранаускас давно зарится,— съехидничал Петька.— Все-таки лишние денежки. Опять же и слава.

Славка посмотрел на Грачева тяжелым, неотрывным взглядом. Мне показалось, сейчас ударит. Но Славка сказал неожиданно спокойно:

— А ты и на самом деле дурак, Петька! — Отошел к стенке, надел рукавицы, протянул мне мои.— Давай, Рута, быстренько, пока раствор не схватился.

— Бракодела к работе не допускаю! — Петька вырвал у меня рукавицы.

Славка только зубы стиснул так, что желваки прошли по щекам. Отдал мне свои рукавицы, сам стал работать голыми руками.

— Товарищ мастер,— обратился Грачев к Лаймону,— официально, так сказать, заявляю: или бракодел в бригаде, или я.

— Бросьте, ребята!—Лаймон попытался кончить дело миром.— Вот не вовремя шум затеяли.

— Очень даже вовремя! — вскипятился Тадеуш.— Учили-учили, а при первой же ошибке: вон! Так кидаться людьми—многих скоро не досчитаемся. Пусть уходит к чертовой матери! Нет бригадира, и это не бригадир.

— Правильно! — загалдели ребята.

— Ах, так! —Петька повернулся на каблуках, пошел к лестнице.— Вы еще об этом пожалеете!

— Проваливай! — напутствовал его Тадеуш.— Посиди денек на совещании где-нибудь, авось, на досуге опомнишься!

— Неладно, ребята! — покачал головой Лаймон, когда Петька в развевающемся плаще промчался через двор и скрылся за воротами.

— Помалкивал бы ты! — резко сказал Славка, не глядя на Лаймона.— За брак, что бригадир, что мастер— оба в ответе. Неопытность твою ребята пощадили. Так что молчи уж, набирайся ума! — Он обернулся ко мне.— За дело. Рута!

От Славкиных слов Лаймон как-то скис и тотчас ушел.

Говорят: ломать не делать, сердце не болит. Ох, как болело у меня сердце за каждый сброшенный кирпич! Казалось, вот еще рядок, и хватит. Но Славка спускал отвес, неумолимо твердил:

— Еще!

К концу дня испорченную часть стенки разобрали. Подошел Лаймон, спросил у Славки:

— Может, отказаться от перекрытий? Чем на землю их сгружать, лучше послезавтра уложим.

— Мы с Рутой останемся,— ответил Славка,— и к утру все поправим.

— Может, лучше из ребят кого оставить?

— Мы с нею виноваты. Нам и исправлять.

— Ты-то при чем?

— При том. Должен был смотреть…

Лаймон потоптался, ушел вниз. Разговаривали они, не глядя друг на друга. И мне было неприятно, больно слышать все это и видеть.

Трудная ночь

И вот мы вдвоем со Славкой. Я расстилаю раствор, раскладываю кирпичи. Славка укладывает их на место, обрабатывает швы. Часа два работали молча. По временам Славка насвистывал. Потом снял рукавицы, сел на край ящика с раствором.

— Давай, Рута, перекурим. Садись! — Положил на край ящика свои рукавицы, показал мне на них.

Если я сяду, обязательно коснусь его плеча. Сажусь, стараясь не коснуться. И, конечно, касаюсь.

— Вот что, Рута,— начал Славка, и сердце у меня замерло.

А он долго молчал. Спросил неожиданно:

— Деньги у тебя есть? Здесь, с собой?

— Нету.

— На.— Вынул из кармана трешку.

— Зачем?—недоумеваю я.

— Сбегай в магазин. Купи чего-нибудь поесть. Сахару купи. Чай согреем.

Вот и все, что он мне сказал. Стоило волноваться!

Сходила в магазин. Снова работали, пока не стемнело. И странно — ничуть я не устала. Могла бы работать и работать. Но Славка сказал:

— Все. Пойдем чай греть.

Неловко, трудно было нам с ним наедине в конторке. Ужинали молча. Гудел в печурке огонь.

— Устала? — спросил Славка и посмотрел на меня теплым, добрым взглядом.

— Нет.

— Устала, чего там. Ложись спать, вот сюда, на лавку. Ближе к печке: теплее.

Ребята, которым приходится ездить на работу в трамвае, оставляют в конторке ватные куртки. Славка принес две куртки, свернул, положил мне вместо подушки.

— А тебе? — спросила я и, волнуясь, ждала ответа. Вдруг он скажет: «А я рядом». Но Славка сказал:

— Я по-солдатски. Ложись.— И вышел из конторки.

Легла. Прижалась к стенке. Половина лавки осталась пустая. Войдет, увидит, поймет. Лежала и вся дрожала, хотя в конторке было жарко.

Славка долго не шел, словно давал мне подумать. Но я ни о чем не думала. Я только ждала его.

Наконец вошел. Погасил свет. Осторожно сложил у печки дрова. Набил ими печку. Сел перед открытой дверцей. Закурил. Как он может спокойно курить? Нескончаемо тянулись минуты.

Славка бросил окурок в печку, закрыл ее. Стало совсем темно. По шороху догадалась — снимает куртку. Один за другим со стуком упали на пол сапоги.

И он ложится… на соседнюю лавку. Слушаю, как он дышит. И он тоже не спит — тогда дышал бы ровно, глубоко. А он затаился. Нет, не спит.

Гудит в печке пламя. Потрескивает что-то в жестяной трубе.

Лежу и беззвучно плачу, плачу в жесткую свою подушку. Плачу до изнеможения. Со Славкиной лавки не доносится ни звука, ни скрипа. Наверно, уснул. Незаметно засыпаю и я.

Просыпаюсь оттого, что в печке весело потрескивают дрова.

Я одна. Славки нет. Только куртка его лежит у меня на ногах.

Робкий рассвет смотрит в окошко. Встаю. Умываюсь.

На печке горячий чайник. Но до еды ли мне? Иду во двор.

— С добрым утром! — приветствует меня сверху Славка.— Как спалось? — Мне чудится издевка в его голосе.

— Спасибо.

И снова я расстилаю раствор, кладу кирпичи. Славка укладывает их в стенку. Поторапливает:

— Жми, Рута, жми! До прихода ребят надо закончить!

Вот и красные кирпичи пошли вперемежку с белыми. Славка остановился передохнуть, закурил. Выпустил несколько красивых колечек дыма, последил за ними глазами. Потом глянул на меня. Только теперь я заметила, какие усталые, обведенные кругами у него глаза. Посмотрел, отвел взгляд.

— Вот так, Рута.— Будто подвел последнюю черту под нашими отношениями.

Все виноваты!

