Барбара Картленд

Честь и бесчестье

Глава 1

— Как ты себя чувствуешь, папа?

— Все… будет… хорошо… — с усилием выдохнул Красавец Бардсли.

Однако вопреки этим обнадеживающим словам он с огромным трудом опустился на стул в своей гримерной, и лицо его, отраженное в зеркале, выражало отчаяние.

Шимона, стоявшая у него за спиной, пребывала в замешательстве: что же теперь делать?

Приступ кашля, который настиг ее отца в тот момент, когда они вдвоем проходили через служебный вход в театр, казалось, отнял у него последние силы.

Не тратя лишних слов, Джо Хьюитт, костюмер Красавца Бардсли, принес своему патрону стакан бренди с водой и поставил на туалетный столик, где в беспорядке громоздились коробочки с гримом, кремами и мазями, пуховки и заячьи лапки.

Поднести стакан к губам Красавцу Бардсли удалось лишь двумя руками.

Несколько глотков напитка, казалось, немного взбодрили его, и слова, обращенные к дочери, прозвучали уже гораздо спокойнее:

— Ты не должна была приходить сюда.

— Я ни за что не оставлю тебя, папа, — решительно возразила Шимона. — Ты знаешь не хуже меня, что тебе сегодня вообще не следовало бы играть.

Красавец Бардсли промолчал — им обоим было слишком хорошо известно, что он мог бы возразить на это.

Он должен работать.

И не только потому, что на его актерское жалованье существовали он сам и его дочь, но и потому, что примерно через неделю в Королевском театре «Друри-Лейн» будет решаться вопрос о назначении ему пенсии.

Трясущимися руками Красавец Бардсли достал из жилетного кармана часы.

— У вас еще масса времени, мистер Бардсли, — успокаивающим тоном произнес Джо Хьюитт, делая вид, будто поверил, что хозяина тревожит именно это.

Красавец Бардсли глубоко вздохнул.

Все трое прекрасно понимали состояние актера, Даже облачение в костюм Гамлета стоило ему немалых трудов. Но Шимона надеялась, что привычная обстановка сцены и особенно аплодисменты горячих поклонников придадут отцу новые силы. С текстом, конечно, никаких затруднений не будет — ведь Бардсли уже много лет, и блистательно, играл эту роль.

В эти минуты Королевский театр «Друри-Лейн» заполнялся публикой, которая не сомневалась, что Красавец Бардсли — один из самых прекрасных актеров, когда-либо ступавших на подмостки «Старого Друри».

Они пришли насладиться игрой любимого артиста, хотя сам театр в настоящее время переживал не лучшие времена.

Миссис Сара Сиддонс[1], властвовавшая здесь подобно королеве в течение двадцати одного года, отбыла из Лондона на отдых, а когда вернулась, предпочла родному театру сцену «Ковент-Гарден».

Найти актрису, способную заменить миссис Сиддонс, представлялось трудностью почти непреодолимой.

Но когда на афише стояло имя Красавца Бардсли, публика по-прежнему ломилась в зал. Жаль только, что состояние здоровья самого актера не всегда позволяло ему в полной мере оправдывать ожидания зрителей.

Наклонившись за коробочкой с гримом, Бардсли увидел в зеркале отражение Шимоны.

— Ты не должна была приходить сюда, — повторил он. — Тебе ведь известно — я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел тебя в театре.

— Вот пусть Джо никого к тебе и не пускает, — со смехом парировала Шимона. — И потом, папа, ты бы лучше отдыхал между актами, вместо того чтобы принимать праздных посетителей.

— Я обещал твоей матери, что ты не будешь иметь ничего общего с театром, — продолжал настаивать Красавец Бардсли.

— И мы ни за что не нарушим ее волю, — заверила его Шимона. — Но я уверена — мама сама не позволила бы мне оставить тебя в таком состоянии. Ты ведь болен!

Она снова взглянула на отца и тихо спросила:

— Может быть, лучше все же отменить представление?

Основания для тревоги, несомненно, имелись: Красавец Бардсли был бледен как полотно, губы его посинели, глаза полуприкрыты — он даже с трудом поднимал веки.

— Ни за что! — страстно возразил он и потребовал:

— Ради Бога, Джо, дай мне еще немного бренди!

Костюмер схватил пустой стакан и ринулся к столу с напитками, на котором стояло несколько бутылок и огромное количество бокалов.

Шимоне было хорошо известно, что львиная доля доходов ее отца уходила на приемы для светских щеголей — неизбежной свиты любого знаменитого актера.

Помимо этого, Бардсли частенько угощал членов труппы, которые, по его мнению, нуждались в помощи, а иногда просто в глоточке чего-нибудь возбуждающего.

По меньшей мере три четверти еженедельного жалованья Красавца Бардсли перекочевывало в карманы тех, кто сумел разжалобить его душещипательной историей о своих несчастьях или действительно пребывал в нужде.

Многие собратья-артисты имели все основания благословлять Бардсли за то, что он спас их от нищеты, голода или тюрьмы.

Любой обнищавший актер или актриса могли быть уверены в получении помощи в память о тех днях, когда они вместе играли на сцене, или просто потому, что не накормить, не обогреть и не оплатить долгов собрата по профессии известный актер просто не мог.

Увы, в результате подобной щедрости страдала прежде всего семья — жена и дочь Бардсли.

Несмотря на то, что уже многие годы он получал очень высокое жалованье, сбережений у него не было. Тратилось все до последнего пенни, причем в основном на товарищей по профессии.

И все же, глядя на отца сейчас, Шимона знала: ни за что она не хотела бы видеть его иным.

Даже в эту минуту, больной, с трудом ворочавший языком, он был поистине великолепен.

Его обаяние завораживало публику, а глубокий грудной голос, казалось, проникал в сердца тех, кто ему внимал.

От второго стакана бренди щеки Красавца Бардсли слегка порозовели, и, когда костюмер ловко снял с него пиджак и жилет, актер начал накладывать грим уже более уверенной рукой.

Сын викария в приходе города Бат, Красавец Бардсли (при крещении ему было дано имя Бьюгрейв[2]) в шестнадцать лет убежал из дома, чтобы поступить на сцену.

Он был поистине одержим театром, который в то время достиг в Бате небывалой славы и вслед за лондонским был удостоен звания «королевского».

Актеры и актрисы, выступавшие на его подмостках, нашли в лице юного Бардсли самого преданного и страстного поклонника.

Оказавшись в Лондоне, Красавец Бардсли в течение нескольких лет играл небольшие роли в различных театрах, включая «Друри-Лейн», а затем возвратился в свой родной город.

Отца в городе уже не было — он получил приход в другом месте. В местном же театре работали молодые актеры, которым со временем суждено было прославить родину своими талантами.

Джон Гендерсон[3], в течение пяти лет работавший в Бате, вскоре отправился в Лондон. Он по праву считался достойным преемником великого Дэвида Гаррика[4] и впоследствии стал ведущим актером Англии.

В свое время Гендерсон был настолько поражен несравненной игрой молодой актрисы бирмингемского театра, что рекомендовал директорам театра Бата нанять ее.

В тот момент этой актрисе приходилось нелегко — после нескольких неудачных сезонов в «Друри-Лейн» Гаррик уволил ее. Вот почему она с радостью ухватилась за предложение Гендерсона. Еще бы — предстать перед столь взыскательной публикой, коей всегда слыли обитатели Бата!

На этот раз ее Ждал отнюдь не провал.

Напротив, дебют Сары Сиддонс в Бате оказался подлинным триумфом!

Она имела феноменальный успех, особенно в трагедийных ролях.

Будучи женщиной умной, миссис Сиддонс всегда стремилась найти таких партнеров, которые, выступая с нею вместе, выгодно оттеняли бы ее собственную игру.

Поэтому неудивительно, что знаменитая актриса благосклонно отнеслась к молодому Бардсли — ведь его прозвали Красавцем совсем не случайно.

Самой Саре Сиддонс суждено было стать величайшей трагической актрисой, когда-либо выступавшей на английской сцене.

Она была необычайно красива и стройна, но даже эти несомненные достоинства отходили на второй план перед ее несравненной игрой. Сила воздействия на зрителей, которой обладала эта женщина, была поистине непостижима.

Когда миссис Сиддонс решила вернуться на сцену, где в свое время потерпела жестокую неудачу — в Королевский театр «Друри-Лейн», — с нею был и Красавец Бардсли. Происходили эти события в далеком 1782 году.

Отец часто рассказывал Шимоне, как это было.

— Когда во время репетиции миссис Сиддонс вышла на сцену, она была в полуобморочном состоянии, — вспоминал актер. — Но мало-помалу пьеса — она называлась «Изабелла, или Роковая свадьба» — захватила актрису, и вскоре, глядя на ее игру, прослезились даже собратья-актеры.

— Особенно убедительна была миссис Сиддонс в финальной сцене, — продолжал Красавец Бардсли. — Она так достоверно изображала женщину, сраженную смертельным недугом, что ее восьмилетний сын Генри — он и в пьесе играл ее сына — вправду решил, что его мать тяжело больна. Мальчик оглушительно заревел, пришлось даже прервать репетицию и подождать, пока миссис Сиддонс его успокоит.

— А теперь расскажи о премьере, папа, — обычно просила Шимона, хотя слышала эту историю уже сотни раз.

Красавец Бардсли в ответ заходился смехом.

— Публика буквально заливалась слезами, — говорил он, — аплодисменты начались еще до того, как упал занавес после последней сцены.

И, улыбнувшись сладким воспоминаниям, продолжал:

— Мне кажется, овации просто оглушили нас, а миссис Сиддонс была так взволнована, что с трудом доиграла эпилог. Она кланялась бессчетное количество раз, но аплодисменты все не смолкали.

В течение последующих двадцати с лишним лет Красавец Бардсли неизменно появлялся практически в каждой пьесе, где Сара Сиддонс играла главную роль.

И вот теперь она оставила театр, здание которого было значительно обновлено девять лет назад. И хотя имя Бардсли по-прежнему делало полные сборы, приходилось задумываться над тем, что знаменитому актеру уже под пятьдесят и он серьезно болен.

Шимона с тревогой следила за отцом. Вот он закончил гримироваться, поднялся со стула и направился за занавеску из коричневого полотна, отделявшую часть гримерной. Там актеру предстояло облачиться в костюм, чтобы сыграть первый акт.

Новое здание театра обошлось в двести двадцать тысяч фунтов и было спроектировано Холландом[5], автором Карлтон-Хауса[6]. Новые артистические уборные выгодно отличались от неудобных, грязных и темных гримерных старого театра.

К моменту начала реконструкции «Старый Друри» представлял собой жалкое зрелище. Еще бы — его здание простояло в неизменном виде целых сто семнадцать лет начиная с 1674 года!

Однако Шимона любила слушать рассказы о том, каким был театр раньше, когда ее отец только начинал в нем работать.

Она легко могла себе представить, как Нелл Гуин[7] продает кавалерам апельсины по шесть пенсов за штуку, писатель Сэмюэл Пепис[8] слагает хвалебные оды дамам, а король Карл II со своими любовницами следит за представлением из королевской ложи.

Публика свободно ходит всюду — и по сцене, и за кулисами. Есть среди них светские щеголи, постоянно прихорашивающиеся и ревниво поглядывающие вокруг — не превзойдет ли кто-нибудь их в роскоши? — и городские дамы, скрывающие свои лица под черными масками домино.

— В новом театре Гаррик прекратил хождение публики по сцене, — рассказывал дочери Красавец Бардсли, — но если бы ты видела, какая давка бывала у входа в театр, причем задолго до начала представления!

— И что же там происходило, папа? — обычно спрашивала Шимона.

— Мужчины вовсю работали кулаками, слабых затаптывали, а мошенники собирали богатый урожай чужих кошельков!

Красавец Бардсли участвовал в последнем представлении на старой сцене — это была пьеса «Деревенская девушка», — и он же играл в «Макбете» вместе с миссис Сиддонс, когда открылся новый театр. Это произошло 21 апреля 1794 года.

В зале яблоку негде было упасть, но вообще-то новое здание оказалось несчастливым. К тому же, как стало известно, Ричард Бринсли Шеридан[9] погряз в долгах.

Позднее Шимона не раз приходила в восторг от нового театра, куда приводила ее мать, чтобы полюбоваться игрой Красавца Бардсли. Однако входить через служебный вход им строго воспрещалось.

Да, помещение было просторным и величественным.

В зале было четыре яруса и ложи на манер тех, что прославили Оперный театр, однако, к сожалению, Холланд больше заботился о внешнем блеске, чем об удобствах публики.

Оказалось, что галерка расположена настолько высоко и далеко от сцены, что посетители с трудом слышали актеров, а восемь лож у самой сцены и еще восемь по обе стороны от оркестровой ямы вообще были ни к чему.

Тем не менее огромный новый Королевский театр вмещал три тысячи шестьсот одиннадцать зрителей, а его строительство обошлось в двести двадцать тысяч фунтов.

Там было немало подлинных усовершенствований, даже специальный жаропрочный железный занавес.

Именно он, по мнению Красавца Бардсли, не раз беседовавшего об этом с Шимоной, привлекал публику в самом начале существования нового театра и вызывал неизменный восторг тех, кто и так был влюблен в свой театр.

— Иногда по нему даже били молотком, — рассказывал актер, — чтобы продемонстрировать, насколько он прочен.

— А что было потом, папа? — спрашивала Шимона, хотя прекрасно знала это и сама.

— Когда занавес поднимался, — с готовностью отвечал ей отец, — у публики буквально захватывало дух при виде водяных каскадов, низвергавшихся с крыши и с оглушительным грохотом падавших в огромный резервуар, откуда вода разбрызгивалась, омывая искусственные скалы.

— Как это, должно быть, было чудесно!

— Еще бы! — с энтузиазмом откликался отец. — А когда вслед за этим появлялся человек в лодке и начинал плыть по воде, публика приходила в неистовство!

Только с годами Шимона поняла, что предприятие, пышно названное Шериданом «Великим национальным театром», было обречено на неудачу с самого начала из-за катастрофического состояния финансов знаменитого драматурга.

Жалованье актеров независимо от его величины выплачивалось от случая к случаю. Нередко в театре возникало недовольство, а то и забастовки.

Хороших актеров увольняли, так как они требовали достойной платы за свой труд, а на их место нанимали всякую посредственность.

Обычно в субботу утром артисты осаждали кабинет Шеридана.

— Ради Бога, мистер Шеридан, — молили они, — заплатите наконец то, что нам причитается! Мы уже не в силах ждать…

Знаменитому драматургу приходилось пускать в ход все свое обаяние и клятвенно заверять просителей, что он вскоре непременно расплатится с ними. Кое-как утихомирив собравшихся, он исчезал через служебный выход.

Поэтому солидную долю своих доходов Красавец Бардсли раздавал своим самым бедным коллегам, и в результате приходилось страдать его жене и дочери.

Им приходилось отказывать себе не только в скромных излишествах, но даже в хорошей еде. И это у такого человека, как Красавец Бардсли, пользовавшегося оглушительным успехом у лондонской публики!

Самого актера житейские неурядицы ничуть не тревожили, что могло бы вызвать неудовольствие у женщины менее преданной, чем его жена. Однако когда она видела мужа на сцене, его игра завораживала ее так же, как и самых восторженных почитателей таланта Красавца Бардсли, и у бедной женщины не хватало духу сетовать на мужа за его неуемную щедрость и расточительность.

Внезапно в дверь гримерной громко постучали.

— Осталось пять минут, мистер Бардсли! — крикнул мальчик, вызывающий актеров на сцену.

Вскоре до Шимоны донесся топот — это мальчишка бежал по коридору и стучал во все двери, напоминая актерам о начале представления.

Красавец Бардсли вышел из-за занавески. Шимона с тревогой взглянула на отца. К счастью, как это обычно и бывало, ожидание момента выхода на сцену начинало оказывать на больного актера свое исцеляющее воздействие.

Он расправил плечи и вздернул подбородок. В его глазах засветился тот самый огонь, который с магической силой действовал на публику.

Костюм актера, казалось, слился с ним, словно вторая кожа, и даже худоба Красавца Бардсли не так бросалась в глаза и при свете рампы делала его похожим на юношу, роль которого он так изумительно исполнял.

Актер подошел к туалетному столику, добавил на щеки немного румян с помощью заячьей лапки и слегка коснулся краской уголков глаз.

— Ты такой красивый, папа!

Первый раз он услышал от нее эти слова, когда она была еще маленькой девочкой, и с тех пор Шимона не раз повторяла их отцу. Бардсли нежно улыбнулся дочери и сказал:

— Оставайся здесь, пока я буду на сцене. И пусть Джо никому не открывает дверь.

— Не беспокойтесь о Шимоне, сэр, — с готовностью отозвался Джо Хьюитт.

— Осталось две минуты, мистер Бардсли!