Удивительный человек наш начальник участка Иван Алексеевич. Иногда смотришь на него — старик стариком. Голова совсем белая, с коротко остриженными волосами, круглая, как шар. Припухшие веки того и гляди опустятся на глаза, уснет на полуслове. Губы вялые, стариковские. Вид безразличный, равнодушный, усталый. А то вдруг, вмиг на глазах переменится, словно живой водой его спрыснули. И тогда глаза становятся совсем молодые, с хитрецой. Улыбается, шутками сыплет направо и налево.

Вот таким и явился он к нам в это утро. Наши еще не собрались. Мы со Славкой сидели в конторке. Иван Алексеевич посмотрел лукаво:

— Рано, рано пришел, Баранаускас. С девушкой! — Подмигнул веселым карим глазом.— И то пора кончать холостую жизнь.

Славка шутку не принял, суховато объяснил, в чем дело.

— Ай-яй! — Иван Алексеевич покачал головой-шаром.—Все исправили, говоришь? Как следует? Пойдем-ка, посмотрим.

Пока они ходили по стройке, собрались наши. Только Петьки не было.

— Устала?—пытливо глядя мне в глаза, спросил Лаймон.— Шла бы спать.

Какой там сон! Я насилу наших дождалась. Все-таки с ними легче мне!

— Буду работать,— ответила я Лаймону. Явились начальник и Славка. Ребята взялись было разбирать инструмент, рукавицы.

— Погодите,— сказал Иван Алексеевич.— Разговор есть. Садитесь.

Вытащил из кармана очки, лист бумаги, на котором что-то было напечатано на машинке.

— Вот такой приказ, ребята.— Начальник переглянулся с Лаймоном.— Параграф первый. Бригадира третьей бригады Грачева П. Е., согласно его личной просьбе, перевести бригадиром в отстающую пятую бригаду. Параграф второй. Бригадиром третьей бригады назначить каменщика Баранаускаса Ч. А.

Вот уж словно обухом по голове. Сидим, не смотрим на Ивана Алексеевича.

Он глянул поверх очков, сказал:

— Так я и знал: устроите панихиду. Нехорошо, ребята! Народ сознательный, понимаете, что у вас две матки в одном улье. А там, в пятой, худо. Понимаю, жалко вам Грачева. Но вот он-то, Грачев, сам понял: надо.

Иван Алексеевич долго распространялся, какой-де, Грачев хороший, как он поднимет пятую, отстающую.

У меня тоскливо сжималось сердце. Как же так? Если б Славка вызвался в пятую, отстающую, я бы это поняла и приняла. Но Петька, лопающийся от важности! Что же он-то может сделать там полезного?

Ребята молчали. Я подумала, что неправа. Они лучше меня знают Петьку. А я сейчас просто зла на него за вчерашнее, хотя во всем сама виновата. И если Тадеуш вступился за меня, то, наверно, потому, что пожалел. Куда бы я пошла со своим вторым разрядом, я, не умеющая проверить вертикальность стенки по отвесу?

И все-таки что-то во мне противилось, не соглашалось с мыслью, что Петька Грачев идет на помощь в отстающую бригаду.

Тем временем Иван Алексеевич оглядел нас еще раз по очереди, спросил устало:

— Ну, что ж молчите?

И тогда звонко, на всю конторку, расхохоталась Расма.

— Ой, не могу! — выкрикивала она.— Наш Петька— гагановец![9] Ха-ха-ха!

Тадеуш толкнул ее: заткнись. Расма расхохоталась еще пуще.

— Не вижу ничего смешного! — проворчал Иван Алексеевич.

— Господи,— Расма насилу уняла смех,— да мы вчера выгнали его из бригадиров! Выгнали, понимаете, Иван Алексеевич! — Расма снова рассмеялась.

— Не болтай, Расма, чего не надо! — оборвал ее Тадеуш.

— Чего не надо? — изумилась Расма и вскочила.— За звание коммунистическое соревнуемся! — закричала она зло.— Сознательные! Из своей бригады вытурили, а в чужую, в плохую, иди на здоровье! Так и быть, смолчим, каков ты есть, Петька Грачев! Сору из избы не вынесем! Так?!

— Что тут у тебя происходит? — Начальник обернулся к Лаймону.

— Да ничего особенного, Иван Алексеевич… Брак случился…

— Знаю.

— Ну, Грачев погорячился. Ну, повздорили немножко.

— И все?

— Нет, не все! — Расма сорвала с головы косынку, тряхнула волосами, с презрением глянула на Лаймона. Перевела взгляд на Славку.— Ты-то что молчишь? Лучше я о тебе думала, Славка Баранаускас!

— Ну, Баранаускас? — строго спросил Иван Алексеевич, нахмурив густые, совсем белые брови.

— Пусть ребята,— угрюмо ответил Славка.— Я не буду. И так Грачев считает, что я под него копаю.

— Ну, братцы, я вижу у вас в самом деле неладно!

— Я расскажу,— сорвалась с места Ганнуля.

Она начала издалека, с тех времен, когда Петька сколотил бригаду. Иван Алексеевич согласно кивал седой головой: да, да, так было. Я недоумевала: что же это? Ганнуля защищает Петьку?

Нет, она не защищала. Просто Ганнуля не могла, не умела быть несправедливой. Да, когда-то Грачев был душой бригады. Теперь все изменилось. Ганнуля вспомнила и о том, как Петька начал бегать по совещаниям, отлынивать от работы. Как стал поднимать шумиху, как бригадирские обязанности свалил на Славку, а сам только рапортовал.

— Вы, Иван Алексеевич, тоже в этом виноваты,— сказала в заключение Ганнуля, и Иван Алексеевич невесело кивнул.— И мы все тоже виноваты: не одернули вовремя. Вот он и надумал теперь в гагановцы податься. Все равно из бригады уходить. А так со славой.

— Правильно Мацкевич сказала? — спросил Иван Алексеевич, рисуя пальцем узоры по клеенке.

— Правильно,— дружно, с облегчением вздохнули наши.

— А ты что скажешь? — спросил начальник у Лаймона.

— Трудно мне судить… Человек я новый, неопытный…

— За это не спрячешься,— перебил его Иван Алексеевич.— Нехорошо, Лиепа. Нехорошо, что вчера промолчал.— Снова поводил пальцем по клеенке, подумал, вздохнул.— Да-а… Кое-что, конечно, замечали мы. Да вот значения не придали. Хорошо хоть Расма не смолчала. Очень хорошо.— Укор всей бригаде был в этих словах.— Ну, а что дальше? Как сами-то думаете? Не пойдет Грачев рядовым каменщиком. Совсем уйдет. Работник хороший, на все руки. Жалко терять.

— Есть такая штука,— вмешался Славма,— партийная дисциплина называется.

— Есть,— согласился Иван Алексеевич и рассмеялся:— А заберу я тебя однажды, Чеслав, в самую что ни на есть отстающую. В том же порядке, а?

— Надо будет, что ж.

— Учту. Так вот, ребята, ничего пока решать не станем. Соберем партбюро. Как оно решит, так тому и быть. Чеслав прав.— Снял с телефона трубку, набрал номер.— Пятая? Грачев? Давай-ка срочно на участок!

Сплошные объяснения

Все-таки не спать ночь, а потом отработать день — трудно. Пришла домой, даже ужинать не захотелось. Насильно заставила себя переплести косы— два дня их не расчесывала. Сидела парад зеркалом, лениво водила расческой, когда вошла Расма. Увидела мою разобранную постель, спросила с насмешливой нежностью:

— Что, уже баиньки?

Я не ответила.

— Еще бы,— тем же нежным голоском продолжала Расма,— девочка устала! Измучилась девочка.— Прищурила серые свои глаза, посмотрела на меня с ненавистью и уже совсем другим, откровенно издевательским тоном продолжала: — Еще бы, с таким парнем, как Славка, ночку пробыть — потом сутки проспишь без просыпу. Ишь, синяки какие! — Провела пальцем у меня под глазами.

Наверно, надо было сказать ей, что синяки потому, что я плакала перед сном. Но разве она поверит? Да и что мне с нею спорить? И я опять промолчала.

— Когда же свадьба-то? — продолжала издеваться Расма.— Или так будете? Тоже неплохо.

— Что тебе надо от меня, Расма? — не выдержала я.

— Мне? А ничего. Завидую, и все тут.

Эх, Расма, Расма, знала бы ты! Скорей бы уж хоть заплести косы и лечь... Рванула по волосам расческой, запутала их.

— Небось, нравятся ему косы-то? — не без одобрения глядя на мои волосы, спросила Расма.— Ишь, как запутал. Расплетал, небось? Они, парни любят, когда косы. И расплетать любят.

Однажды, в те далекие счастливые времена, когда я с трудом двигалась по комнате, Славка в самом деле расплел мне косу и все удивлялся, почему такие теплые волосы. Теперь я с болью вспомнила это и закричала:

— Перестань, ну, перестань, Расма!

— Не перестану! — Она встала посередине комнаты, под люстрой, сорвала косынку и тряхнула волосами. Вот у нее они никогда не путались, не мялись под косынкой.— Чем мои хуже? А он и не глядит!

Мне показалось: сейчас она заплачет. Но Расма не заплакала. Зло сверкая на меня глазами, она продолжала:

— Железный он, Славка. Уж если не любит, ничего не получится. Разве бы я его спросила: женишься на мне, не женишься? А вот не любит. И на ночь на одну даже я ему не нужна.

«Как ты права, Расма! Как права! Не любит, вот в чем дело». «Вот так, Рута»,— вспомнились мне Славкины слова. А ведь я, как и Расма, готова была сегодня на все…

— Ненавижу я тебя! — выкрикнула Расма и выскочила из комнаты.

Меня всю трясло. Насилу разделась, легла. Не успела как следует накрыться — стук в дверь. Осторожный, вкрадчивый стук. Так стучит только Лаймон.

С порога он холодно на меня посмотрел.

— Извини, что потревожил. Но нам надо кое-что выяснить.

Я до подбородка натянула одеяло. Не хочу никаких выяснений.

Лаймон, не дожидаясь приглашения, взял стул, сел рядом с кроватью. Долго вглядывался в мое лицо.

— Я должен знать все, Рута,— с пафосом сказал он наконец.— Я ночь глаз не сомкнул. Как ты могла… согласиться?

— На что согласиться?

— Пробыть с ним ночь… Ты… ты близка с ним, Рута? Скажи прямо, и я больше никогда не подойду к тебе.

Я молчала. Мне нечего было ему сказать. А он взмолился:

— Не молчи. Скажи хоть что-нибудь! Ты же знаешь, я люблю тебя… Не могу я больше…

Мне стало жалко его. И немножко противно: парень, по-моему, никогда не должен унижаться вот так. Всегда был ко мне таким добрым. В самые трудные времена. Я выпростала из-под одеяла руку, погладила его по волосам.

— Ты не прав, Лаймон.

— Правда? — Он с невероятной легкостью перекинулся от отчаянного горя к отчаянной радости.— Правда? — Просунул руки под мою подушку, поднял меня вместе с нею, еще раз спросил: —Правда?

— Правда…

Тогда он отшвырнул одеяло и стал целовать мои плечи, шею. Я с трудом высвободилась, натянула одеяло. Не то, чтобы мне противен был его порыв, мне жутко стало. Чем-то это напомнило наш со Славкой разговор на балконе.

— Иди, Лаймон,— сказала я.— Я очень устала. Наверно, голос мой звучал очень уж невесело.

Лаймон торопливо согласился.

— Да, да, понимаю… Но… как же все-таки с новой работой? Кладка теперь кончена… Надо решать.

— Потом… Завтра.— Мне так хотелось, чтоб он ушел. И как он не понимает: теперь, когда ребята заступились за меня, как могу я уйти из бригады! Не хочу я уходить из бригады.

Опять моя вина!

Не шутка — снять с работы лучшего бригадира. Целую неделю тянулся разбор «дела Грачева». Как знать, не подай Петька заявление о переводе в пятую, в отстающую, так бы все и обошлось. Даже и сейчас — пойми он свою неправоту— тоже простили бы. Но Грачев, как и предсказывал Иван Алексеевич, подал заявление об увольнении. И на работу не ходил. Словом, было вынесено решение: объявить выговор за зазнайство, просить начальника снять Грачева с должности бригадира и оставить в той же бригаде — для перевоспитания.

Петька явился на работу с видом невинно пострадавшего. Ни с кем не разговаривал. Обедать садился отдельно. К Славке обращался на «вы» с прибавлением слов «товарищ бригадир». На меня смотрел, как на пустое место. К счастью, мы с ним почти не встречались: Славка прикрепил меня к Ганнуле — учиться штукатурному делу.

Расма расценила это по-своему: поберег, не перевел в подсобницы. Да, кажется, и Ганнуля подозревала, что тогда Славка не зря остался со мной на целую ночь. Ребята отпускали по моему адресу шуточки.

По вечерам Расма просто изводила меня. Папа с Тоней и братиком, пользуясь ранней и теплой весной, перебрались на дачу. А я стала ночевать в их городской квартире.