Звонкий голос мальчика, сопровождавшийся стуком в дверь, окончательно прогнал остатки уныния с лица Красавца Бардсли.

Он последний раз взглянул на себя в зеркало и повернулся к двери.

— Удачи тебе, папа!

Он снова улыбнулся Шимоне и вышел. До девушки донесся звук его голоса — он разговаривал с актерами, которые вместе с ним торопились на сцену.

Как ей хотелось оказаться сейчас в зале, чтобы увидеть отца в одной из самых значительных его ролей. Так, во всяком случае, считали критики, и, надо сказать, на похвалы они не скупились. Один из них написал на прошлой неделе: «Я уже исчерпал все эпитеты и метафоры, стараясь достойно описать игру Красавца Бардсли».

Ему вторил репортер «Морнинг кроникл»: «Стоит этому человеку выйти на сцену, как он сам и зрители, завороженные его восхитительной игрой, возносятся прямиком на Олимп!»

Поднявшись с красного плюшевого дивана, Шимона начала машинально наводить порядок на туалетном столике отца.

Там стоял портрет ее матери, с которым отец никогда не расставался. В этой миниатюре художник Ричард Косуэй сумел великолепно передать сходство с оригиналом.

Трудно было себе представить, что прекрасной молодой и счастливой женщины, глядевшей с портрета, уже давно нет на свете.

Ее глаза, огромные и сияющие, излучали обожание и восторг — чувства, которые всегда испытывала молодая женщина к своему мужу. Золотистые волосы оттеняли нежность ее лица. Все это Косуэй сумел прекрасно изобразить, поместив модель на мягком голубом фоне.

Шимона не сводила глаз с миниатюры. Сердце ее защемило от тоски, как всегда, когда она вспоминала мать.

Как это могло случиться? Почему она умерла так внезапно, что они, ее близкие, даже не успели осознать, насколько серьезно она больна?

«Мы ведь привыкли заботиться только о папе, — так объясняла себе происшедшее Шимона, — и даже не заметили, что к маме давно уже подкрадывается болезнь. А потом, увы, было уже слишком поздно!»

Острое чувство непоправимой утраты пронзило девушку.

Возвращая миниатюру на бархатную подставку, Шимона взглянула в зеркало и опять поразилась своему сходству с матерью.

У нее те же золотистые волосы, обрамляющие лицо, те же огромные, выразительные глаза, тот же тонкий овал лица, такие же слегка изогнутые губы.

Однако в чертах Шимоны было и несомненное сходство с отцом.

Например, она унаследовала его безупречный греческий профиль. Правда, из зрительного зала эту прекрасную особенность его лица было трудно рассмотреть, а вот что касается Шимоны, то классические черты придавали ее красоте некую завершенность.

А вообще-то она красива, в этом нет никаких сомнений!

Было в Шимоне какое-то своеобразие и притягательность. Именно поэтому Красавец Бардсли держал дочь подальше от людей, которые частенько посещали его гримерную в «Друри-Лейн», но никогда не переступали порог его дома.

Вообще актер всегда стремился скрыть свою личную жизнь от посторонних глаз — с тех самых пор, как по его вине разразился самый громкий скандал в Бате.

Он самым решительным образом старался держать свою жену подальше от закулисного мира театра с его фамильярностью и легкомыслием.

Так случилось, что, играя одну из своих последних ролей в Бате, перед тем как отправиться в Лондон вместе с миссис Сиддонс, Красавец Бардсли заметил в ложе у самой сцены очаровательную девушку.

Неудивительно, что он обратил на нее внимание — ведь девушка появлялась в театре каждый день. Днем она обычно приходила в сопровождении горничной или слуги, а вечером — вместе с пожилой парой. Это были, как впоследствии стало известно Бардсли, родители молодой особы.

Он без труда узнал, что это была Аннабел Уинслоу.

Ее красота буквально ошеломила модное общество, собиравшееся в концертных залах Бата.

За ней увивались все молодые денди, пытаясь снискать расположение юной красавицы, а пожилые знатные мужчины боготворили эту девушку, считая ее манеры безукоризненными, а наружность очаровательной.

Поэтому весь город проявил интерес к помолвке Аннабел с лордом Пауэллом, джентльменом, богатство и знатность которого уже успели произвести весьма сильное впечатление на праздную публику знаменитого курорта.

Лорд Пауэлл прибыл в Бат лечиться от ревматизма, но одного взгляда на очаровательную Аннабел оказалось достаточно, чтобы он забыл о своем недуге. Сердце лорда воспылало любовью!

Без сомнения, предложение лорда Пауэлла было весьма лестным для Аннабел — так по крайней мере полагали ее родители, — и отец девушки, сэр Гарвей Уинслоу, не замедлил принять его от имени своей дочери.

Однако никому и в голову не приходило, что сердце девушки уже отдано другому.

Родителей девушки совершенно не беспокоило увлечение их дочери театром. В конце концов это даже полезно для ее образования — послушать пьесы Шекспира и насладиться игрой миссис Сиддонс в роли леди Макбет и Дездемоны. О таланте этой актрисы уже вовсю заговорили в Бате.

Сэр Гарвей и леди Уинслоу также полагали, что миссис Сиддонс великолепна в «Гамлете», постановку которого осуществил Гаррик. На молодого актера, исполнителя заглавной роли, они даже не обратили внимания.

Поэтому неудивительно, что эти достойные люди, как, впрочем, и весь Бат, были буквально повергнуты в шок, когда узнали, что Аннабел убежала с Красавцем Бардсли. Миссис Сиддонс уехала в Лондон, чтобы поступить на сцену «Друри-Лейн», а Бардсли и Аннабел последовали за нею.

Сэр Гарвей немедленно лишил дочь наследства, а сам удалился в свое поместье в Дорсете, объявив, что отныне не желает даже слышать о ней.

Однако Аннабел была совершенно счастлива с человеком, которого сама выбрала себе в мужья. Когда же в 1785 году у нее появилась дочь, названная родителями Шимоной, молодой женщине стало казаться, что на свете нет никого счастливее ее.

С тех пор как молодые люди поженились, Красавец Бардсли не был замешан ни в одной скандальной истории, хотя при его внешности и талантах у него не было отбоя от женщин всех возрастов и сословий. Он вел себя с ними галантно и предупредительно, но избегал всякого общения вне стен театра.

Как только представление заканчивалось, знаменитый актер спешил в свой маленький домик в Челси. Там его ждали Аннабел и Шимона, и ни к какому другому обществу он не стремился.

Возможно, в нем говорила склонность к пуританству, унаследованная от отца-священника, а может быть, он чувствовал вину перед собственными родителями, но как бы то ни было, свою дочь Шимону Бардсли воспитывал довольно строго.

Сама девочка, впрочем, даже не подозревала, что ее жизнь отличается от жизни других детей, а круг общения ее и ее матери был настолько ограничен, что они с таким же успехом могли бы жить на необитаемом острове.

С момента, когда Красавец Бардсли покидал свой дом, и до его прихода все в доме было подчинено одной цели — сделать это возвращение желанным и приятным для него.

С раннего детства Шимона привыкла слышать предостережения вроде: «Ты не должна беспокоить отца», «Постарайся не расстраивать его», «Не доставляй неприятностей своему отцу» и так далее. Неудивительно, что главной целью жизни девочки стало стремление доставить радость отцу.

Единственным развлечением, которое нарушало привычную рутину их повседневной жизни, было посещение театра, куда они приходили всякий раз, чтобы посмотреть Бардсли в новой роли.

Шимоне казалось, что на сцене он совсем не походил на того человека, который держал ее на коленях и ласкал.

На сцене отец становился рыцарем из исторических книжек, читанных ею.

В нем всегда было нечто возвышенное, одухотворенное, и он казался ей похожим на ангела. А девочка верила в существование ангелов с тех юных лет, когда под руководством матери научилась молиться.

Если публика боготворила Красавца Бардсли за его прекрасную наружность и волшебную игру, то дочь восхищалась отцом потому, что для нее он один олицетворял все самое прекрасное и благородное, что свойственно человеческой натуре.

Хотя семья Красавца Бардсли располагала весьма скудными средствами, ему удалось получить блестящее образование.

Он учился в частных школах, куда его приняли за небольшую плату потому, что его отец был священником. Затем, выступая в самых различных ролях, он превосходно изучил историю и усовершенствовал свой английский язык. Свои знания он старался передать дочери.

Поэтому, хотя Шимона никогда не ходила в школу и не имела возможности общаться с другими детьми, она благодаря отцу получила такое всестороннее образование, какое обычно давалось лишь мальчикам.

А мать, в свою очередь, привила дочери те качества, которые считались обязательными для благовоспитанной молодой леди.

Когда матери не стало, Шимона начала тосковать. Это чувство одиночества ранее было ей незнакомо.

Потянулись долгие томительные дни, наполненные лишь болтовней со старой няней да ожиданием минуты, когда отец вернется из театра.

Томясь одиночеством и скукой и имея массу свободного времени, девушка пристрастилась к чтению газет. Она с большим удовольствием слушала забавные анекдоты и сплетни, которые отец, возвращаясь из театра домой, рассказывал ей по вечерам.

Пока была жива жена Красавца Бардсли, он обычно обсуждал с ней проблемы и неурядицы театра, ей же он рассказывал и о тех многочисленных посетителях, что приходили к нему в гримерную. Теперь его слушательницей стала Шимона.

До сей поры девочка существовала как бы в изоляции от внешнего мира, но теперь, потеряв жену, Красавец Бардсли разрешил дочери занять место матери.

Итак, лишь достигнув восемнадцати лет, Шимона впервые начала осознавать, что ей чего-то не хватает.

Она слушала рассказы о балах, ассамблеях, приемах, роскошных вечерах в Карлтон-Хаусе, обедах в престижных клубах, куда допускались лишь люди, получившие приглашение от высокопоставленных особ.

— А я смогу когда-нибудь побывать на балу, папа? — спросила Шимона однажды вечером.

Он как раз вернулся из театра и рассказал дочери, что отклонил приглашение на вечер у герцога Ричмондского, на котором должен был присутствовать принц Уэльский.

Красавец Бардсли удивленно взглянул на дочь, как будто видел ее в первый раз.

Она была необычайно хороша в эту минуту. Платье из тонкого муслина с высокой талией подчеркивало мягкую линию ее груди, а красная бархатная обивка стула, на котором она сидела, подчеркивала нежную белизну ее кожи.

Шимона была так хороша, что у Бардсли перехватило дыхание — он вспомнил, что его дорогая Аннабел выглядела точно так же, когда они впервые познакомились.

— На балу, дорогая? — переспросил он рассеянно — его мысли в этот момент витали далеко.

— Ну да! Разве ты забыл, что мне уже восемнадцать? Мама говорила, что в честь ее выхода в свет был устроен бал. Как бы мне хотелось тоже побывать на балу!

Красавец Бардсли долго не сводил с дочери взгляда, а затем сказал:

— Это невозможно!

— Почему? — удивилась Шимона.

Бардсли поднялся и начал мерить комнату шагами. Было видно, что он обдумывает ответ. Наконец он произнес:

— Пора тебе узнать правду. Представители высшего света приглашают меня к себе потому, что я знаменитость. Да, знаменитость, но в то же время всего-навсего актер. Этим людям доставляет удовольствие благосклонно взирать на тех, кто, подобно мне, достиг небывалых высот в своей профессии.

И продолжал гораздо более резким тоном:

— Но несмотря на то что они принимают меня, их жены и дочери ни за что на свете не пригласят мою жену и дочь.

— Но почему, папа?

— Потому что актер никогда не будет ровней людям благородного происхождения.

Шимона смотрела на отца широко открытыми глазами, а затем нерешительно начала:

— Пусть ты актер, но ведь ты и… джентльмен, папа. Твой отец был каноником… Мама рассказывала мне.

— Мой отец стыдился меня, — горько заметил Красавец Бардсли. — Он надеялся, что я тоже стану священником и буду воодушевлять паству, произнося проповеди с амвона.

Он криво усмехнулся и заметил:

— Сомневаюсь, что среди публики «Друри-Лейн» найдутся добропорядочные прихожане.

— А Уинслоу принадлежали к джентри[10] и были весьма уважаемым семейством в Дорсете, — продолжала настаивать Шимона.

— И часто ли тебя приглашали погостить у бабушки с дедушкой? — возразил Красавец Бардсли.

Наступила долгая пауза.

— Мне кажется, я понимаю…

— Если провидению угодно было покарать меня за то, что я убежал с твоей матерью и долгие годы наслаждался счастьем, равного которому не испытывал ни один мужчина на земле, то сейчас наступил как раз такой момент, — подытожил Красавец Бардсли, — ибо я с горечью осознаю, что не могу дать тебе всего того, чего хотел бы.

Шимона бросилась в его объятия:

— Ты не должен так думать, папа! Я счастлива, очень счастлива — ведь у меня такой отец… Неужели ты думаешь, что я променяю на какие-то балы возможность видеть тебя на сцене, а по вечерам беседовать с тобой дома?

Красавец Бардсли ничего не ответил, он просто наклонился к дочери и поцеловал ее в щеку.

Потом тихо, словно бы про себя заметил:

— Истинно говорит Библия — грехи отцов падут на детей.

Шимона услышала боль в словах отца, Поэтому ни разу больше не заикалась о том, как ей хотелось бы познакомиться с модным светом и появиться на роскошных балах. А вот беседы с отцом по-прежнему сохранили для нее свое очарование.

Каждый вечер, когда Бардсли возвращался домой, Шимона расспрашивала его за ужином о том, кто приходил к нему сегодня в гримерную и какие знатные люди сидели в лучших ложах театра.

Ей не терпелось также узнать побольше о нравах высшего света, и она частенько уговаривала отца рассказать ей об этом.

Дело было вовсе не в стремлении девушки посмаковать очередной скандал. Просто она интересовалась тем, что происходит в огромном мире, таком большом по сравнению с их маленьким домиком в Челси, где она вела столь уединенную жизнь. Персонажи шекспировских пьес или «Школы злословия» Шеридана были для Шимоны куда более реальными, чем люди из плоти и крови.

Сэр Питер Тизл, сэр Бенджамен Бэкбайт, сэр Гарри Бэмпер[11] — все они занимали в жизни девушки гораздо более значительное место, чем принц Уэльский и светские денди и щеголи, сидевшие рядом с ним в королевской ложе на представлении в «Друри-Лейн».

Бывая в театре, Шимона с любопытством оглядывалась вокруг и пыталась найти среди публики тех людей, о которых ей рассказывал отец.

Сейчас, сидя в гримерной, девушка слышала, как нарастает шум аплодисментов, напоминая отдаленные раскаты грома. Она встала и открыла дверь. Шум стал намного слышнее.

Шимона поняла, что необыкновенная сила искусства ее отца в очередной раз привела публику в такое неистовство, что люди вскакивают со своих мест, громко хлопают в ладоши и приветствуют актера, а он все кланяется и кланяется.

Девушка долго стояла в дверном проеме и всматривалась в полумрак прохода, слабо освещенного свечами в деревянных канделябрах.

Но тут ей пришло в голову, что вскоре актеры начнут возвращаться в свои гримерные и могут увидеть ее, и она поспешила закрыть дверь.

Вошел Бардсли в сопровождении Джо, который все время действия провел за кулисами. В эту минуту щеки знаменитого актера пылали румянцем, а глаза светились тем особенным огнем, которым они всегда загорались после удачного представления.

— Как публика любит тебя, папа!

— Да, все прошло хорошо, — нарочито сдержанно отозвался Красавец Бардсли.

Он направился было к туалетному столику, но в это время его снова настиг приступ кашля.

Очевидно, находясь на сцене, актер слишком долго сдерживался, и вот теперь кашель жестоко сотрясал все его существо. Он кашлял и кашлял, и казалось, эти усилия разорвут его на куски.

Джо и Шимона помогли Бардсли сесть на стул. Мало-помалу приступ утих. По лицу актера струился обильный пот. Он в изнеможении закрыл глаза.

Обессиленный кашлем, он дрожал от слабости. Лишь стакан бренди с водой немного привел Бардсли в чувство.

Шимона заметила, что на этот раз Джо сделал напиток гораздо крепче, чем раньше.

Переодеться к следующему акту было нелегким делом для Красавца Бардсли, но еще мучительнее ему было заставить себя повиноваться повелительному выкрику мальчика:

— Осталась одна минута, мистер Бардсли!

В голосе мальчика слышалось осуждение. Еще бы — до начала представления совсем мало времени, а ведущий актер еще не готов к выходу!

Джо проводил своего хозяина на сцену и тут же вернулся.

— Он совсем плох, мисс Шимона! — резко бросил он, входя в гримерную.

— Я знаю, Джо, но он не желает отдыхать. Я умоляла его отменить сегодняшнее представление.

— Он убьет себя, мисс Шимона, попомните мои слова!

Шимона вскрикнула и тут же испуганно поднесла руку ко рту.