Мне было бы совсем плохо и одиноко, если бы не Лаймон.

И вот опять-таки из-за меня произошла очередная ссора Славки и Лаймона. Они вообще все время не ладили. При Петьке Лаймон знал одно: с его слов составить наряды. А Славка стал требовать: доставай материалы, воюй с монтажниками, затягивающими монтаж водопровода и канализации. Стычки между Лаймоном и Славкой происходили чуть ли не ежедневно. Лаймон не раз говорил:

— Нет, с ним я не сработаюсь,— и прозрачно намекал, что это из-за меня.

А тут, как назло, испортился растворонасос, которым подают штукатурный раствор на этажи. Славка разобрал, вынул какую-то деталь, подал ее Лаймону:

— Новую надо. Закажи.

Я точно знаю, что Лаймон ездил в мастерские. Но прошло несколько дней, а детали все не было. Мы таскали раствор вручную. Не успеешь принести тяжеленный ящик — смотришь, он уже опустел.

От бесконечных хождений по лестницам у меня распухла, стала ныть нога.

И вот несли мы с Ганнулей раствор. Встретили Славку и Лаймона. Славка подошел, отобрал у меня ручки ящика.

— Когда же все-таки будет деталька, а? — набросился он на Лаймона.— Девчата все руки поотрывали!

— Звонил не раз.— Лаймон пожал плечами.— Не готова.

— Слушай,— Славка недобро прищурился,— ты что, маленький? Что ты, ей-богу, дурачком прикидываешься? Вот сию минуту поезжай и без детали не возвращайся.

— Я строймастер, а не курьер, товарищ Баранаускас,— резко ответил Лаймон и направился в конторку.

— От тебя пользы меньше, чем от курьера! — крикнул ему вслед Славка.— А ты,— он обратился ко мне,— к врачу хоть бы сходила. Какой день хромаешь. Сейчас же поезжай. Пошли, Ганнуля.

Врач отругал меня. Выдал на три дня больничный лист и строго приказал: лежать!

И я лежу. На старом своем диванчике. Портрет мамы смотрит на меня с этажерки.

Мой старый дом! Ты совсем не изменился. Зато я стала другая. Мне короток и узок стал диванчик. Раньше я не замечала, что ноги мои упираются в один валик, а голова — в другой. Неужто я все еще расту?

За дверями два звонка. Ко мне. Лаймон. Стучат по коридору каблучки Скайдрите. Она сладко воркует:

— Да, да, дома! Прошу вас! — Она «до омерзения вежлива» с Лаймоном.

Она завидует, что у меня такой красивый «кавалер».

— Привез! Детальку-то! — с порога объявил Лаймон.

— Ну? Ты просто молодец!

— Не я. Славка. Только что. И героически остался на весь вечер монтировать. Судьба отечества зависит от того, сделает он к утру растворонасос или нет.

Он садится ко мне на диван и выкладывает все то, что накипело у него против Славки. Я терпеливо слушаю. Возражать бесполезно. Стоит возразить, и разговор приобретет другой оборот: Славка потому «ест» Лаймона, что не может простить, как это Лаймон из-под самого носа «увел» меня у него.

Я молчу. Но и без моей помощи очень скоро Лаймон приходит к тому же выводу:

— Мстит за тебя. Ничтожный человечишка!

Я тихонько вздыхаю: эх, Лаймон, Лаймон, знал бы ты!

— Словом,— решительно заявил Лаймон,— все решено: ухожу. Хватит! Присмотрен местечко в проектном институте.— Следует длинное название, из которого я улавливаю куски: гор… гипро… строй…— Да, повода уйти не было. Теперь есть. Поставлю завтра ультиматум: или я, или Баранаускас. Конечно, ради меня, инженера, каменщиком Баранаускасом на пожертвуют.— Издевка в голосе.— А мне того и надо!

«Гордости у тебя нет, вот что. Скоро год, как ты у нас. И хоть бы раз стало стыдно, что даром получаешь деньги!» — Это я так думаю, но почему-то молчу.

Пока Лаймон в радужных красках обрисовывает свою будущую деятельность на ниве проектирования, я думаю о том, что мучает меня с тех пор, как кончилась кладка стен. Я снова ученица. А платят мне, как каменщику второго разряда. Все ребята, вся бригада доплачивает мне из своих заработков разницу между ученической и средней ставкой каменщика. Я попробовала было сказать Славке, что мне это неудобно, что это несправедливо. Он глянул на меня с насмешкой.

— Ничего, отработаешь. Не ты последняя у нас ученица,— вот что он мне ответил.

И осталось мне одно: как можно скорее научиться штукатурить. Вот и сейчас, до того, как задуматься, я читала книжку по штукатурному делу. Составы растворов в зависимости от условий работы.

Не успел Лаймон выговориться, пришел папа. Лаймон пересел на стул.

— Что? Заболела? — встревожился папа.

Лаймон ринулся объяснять, в чем дело. И вышло, что во всем виноват зверь-бригадир. И вывод:

— Да, да, вы правы, надо ей уходить. С больной ногой такая работа…— Лаймон развел руками.—А она, видите, еще и сейчас все это штудирует.— Поднял мою книжку, показал ее папе.

Ну, сейчас начнется! Будут «обрабатывать» меня вдвоем! Но папа развернул, полистал книжку и неожиданно вступился за меня.

— Что ж, это хорошо, что Рута не теряет времени даром. Раз уж она твердо решила стать строителем, надо быть хорошим, знающим строителем. Ты ела что-нибудь, дочка?

Киваю на начатый батон.

— Ну, что это за еда! Сейчас…— И он извлекает из портфеля кульки и пакеты, шутит: — Преимущество «дачного мужа» — продукты всегда при себе.

После ужина папа многозначительно посмотрел на часы:

— Ого! Пожалуй, есть смысл ночевать здесь!

Лаймон понял намек и ушел.

— Часто он у тебя бывает? — спросил папа.

— Н-нет… Да… Не очень… А что?

— Ничего.— Лицо папы непроницаемо, но я знаю, что все три варианта моего ответа ему не нравятся.

Папа посидел еще минут десять. Опять взглянул на часы:

— Может, все-таки, поехать, а?

Милый, нескладный папка-дипломат!

Мой день рождения

Хорошо было просыпаться в детстве в свой день рождения. На спинке стула возле дивана висит новое платье: мама всегда дарила мне в этот день новое платье. На стуле подарок от папы. Тебя весь день только и делают, что поздравляют. Не успеешь открыть глаза — уже поздравляют.

Я забыла, что детство кончилось. Лежу с закрытыми глазами и жду: сейчас кто-нибудь скажет: «Поздравляю, Рута, с днем рождения!»

Но поздравлять некому. Не три, а целых десять дней сижу я дома. Стоит немножко походить, и нога начинает болеть.

Надоело лежать.

Из бригады иногда прибегает Ганнупя. У них там «холодная война» с монтажниками, которые волынят с устройством водопровода и канализации.

Вчера Ганнуля рассказала, как монтажники едва не «объегорили» Славку. Подсунули ему такой график, из-за которого потом вся бригада могла простоять. Если бы не Петька, Славка и подписал бы этот график. Но неожиданно для всех и главным образом для бригадира монтажников вмешался Петька. Поднял крик, изругал бригадира монтажников, а заодно и Славку. Вызвал Ивана Алексеевича. Тот во всем разобрался и при всех поблагодарил Петьку.

— Знаешь,— смеялась Ганнуля, рассказывая,— мы думали, ну, опять начнет зазнаваться. А он ни слова не сказал, взял топор и полез на крышу.

Я слушаю рассказы Ганнули и страшно, невыносимо тоскую по бригаде. Никогда не думала, что можно так тосковать!

Вот ведь Лаймон — тот и не вспоминает о наших. Перешел в свой «гор… гипро… строй» и хоть бы раз о ком-нибудь из них слово сказал!

А я больше не могу. Сегодня пойду к врачу. Потребую, чтоб выписал на работу.

Будет трудно. Стоит жара. С самого утра небо белесое, выгоревшее от беспощадного солнца. Солнцем залита и вся наша комната. Но тут я могу спустить шторы или пойти и выкупаться под душем. А что можно сделать на стройке?

Мне уже сейчас жарко. Сажусь на подоконник, смотрю вниз, на сквер. Там цветет сирень. От жары грозди ее вяло повисли и пахнут особенно сильно.

Между кустами иногда вижу возле скамейки Антанаса. Ходит и ходит. Мне кажется, он стал лучше ходить. Или это потому, что одет полегче — в сандалиях, в длинных сатиновых брюках. В коротеньких штанишках я его никогда не видела, наверно, очень уж страшны его тоненькие, слабые ножки. Мне хочется спуститься вниз и заговорить с Антанасом. Но я не разрешаю себе этого. Зачем? Теперь уж совсем незачем.

Как-то я спросила у Ганнули о Славке. Она отвела глаза и перебила меня, слишком горячо стала рассказывать об успехах Тадеуша в вечерней школе. Наверно, она что-то знает. Раз уклонилась от разговора, значит… значит ничего хорошего ждать не приходится.

Лаймон по десять раз за вечер говорит мне «люблю». Слово это перестало для меня звучать, стало обыденным. Все равно как Скайдрите бы сказала: «Люблю сливочное мороженое». А Славка никогда, ни разу, даже в самые лучшие наши с ним минуты, не сказал мне этого слова. Никогда он меня и не любил. И не надо сквозь листву стараться увидеть Антанаса. Не надо ничего вспоминать.

Вот схожу к врачу и отправлюсь к нашим на дачу. Тоня накроет стол под кустами сирени. И начнется мой день рождения. Наверно, к моему приезду Тоня испечет пирог. А папа воткнет в него целых девятнадцать свечек.

…Все так и было. И ужин в саду, и пирог, и свечки.

— Подарок за нами,— виновато сказал папа.— С получки, хорошо?

Папе, наверно, было очень неловко и больно, когда вдруг нагрянул Лаймон и с торжествующим видом вручил мне полиэтиленовый плащ. Именно такой, как мне хотелось: серый с перламутровым отливом. Как тут было не растрогаться?!

Потом мы с Лаймоном ушли к морю. Сели на скамейку, на самом гребне дюн.

Солнце опускалось в море. Огромное, красное. Море совсем спокойно, и красная дорожка от солнца почти не колеблется. Вдоль берега движется яхта под парусом. Парус весь розовый от закатных лучей. Тихо. Спокойно. И грустно.

У нас в бригаде заведено дни рождения праздновать вместе. Когда приближается чье-то рождение, Тадеуш с таинственным видом собирает деньги на подарок, на праздничный ужин. «Рожденник» или «рожденница» делают вид, что ничего не замечают. И фальшиво изумляются, когда их поздравляют.

О моем дне рождения забыли. Стоило на несколько дней исчезнуть — и забыли. Единственный человек, кто вспомнил, кто со мною в этот вечер,— Лаймон. Но и он недолго пробудет: завтра рано утром ему надо ехать на изыскания на несколько дней.

Словно угадав мои мысли, Лаймон сказал: — Как буду скучать без тебя, Рута! — Взял, погладил мою руку.— Я все время без тебя скучаю. Очень плохо одному… Пустая квартира. Ни звука ниоткуда…

Мне представляется эта огромная квартира — высокие холодные лепные потолки. Никогда я там не была, но пустота этой квартиры меня уже теперь гнетет. Мне хочется как-то подбодрить Лаймона, и я глажу его по рукаву. Лаймон накрывает мои пальцы своими. Сидим и молчим.

Последний пылающий краешек солнца нырнул в море. Только высокая, далекая, узенькая грядка облаков еще рдеет в небе. Медленно, незаметно гаснет и она. Ни день, ни ночь. Все стало смутным, неотчетливым. То вспыхнет, то снова исчезнет тревожный огонь маяка.

— Как было бы хорошо,— шепчет Лаймон,— уехать сейчас вместе… Правда? — И он чуточку сжал мои пальцы, заглянул мне в глаза.

В смутном серебристом свете лицо его кажется белым-белым. Только глаза совсем черные, ярко блестят. Прядка светлых волос упала на лоб, и он отбросил ее нетерпеливым движением головы.

— Ни ты, ни я,— все так же шепотом продолжал Лаймон,— никогда бы больше не были одни. Хорошо, правда?

Не вдумываясь в смысл его слов, будто загипнотизированная тишиной, бледным свечением то ли неба, то ли моря, я согласно киваю.

— Давай уедем? — Лаймон до боли сжал мои пальцы.— И будем всегда вместе. Рута!

Я молчу. Я не знаю, что ему сказать. Мне не хочется говорить.

— Всегда вместе, какое счастье! — горячо, громко говорит Лаймон.— Чтоб всегда было вот так, как сейчас. Так тихо.

Тихо? Да, тихо. И у меня на душе тоже тихо. Может быть, это и есть счастье? Может быть, и не надо, чтоб казалось: раскинь руки — и полетишь, как птица?