— Доктор говорит то же самое… а отец ничего и слышать не хочет… Он считает, что должен работать.

— Я понимаю, мисс.

— Вы работали с ним в течение многих лет, Джо, и не хуже меня знаете, что у него не отложено ни пенни.

— Знаю, мисс! Да еще по субботам все они вьются вокруг него, словно коршуны. Мне иногда сдается, что он сам до своих денег и не дотрагивается — слишком много жадных рук тянется к его кошельку.

— Если бы он продержался еще хоть чуточку, он бы получил пенсию, — задумчиво произнесла Шимона.

— Видит Бог, он достоин этого! — горячо поддержал ее Джо. — Но ведь театр дает сборы только в те вечера, когда играет хозяин. Мне кажется, директор боится, что как только хозяин получит пенсию, он тут же уедет отдыхать.

— Именно это он и должен сделать, — подтвердила Шимона. — Как раз вчера доктор говорил, что отцу следует на зиму уехать куда-нибудь в теплые края. Скоро ноябрь. Он ни за что не вынесет туманов и холодных ветров.

Они обменялись тревожными взглядами, а затем Джо, будучи не в силах продолжать далее этот тягостный разговор, решил:

— Отнесу-ка я стакан бренди прямо на сцену. Если с хозяином снова случится приступ, это поможет ему доиграть.

Шимона ничего не ответила, а лишь молча села на диван.

Будущее рисовалось девушке в довольно мрачных тонах. Интересно, что бы в этой ситуации сделала ее мать?

Она взглянула на миниатюру, стоявшую на туалетном столике.

— О мама, — прошептала Шимона, — помоги нам! Так больше продолжаться не может. Отец погубит себя… А что тогда будет со мной? Прошу тебя, мамочка, помоги нам! Ты ведь все видишь и знаешь, в какую беду мы попали…

На глазах Шимоны показались слезы, но, испугавшись, что отец вернется и заметит их, девушка поспешно вытерла глаза.

Шимона очень хорошо помнила, в каком отчаянии был отец, когда умерла мама. Иногда ей казалось, что он сойдет с ума. Зная, как он нуждается в ее поддержке, Шимона никогда не позволяла себе плакать в присутствии отца.

Временами ей казалось, что лишь ее сочувствие и участие помогли отцу избежать безумия…

Наступило томительное ожидание, но вот наконец раздались шумные аплодисменты, и Шимона поняла, что представление окончено.

— Нужно как можно скорее увезти отца домой, — решительно сказала она себе. — Джо вызовет карету. Мы сядем и уедем, а дома кухарка Нэнни будет ждать нас с ужином. А потом папа должен сразу же лечь в постель.

Девушка на минуту задумалась: а что, если отцу не переодеваться, а отправиться домой прямо в костюме?

Бардсли всегда весьма придирчиво относился к своей одежде. Но ведь их никто не увидит, а длинный серый плащ скроет бархатный костюм, в котором отец играл Гамлета.

— Да, так будет лучше всего, — решила Шимона.

Постепенно отдаленный шум рукоплесканий начал стихать, и за дверью послышались голоса актеров, расходившихся по своим гримерным. Потом она узнала голос отца:

— Будьте любезны подождать минутку, ваше сиятельство. Я только посмотрю, достаточно ли прибрано в моей гримерной.

— Мой дорогой Бардсли, я настолько часто бываю у актеров, что меня совершенно не волнует, прибрано ли в их гримерных, — послышался ответ.

Шимона мгновенно поняла, что отец сказал это нарочно, чтобы предупредить ее о появлении гостя. Она тут же вскочила с дивана и спряталась за занавеской. Дверь отворилась.

— Как я и ожидал, — раздался веселый голос, — ваша гримерная — просто образец чистоты. И к тому же никаких подозрительных юбок!

— Нет, ваше сиятельство.

Красавец Бардсли произнес эти слова резким тоном, давая понять, что ему неприятен фривольный намек.

— Я знаю, как вы спешите домой, Бардсли, — продолжал посетитель. — Мне хорошо известно, что после представления вы не любите оставаться в театре, но мне нужно было вас видеть. Дело в том, что мне нужна ваша помощь.

Красавец Бардсли издал короткий смешок:

— Моя помощь? Но чем же я могу помочь достопочтенному герцогу Рейвенстоунскому?

Услышав эти слова, Шимона поняла, что, обращаясь к визитеру в подобной манере, отец хочет дать ей понять, кто к нему пожаловал, и одновременно предостерегает, чтобы она ни в коем случае не выдала своего присутствия.

Отец кое-что рассказывал ей о герцоге Рейвенстоунском. Девушка начала с интересом прислушиваться к разговору в гримерной.

— Не желаете чего-нибудь выпить, ваше сиятельство?

— Нет, благодарю.

Шимона по звуку догадалась, что герцог сел на диван, с которого она только что встала.

— Перейдем сразу к делу, — произнес герцог. — Мне нужна актриса…

— Тогда вы обратились не по адресу, ваше сиятельство, — нетерпеливо прервал его Красавец Бардсли. — Вам должно быть хорошо известно, что я никогда не выступаю посредником при подобных знакомствах, будь то в нашем или в любом другом театре.

Герцог рассмеялся:

— Мой дорогой Бардсли, вы меня неправильно поняли! Если бы мне понадобилась актриса для себя, я без труда нашел бы ее и, разумеется, не обращался бы к вам за рекомендацией!

— В таком случае чего же вы от меня хотите? — спросил Красавец Бардсли более спокойным тоном.

— Это долгая история, но я буду краток, — начал герцог. — Моя сестра вышла замуж за шотландца по имени Мак-Крейг. Его уже нет в живых, а вот мой племянник Алистер Мак-Крейг живет и здравствует. Год назад он женился на Китти Варден. Вы ее помните?

— О Боже, ну конечно! — воскликнул Красавец Бардсли. — Но я и не подозревал, что Мак-Крейг — ваш племянник!

— Как правило, я стараюсь не иметь дела с родственниками, — продолжал герцог. — Дело в том, что они наводят на меня смертельную скуку. Но Китти я знал еще в те времена, когда она выступала на сцене. Да и кто ее не знал?

Он сделал паузу, как бы ожидая подтверждения своих слов, и Красавец Бардсли машинально произнес:

— Как вы совершенно справедливо заметили, ваше сиятельство, — кто ее не знал?

— Как это ни удивительно, она сумела сделать моего племянника счастливым, но Китти есть Китти! Хотя она больше и не актриса, но внешне она такая же, как в те времена, когда распевала свои непристойные песенки, приводя публику в дикий восторг!

— Я их помню, — сухо заметил Бардсли.

— Тогда вы должны понимать, что, имея вызывающе рыжие волосы и роскошную грудь — за последние два года она, по-моему, еще больше увеличилась в объеме, — Китти вряд ли способна произвести благоприятное впечатление на двоюродного деда своего мужа, самого Мак-Крейга из Мак-Крейга!

— Кажется, я о нем слышал, — заметил Красавец Бардсли.

— Иногда его называют некоронованным королем Шотландии, и, безусловно, так оно и есть, по крайней мере в отношении того клана, к которому он принадлежит. Кроме того, этот человек чрезвычайно богат.

Шимона догадалась, что ее отец беспокойно ерзает на стуле, ожидая конца этого длинного рассказа.

— Извините, что утомил вас излишними подробностями, — сказал герцог. — Вкратце дело заключается в следующем: в течение многих лет моя сестра пытается пробудить в Мак-Крейге интерес к Алистеру. А ведь старик способен оставить свои деньги кому угодно!

Шимона обратилась в слух и поняла, что и ее отец наконец заинтересовался рассказом.

— Продолжайте, — попросил он герцога.

— Мак-Крейг неожиданно объявил о своем намерении посетить Лондон. Он собирается обсудить с премьер-министром состояние дел в Шотландии. Кроме того, он уведомил моего племянника Алистера о намерении познакомиться с его женой.

Герцог с минуту помолчал, а затем продолжил:

— Нет никаких сомнений, что если он одобрит этот брак, то сделает Алистера своим наследником, к чему так долго стремилась моя сестра.

Вновь наступило молчание, а потом Красавец Бардсли заметил:

— Вы хотите сказать, ваше сиятельство, что он вряд ли одобрит Китти?

— Это же очевидно, причем не только для вас и для меня, но и для Алистера.

Снова пауза. Герцог продолжал:

— Единственный человек, который способен мне помочь, — это вы, Бардсли.

— Но как?

— Вам надо найти актрису, которая согласилась бы в течение двух дней играть роль жены моего племянника. Вот и все, что мне нужно. Эта женщина должна сыграть свою роль достаточно убедительно и показать упрямому старику шотландцу, что она — достойная жена его наследника.

— Вы серьезно? — спросил Красавец Бардсли.

— Абсолютно! — заверил его герцог. — Я долго размышлял и пришел к выводу, что это единственный способ, который поможет Алистеру получить огромную сумму денег после смерти Мак-Крейга. Где-то около миллиона.

— Неужели так много?

— Может быть, даже гораздо больше!

— И вы всерьез надеетесь обмануть Мак-Крейга, найдя подходящую актрису?

— О Господи, а почему же нет? — вскричал герцог. — Ведь вы, актеры, способны заставить людей поверить во все, что вы делаете. Добрая половина женщин, присутствовавших на сегодняшнем представлении, по-настоящему плакали, когда вас убили.

— На сцене это совсем другое дело, — пробормотал Красавец Бардсли.

— Работа актера заключается в том, чтобы создать иллюзию и заставить поверить в ее реальность, — заметил герцог. — Все происходящее на сцене публика принимает за чистую монету. Мне нужна женщина, способная убедить восьмидесятилетнего старика, что она — приличная, достойная особа. Это ведь совсем нетрудно!

— Я не представляю, кто мог бы взяться за это, — задумчиво произнес Красавец Бардсли.

— Конечно, задача не так проста, как кажется на первый взгляд, — вынужден был признать герцог. — Но вы ведь джентльмен, Бардсли, вот почему я пришел именно к вам. Не хотелось бы, чтобы позолота слетела, обнажив свиную кожу.

Красавец Бардсли с минуту размышлял, а затем заметил:

— Не могу припомнить, кто сумел бы справиться с этой ролью. Разве что Джудит Пейдж… Ее амплуа — леди из общества, но она уже немолода. Есть еще Сильвия Верити.

— Боже мой, только не она! — воскликнул герцог. — Глоток вина — и от ее изысканных манер не останется и следа!

— Это верно, — согласился Красавец Бардсли.

— Должен же быть хоть кто-то! Может быть, какая-нибудь молодая актриса, — продолжал настаивать герцог. — Ей не придется делать ничего особенного, только вести себя скромно. Да и я ее кое-чему научу.

Должно быть, взгляд Красавца Бардсли был достаточно выразителен, потому что герцог поспешно добавил:

— Нет-нет, Бардсли, совсем не то, о чем вы подумали! Это деловое предложение, и я обещаю, что, если девушка невинна, она покинет мой дом, не утратив своей чистоты!

— Ваш дом? — удивленно переспросил Красавец Бардсли.

— Мой племянник остановился у меня, в Рейвенстоун-Хаусе на Беркли-сквер. Я также пригласил Мак-Крейга погостить в моем доме те два дня, что он пробудет в Лондоне. Я позабочусь о том, чтобы ваша протеже ни на минуту не оставалась с ним наедине — рядом с нею всегда будет либо Алистер, либо я сам. Мы сумеем сгладить возможную неловкость и ответить на любой каверзный вопрос.

Красавец Бардсли ничего не сказал на это, и герцог продолжал:

— Наверное, мне следовало бы с самого начала упомянуть, что за исполнение роли моей родственницы я плачу пятьсот гиней!

Он рассмеялся.

— Вы, кажется, удивлены, Бардсли.

— Это огромная сумма, ваше сиятельство!

— Я готов уплатить эти деньги и даже больше, только бы мой племянник получил наследство. Я уже говорил вам, ведь речь идет о миллионе! Игра стоит свеч.

— Я полагаю, мне удастся найти подходящую кандидатуру, — сдался наконец Красавец Бардсли. — Вы знаете не хуже меня, ваше сиятельство, что найдутся тысячи женщин, готовых заработать такие огромные деньги! Но в решающую минуту они могут вас подвести. Риск слишком велик!

— Как я и думал, вы — единственный человек, способный меня понять, — с удовлетворением произнес герцог. — Вот почему я так настойчиво добивался возможности поговорить с вами, хотя с самого начала видел ваше нерасположение беседовать со мной.

— Прощу прощения, если показался невежливым.

— Вовсе нет! Всем известно, что после представления вы спешите в ваш домик в Челси, куда особам вроде меня вход воспрещен.

Герцог весело рассмеялся, произнося эти слова, и через некоторое время продолжал:

— Ваше упорное стремление не допускать никого в свою личную жизнь может кому-то не нравиться, Бардсли, но что касается меня, я просто восхищаюсь вами!

— Благодарю, ваше сиятельство.

Шимона услышала, как герцог встал с дивана.

— Если вы подведете меня, Бардсли, — сказал он, — клянусь — вы возглавите список моих самых заклятых врагов!

— Мне остается только пожалеть, что вы не обратились со своей просьбой к кому-нибудь другому, — со вздохом заметил Красавец Бардсли.

— Вам отлично известно, почему я так поступил, — возразил герцог. — Никто, кроме вас, не понял бы, черт возьми, о чем я толкую! Мне нужна настоящая леди, Бардсли, и я не уверен, что в вашем театре найдется хоть один актер, который понял бы, что это такое!

— Вы весьма язвительны, ваше сиятельство.

— Видит Бог, я не хотел обидеть актеров. Мне кажется, ни один человек в мире не получил, столько удовольствия от театра, как я, — заметил герцог. — Вы помните Пердиту? А Розу Ленен? А ту очаровательную малышку, которая устроила форменный скандал, когда я попытался порвать с ней? Как ее звали?

— Бетти Уилсон.

— Ну да, конечно, Бетти Уилсон! Она даже наняла каких-то головорезов, чтобы они разбили стекла в Рейвенстоун-Хаусе. Правда, насколько я припоминаю, осуществить свои замысел им не удалось… Нет, мой дорогой, только вы и я понимаем, что требуется в данном случае, и только вы, как я уже сказал, способны найти подходящую девушку.

— И все же я считаю, что это почти невозможно, — задумчиво произнес Красавец Бардсли.

— В таком случае послушайте, что я намерен сделать, — торжественно провозгласил герцог. — Я дам леди — а это должна быть именно леди! — пятьсот гиней. А еще пятьсот гиней будут вручены вам для тех слезливых прощелыг, что приходят сюда с душещипательными историями о своих родственниках, прозябающих в холоде и голоде! Тысяча гиней, Бардсли! Мне кажется, игра стоит свеч.

Ответа не последовало, и герцог решительно добавил:

— Пришлите дамочку ко мне в Рейвенстоун-Хаус завтра утром в одиннадцать. У нас с племянником будет время, чтобы вкратце ознакомить ее с ситуацией до того, как старикан прибудет к ленчу.

Герцог открыл дверь и с порога бросил:

— Тысяча гиней, любезный! Есть над чем задуматься…

Глава 2

Красавец Бардсли откинулся на подушки наемной кареты и закрыл глаза.

Он надел плащ прямо поверх черного бархатного костюма, в котором играл последний акт пьесы. Однако грим с лица был смыт, и в мерцающем свете фонарей факельщика Шимона видела, как бледен ее отец.

Некоторое время они ехали в молчании, затем девушка нерешительно спросила:

— Ты… собираешься сделать то, о чем просил тебя герцог?

— Мне кажется, почти невозможно найти подходящую женщину за столь короткий срок.

Голос у отца был не слишком усталым, и потому Шимона рискнула продолжить разговор:

— Нам нужны пятьсот гиней, папа.

— Я знаю. Но играть роль вне сцены — это отнюдь не то же самое, что играть на ней.

— Почему?

— Потому что в театре актеры и актрисы произносят заранее написанный текст. А ведь большинство женщин моей профессии необразованны и вульгарны.

Снова наступило молчание. Как будто угадав, о чем думает дочь, Красавец Бардсли поспешно добавил:

— Это, разумеется, не относится к Саре Сиддонс. Она своего рода уникум. И все же гораздо легче было бы найти актера, который выглядит и ведет себя как джентльмен, чем актрису на роль истинной леди.

Снова пауза. И вдруг Шимона с отчаянием произнесла:

— Но ведь нам нужны пятьсот гиней, папа, очень нужны! А что, если… я сыграю… эту роль?..

Красавец Бардсли словно онемел. Прошло несколько минут, прежде чем он разразился следующей тирадой:

— Ты, наверное, сошла с ума? Неужели ты воображаешь, что я позволю тебе сделать это? И потом, ведь ты должка будешь прийти в дом к этому человеку!

— Я помню, ты рассказывал мне о герцоге, папа…

— Тогда тебе должно быть известно, какая скандальная у него репутация и как я его презираю.