Вот Тоня и папа. Что же у них главное? В чем их счастье? Не такая ли вот тишина? Разве похоже, что папа мой способен раскинуть руки и мысленно полететь от счастья? Мой спокойный, всегда чуточку иронически настроенный папа? Или Тоня. Ведь она такая еще молодая. А вот спокойна. Нужны ли ей «полеты»? Или тоже главное для нее — тишина?

— Рута, Рута!—Лаймон поднял мои руки к своему лицу, потерся о них щекой, разжал и поцеловал ладони.

Мне стало щекотно, и я тихонько засмеялась. Он поднял голову, прерывающимся голосом сказал:

— Вместе… Всегда вместе… Рута. Пусть никогда… никогда не кончается этот вечер…

Пусть. Только почему же вдруг все стало таким смутным, неотчетливым?

Тоня и я

По дорожке от дачи шли к нам папа и Тоня. У папы через плечо переброшено мохнатое полотенце: он любит купаться перед сном. Лаймон вскочил. Два-три широких шага, и он рядом с папой.

— Поздравьте нас! — торжественно сказал Лаймон.— Мы с Рутой решили пожениться!

Господи, так вот что он имел в виду, когда твердил: «Всегда вместе»! Я как-то не подумала об этом. Теперь у меня быстро, тревожно бьется сердце.

Папа молчал. Выражения его лица я не видела. Да и неловко мне взглянуть на него. И что мне делать, я не знаю. Лаймон взял меня под руку, подвел к папе. Папа смотрел вниз, на песок. На лбу сбежались к переносице морщинки. Тоня крепко держала его под руку. С папиного плеча медленно ползло, ползло на Тонину руку полотенце…

— Поздравляю,— сдавленным голосом сказал наконец папа.

Как трудно далось ему это слово! Поднял на меня глаза, и мне показалось, что в них блестят слезы. Я хотела сказать, что ничего не решено. Что я не так поняла Лаймона. Хотела сказать и не могла. Смогла только уткнуться лицом папе в пижаму. Он крепко прижал к себе мою голову. А сердце его быстро, сильно стучало мне в самое ухо.

— Вот ты и выросла, дочка.— И эти слова папа произнес с трудом.

Все вчетвером мы сели на скамейку. С одной стороны подпирало меня папино плечо, с другой — Лаймона. Я жалась, жалась к папе, и страх закрадывался в мое сердце.

Лаймон начал говорить. О том, как он любит меня. Как хорошо нам будет вместе. Какая прекрасная у него квартира. В ней до сих пор одного не хватало — меня.

И чем горячее говорил Лаймон, тем страшнее мне делалось. Чудилось, не Лаймон говорит, а Скайдрите.

Потом папа и Лаймон пошли купаться. Я подсела поближе к Тоне. Она обняла меня.

— Тебе было страшно, Тоня, когда ты… когда вы с папой?..— спросила я и заглянула ей в лицо.

— Нет! — быстро, уверенно ответила Тоня, и глаза ее просияли.— Разве может быть страшно, когда любишь? — Она помолчала и добавила: — Мне очень страшно было, когда я в первый раз шла… к вам. Она опять помолчала, сжала мои плечи.

— Почему ты так спросила? Тебе страшно?

— Не знаю… Кажется…

— А ты… ты не поторопилась? — осторожно спросила Тоня.— Ты счастлива? — Теперь Тоня испытующе смотрела на меня.

— Не знаю… Мне все время было… так спокойно.

— А теперь? Стало страшно, да?

Я кивнула.

— Рута!—горячо заговорила Тоня, и я удивилась этой горячности: Тоня всегда такая уравновешенная.— Рута, может, не надо? Я хочу сказать: не надо спешить? Тебе только девятнадцать. Что ты знаешь о любви?

— Знаю! — ответила я.— Знаю! Тоня, я хочу… мне надо… надо поговорить с тобой. Уйдем, пока он не вернулся. Уйдем!

Тоня молча поднялась и быстро пошла вниз, с гребня дюн, в противоположную от моря сторону, сквозь заросли мелких кудрявых сосенок. Она шла так скоро, что я едва поспевала за ней.

— Вот тут… хорошо… будет…— прерывистым после быстрой ходьбы голосом сказала Тоня и бросила на землю свою вязаную жакетку.— Садись.

Мы сели. Я не знала, с чего начать. Я уже жалела о своем порыве. Как, какими словами рассказать Тоне о Славке? И надо ли рассказывать?

Здесь, за дюнами, в зарослях молодых сосенок, было темнее, чем на нашем старом месте. Сквозь кусты светились окна дач. Неслась откуда-то негромкая музыка. Тянуло ветерком с моря, и верхушки сосен шумели над головой.

— Знаешь, почему я привела тебя вот сюда? — спросила Тоня.

Откуда же мне знать?

— В ту весну, когда мы познакомились с папой, я почти сразу же уехала в дом отдыха, видишь окно с полузадернутыми занавесками? —Она показала на ближайший дом.— Тогда это было мое окно. Папа приехал. Нашел меня и подошел к окну. И я выпрыгнула к нему…

Я не видела лица Тони, но по голосу чувствовала, что она улыбается при этом воспоминании.

— Взяла и выпрыгнула. Почему? Как тебе сказать? Я очень была счастлива, что он меня разыскал. Я не давала ему адреса… И все-таки он меня нашел. Я была так счастлива, что мне хотелось… хотелось выкинуть что-нибудь необыкновенное. Помню, когда я перебросила ноги через подоконник и папа протянул ко мне руки, мне показалось: сейчас я полечу…

Я вздрогнула от этих ее слов. Мы как будто стали с нею во всем равны.

Сбиваясь, перескакивая с одного на другое, я стала рассказывать Тоне о Славке. Все, начиная с той минуты, как я впервые увидела его стоящим на одном колене в залитой солнцем комнате, и кончая тем, как он прогнал меня к врачу и отобрал у меня ручки тяжелого ящика.

Лаймон долго кричал: «Ру-ута! Ру-ута!» Я прижалась к Тоне. Она пригнула мою голову, будто спрятала меня, и шепнула:

— Молчи! Не отзывайся.

Папин голос сказал где-то совсем рядом:

— Наверно, пошли домой. Малыш один, и жена, вероятно, беспокоилась.

Лаймон еще раза два окликнул меня, и все стихло.

Мне было больно и стыдно рассказывать о нашем со Славкой разговоре на балконе, о том, как я плакала ночью в конторке. Но я ничего не утаила.

— Сильный какой человек! — с уважением сказала Тоня.— Очень сильный.