— Но почему, папа? Что такого он сделал?

— Он — воплощение распутства и извращенности. Знаешь ли ты, как называют герцога за его спиной?

— Нет, папа. Откуда мне знать?

— Вместо того чтобы говорить о нем «его милость» или «его честь», люди называют герцога «его бесчестье». И это очень точное определение!

— И все же, папа, в чем он провинился?

— Я не буду осквернять твой слух перечислением всех скандалов, в которых он принимал участие. И какую угрозу представляет он для репутации любой женщины, причем не только своего круга! Он часто посещает театры и ночные заведения Лондона…

— Ты хочешь сказать, что он… преследует женщин?

— Вот именно. А они — его, — добавил Красавец Бардсли. — В его мизинце больше обаяния, чем у иного мужчины во всем теле, и, видит Бог, герцог использует этот дар природы в своих низменных целях!

Отец говорил с таким жаром, что Шимона начала опасаться, как бы эта взволнованная речь не вызвала новый приступ кашля.

— Слишком много сердец разбил этот Рейвенстоун, — продолжал Бардсли, — слишком много жизней погубил, слишком много вреда нанес, желал он того или нет! Если хочешь знать правду, я его ненавижу!

— Но ты разговаривал с ним очень вежливо, папа.

— А как я мог поступить иначе? — возразил Красавец Бардсли. — Человек, обладающий таким весом в обществе, как герцог, может запросто погубить меня, если я вступлю с ним в открытую вражду.

— Как же он сможет этого добиться? — удивилась Шимона.

— Не стоит это обсуждать. Мне придется поступить так, как он хочет. Уповаю на Господа, что мне удастся найти молодую женщину, которую герцог сочтет подходящей для его замысла.

Вновь воцарилось молчание, а затем Красавец Бардсли воскликнул:

— Конечно, он и сам без труда смог бы найти такую актрису! Герцог знаком со многими из них, но всем им далеко до настоящей леди…

Шимона ничего не ответила. Карета продолжала свой путь, а девушка молилась, чтобы ее отцу удалось выполнить просьбу герцога и получить пятьсот гиней.

Если бы ему посчастливилось заработать такие огромные деньги, он бы смог отправиться за границу на лечение, как советовал доктор.

Под ярким солнцем Италии кашель отца наверняка прошел бы, размышляла Шимона. Он бы прибавил в весе и снова стал тем сильным, уверенным в себе человеком, каким она помнила его с детства.

В то время он был полон жизненной энергии и обаяния и заражал своей живостью и веселостью весь дом, когда возвращался со спектакля.

— Мамочка, папа пришел!

Этим веселым криком маленькая Шимона оглашала дом, кубарем скатывалась с лестницы и распахивала входную дверь еще до того, как отец успевал позвонить в колокольчик.

— Папа, папочка!

Она обвивала руками его шею. Отец подхватывал девочку на руки и начинал ее кружить, подбрасывать и щекотать.

Тогда он был совершенно другим человеком, не тем бледным и изможденным стариком, который сейчас еле доплетается до своего дома в Челси и часто бывает таким усталым, что даже отказывается от изысканного ужина, приготовленного для него Нэнни.

«Ему надо отдохнуть! Он должен поехать за границу!» — твердила про себя Шимона.

И снова она молилась и обращалась за помощью к матери. Девушка была убеждена: хотя ее мать и на небесах — а в это Шимона свято верила, — она не может остаться глуха к страданиям человека, которого страстно любила и который беззаветно любил ее.

«Ты должна помочь нам, мама, — повторяла Шимона как в бреду. — Папа умрет, если не начнет лечиться…»

Карета достигла Слоун-сквер и покатила по Кингз-роуд.

«Как только папа поест, — рассуждала Шимона, — он должен немедленно лечь. Если он и в самом деле намерен найти актрису для герцога, ему придется завтра встать очень рано, чтобы не мешкая отправиться на поиски».

Лошади остановились. Шимона тронула отца за руку:

— Вот мы и дома, папа!

— До-ма?

На мгновение ей показалось, что Красавец Бардсли дремлет и не отдает себе отчета в происходящем. Но вот он с усилием поднялся и вышел из кареты вслед за Шимоной. Его голова бессильно повисла.

Из-за угла вдруг налетел порывистый ветер, и Бардсли снова начал отчаянно кашлять.

Он стоял на мостовой, согнувшись в три погибели, и пытался справиться с приступом, который сотрясал все его тело.

Ожидавшая их Нэнни открыла дверь, и вдвоем они помогли Красавцу Бардсли, который продолжал сильно кашлять, подняться по ступеням и войти в дом.

Резкий звук кашля эхом отдавался под сводами небольшого помещения, служившего передней.

— Давайте отведем хозяина наверх, — предложила Нэнни, обращаясь к Шимоне. — Может быть, мы уговорим его сразу же лечь в постель. Хотя он, наверное, захочет сначала переодеться…

Шимона обвила отца рукой за талию, но тут вмешался кебмен, вошедший вслед за женщинами в дом.

— Ну-ка давайте-ка лучше я помогу его милости, — бодро проговорил он. — И поверьте, для меня это большая честь! Я и моя хозяйка частенько любовались им на сцене…

Теперь Красавец Бардсли кашлял уже не так яростно. Но этот приступ лишил его последних сил. Казалось, больной актер рухнет на пол, если Нэнни перестанет поддерживать его.

Кебмен подхватил Бардсли с другой стороны, и вдвоем с кухаркой они буквально внесли больного по лестнице наверх.

По настоянию матери Шимоны лучшая комната в доме, которая должна была бы служить гостиной, была превращена в спальню Красавца Бардсли.

— Папа так редко бывает дома, — объясняла она Шимоне свое решение, — а мы никогда не принимаем гостей. Надо, чтобы в своей комнате он мог не только отдыхать, но и работать.

С этой целью самая просторная комната в доме, с тремя большими окнами, выходившими на тенистую от многочисленных деревьев площадь, была обставлена лучшей мебелью, которую мать Шимоны собирала в течение многих лет.

Кроме предметов, обычных для спальни, там также стояли диван и несколько стульев, так что помещение напоминало скорее небольшую гостиную. Часто, когда Красавец Бардсли отдыхал здесь после представления, его жена сидела рядышком у камина и что-нибудь шила.

Шимона — тогда маленькая девочка — устраивалась, скрестив ноги, подле отца и читала ему сказки из своей любимой книги.

Она, конечно, еще не понимала, что для нее это было превосходное упражнение в риторике и дикции, ведь отец частенько поправлял ее, если она неверно произносила какое-нибудь слово или выбирала неправильную интонацию и ритм речи, а уж в этом знаменитый актер, безусловно, знал толк!

Когда процессия появилась на площадке второго этажа, Шимона забежала вперед и откинула покрывало, чтобы дать возможность Нэнни и кебмену поднять Красавца Бардсли и осторожно положить на постель, подложив под голову подушки.

— Спасибо вам, — вежливо обратилась Шимона к кебмену, собиравшемуся уходить. — Сколько мы вам должны?

— Ничегошеньки! — с жаром воскликнул тот. — Наоборот, мне было приятно оказать услугу такому великому человеку.

— О, еще раз благодарю вас! — растроганно произнесла девушка.

Ее всегда приводило в волнение то, с каким уважением простые люди говорили об ее отце.

— Теперь вы должны хорошенько присматривать за ним, — посоветовал кебмен, направляясь к двери. — Не очень-то здоровым он выглядит, вот что я вам скажу! Позвали бы вы доктора, а то, сдается, «Старый Друри» может потерять самого великого актера, который у него когда-либо был!

— Непременно! Еще раз спасибо, — поблагодарила его Шимона, закрывая дверь.

Она снова взбежала по ступенькам и обнаружила, что Нэнни стоит у двери спальни, комкая в руке носовой платок. Вид у нее был очень встревоженный.

— Что случилось? — шепотом спросила Шимона.

— Надо позвать доктора, — ответила Нэнни. — Хозяин кашляет кровью, а это очень нехорошо. Совсем нехорошо!

— Я сейчас же пойду за ним!

— Ночью, одна?! — в ужасе вскричала Нэнни. — Ни за что! Лучше дайте ему горячего молока — оно уже готово и стоит на плите. Заставьте хозяина выпить все до последней капли. А я мигом сбегаю и тут же вернусь.

— Подожди минутку! — остановила ее Шимона. — Я попрошу кебмена съездить за доктором Лесли.

Она быстро сбежала по ступенькам и успела остановить карету, которая в этот момент уже отъезжала от дома.

Кебмен, услышав, что Шимона зовет его, тут же осадил лошадей.

— В чем дело, мисс?

— Не могли бы вы попросить доктора немедленно приехать к моему отцу? — задыхаясь, попросила Шимона. — Вы были правы, отцу действительно очень плохо. Просто хуже некуда!

— Я сейчас же привезу его. Где он живет, мисс?

— Неподалеку отсюда, на Итон-сквер, — ответила Шимона. — Его дом номер 82. Это доктор Лесли.

— Сделаю все как надо, не сомневайтесь! — заверил ее кебмен и, стегнув лошадей, двинулся в путь с такой скоростью, что Шимона поняла — он знает, что дело не терпит отлагательства.

С большим трудом ей и Нэнни удалось раздеть Красавца Бардсли и уложить в постель. Как раз к этому времени подоспел и доктор Лесли.

Это был грубоватый, но вполне добродушный человек, снискавший весьма высокую репутацию среди представителей театрального мира. Он начал лечить Красавца Бардсли по рекомендации Ричарда Бринсли Шеридана, которого пользовал в течение многих лет.

Шимона знала, что доктор не только лечит ее отца, но и является его другом и горячим поклонником таланта знаменитого актера, а ее мать относилась к этому человеку с большим доверием.

Его душевная стойкость оказалась незаменимой в те дни, когда умерла миссис Бардсли. Шимона часто думала, что не будь в то время рядом с ними доктора Лесли, с ее отцом случился бы нервный срыв, и тогда о продолжении театральной карьеры речи бы вообще не было.

Шимона вышла в холл встретить доктора. Он улыбнулся ей своей всегдашней доброй улыбкой, которая лучше всяких слов свидетельствовала о его привязанности к девушке.

— Ах, доктор Лесли, я знала, что вы приедете сразу же, как только вам передадут мою просьбу, — с волнением проговорила Шимона.

— Вам повезло, что я оказался дома, — спокойно ответил доктор. — Ведь я как раз собирался ехать к одной из моих пациенток. Но графиня может и подождать! Так что случилось с вашим отцом?

— Ему очень плохо! Он кое-как доиграл сегодняшнее представление, но лишь с помощью бренди, а сейчас, похоже, совсем потерял силы. Нэнни видела, что он кашляет… кровью!

Лицо доктора стало серьезным.

— Этого-то я и боялся, — произнес он. — Я ведь говорил вам много раз, что ему нужен отдых в более теплом климате. Наши холодные ветры пагубны для человека, находящегося в таком тяжелом состоянии!

— Да, я знаю, — убитым голосом проговорила Шимона.

— Небось у вас в кошельке, как всегда, маловато деньжат?

Спрятав за этой грубоватой шуткой подлинную тревогу за своего пациента, доктор Лесли начал взбираться по ступеням.

Шимона не решилась ответить.

Доктору Лесли было хорошо известно, куда уплывали деньги, заработанные ее отцом, как они щедрой рукой раздавались всем, кто обращался к нему за помощью.

Доктор вошел в спальню, сделав Шимоне знак подождать.

Девушка спустилась вниз, в маленькую гостиную в заднем крыле дома, где они с матерью часто любили сидеть, когда оставались одни.

С тех пор как умерла мать, Шимоне всегда казалось, что в этой комнате особенно ощущалось ее незримое присутствие.

Здесь она любила готовить уроки; здесь они с матерью подолгу сидели вдвоем и беседовали, коротая дни и вечера, когда Бардсли находился в театре.

Именно в этой комнате мать поделилась с дочерью своей нехитрой жизненной философией — философией, которой Шимона старалась руководствоваться в своей жизни.

Повсюду в небольшой гостиной были развешаны портреты и миниатюры, изображавшие ее отца.

Картина, висевшая над камином, запечатлела Бьюгрейва Бардсли молодым. Таким он был незадолго до своего побега с красавицей Аннабел Уинслоу.

Рядом располагалась миниатюра кисти Ричарда Косуэя, заказанная Бардсли одновременно с портретом жены.

На стенах виднелось множество рисунков, где актер был изображен в самых известных своих ролях, а также карикатуры на него, выполненные прославленными карикатуристами Англии.

В комнате были представлены также театральные афиши и многочисленные подарки, преподнесенные Красавцу Бардсли как его почитателями в тех городах, где он выступал, так и театральными труппами, с которыми он время от времени сотрудничал.

«Мамочка ведь так любила отца! — снова и снова повторяла Шимона про себя. — Неужели она не поможет нам сейчас, когда мы очутились в такой беде?!»

И вдруг девушку словно током пронзила мысль, как будто кто-то невидимый прошептал ей на ухо: «Тысяча гиней!» Их ведь так легко заработать… И она могла бы это сделать, если бы только отец позволил ей.

Но тут Шимоне припомнился неподдельный гнев в голосе отца, когда она предложила ему свой план. Да, уговорить его будет просто невозможно!

Дверь отворилась, и вошел доктор Лесли.

Шимона ничего не спросила. Она лишь молча посмотрела на доктора и по его виду поняла, что он собирается ей сказать.

— Ваш отец серьезно болен, дорогая моя, — начал Лесли после минутной паузы.

— Вы хотите сказать, что… он скоро… умрет? — с замиранием сердца еле слышно спросила Шимона.

— Да, если мы не попытаемся этому воспрепятствовать, — ответил доктор Лесли.

— Что мы должны делать?

— Во-первых, не может быть и речи о том, чтобы ваш отец выступал в театре. Причем это касается не только завтрашнего дня, но и многих последующих, — начал перечислять доктор. — Во-вторых, его следует немедленно увезти из Лондона, желательно в местность с теплым климатом.

По-отечески положив руку Шимоне на плечо, доктор продолжал:

— Я знаю, моя дорогая, в каких стесненных обстоятельствах вы находитесь. Мне представляется, что единственный способ добыть деньги — попытаться обратиться к друзьям и поклонникам вашего отца. Я намерен сам заняться этим.

Доктор издал глубокий вздох.

— Мне кажется, что ваш отец всегда очень легко раздавал деньги, а вот получить их сейчас будет намного труднее.

— Вы совершенно правы, — подтвердила Шимона. — Кроме того, отцу будет ненавистна сама мысль о том, что ему оказывают благодеяние.

— Однако у нас нет выбора, — возразил доктор Лесли. — Уверяю вас, Шимона, если я сказал, что положение слишком серьезно, то это действительно так. Вашего отца надо немедленно увезти отсюда!

Шимона в отчаянии всплеснула руками, а затем после минутного замешательства нерешительно начала:

— Понимаете, доктор, у меня есть возможность… заработать тысячу гиней… Только мне понадобится ваша помощь. Необходимо скрыть от папы, что я собираюсь сделать…

Заметив, как изменилось выражение лица Лесли, Шимона поспешила объясниться:

— Нет-нет, не подумайте ничего плохого! Просто вы ведь знаете моего отца — он не любит, когда я без нужды выхожу из дома.

— Но мне-то вы расскажете, в чем заключается ваше дело? — поинтересовался доктор Лесли.

Шимона заколебалась:

— Это тайна… причем не моя. Некто… попросил сегодня папу найти ему… женщину, которая смогла бы в течение двух дней… играть некую роль. Вот все, что я могу вам сказать…

— И за это кто-то готов выложить тысячу гиней? — недоверчиво спросил доктор Лесли.

— Просто эта роль чрезвычайно трудна, — начала торопливо объяснять Шимона. — Собственно говоря, сыграть ее может лишь женщина… благородного происхождения.

— Вы уверены, что вам не придется делать ничего… предосудительного?

Доктор сделал паузу, прежде чем решился произнести последнее слово.

— Клянусь, что ни вы, ни даже мама не сочли бы то, что я собираюсь сделать, предосудительным или неправильным.

И Шимона устремила на доктора умоляющий взгляд.

— Это все из-за папы! У него какое-то странное предубеждение против того, чтобы я встречалась с кем-нибудь вне дома.

— Да, ваш отец просто помешан на этом.

— Вот почему он ни в коем случае не должен об этом знать, — подытожила Шимона. — Ведь таким образом я смогу заработать тысячу гиней, и он наконец отправится за границу, где как следует отдохнет. Вы сами сказали, что для него это — единственный выход.

— Может быть, это и в самом деле решит проблему, — задумчиво произнес доктор Лесли. — И все-таки я бы просил вас выразиться яснее относительно ваших планов.

Шимона ничего не ответила.

Она чувствовала, что, если доктору Лесли станет известно о предложении герцога, он, так же как и отец, будет категорически против этой затеи.

Однако герцог, находясь в гримерной Красавца Бардсли, клятвенно обещал, что никаких иных отношений, кроме чисто деловых, между ним и актрисой, согласившейся играть эту роль, не возникнет.

Шимона вспомнила его слова: «Это деловое предложение, и я обещаю, что, если девушка невинна, она покинет мой дом, не утратив своей чистоты!» Похоже, герцог тогда говорил искренне…

— Все будет хорошо, уверяю вас! Я просто уверена в этом, — с жаром убеждала Шимона доктора Лесли. — Но папа ни о чем не должен догадаться! Я полагаюсь на вас…

Доктор хранил молчание. Он стоял и смотрел на огонь в камине. Лишь через несколько минут, как будто на что-то решившись, Лесли произнес:

— Один Господь знает, правильно ли я поступаю… Но речь идет о спасении жизни вашего отца!

— И как же вы можете колебаться в таком случае?

Доктор обернулся к Шимоне:

— Я ведь знаю вас с тех пор, как вы были маленькой девочкой, и я очень привязан к вам, мое дорогое дитя. На моих глазах вы выросли и превратились в прекрасную молодую женщину. Я никогда не прощу себе, если с вами случится что-нибудь плохое…

— Уверяю вас, со мной ничего не случится, — в очередной раз заверила доктора Шимона.

— Вы очень неопытны и наивны, — задумчиво произнес доктор Лесли. — Поверьте мне — в этом мире молодую женщину подстерегает множество опасностей!

— Обещаю вам, — с горячностью произнесла Шимона, — если я почувствую малейшую… опасность на своем пути, я немедленно брошу это дело!

— Вы твердо мне обещаете?

— О да!

Доктор открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но в последнюю минуту передумал.

— Отлично! — коротко бросил он. — Надеюсь, вы будете благоразумны. Ваш отец ни о чем не узнает.

— А как вы собираетесь этого добиться? — поинтересовалась Шимона.

— Эту ночь он спокойно проспит — я дал ему особое лекарство, которое должно облегчить кашель, — объяснил доктор. — А завтра рано утром я снова заеду к вам и опять дам ему это лекарство. В вашем распоряжении будет два дня.

Шимона протянула доктору руку:

— Спасибо от всего сердца! Я знала, что вы не откажете мне. Мама всегда говорила, что в целом мире нет человека добрее вас!..

— Я тоже глубоко уважал вашу мать. Редкостная была женщина! Поэтому я чувствую особую ответственность за вас, — растроганно произнес доктор. — Ради Бога, мое дорогое дитя, будьте осторожны!

— Я уверена, что все обойдется, — твердо сказала Шимона.

Доктор шагнул к двери:

— Пожалуй, едва ли я смогу заснуть в эту ночь — мне все-таки думается, что разумнее было бы попросить денег у друзей вашего отца…

— Я бы очень удивилась, сумей вы получить у них такую огромную сумму, как тысяча гиней!

— По правде говоря, я и сам бы удивился! — отозвался доктор.

Он взял плащ, оставленный им в холле, водрузил на голову шляпу и открыл парадную дверь.

За порогом его уже ждал красивый одноконный экипаж, и, как только доктор уселся, кучер стегнул лошадей, и маленькая карета покатила по направлению к Уэст-Энду.

Шимона медленно поднялась наверх.

Она вошла в спальню. Нэнни задула на ночь все свечи, но при отблесках огня, пылавшего в камине, девушка смогла рассмотреть, что ее отец уснул.

Он выглядел спокойным и расслабленным и оттого казался моложе, чем когда покидал театр.

Дыхание больного стало ровным, и, глядя на него сейчас, Шимона с трудом верила, что отец находится на пороге смерти и лишь от нее зависит его судьба.

— Я должна спасти папу! Должна во что бы то ни стало… — тихо сказала Шимона.

Потом ей пришло в голову, что мысль о возможности заработать тысячу гиней пришла ей в голову не случайно — она была ответом на ее молитвы.

Возможно, ее мать видит с небес все их беды и благодаря некоей божественной силе, которой живым не постичь, дает дочери знак, как нужно поступить.

«Если такова воля матушки, — подумала Шимона, — то чего же мне бояться?»

Мать защитит ее даже в Рейвенстоун-Хаусе…

Войдя в библиотеку, герцог увидел своего племянника Алистера Мак-Крейга — тот стоял у камина и читал «Морнинг пост».

— Доброе утро, дядя Айвелл, — произнес он, увидев герцога.

— Доброе утро, Алистер. Кажется, мне удалось решить твои проблемы.

Алистер Мак-Крейг отложил газету и устремил вопросительный взгляд на герцога.

Молодой человек выглядел от силы лет на двадцать пять. У него было довольно красивое и приятное, но несколько глуповатое лицо, а в светлых волосах виднелись рыжеватые пряди.

С первого взгляда в нем можно было безошибочно распознать солдата. Он и в самом деле служил в гвардейском полку, пока не женился на актрисе, после чего был вынужден подать в отставку.

— Вы хотите сказать, что нашли подходящую актрису? — спросил Алистер Мак-Крейг.

— Пока нет, но Бардсли обещал, что найдет. Я об этом позаботился!

— Каким образом?

— Я предложил ему такие огромные деньги, что он не в силах будет отказаться выполнить мою просьбу, — объяснил герцог.

— Как мило с вашей стороны, дядя Айвелл! Но вы понимаете, я не смогу вернуть вам долг, пока дедушка Гектор не раскошелится. Надеюсь, когда-нибудь это все же произойдет. Лучше бы поскорее!

— Я вовсе не прошу тебя отдавать этот долг, — возразил герцог. — Я лишь надеюсь, что ты получишь наследство и мне больше не придется утруждать себя твоими делами!

— Чертовски мило с вашей стороны, дядя Айвелл! Я никогда не забуду этой услуга, — сказал Алистер Мак-Крейг. — Вы — единственный член нашей доблестной семейки, который не порвал со мной с тех пор, как я женился на Китти.

— Да, надо признаться, большинство из них испытали своего рода шок от такой новости, — иронически подтвердил герцог. — Жаль только, что эти старые ханжи и лицемеры тут же не окочурились! Хотя, с другой стороны, тогда ты мог бы остаться нищим до конца своих дней…

— Я прекрасно все понимаю! — с горячностью отозвался Алистер Мак-Крейг.

На щеках молодого человека заиграл румянец. Глядя на племянника, герцог не мог отделаться от мысли, что Китти, с ее острым умом и умением не упускать в жизни своего шанса, не зря решила оставить сцену и выйти замуж за человека, который наверняка всю жизнь будет относиться к ней по-рыцарски и всячески заботиться.

Не могло быть никаких сомнений, что Китти намеренно завлекла в свои сети молодого Мак-Крейга. По мнению герцога, она стремилась любой ценой добиться достойного положения в обществе.

У этой дамочки было великое множество блестящих любовников до того, как ею увлекся Алистер.

Наблюдая за головокружительной карьерой этой весьма порочной особы, ни у кого не могло бы возникнуть даже мысли, что ее истинной целью является устойчивость, даваемая лишь обручальным кольцом.

«Ну что же, она добилась того, чего хотела, — подумал герцог, — и с этим при всем желании уже ничего нельзя поделать».

В то же время он был преисполнен решимости уберечь Алистера, насколько это возможно, от губительных последствий его весьма неосторожного шага.

Известно, что богатому человеку с готовностью простят то, за что бедняка неминуемо подвергнут остракизму.

— Я полагаю, твоя мать ни разу не видела Китти? — поинтересовался герцог.

— Как вы знаете, матушка уже много лет не слишком здорова и не в состоянии проделать нелегкий путь из Нортумберленда на юг. А я под всякими предлогами ни разу не возил Китти в Шотландию.

— Мудрое решение! — одобрил герцог. — Нет никакого резона огорчать твою мать.

— Вот именно, — подтвердил Алистер Мак-Крейг. — Но мне даже в голову не приходило, что матушка все еще старается обратить внимание дедушки Гектора на меня.

— Интересно, как же все-таки ей это удалось? — задумчиво произнес герцог.

Усевшись в удобное кресло рядом с камином, он критическим взглядом окинул стоявшего перед ним племянника.

— Тут нет никакого секрета! — улыбнулся Алистер Мак-Крейг. — Мама не очень искусно плетет свои интриги.

Он умолк, ожидая вопросов, но, так как герцог хранил молчание, Алистер продолжил:

— Мама убедила дедушку Гектора, что я произведу на свет великое множество Мак-Крейгов, которым надо будет дать должное образование и воспитание, дабы они не посрамили честь славного рода.

— Господи Боже! Так вот, значит, как она действовала! — рассмеялся герцог. — Ну что же, в чем в чем, а в дипломатической тонкости моей сестрице не откажешь.

— Мать прислала мне копию своего последнего письма к дедушке Гектору, — продолжал Алистер Мак-Крейг. — Именно из-за него старик как угорелый кинулся в Лондон.

— Понятно… — задумчиво произнес герцог. — Боюсь, что могут возникнуть некоторые сложности, если Мак-Крейг захочет присутствовать на крещении твоего первого отпрыска!

— Не будет же он жить вечно! — раздраженно бросил Алистер Мак-Крейг. — По мне, так пусть убирается ко всем чертям — после того, как оставит мне деньги, разумеется!

— Весьма похвальное чувство! — с иронией заметил герцог.

— Ради Бога, дядя Айвелл, — взмолился Алистер Мак-Крейг — в его голосе явно звучало волнение, — надеюсь, вы не собираетесь читать мне нотаций!

Герцог ничего на это не ответил, и молодой человек продолжал:

— С самого детства все — отец, мать и другие родственники, за исключением вас, — вдалбливали мне в голову, что я должен жениться на девушке своего круга, которая сможет стать достойной женой будущего главы славного рода. От этих увещеваний меня уже просто тошнит!

Так вот почему Алистер обратил внимание на Китти Варден, подумал герцог. Вот почему именно ей, комедиантке из варьете, снискавшей себе славу исполнением в высшей степени непристойных песенок, он подарил обручальное кольцо…

Однако понимая, что нервы племянника и впрямь на пределе, и опасаясь, что с минуты на минуту сюда прибудет молодая актриса, несомненно, тоже взволнованная, герцог решил успокоить молодого человека, который разошелся не на шутку.

— Я уверен, что все будет хорошо, — примирительно произнес он. — Бардсли — настоящий джентльмен, собственно говоря, сын священника. Он найдет именно такую девушку, которая тебе нужна.

— Должен сказать, что он действительно выглядит так, будто в его жилах течет благородная кровь, — заметил Алистер Мак-Крейг. — Он совсем не похож на других актеров.

— Да, равного ему нет! — коротко бросил герцог.

Вновь на минуту воцарилось молчание. Затем герцог сказал:

— Я считаю совершенно необходимым, чтобы ни слова о нашем деле не просочилось за пределы моего дома. Ты прекрасно знаешь, Алистер, стоит кому-нибудь в клубе что-нибудь разнюхать, и сплетни распространятся по всему Лондону подобно лесному пожару. Мы не успеем оглянуться, как нежелательные сведения достигнут ушей старика Мак-Крейга.

— Вы правы, — согласился его племянник. — Собственно говоря, я даже Китти ничего не сказал.

— Неужели? — удивился герцог.

Вид у Алистера Мак-Крейга был смущенный.

— Я боялся, что, если посвящу Китти в наши планы, — пустился он в объяснения, — она будет настаивать на том, чтобы самой встретиться с дедушкой Гектором. Теперь, когда благодаря нашему браку ее положение в обществе изменилось, она совершенно забыла, кем была в недавнем прошлом, и полагает, что все окружающие тоже забыли об этом.

Герцог разразился веселым смехом:

— Мой дорогой Алистер, если бы я не услышал это из твоих собственных уст, ни за что бы не поверил! Неужели Китти всерьез полагает, будто кто-нибудь способен забыть те непристойные песенки, которые она, бывало, распевала в варьете? Если так, значит, она еще глупее, чем я думал!

— Китти вышла за меня замуж и совершенно довольна, — с чувством собственного достоинства произнес Алистер Мак-Крейг.

— Ты женат всего год, мой дорогой мальчик. Дай срок! А пока не будем спешить с выводами…

Заметив, что эти слова обидели племянника, герцог поспешно добавил:

— Ты поступил абсолютно правильно, когда не стал говорить Китти о наших планах. Никогда не доверяй женщине тайну, если в этом нет особой необходимости. Кроме того, как я уже говорил, чем меньше людей в это посвящено, тем лучше! А то как бы при благоприятном исходе дела у нас не нашлись подражатели — уж слишком велик соблазн!

— Я придерживаюсь того же мнения, что и вы, дядя.

— Тогда держи рот на замке! Надо еще убедить нашу актриску, что молчать — в ее же собственных интересах, в противном случае она не получит обещанных денег!

Герцог взглянул на часы, висевшие над камином. Без одной минуты двенадцать.

Племянник заметил, куда смотрит дядя, и поспешно сказал:

— Я думаю, дядя Айвелл, что будет правильнее, если вначале вы один встретитесь с этой женщиной. Вы всегда умеете убедить людей действовать именно так, как вам нужно. А я могу все испортить…

И, не дожидаясь ответа герцога, Алистер Мак-Крейг направился к двери.

— На случай, если я вам понадоблюсь, я буду в утренней гостиной, — сказал он, покидая библиотеку.

На губах герцога заиграла понимающая улыбка, и, чтобы скрыть ее, он склонился над «Морнинг пост».

Собственно говоря, герцог никогда не был высокого мнения о своем племяннике. «Как похоже на него — сбежать и возложить всю ответственность на мои плечи!» — подумал он.

Тем не менее герцог был полон решимости устроить судьбу Алистера, с тем чтобы впоследствии племянник не был ему обузой.

«К черту всех и всяческих родственников! — выругался он про себя. — Они способны только отравлять человеку существование…»

Герцог устремил взгляд на газету. Похоже, в течение ближайших сорока восьми часов ему придется находиться в обществе не только своего племянника, но и доблестного Мак-Крейга из Мак-Крейга?

Подобная перспектива не слишком вдохновляла герцога, особенно если учесть обстоятельство, о котором он только что узнал из газеты. Там сообщалось, что в доме миссис Мэри Энн Кларк состоится прелестная вечеринка. Эта дама была в прошлом любовницей герцога, а ныне пользовалась покровительством главнокомандующего британской армией.

Наверняка эта вечеринка, размышлял герцог, будет того же сорта, что и скандальные сборища, шокировавшие даже легкомысленных искателей приключений, вившихся вокруг Карлтон-Хауса.

Наибольшую трудность представляла собой проблема, как удрать из собственного дома.

«Хорошо бы старик рано отправился спать, — рассуждал герцог. — Тогда я смогу спокойно улизнуть».

Он чувствовал себя как мальчишка, задумавший удрать с уроков, только в отличие от нерадивого школьника его шалости были не столь невинны.

Циничная улыбка тронула губы герцога. В этот момент дверь отворилась, и лакей объявил:

— Мисс Уонтидж, ваше сиятельство!

Герцог поднялся со стула.

После минутной паузы в комнату вошла Шимона. Она двигалась медленно, стараясь держаться с достоинством и не показывать страх, который она, к своему неудовольствию, испытывала в этот момент.

Когда она покидала свой дом, чтобы отправиться в Рейвенстоун-Хаус, ей казалось довольно простым делом предстать перед герцогом и объявить ему, что ее прислал Красавец Бардсли.

Девушка тщательно все продумала, но, когда Нэнни, по ее поручению, нашла ей экипаж и она одна отправилась в рискованное путешествие, ее вдруг охватило сильное волнение.

Уговорить Нэнни оказалось гораздо труднее, чем доктора Лесли. Шимона и в этом случае не открыла имени того, кто посулил тысячу гиней, но кухарка пришла в ужас от самой идеи такого предприятия.

— Боже мой, что сказала бы ваша матушка, если бы узнала? Что бы она подумала? — не переставала причитать Нэнни.

— Мама тоже постаралась бы спасти папе жизнь, — твердо отвечала Шимона, — а другого пути у нас нет, пойми это наконец Нэнни!

— Должен быть и другой выход! Наверняка доктор Лесли мог бы где-нибудь раздобыть деньги…

— Где же он найдет тысячу гиней?

— Неправильно это, мисс Шимона! Слыханное ли дело — вы одна уйдете из дома в город!.. Даже подумать страшно!

— Но ведь это только на две ночи, Нэнни.

— Ночи? — в ужасе переспросила кухарка, ухитрившись вложить в это короткое слово самый зловещий смысл.

— Я пообещала доктору Лесли, — продолжала Шимона, — что при малейшей опасности немедленно вернусь домой. Да и еду-то я совсем недалеко.

— Вы оставите мне адрес, или я вас никуда не отпущу, — твердо заявила Нэнни.

— Да, конечно, — согласилась Шимона.