Я подумала, что она сравнивает сейчас Славку и папу. Так оно и было. Тоня сказала:

— Папа долго не мог решиться познакомить меня с тобой. Бывало, говорит: «Ну, завтра». И я волнуюсь, нервничаю. Ведь я понимала, что у него не было выбора между мною и тобой,— почти в точности повторила она слова, сказанные когда-то папой рыжей Дагмаре.— И если бы мы не поладили с тобой, нам с папой пришлось бы расстаться. Он полгода откладывал.— Снова по ее голосу я поняла, что Тоня улыбается, вспоминая.— Не приди я тогда сама, он бы еще полгода тянул… А тут… Сильный какой человек! Понял, что ты не можешь… не умеешь полюбить его мальчика…— Тоня вздохнула.— А знаешь, я бы, наверно, смогла… Я часто вижу его. К нему только надо суметь подойти. Он, конечно, немножко бука. Это потому, что он не может играть с детьми…

— И я могла бы… Вот эти дни, что болела, я часто из окна за ним наблюдала…

— И не спустилась? — с укором спросила Тоня.

— Зачем? — горько усмехнулась я.— После балкона… после конторки… Зачем?

— Мужчины — странный народ, Рута.— Тоня говорила задумчиво.— Но если бы ты была ему безразлична, он бы просто не замечал тебя. А он все замечает. Ногу больную заметил. Тогда, в конторке, заметил, что ты озябла. Накрыл своей курткой. Как думаешь, жарко, что ли, ему было на рассвете, ранней весной, в одной рубашке?

— Ты думаешь… думаешь?

— Думаю, что да. А тот разговор, на балконе… Он, наверно, тогда не столько о себе, сколько о тебе думал. Помню, папа сказал мне уже после того, как мы поженились: «Если бы ты не поладила с Рутой, я бы придумал что-нибудь такое, чтобы обидеть, оттолкнуть тебя. Ты бы сердилась на меня, и тебе было бы легче со мной расстаться». Рута, ведь тут то же самое!

«Если ты назвался смелым…»

Для того, чтобы вовремя попасть на работу, мне пришлось встать очень рано. И папа и Тоня еще спали. Как назло, электричка ушла, что называется, из-под самого носа. Как назло, долго пришлось ждать трамвая. Как назло, дверь квартиры оказалась запертой изнутри на задвижку. Пришлось звонить и долго ждать, пока откроют.

Заспанная, растрепанная, сердитая тетя Анна ткнула пальцем по направлению кухни.

— Подарки там тебе. Целой ордой приходили. С выпивкой.

Сердце у меня дрогнуло. Едва не оттолкнув тетю Анну, вбежала в кухню. На нашем столике стоял огромный букет темно-красных пионов в коричневой керамиковой[10] вазе. Очень нравятся мне такие вазы…

К вазе прислонена открытка. «Нашей дорогой Руте в день рождения от бригады»,— четко выведено на открытке. Так четко написать мог только Тадеуш. Ниже, помельче, столбиком:

Если ты назвался смелым,

Чтоб войти в семью мою,—

Должен ты отважным делом

Смелость доказать свою!

И подписи, подписи…

Рядом с вазой — пакет в оберточной бумаге. Перевязан розовой ленточкой. Никак мне ее не развязать: трясутся руки. Стянула ленточку, развернула. Всеми существующими на свете цветами переливается пестрый отрез шелка…

Села на табуретку, положила отрез на колени. И так мне захотелось зареветь! Вот они какие, наши ребята! А я-то! Я-то! Не они обо мне забыли — я в них не поверила!

Пришли, принаряженные. Сколько хлопот, беготни, споров было. И на лестнице спорили, наверно: кому первым войти, кому поздравлять.

А поздравлять-то и некого. Какими огорченными спускались вниз!

Мои запоздалые угрызения совести прервала тетя Анна:

— Еще у меня в холодильнике еда какая-то. Прибрала, что скоропортящееся. Сейчас отдать или потом?

— Потом, конечно, потом! — Я кинулась переодеваться в рабочее.

Было уже половина девятого, когда я прибежала на стройку. Как всегда, в разгар работы во дворе никого не было: все внутри здания, на отделке.

Не сразу нашла Ганнулю. Но в какую бы квартиру ни заглянула, везде наши. Благодарила, извинялась, приглашала сегодня вечером в гости. Меня поздравляли. Как-то странно, многозначительно и не очень тепло поздравляли. Обиделись все-таки.

Наконец нашла Ганнулю. Она не слышала моих шагов, возилась с растворонасосом. Я подошла сзади, уткнулась лицом в ее широкую спину.

— Ой, кто это? — испугалась Ганнуля. Оглянулась. Незнакомым каким-то голосом произнесла:

— А, это ты! Поздравляю. С двойным праздником поздравляю.

Она выделила это «с двойным». Неприветливо, недобро выделила.

— С каким двойным? — удивилась я.

— Как с каким? — И Ганнуля язвительно усмехнулась.— Сама знаешь. Ехала вчера Юзя в электричке с твоим… с женихом. Что ж скрывать-то!

Вот оно что! Я не вдруг сообразила, как объяснить Ганнуле, что произошло. А пока я собиралась с мыслями, появилась Расма.

— Явилась, невеста? — спросила она и вдруг закричала:— На кого, на кого, дура, Славку променяла? На мороженого судака! — И она в сердцах плюнула.— Под мостом, бывало, халтурщики открытками раскрашенными торговали. Точно Лаймон твой на них сфотографирован!

Я хотела объясниться, но Расма широкими шагами подошла ко мне и, с ненавистью глядя мне в глаза, выговорила:

— Уж на что Славка наш железный! Никогда не покажет, что у него на душе. А тут побелел весь, когда Юзька сказала. Стоишь ты такого парня, как же!

— Расма! Ганнуля! — взмолилась я.— Да послушайте же! Неправда это!

— Что неправда? — на минутку растерялась Расма.

— Все неправда! Он хотел… я не хотела… Неправда все!

— Погоди,— остановила меня Ганнуля.— Расскажи толком.

Я рассказала, как не поняла, о чем говорил Лаймон.

— И впрямь дурочка! — Расма с сожалением пожала плечами.

Потом я рассказала, как мне стало страшно, как мы ушли с Тоней и долго говорили, а Лаймон тем временем уехал.

— Все-таки выходишь ты за него или нет? — с оттенком недоверия спросила Расма.

— Да нет же! Нет! — в отчаянии, что она не верит, закричала я.

Расма переглянулась с Ганнулей, словно спросила: «Можно ей верить или нет?» Ганнуля кивнула.

— Тогда сейчас же иди! — строго сказала Расма, и глаза у нее стали странные, пеленой какой-то словно заволоклись.