Однако потом девушку начали одолевать сомнения — ведь признаться в том, что она намеревается ехать в Рейвенстоун-Хаус, означало бы, что придется упомянуть имя герцога Рейвенстоунского.

Шимона сомневалась, слышала ли Нэнни когда-нибудь это имя. Но вот она сама… Девушка припомнила, как когда-то, находясь за занавеской в гримерной отца, невольно была свидетельницей того, как Красавец Бардсли в разговоре с женой говорил о герцоге в самых резких и недвусмысленных выражениях.

— Этот Рейвенстоун увивается за красоточкой, которая играет роль инженю[12] во втором акте, — услышала Шимона.

Вероятно, отец в эту минуту даже не подозревал, что дочь его слышит.

— Я предупреждал ее, но глупышка просто в восторге от герцога! Загипнотизирована, как кролик взглядом удава…

— Возможно, она не знает о его похождениях, — предположила мать Шимоны своим мягким, спокойным голосом.

— Прекрасно знает, но не придает этому значения! — возразил Красавец Бардсли. — Этот человек буквально приковывает к себе женщин, и, пока он их не бросит, они даже не подозревают, с каким дьяволом связались.

— Неужели он так порочен? — спросила миссис Бардсли.

— Еще бы! — энергично подтвердил Красавец Бардсли. — Он бесчестит свой титул, свой род, семейство, к которому принадлежит по рождению! Скажу тебе прямо, Аннабел: я презираю людей, предающих свой род.

Когда отец говорил подобным образом, Шимона легко могла себе представить, что он мог бы вещать с церковной кафедры, и ведь именно к этому поприщу его готовили с рождения.

Исходя из слов отца девушка нарисовала в воображении свой образ герцога. Он представлялся ей действительно похожим на дьявола, и однажды ради забавы она нарисовала его в виде черта — с рогами на голове и хвостом, высовывающимся из-под плаща.

Лицо она нарисовать не сумела — ведь она никогда не видела герцога, — но почему-то вообразила, что у него раскосые глаза, дугой выгнутые брови, длинный тонкий нос и заостренные уши.

И вот теперь, когда карета, обогнув Гайд-парк-корнер, направлялась по Пиккадилли в дом герцога на Беркли-сквер, все то, что Шимона слышала о герцоге от отца, и то, что сама себе вообразила, живо припомнилось ей.

Когда карета въехала на Беркли-сквер, у Шимоны было сильное искушение крикнуть кучеру, чтобы он повернул экипаж и отвез ее домой к отцу, под присмотр бдительной Нэнни.

Только сейчас девушка в полной мере осознала, как мало она знает свет, как невежественна в том, что касается поведения в обществе!

Она никогда прежде не бывала на званых вечерах и никогда не принимала гостей у себя, если не считать доктора Лесли, священника их прихода да нескольких пожилых дам-благотворительниц, которые по воскресеньям посещали ту же церковь, что и Шимона с матерью.

Отец никогда не ходил с ними — для него воскресенье было днем долгожданного отдыха.

Зато они с матерью были объектом неуемного любопытства прихожан, провожавших взглядами дам семейства Бардсли, когда те скромно пробирались по проходу между скамьями к своим обычным местам, расположенным позади платных мест важных господ.

«Я делаю это ради спасения отца!»

Эти слова Шимона твердила себе вновь и вновь, стараясь в них черпать недостающее ей мужество.

Карета остановилась. Шимона внезапно почувствовала непонятную слабость в ногах. Сердце бешено колотилось и, казалось, сейчас выскочит из груди.

Девушка огляделась. В северной части площади она заметила огромное, внушительное здание.

Обиталище герцога поразило Шимону своими размерами — она не ожидала увидеть такой большой дом. Когда же она вошла в мраморный холл, в нишах которого стояли прекрасные греческие статуи, а наверх вели широченные резные лестницы, то и вовсе почувствовала себя маленькой и ничтожной.

Дворецкий подвел Шимону к двойным дверям из красного дерева.

— Могу я узнать ваше имя, мадам? — обратился он к ней.

Шимона заранее решила назваться мисс Уонтидж. Это имя как-то встретилось ей в книжке, и девушка подумала, что оно звучит просто и незатейливо, то есть как раз так, как надо в данном случае.

Собираясь в дорогу, она тщательно выбирала наряд.

У Шимоны было не так уж много платьев, и эта процедура не отняла много времени. Платье, на котором в конце концов она остановила свой взгляд — простое муслиновое, сшитое Нэнни, — было незатейливым и скромным. Поверх платья девушка надела синий плащ, который изумительно подходил к ее глазам. Эту вещь купила Шимоне еще покойная матушка.

Шляпка с высокими полями не была слишком модной, а украшавшие ее синие ленты, хоть и весьма простые, свидетельствовали о хорошем вкусе.

Дворецкий отворил двери.

— Мисс Уонтидж, ваше сиятельство! — возвестил он так громко, что испуганной Шимоне показалось, будто прозвучали фанфары.

Теперь ей предстояла встреча с глазу на глаз с человеком, которого мысленно она уже давно окрестила дьяволом.

Повинуясь непонятному инстинкту — возможно, тут сыграла роль наследственность, — Шимона повела себя так, словно уже начала играть роль в неведомой пьесе. Дверь за ней закрылась, и девушка замерла на пороге.

Оглядев комнату, она увидела… Нет, отнюдь не дьявола, как она ожидала, а чрезвычайно привлекательного мужчину. Он показался Шимоне очень молодым, и она изумилась, когда только успел этот человек завоевать такую скандальную репутацию.

Разумеется, герцог был далеко не так красив, как отец Шимоны, да и черты его лица ни в коем случае нельзя было назвать классическими, однако вид он имел чрезвычайно благородный. Во всем облике герцога угадывались природное изящество и утонченность, которые, по мнению Шимоны, даются лишь благородным происхождением.

Герцог тоже не сводил глаз с Шимоны. Он мгновенно оценил все — и нежное, слегка испуганное личико под полями простой шляпки, и стройную фигурку, укутанную синим плащом, и широко открытые темно-голубые глаза, вопросительно взиравшие на него.

Он ожидал, что Красавец Бардсли пришлет к нему особу достаточно привлекательную, но не ожидал увидеть существо столь прекрасное и утонченное.

В эту минуту Шимона и впрямь была так прелестна, что циник герцог, давно пресыщенный благосклонным вниманием прекрасного пола к своей особе, на мгновение потерял дар речи.

Медленными, робкими шагами Шимона приближалась к герцогу. Только тут, очнувшись, герцог вспомнил о приличиях и тоже двинулся ей навстречу.

— Я полагаю, вы пришли от мистера Бардсли?

Дрожащим голосом — губы плохо повиновались ей — и с видимым усилием Шимона произнесла:

— Д-да, ваше сиятельство…

Она присела в реверансе и только сейчас, отведя взгляд от герцога, почувствовала некоторое облегчение.

Герцог, в свою очередь, тоже отвесил ей поклон.

— Я чрезвычайно признателен вам, мисс Уонтидж. Не хотите ли присесть?

— Благодарю вас…

Шимона робко присела на краешек стула, стоявшего вблизи камина, и устремила на герцога взгляд, в котором, к своему изумлению, он ясно прочел страх.

— Вы не должны бояться, — обратился он к ней, и Шимона узнала этот голос, хотя слышала его всего один раз — стоя за занавеской в гримерной отца. — Я понимаю: вам предстоит сыграть несколько необычную роль, но я совершенно уверен, что вы с ней справитесь великолепно!

— Благодарю вас…

— Вы давно на сцене? — спросил герцог, усаживаясь. — Не могу припомнить, чтобы хоть раз видел вас в какой-нибудь пьесе.

«До чего же идиотский вопрос!» — тут же мысленно обругал он себя.

Да если бы он хоть раз увидел это прелестное создание на сцене, то уж наверняка постарался бы свести с ней знакомство.

Шимона взглянула на герцога из-под ресниц, а затем, запинаясь, спросила:

— Не могли бы вы, ваше сиятельство… поточнее объяснить, что именно от меня требуется?

Герцог улыбнулся:

— Иными словами, мисс Уонтидж, вы хотите дать мне понять о нежелательности вопросов, касающихся непосредственно вас.

— Я не хотела бы… показаться грубой, ваше сиятельство…

— Ну, на грубость вы вряд ли способны, — возразил герцог.

Странное выражение его глаз в этот момент заставило Шимону отвести свой взгляд.

Хорошо бы сердце не билось так громко, подумала она в отчаянии. Кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Да и руки все еще предательски дрожат…

— Здесь довольно тепло, — неожиданно произнес герцог. — Мне кажется, вам лучше снять плащ. Да и без шляпки вам будет гораздо удобнее.

— О д-да, да, конечно…

Шимона поднялась с места, словно послушный ребенок, выполняющий приказ взрослого.

Она расстегнула застежку у горла, и герцог взял у нее плащ.

Для этого он подошел к девушке совсем близко. Шимону охватило странное чувство. Это был не испуг, не робость, но нечто очень на них похожее, чего она не могла объяснить даже себе самой.

Герцог положил плащ Шимоны на стул у стены. Подождав, пока она развяжет ленты шляпки, он взял ее тоже.

— У вас с собой достаточно одежды на два дня? — поинтересовался он.

— Да, ваше сиятельство…

Он вернулся к камину и занял прежнее место.

Шимона сидела напротив.

Белокурые волосы, подсвеченные отблесками огня, нежно оттеняли ее милое лицо.

Густо-синие глаза, цвета штормового моря, при ослепительно белой коже выглядели необыкновенными и прекрасными. Точеный носик девушки был столь же совершенен, как у мраморных богинь, виденных герцогом этим летом в Греции.

Погрузившись в эти размышления, он не сразу вспомнил, что Шимона ждет его ответа. Наконец, спохватившись, герцог произнес:

— Я полагаю, мистер Бьюгрейв Бардсли рассказал вам, что мой племянник, женившийся год назад, может унаследовать весьма значительную сумму денег, если его двоюродный дедушка, Мак-Крейг из Мак-Крейга, одобрит его супругу.

Шимона внимательно слушала, и герцог продолжал:

— Так случилось, что мой племянник почти ничего не рассказывал о своей жене ни матери-вдове, ни деду. Поэтому вам не составит труда сыграть ее роль.

— Но они хотя бы знают, как ее зовут? — поинтересовалась Шимона.

— Им известно ее настоящее имя — Кэтрин Уэббер, — ответил герцог, — а того имени, под которым она выступала на сцене, они не знают. Пока вы будете находиться в моем доме, вас будут, естественно, называть Кэтрин.

Шимона слегка наклонила голову в знак согласия.

— А как вас на самом деле зовут, мисс Уонтидж? — вдруг спросил герцог.

— Шимона.

В ту же минуту девушка подумала, что, наверное, было бы разумнее назваться Мэри или Джейн.

— Никогда не встречал женщины с таким именем, — признался герцог.

— Но мне надо привыкать… отзываться на Кэтрин…

— Да, разумеется. Кроме того, мой племянник даст вам все необходимые сведения о своей жене.

Когда герцог упомянул об Алистере Мак-Крейге, Шимона инстинктивно обернулась к двери, как будто ожидая, что сейчас в комнату войдет кто-нибудь неприятный или даже зловещий.

— Вам вовсе не следует бояться Алистера, — успокоил ее герцог. — Он вполне добродушный и очаровательный молодой человек. Собственно говоря, единственный, кого вам следует опасаться, — это сам старик Мак-Крейг.

— А почему его называют Мак-Крейг из Мак-Крейга? — полюбопытствовала Шимона.

— Этот титул присваивают своим вождям некоторые горные кланы, и владельцы этого титула очень им гордятся. Он приблизительно соответствует графу или маркизу в Англии, но я уверен, что старик Мак-Крейг не променял бы его ни на какой другой, даже самый почетный.

— Помнится, я читала о клане Мак-Крейгов в истории Шотландии, — заметила Шимона.

— А вас интересует история?

— О, я ее просто обожаю!

— Почему? — поинтересовался герцог.

Шимона задумалась. Она привыкла отвечать на вопросы отца со всей серьезностью. Вот и сейчас, тщательно обдумав свои слова, девушка наконец произнесла:

— Я полагаю потому, что история дает нам представление о развитии цивилизации. Особенно мне нравится история Греции…

— Вы и сами похожи на греческую богиню, — заметил герцог. — Но наверное, мужчины часто говорили вам это.

К его изумлению, эти слова заставили Шимону отчаянно покраснеть и опустить глаза.

На самом деле это был первый комплимент в ее жизни, услышанный от мужчины, если не считать, конечно, отца и старого друга — доктора.

— Кажется, мы говорили о том… что мне предстоит делать, ваше сиятельство… — запинаясь, произнесла Шимона после неловкой паузы.

— Ну да, разумеется, — откликнулся герцог.

И вдруг, повинуясь какому-то безотчетному порыву, он сказал:

— Мне кажется, вы еще слишком молоды, чтобы выступать на сцене… Вы наверняка могли бы найти занятие получше!

Шимона взглянула на герцога. В ее глазах он прочел какое-то беспокойство и понял, что ему не удастся добиться правдивого ответа.

Глава 3

Обед подходил к концу, а Шимона никак не могла опомниться от всего увиденного.

Ее воображение поразили и великолепие столовой, и обилие изысканных яств и дорогой посуды на столе, освещенном ярким светом многочисленных канделябров.

Этот огромный стол был со вкусом украшен цветами. Пока Шимона пробовала блюдо за блюдом, поданные на золотых тарелках величественными лакеями в напудренных париках, она чувствовала себя персонажем пьесы из жизни высшего общества.

«А ведь я и в самом деле играю роль!» — напомнила себе девушка.

Но кто бы мог подумать, что декорации и реквизит этой пьесы окажутся столь впечатляющими!

Мак-Крейг из Мак-Крейга вопреки ее ожиданиям оказался вовсе не таким уж страшным.

Шимона знала, что этому человеку уже за восемьдесят, но он совершенно не выглядел на свои годы — держался удивительно прямо и с большим достоинством.

У старика Мак-Крейга был нос с горбинкой, абсолютно седые волосы, картинно отброшенные с широкого лба, и проницательные глаза, буравившие собеседника из-под кустистых бровей. Словом, весь его облик полностью соответствовал представлениям Шимоны о предводителе шотландского клана.

Во время обеда, который длился достаточно долго, Шимона размышляла о том, как мог Алистер Мак-Крейг, потомок старинного рода, прославленного в истории страны, жениться на актрисе, да еще и с довольно сомнительной репутацией.

Как поняли и герцог, и Алистер, Шимона произвела на старика Мак-Крейга благоприятное впечатление с самой первой минуты, как тот ее увидел.

Когда девушка сделала реверанс перед знатным «родственником», ее грация могла сравниться лишь с изяществом белых лебедей в имении герцога Рейвенстоунского.

И хотя Шимона старалась держать себя с достоинством, в ее глазах застыло выражение страха, а на лице ясно читалось беспокойство, что, по мнению герцога, весьма польстило старому шотландцу.

В конце концов, рассуждал сам с собою герцог, старик Мак-Крейг ожидал увидеть дурно воспитанную актрису, каковой, без сомнения, и была Китти. К тому же она не могла не понимать, что старый горец всего лишь снисходит до общения с нею, одной мысли об этом было бы достаточно для возбуждения ее агрессивности и воинственности.

А вот Шимоне даже не пришлось играть чью-либо роль — она просто была самой собой и сумела найти верный тон, относясь уважительно к знатному гостю и в то же время не впадая в подобострастие.

О ленче было объявлено вскоре после того, как прибыл старый Мак-Крейг. За столом он в основном беседовал с герцогом о своем путешествии на юг, но одновременно не сводил внимательного взгляда с Шимоны.

— На сегодня у меня назначена встреча с премьер-министром, — объявил старик, когда ленч подходил к концу. — В половине третьего.

— Я вызову для вас карету, — предложил герцог.

— Таким образом, в распоряжении моих молодых родственников будет примерно час свободного времени, — заметил старик Мак-Крейг, обращаясь к своему внучатому племяннику и Шимоне.

— Чем бы вы хотели заняться в это время? — поинтересовался герцог.

Он с интересом смотрел на Шимону, ожидая ее ответа.

Однако девушка смотрела в этот момент вовсе не на него, а на старого Мак-Крейга, и слова ее изумили герцога.

— Как вы полагаете, сэр… — запинаясь и волнуясь, произнесла Шимона, — нельзя ли мне… пока вы будете на приеме у премьер-министра, посмотреть… палату общин?..

— Я думаю, что это можно устроить, — благосклонно заметил Мак-Крейг. — А вы что же, интересуетесь политикой?

— Да. Я каждый день узнаю о парламентских новостях из «Таймс», — ответила Шимона. — На меня произвели чрезвычайно удручающее впечатление сообщения о выселении простых людей с их земель. И ведь это происходит в Шотландии!

Сказав это, девушка тут же осеклась. А не прозвучала ли ее фраза слишком дерзко? Ведь в конце концов Мак-Крейг мог оказаться одним из тех лендлордов, которые готовы согнать своих крестьян с принадлежащей им земли и превратить всю ее в овечий загон.

Но к счастью, она задела верную струну.

— Я рад, что вы так к этому относитесь, — заметил старик Мак-Крейг. — То, что сейчас происходит в Шотландии, — это величайшая несправедливость, предательство по отношению к нашему собственному народу. Те, кто совершает подобные преступления, должны быть сурово наказаны!

Он произнес эти слова с таким жаром, что они эхом отозвались под высокими сводами столовой.

Затем еще в течение почти четверти часа старый горец с сочувствием описывал страдания и лишения простых шотландцев, которых в буквальном смысле слова отрывают от родной почвы и насильственно переселяют в Канаду и другие столь же отдаленные страны, где никто, увы, их не ждет.

— Признаться, я не ожидал встретить такое горячее сочувствие и понимание у англичанки, — в заключение добавил старик. — Очевидно, ваш муж, будучи представителем славного рода Мак-Крейгов, сумел помочь вам понять всю чудовищность и несправедливость того, что происходит сейчас на севере.

Он подмигнул внучатому племяннику, и ленч закончился в приятной и доброжелательной обстановке.

Карета герцога Рейвенстоунского доставила старого Мак-Крейга, а также Алистера и Шимону к палате общин. Тотчас по прибытии их провели на галерею для посетителей.

Там молодые люди просидели больше часа, после чего им сообщили, что старик Мак-Крейг закончил свои переговоры с премьер-министром.

Вновь встретившись с Мак-Крейгом, Алистер и Шимона обратили внимание, что старый горец пребывает в весьма дурном настроении. Причиной тому, как оказалось, была нерешительность и слабость достопочтенного Генри Аддингтона, сменившего на посту премьер-министра блистательного Уильяма Питта.

Нынешний премьер был не способен самостоятельно принять ни одного решения. Более того, он оказался совершенно не готовым одобрить радикальные реформы, в защиту которых выступал старый Мак-Крейг.

Однако пока все трое возвращались на Беркли-сквер, Шимоне каким-то образом удалось успокоить старого джентльмена и вновь привести его в хорошее расположение духа, в коем он и пребывал до тех пор, пока не подошло время переодеваться к обеду.

Спальня, которую отвели Шимоне в Рейвенстоун-Хаусе, была, по мнению девушки, не менее великолепна, чем комнаты, расположенные в нижнем этаже дома.

От матери Шимона унаследовала любовь к красивой мебели и не смогла сдержать восторженного возгласа при виде французских комодов в отведенной ей спальне. До этого, когда она проходила через гостиную, ее внимание привлекли позолоченные столики времен Карла II, украшенные изысканной резьбой. Они стоили того, чтобы при случае полюбоваться ими и рассмотреть повнимательнее.

Ее приказаний уже ожидали две горничные, и Шимона смогла вдоволь насладиться горячей ванной с тонким ароматом жасмина. Ванна располагалась рядом с камином, от которого исходило приятное тепло, а пахнущие лавандой полотенца, поданные ей, чтобы вытереться, усиливали ощущение блаженства.

Шимона пожалела, что не может рассказать матери обо всех этих чудесах, и снова задумалась: а одобрила бы мать ее поведение или же, как и отец, рассердилась бы за то, что дочь осмелилась появиться в доме герцога?

В герцоге Рейвенстоунском, на взгляд Шимоны, без сомнения, было что-то пугающее, но одновременно он вызывал восхищение.

И дело было не только в его привлекательной наружности или в походке — он не просто ходил, он шествовал, словно весь мир принадлежал ему, — но главным образом в утонченности и благородстве, которыми был отмечен весь облик герцога.

И весь этот богатый дом, и прекрасное его убранство как нельзя более соответствовали хозяину.

«Но почему папа говорил о нем с таким гневом и осуждением?» — недоумевала Шимона.

Пока она находила его манеры безукоризненными. Более того, ей казалось, что герцог старается, насколько это возможно, вести себя так, чтобы она не чувствовала неловкости или смущения, когда старик Мак-Крейг обращается к ней с каким-нибудь вопросом.

Конечно, рассуждала девушка, герцог старается потому, что это в его же собственных интересах. И все же нельзя не признать, что он очень мил и внимателен к ней…

Держась за перила резной лестницы, Шимона спустилась вниз. Ее не покидало легкое волнение при мысли о том, что этот вечер она проведет в обществе герцога.

Перед тем как покинуть спальню, девушка взглянула на себя в зеркало и пришла к выводу, что, если бы она и в самом деле была женой Алистера Мак-Крейга, ему не пришлось бы краснеть за нее.

Желая казаться старше, Шимона надела одно из вечерних платьев своей матери.

Оно было сшито из тончайшего темно-синего газа и прекрасно подходило к ее глазам. Кое-где на ткани поблескивали серебряные нити, а по тюлю, окаймлявшему корсаж, были разбросаны крошечные слезки бриллиантов.

Такое изысканное платье не стыдно было бы надеть на какой-нибудь прием или бал, но, к сожалению, его не видел никто, кроме Красавца Бардсли.

— Зачем ты покупаешь такие красивые платья, мама, — как-то спросила Шимона, — если ты никуда не выезжаешь, а всегда обедаешь дома с папой?

Матушка на минуту задумалась, а потом ответила:

— Это нелегко объяснить, дорогая моя… Твой отец видит так много красивых женщин, и не только у себя в театре, но и в домах знатных людей, куда его часто приглашают.

Она издала глубокий вздох.

— Меня с ним не приглашают, но я хотела бы выглядеть привлекательно — для него! Как будто и я тоже собираюсь на бал…

В словах матери было столько боли, что Шимона, не раздумывая, сказала:

— Ты всегда выглядишь великолепно, мама, в любом платье. Папа часто говорит, что для него ты — самая красивая женщина в мире!

— Мне бы хотелось поддерживать в нем это мнение, — мягко ответила миссис Бардсли. — Вот почему я и стараюсь одеться так, чтобы ему было приятно.

Шимона прекрасно поняла, что хотела сказать ей мать. Но, увы, денег в семье было не так уж много, поэтому изысканные наряды заказывались не так часто, как того желала бы миссис Бардсли…

Но как бы то ни было, хранились эти туалеты в таком безукоризненном порядке, что даже теперь, когда матери уже не было на свете, Шимона вполне могла пользоваться ими и выбрать то, что ей по вкусу.

А в правильности своего выбора девушка смогла убедиться в тот же вечер, когда вошла в гостиную.

Все трое мужчин ожидали ее, сидя у камина. Приближаясь к ним, Шимона почувствовала непреодолимое желание взглянуть в глаза герцога. Их манящее выражение, к которому она уже успела привыкнуть, притягивало ее словно магнитом.

Разговор за обеденным столом оказался еще более интересным, чем во время ленча.

Старик Мак-Крейг говорил о трудностях, которые в настоящее время испытывает Шотландия, а герцог пустился в рассуждения о спорте.

Шимона слушала все это с большим интересом, и мужчины включили ее в общий разговор, время от времени объясняя то, что девушке было не совсем понятно.

Наконец обед подошел к концу. Шимона, немного волнуясь, взглянула на герцога и произнесла:

— Очевидно, мне следует оставить вас… чтобы вы могли выпить ваш портвейн…

Мать рассказывала Шимоне, что обычно после званого обеда дамы удаляются, оставляя мужчин одних. Герцог услышал слова девушки и одобрительно ей улыбнулся.

Шимона встала из-за стола, мужчины последовали ее примеру, а герцог проронил:

— Мы задержимся недолго.

Шимона вышла из столовой в гостиную.

Лакей распахнул перед ней дверь. Наконец-то девушка могла в одиночестве исследовать все содержащиеся в гостиной сокровища и вдоволь налюбоваться ими!

В комнате было столько чудесных вещей, поражавших глаз и воображение, что Шимона даже не заметила, как пролетело время, и была очень удивлена, увидев входящих в гостиную мужчин.

При их появлении она обернулась, держа в руках миниатюру с изображением прелестной молодой женщины.

Герцог подошел к Шимоне.

— Я вижу, вас привлекла эта миниатюра, — сказал он. — У меня большая коллекция подобных вещей. Они находятся в соседней комнате.

— Я уверена, что автор этой работы — Ричард Косуэй.

— Да, это портрет моей матери.

— О, какое совпадение! Он нарисовал и мою тоже! — воскликнула Шимона.

В ту же секунду ее испугала мысль, что она совершила ошибку, произнеся эти слова. Но оказалось, что старик Мак-Крейг ее не слышал — он отошел к камину и беседовал там с Алистером.

— Вот и еще одно обстоятельство, которое нас сближает, — заметил герцог вполголоса.

— Еще одно? — удивленно переспросила Шимона.

— Ну да. У нас много общего — например, любовь к красоте.

— О да, да… конечно…

Сейчас, когда герцог стоял совсем близко от нее, Шимона с трудом заставляла себя держаться просто и естественно.

Было что-то в его голосе — какая-то особая нотка, — что находило мгновенный отклик в ее душе. Это было сродни отклику публики, внимавшей голосу ее отца на сцене.

Внезапно Шимону охватила непонятная робость, и, чтобы скрыть ее, она положила миниатюру на место и направилась к камину.

Старик Мак-Крейг глянул на девушку из-под своих кустистых бровей и произнес:

— Должен заметить, что вы были исключительно добры, так внимательно выслушивая мою стариковскую болтовню о вещах, которые вам едва ли интересны. Завтра, я надеюсь, вы сами расскажете мне о своей жизни.

— Напротив, сэр, я слушала ваш рассказ с большим интересом, — возразила Шимона. — Но от меня вы вряд ли услышите что-нибудь столь же значительное.

Старик Мак-Крейг улыбнулся.

— Вы слишком скромны и застенчивы, — заметил он. — Ну, пожалуй, на сегодня хватит разговоров. Я уверен, вы извините меня, если я отправлюсь спать. Я привык вставать и ложиться рано, а сегодня к тому же довольно долго был в дороге.

— Вы наверняка очень устали, сэр, — сочувственно произнес Алистер.

Мак-Крейг обернулся к герцогу:

— Спокойной ночи, Рейвенстоун. Я высоко ценю ваше гостеприимство и чрезвычайно вам благодарен.

— Для меня большая честь — принимать у себя такого гостя, как вы, — вежливо заметил герцог.

Старик Мак-Крейг похлопал Шимону по плечу и улыбнулся:

— Буду с нетерпением ждать нашей завтрашней беседы.

Он вышел из гостиной, горделиво расправив плечи и держась очень прямо. Алистер поспешил за дедушкой, чтобы проводить до дверей спальни.

Герцог и Шимона остались одни в гостиной.

— Вы вели себя с ним очень умно, — одобрительно заметил герцог.

— Мне кажется, он очаровательный старик, — живо откликнулась Шимона. — И столько всего знает!

— А вас и вправду увлекли его россказни про Шотландию? Или это была просто игра?

— Ну разумеется, мне и вправду было интересно! — с негодованием воскликнула Шимона. — Да и кто бы мог остаться к этому равнодушным?

— А как вам понравилось посещение палаты общин?

— Это было потрясающе! Я очень часто старалась представить себе, что и как происходит в парламенте, но на деле произносимые в палате речи да и самый вид депутатов, сидевших на скамьях, оказались совершенно непохожими на то, что я рисовала в своем воображении.

— И чем же они отличались?

— Эти люди вели себя… слишком безразлично, что ли… — попыталась объяснить Шимона, мучительно подыскивая нужные слова. — Некоторые развалились в креслах, вытянув ноги, другие надвинули шляпы на лоб… По-моему, большую часть времени они даже не слушали, о чем там шла речь!

— Вот так нами управляют, — с улыбкой заметил герцог.

— Возможно, это и есть путь развития любой демократии… — задумчиво произнесла Шимона. — Все течет по раз и навсегда заведенному порядку, пока в один прекрасный день кому-то не придет в голову взять в руки оружие и начать борьбу за что-нибудь воистину значительное!

Герцог посмотрел на Шимону с удивлением, но не успел ничего сказать, так как в этот момент в гостиную вернулся Алистер.

— Черт побери, вы были просто великолепны! — воскликнул он, обращаясь к Шимоне. — Как вам удалось так быстро приручить старика? Вот уж никогда не думал, что женщина может быть такой умной!

Что-то в его тоне и словах покоробило Шимону.

Она отвернулась к камину, чувствуя себя в какой-то мере обманщицей — таково было воздействие слов Алистера Мак-Крейга.

— Каковы наши планы на завтра? — спросил герцог.

— Утром в Гайд-парке состоится военный парад. Старик собирается его посмотреть, — ответил Алистер. — Наверняка в нем примет участие один из шотландских полков. А вечером он хочет пойти в Кью-Гарденс[13].

Герцог рассмеялся.

— Я смотрю, вам и в самом деле предстоит масса удовольствий! — иронически заметил он.

— Я должна вас сопровождать? — поинтересовалась Шимона.

— Боюсь, вам придется это сделать, — подтвердил Алистер.

— Напротив, я очень рада! — с энтузиазмом отозвалась Шимона. — Это звучит просто восхитительно! Я никогда прежде не видела военного парада.

— Я позабочусь о том, чтобы у вас были лучшие места, — любезно предложил герцог.

— А разве вы сами с нами не пойдете? — разочарованно спросила Шимона. — Пропустить такое зрелище…

— Это и в самом деле чрезвычайно досадно, но в это время я буду занят, — ответил герцог, и глаза его лукаво блеснули.

— Может быть, вы сможете присоединиться к нам хотя бы вечером, дядя Айвелл? — умоляющим тоном произнес Алистер. — Вы ведь хорошо разбираетесь в садах — недаром ваш собственный в Рейвенстоуне так хорош, Я же, к сожалению, не смогу даже отличить один цветок от другого!

— Видно, мне все же придется принести себя в жертву, — с шутливым вздохом согласился герцог. — Тебя не затруднит сообщить капитану Грэхему о наших планах? Он мог бы позаботиться о карете и, разумеется, найти для нас самые лучшие места на параде.

— Я сделаю это тотчас же, — с готовностью отозвался Алистер. — А он еще не лег спать?

— Капитан Грэхем никогда не спит, — ответил герцог, что вызвало громкий смех у его племянника.

— Наверное, вы правы! Надо быть поистине сверхчеловеком, чтобы исполнять обязанности вашего управляющего!

С этими словами молодой человек удалился, а герцог решил дать Шимоне необходимые разъяснения:

— Капитан Грэхем — мой секретарь и доверенное лицо. Вот увидите — он обладает завидной способностью угадывать и осуществлять любые ваши желания, а при необходимости в мгновение ока перенесет вас даже на Луну!

— У меня нет ни малейшего желания лететь на Луну, — возразила Шимона. — Она представляется мне ужасно холодной и пустынной… Лучше на какую-нибудь звездочку, загадочно мерцающую в вышине!

— Вы нашли очень точный образ для собственного описания, — неожиданно произнес герцог. — Именно такой вы и представлялись мне сегодня вечером — мерцающей звездочкой… Надо ли говорить, что вы были поистине великолепны!

Шимона опустила глаза, не в силах выдержать его пронзительного взгляда, и, запинаясь, произнесла:

— Мне кажется… ваше сиятельство, что… мне уже давно пора спать…

— Так рано? — удивился герцог. — Неужели вы не хотите потанцевать, погрузиться в вихрь удовольствий, которыми изобилует Лондон?

— О нет-нет, разумеется, нет! — с жаром запротестовала Шимона, представив себе на минуту, как был бы шокирован ее отец, если бы слышал эти слова. — Ваше сиятельство должны извинить меня — я, как и достопочтенный Мак-Крейг, немного… устала…

— И решительно отказываетесь потанцевать?

Шимона собиралась было сказать, что никогда прежде не танцевала, но вовремя спохватилась — какая же актриса не умеет танцевать.

— Иногда это и в самом деле… очень приятно… — после небольшой заминки произнесла она.

— И тем не менее вы не желаете танцевать ни с Алистером, ни со мною, — настаивал герцог.

Снова воцарилось многозначительное молчание, а затем Шимона робко сказала:

— Мне кажется, ваше сиятельство, что было бы весьма неразумно с моей стороны появляться на людях в обществе… мистера Мак-Крейга… Наверняка многие его знакомые знают о его женитьбе…

Герцог улыбнулся — казалось, он принял ее слова за благовидный предлог для отказа.

— Вы очень странный человек, — мягко заметил он. — Когда я упоминал, что никогда не встречал никого похожего на вас, я говорил сущую правду.

Девушка взглянула на герцога. Похоже, он поддразнивает ее? Но, встретившись с его взглядом, уже не в силах была отвести глаза.

— Скажите правду — вам действительно хочется посмотреть военный парад и пойти в Кью-Гарденс?