— Куда?

— Вот дура! Куда же еще, к Славке. Наверно, вид у меня был совсем идиотский: так вот сразу и пойти?

Расма толкнула меня к дверям.

— Иди и все расскажи!

Легко сказать: расскажи! Так и начать: «Слава, мне надо тебе все объяснить…»

А вдруг он насмешливо сощурится и спросит: «Зачем мне знать твои похождения?»

Казалось, ноги мои приросли к полу. Расма еще раз толкнула меня в спину.

— Умела натворить, умей и ответ держать. Иди! Сейчас же…— Голос у нее оборвался, словно Расма поперхнулась.

Ведь она любит Славку. Давно. Безнадежно. Уйди я с ее дороги, у нее, наверно, появилась бы маленькая надежда. Она сама, добровольно лишает себя надежды. Вот какая, оказывается, она, наша Расма!

Мне хотелось обернуться, глянуть ей в глаза. Не знаю, поцеловать ее, что ли.

— Ну, идешь ты или нет? — глухо, недобро спросила Расма.

И я пошла.

— В третьем доме, на втором этаже полы настилает!— крикнула мне вслед Расма.— Налево!

Чем ближе я подходила к третьему дому, тем медленнее двигались мои ноги. Они зацеплялись за каждый камень, за каждый обломок доски.

Ну, хорошо. Допустим, все они правы: Тоня, Расма, Ганнуля. Славка любит меня. Но что от этого меняется? По-прежнему у него нет да и никогда не будет выбора между мной и Антанасом. Я-то сумею полюбить мальчика. Я уже немножко люблю его. Не зря же все тянуло меня к окну, пока я болела.

А если Антанас меня не полюбит? Может быть, лучше не ходить сейчас к Славке? Лучше вечером спуститься в сквер — Антанас всегда бывает в сквере вечером. Как с тем мальчиком, с Вовой, заговорить с ним. Сначала завоевать это недоверчивое, такое обиженное жизнью ребячье сердце, а уж потом…

Я остановилась в раздумье.

— Если ты назвался смелым! — пропела из окна Расма.— Эх!

И я пошла. Пошла быстро, не колеблясь больше.

Что и как будет потом, не знаю. Знаю одно: сейчас я должна пойти к Славке и все ему рассказать.

Один этаж. Второй. Поворот налево. Веселый, насквозь просвеченный солнцем сквозняк затрепал волосы. Пузырем надулась на спине блузка.

Из самой дальней комнаты доносятся гулкие удары. Как в тот, в самый первый мой день на стройке. Только свиста не слышно.

Подошла, остановилась в дверях. Вся комната залита солнцем. Желтеют чистенькие, недавно проструганные половицы. Славка стоит на колене, забивает гвоздь. Все, как тогда. Комбинезон — лямки по плечам. Пестренькая ковбойка расстегнута на груди. Носовой платок с четырьмя узелками — на голове. Потное, блестящее, загорелое лицо. Все, как тогда.

— Слава! — шепотом позвала я.

Я сама не слышала своего голоса, а он услышал. Дрогнула занесенная рука с молотком. Молоток опустился не на шляпку гвоздя, а на указательный палец. Опустился со всего размаху.

Мгновение Славка не шевелился. Потом холодно, вопросительно посмотрел на меня.

— Что надо? — грубо спросил он.

— Слава, я пришла…—начала я и сама изумилась, мой ли это голос.

— Вижу,— сквозь зубы бросил Славка и отвернулся, с досадой стряхнул с пальца кровь.

Капелька крови упала на чистый, желтый пол, зарделась на нем, как бисеринка.

Я вошла в комнату. Славка не обернулся. Выбирал из железной коробки гвозди. Кровь медленно накапливалась, накапливалась на пальце. Капля становилась круглой, выпуклой. И вдруг пролилась, побежала по пальцам, ослепительно красная в солнечных лучах.

— Дай завяжу,— сказала я не своим голосом и выхватила из кармана чистый, аккуратно сложенный вчетверо носовой платок.

Спавка оглянулся. Снизу вверх глянул на меня с насмешкой.

— Дай завяжу,— повторила я, как будто это сейчас было для меня самым важным, самым главным.

Славка еще раз усмехнулся, теперь очень горько. «Такую ли ты рану мне нанесла! Носовым платком откупиться хочешь?»—так я поняла смысл этой усмешки.

— Слава,— сказала я и протянула к нему руку с носовым платком.— Слава, все это неправда! То, что Юзя… Неправда! Честное слово!

Славка медленно поднялся с колена. Еще одна капля крови скопилась и шлепнулась на пол.

— Дай завяжу! — взмолилась я.

Он молча протянул руку. Пальцы мои дрожали. Платок, казалось, склеился. Насилу его развернула.

Осторожно, самым кончиком, обтерла кровь. Обернула палец платком. Кровь тотчас проступила. Второй, третий раз бинтовала я палец, а кровь все проступала и проступала.

Славка внимательно смотрел мне прямо в лицо. Я чувствовала его взгляд. С трудом заставила себя поднять голову и тоже взглянуть на него.

Славка смотрел серьезно, но глаза его улыбались. Нет, взгляд этот пока еще ничего мне не обещал. Он, казалось, говорил: «Смотри! Теперь все будет зависеть от тебя самой!»

Это так трудно, когда все, решительно все зависит только от себя самой!

г. Рига. 1962 г.

Примечания

1

Села на мель, оказалась в затруднительном финансовом положении.

2

Демон — опера Антона Рубинштейна по одноименной поэме М.Ю. Лермонтова.

3

Горбыль — боковая часть бревна, имеющая одну пропиленную, а другую непропиленную или пропиленную не на всю длину поверхность.

4

Бутобетон — кладка с содержанием от 15 до 20% крупных камней («изюма») в пластичном бетоне, применяемая в массивных частях сооружений в целях экономии цемента.

5

Силикатные кирпичи состоят из смеси кварцевого песка (около 90%), извести (около 10%), а также добавок.

6

Расшивка —придание определенной формы лицевым швам кирпичной или каменной кладки, производится до засыхания раствора.

7

Подзор —кружевная кайма, оборка, обрамляющая нижний край покрывала, юбки и т.п.

8

Из меха котика (морского ластоногого млекопитающего семейства ушастых тюленей).

9

В 1958 году прядильщица В.И. Гаганова выступила инициатором движения за переход передовиков производства на отстающие участки, в 1959 году стала Героем Социалистического Труда.

10

То же, что керамический; из обожженной глины.

Content

Красавицкая Мария Петровна Если ты назвался смелым

Примечания