— Я с удовольствием снова побываю в Кью-Гарденс, — тихо проговорила Шимона. — Я ни разу не была там с тех пор, как…

И осеклась…

Она намеревалась сказать, что не была в Кью-Гарденс с тех пор, как умерла мать, но потом усомнилась в разумности подобной откровенности.

Шимона не отдавала себе отчета в том, насколько выразителен ее взгляд.

— Очевидно, вы бывали там с дорогим для вас человеком и с тех пор ни разу не были, — сделал свой вывод герцог.

Шимона промолчала, но отметила про себя его проницательность.

— Так кто же этот человек? — спросил герцог, и Шимона уловила странную нотку в его голосе, смысл которой до нее не дошел.

Чувствуя, что он ждет ответа, девушка коротко произнесла:

— Моя мать…

— Она умерла?

— Да. Два года назад…

— Вы очень любили ее?

— Гораздо больше, чем в состоянии выразить!..

— Но у вас есть еще какие-нибудь родственники?

— Да…

Шимона чувствовала себя смущенной от настойчивых расспросов герцога. Она с надеждой обернулась к двери, но Алистер Мак-Крейг явно не спешил.

— Могу я удалиться, ваше сиятельство?..

— Вы бежите от меня или от моих вопросов?

— Возможно, и от того, и от другого, ваше сиятельство…

— И все же сейчас вы боитесь меня меньше, чем в первую нашу встречу?

Шимона удивленно взглянула на герцога — ей и в голову не могло прийти, что он заметил, как она тогда была напугана.

И вдруг она, сама того не ожидая, улыбнулась:

— Я все еще немного боюсь, ваше сиятельство… Но теперь, к счастью, я уже крепче стою на ногах, да и сердце больше не бьется так тревожно…

Герцог рассмеялся.

— Я хотел бы задать вам один вопрос, — сказал он после минутной паузы, — Вы привыкли судить о людях понаслышке или больше полагаетесь на собственные впечатления?

Шимона постаралась найти подходящие слова для ответа, но ей помешал Алистер Мак-Крейг, вернувшийся наконец в гостиную.

— Все устроилось как нельзя лучше, — объявил он. — А теперь с вашего разрешения, дядя Айвелл, я хотел бы вернуться к Китти. Я сказал ей о необходимости побывать у вас, обсудить кое-какие финансовые вопросы с вашими адвокатами. Она знает, что я останусь обедать в вашем доме, но наверняка не ожидает, что я проведу здесь всю ночь.

— Хорошо, Алистер, можешь идти, — разрешил герцог. — Но мне думается, тебе следует вернуться завтра пораньше и позавтракать с дедушкой.

— О, разумеется, я не опоздаю, — пообещал Алистер. — Не в моих интересах портить великолепное впечатление, которое наша блестящая маленькая актриса сумела произвести на старика!

И снова Шимоне почудилось в его словах нечто для нее унизительное.

Она сделала глубокий реверанс перед герцогом и далеко не столь глубокий — перед своим предполагаемым супругом:

— Спокойной ночи, ваше сиятельство. Спокойной ночи, мистер Мак-Крейг.

И быстро вышла из гостиной, не ожидая ответа обоих мужчин.

Направляясь на вечеринку, которую, как ранее опасался герцог, ему придется пропустить, он размышлял о том, насколько просто, без сучка без задоринки, претворяется в жизнь его план.

Он боялся, что при встрече старика Мак-Крейга с предполагаемой женой внучатого племянника могут возникнуть всякие непредвиденные сложности. Теперь же герцог с некоторым удивлением убедился, что Шимоне с первой минуты удалось установить со стариком теплые отношения, и о какой-либо агрессивности с его стороны не могло быть и речи.

Эта девушка, не мог не признать герцог, оказалась самой замечательной актрисой из всех когда-либо им виденных — если, разумеется, она и в самом деле играла роль.

Он просил Красавца Бардсли найти для него леди — и Бардсли, несомненно, нашел именно то, что нужно.

Благородное происхождение, по мнению герцога, чувствовалось не только в изысканных чертах лица Шимоны, но и в ее длинных тонких пальцах, изящном крутом подъеме маленьких ног, в каждом слове, которое слетало с ее уст.

Это было не то тщательно скопированное произношение так называемой «светской дамы», которое герцогу частенько приходилось слышать на сцене. Кроме того, девушке не составляло никакого труда подбирать нужные слова, чтобы достойно вести беседу.

Она была естественна, как цветок. В ее чистоте и прелести было что-то неуловимое и от белой лилии, и от душистой сирени, по весне наполнявшей своим ароматом сады Рейвенстоуна.

«Черт побери, кажется, я впадаю в сентиментальность!» — одернул себя герцог и постарался переключиться мыслями на Мэри Энн Кларк.

Когда-то в прошлом, пресытившись этой женщиной, герцог познакомил ее с его королевским высочеством.

В свои двадцать семь лет Мэри Энн была не только исключительно хороша собой — она обожала жизнь и буквально искрилась весельем, составлявшим всю ее сущность.

— Если кто-нибудь и сумеет помочь его королевскому высочеству забыть о своей холодной и уродливой жене-немке, служебных обязанностях и денежных затруднениях, то это, без сомнения, только миссис Кларк, — как-то заметил один из офицеров королевской армии.

Помещенная своим высочайшим покровителем в обширный особняк на Глостер-плейс, где в ее распоряжении было двадцать слуг, включая трех кучеров и трех поваров, Мэри Энн сполна наслаждалась своим новым положением.

На вечерах, устраиваемых миссис Кларк в своем доме, к услугам великосветских щеголей были красотки на любой вкус, и благодаря этой неистовой женщине его королевское высочество сумел погрузиться в вихрь буйных и нередко весьма сомнительных удовольствий.

В те времена считалось вполне естественным, что у каждого джентльмена, почитавшего себя настоящим светским человеком, должна быть любовница. Одним словом, несмотря на лицемерную скуку, царившую в покоях Букингемского дворца, это был грубый и порочный век, допускавший как само собой разумеющееся самые скандальные сожительства.

Безусловно, шумные оргии, устраиваемые принцем Уэльским и его не обремененными добродетелями друзьями, подвергались самому суровому осуждению. Но то, что происходило в Карлтон-Хаусе, не шло ни в какое сравнение с вакханалиями в домах других знатных господ.

На сегодняшней вечеринке у Мэри Энн наверняка можно будет встретить огромное количество ближайших друзей его королевского высочества.

Среди них, без сомнения, окажутся два самых скандальных графа Англии — Куинсбери и Норфолк, снискавшие дурную славу своим пьянством и развратом.

Сэр Джон Уэйд тоже будет гостем в доме Мэри Энн Кларк. Этот человек, едва ли имеющий безупречную репутацию, сколотил огромное состояние, занимаясь пивоварением, а его жена числила среди своих любовников самого герцога Йоркского.

Лениво размышляя о своих прежних многочисленных любовницах, с которыми он пережил немало восхитительных минут, герцог вспомнил и о Фанни Нортон.

Она была дочерью портнихи из Саутгемптона и сменила множество богатых покровителей, включая Ричарда Бринсли Шеридана и самого герцога, пока полковник Гарвей Эштон не продал девушку за пятьсот гиней графу Барриморскому, поскольку в тот момент ему позарез были нужны деньги.

Сомнительно, чтобы сама Фанни что-нибудь выиграла от этой сделки, ибо граф, прозванный «Вратами ада» за свой необузданный нрав, слыл одним из самых распутных лондонских щеголей.

Герцог вспомнил, как Фанни появилась в столовой полковника Эштона, где собрались на холостяцкую пирушку друзья хозяина дома, в том числе и этот самый «Врата ада». Девушку ввели в комнату на шелковом поводке.

Она была практически без одежды, так что граф мог досконально разглядеть, что именно он приобретает за свои деньги.

Покупка любовницы стала в те времена своеобразной модой.

Например, еще в юности герцог Йоркский купил одну из своих первых любовниц, дочь музыканта, за полторы тысячи гиней.

Возлюбленная лорда Герви, миниатюрное, похожее на куколку создание по имени Ванель Вейн, привлекла внимание премьер-министра, и в конце концов лорд Герви уступил ему девушку за весьма солидную сумму.

«Мне, слава Богу, никогда не приходилось покупать женщину!» — подумал герцог, лениво глядя в окно своей кареты, которая тем временем уже въехала на Глостер-плейс.

Справедливости ради следует заметить, что, наоборот, женщины сами, как мотыльки на огонек, устремлялись в объятия герцога еще до того, как он успевал выказать к ним хоть какой-то интерес.

Впрочем — и это признавалось единодушно, — в качестве покровителя его сиятельство был весьма щедр, но, к сожалению, так быстро охладевал к очередной своей пассии, что той вскоре приходилось начинать лихорадочные поиски нового богатого покровителя.

И все же, мимоходом подумал герцог, эти хорошенькие дорогостоящие чертовки бывают весьма соблазнительны, пусть даже на короткое время.

Карета пересекла Оксфорд-стрит. Выглянув в окно, герцог заметил на мостовой какого-то оборванца. Тот продавал книгу, которая вышла совсем недавно и уже начала пользоваться огромным спросом в определенных кругах.

Называлось сие издание «Путеводитель по злачным местам Лондона», В нем содержались адреса «домов удовольствия» и давалось красочное описание шлюх, известных под именем «монашек Ковент-Гарден».

Как всегда, в это время на улице было полно проституток. Они стояли под фонарями, ярко освещавшими наиболее многолюдные и оживленные кварталы города. Некоторые были совсем молоденькие, почти дети.

Эти существа с подведенными глазами и кроваво-красными губами бросались на каждого проходящего мужчину, желая хоть что-нибудь заработать.

Карета покатила дальше. И вдруг герцог поймал себя на том, что вовсе не жаждет пикантных развлечений, ожидающих его на Глостер-плейс.

Он ощутил неожиданную скуку при мысли о бьющей через край жизнерадостности Мэри Энн Кларк и хорошо оплаченной профессиональной веселости приглашенных ею девушек — их она наверняка выбирала очень тщательно, сообразуясь со вкусами своих гостей.

Ему вдруг пришли на ум синие глаза, в которых читалось легкое беспокойство, и тихий, робкий голос его новой знакомой.

Герцог наклонился вперед и легонько постучал тростью с золотым набалдашником в стенку кареты.

Лошади остановились. Лакей спрыгнул с запяток и поспешил открыть дверцу.

— В клуб! — повелительно произнес герцог.

И когда лошади повернули и двинулись в обратном направлении, сказал вполголоса, удивляясь самому себе:

— Боже мой! Кажется, я старею!..

* * *

День выдался солнечным, именно таким его и предвещало ясное радостное утро. В воздухе чувствовалась осенняя свежесть, но было достаточно тепло, так что Шимона даже решила не надевать свой синий плащ и ограничиться лишь жакетом поверх платья.

Военный парад, который они наблюдали утром, оказался зрелищем еще более потрясающим, чем она ожидала, а когда перед зрителями стройным маршем прошел шотландский полк, предшествуемый музыкантами, игравшими на волынках, глаза девушки засияли от восторга. Видя, как она взволнована, старик Мак-Крейг одобрительно улыбнулся.

— Вот уж никогда не думала, что мужчины в килтах[14] могут выглядеть столь величественно, — призналась Шимона, когда карета увозила их обратно на Беркли-сквер.

— Вам с мужем надо непременно побывать у меня в замке Крейг, — отозвался Мак-Крейг. — Там вы смогли бы послушать, как играют мои собственные волынщики.

Эти слова вернули Шимону из атмосферы праздника на грешную землю.

С сожалением она подумала о том, что ей никогда в жизни не удастся побывать в этом прославленном замке и послушать игру музыкантов Мак-Крейга.

Алистер, заметивший, вероятно, ее внезапное смущение, торопливо произнес:

— А я помню игру ваших волынщиков еще с детства, дедушка. Я, бывало, вылезал из постели и слушал, как они наяривают на своих инструментах, обходя вокруг обеденного стола, накрытого для гостей замка. И мне ужасно хотелось быть внизу, вместе со всеми!

— Ну, сейчас-то ты достаточно вырос, чтобы слушать их не таясь, — невозмутимо произнес старый Мак-Крейг. — Когда у тебя появится собственный сын, ты непременно должен познакомить его с историей нашего рода. Храбро сражались наши доблестные предки! А впереди строя воинов обязательно шествовали волынщики…

— Я обязательно сделаю это, дедушка, — пообещал Алистер, серьезностью тона давая понять, что говорит искренне, от души.

Старик Мак-Крейг обернулся к Шимоне.

— Не хочу повергать вас в смущение, милочка, — добродушно заметил он, — но мне бы хотелось как можно скорее дождаться своего правнука.

Слова эти, однако, не могли не смутить Шимону. Она отчаянно покраснела и была рада, что карета уже подъехала к дому на Беркли-сквер.

На этот раз ленч оказался гораздо скромнее, чем грандиозный обед, поданный им накануне. Глядя на герцога, Шимона размышляла, не является ли его стройная фигура результатом умеренности в еде и подвижного образа жизни.

От Алистера девушка узнала, что встреча, упомянутая вчера герцогом, была не такой уж важной. Впрочем, герцог, как правило, и так уделял делам не слишком много внимания, предпочитая вместо этого часами скакать верхом в парке, объезжая норовистых лошадей, с которыми не могли справиться его конюхи.

Как только с ленчем было покончено, компания отправилась в Кью-Гарденс, причем на этот раз в двух фаэтонах, одним из них управлял сам герцог, а другим — Алистер.

На запятках каждого экипажа помещался конюх, и все же Шимона не могла отделаться от ощущения, что оказалась наедине с герцогом.

Более того, она честно призналась самой себе, что желала этого всем сердцем.

Сегодня ночью, лежа в постели и тщетно пытаясь уснуть, Шимона перебирала в памяти все происшедшее за день и пришла к выводу, что самым значительным событием оказались для нее беседы с герцогом.

В его присутствии, призналась себе Шимона, она не в состоянии замечать никого вокруг. Разговоры, в которых он не принимал участия, казались ей пустыми и незначительными.

Девушка пока не нашла этому объяснения. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что от герцога, так же как и от ее отца, исходит некая магнетическая сила, заставляющая людей тянуться к ним.

Никогда прежде, с удивлением заметила Шимона, солнце не казалось ей таким ярким, а день — таким поистине волшебным, — ей даже трудно было найти подходящие слова для выражения своего восторга.

— Вам не холодно? — заботливо спросил герцог, когда лошади побежали быстрее, свернув с перегруженной транспортом Пиккадилли.

— О нет, что вы! — живо откликнулась Шимона. — Сегодня такой чудесный день!..

Говоря эти слова, девушка подняла глаза к небу, и герцог успел бросить быстрый взгляд на ее великолепный профиль и изысканную линию шеи, прежде чем Шимона снова обернулась к нему.

— Когда-нибудь я непременно покажу вам свой сад, — сказал герцог. — Его заложил еще мой дед. Он вообще значительно переделал наш загородный дом, а для устройства сада пригласил лучших садовников того времени.

— Позвольте мне угадать, кого именно! — воскликнула Шимона. — Наверняка это были Уильям Кент[15] и «Умелец» Браун[16].

— Вы великолепно разбираетесь в данном предмете, мисс Уонтидж, и абсолютно правы в своих предположениях.

— А сохранилась ли у вас какая-нибудь мебель, сделанная Уильямом Кентом?

— Да, несколько стульев, — ответил герцог.

— О, как бы мне хотелось взглянуть на них! — воскликнула Шимона.

— Мне доставит огромное удовольствие показать их вам.

Шимона собиралась было задать еще несколько вопросов относительно интересовавшего ее предмета, но вдруг вспомнила, что ей не удастся увидеть ни сады герцога, ни его мебель.

Завтра утром она исчезнет из его жизни так же внезапно, как и вошла в нее. Навсегда…

Отец ни в коем случае не должен догадаться, где она провела эти два дня и что делала!

Мысленно Шимона уже начала сочинять правдоподобную историю, которая объясняла бы, откуда вдруг у них взялась настолько значительная сумма денег, что теперь отец может даже позволить себе совершить путешествие за границу.

В этом, как надеялась девушка, ей наверняка поможет доктор Лесли. А уж Нэнни она как-нибудь сумеет уговорить ни под каким видом не выдавать ее тайну. Шутка сказать — ведь ее не было дома целых два дня!

По крайней мере Шимоне удалось сделать так, что Нэнни не было известно ее истинное местонахождение. Правда, кухарка настаивала на точном адресе, но Шимона все же не сказала его, а написала на клочке бумаги и вложила в конверт, заставив Нэнни поклясться вскрыть его только в случае крайней необходимости.

— Если папе вдруг станет хуже и доктор Лесли решит, что надо послать за мной, только тогда ты откроешь конверт, — наставительно произнесла Шимона.

— Ох, не нравится мне вся эта таинственность, — отозвалась Нэнни, сокрушенно покачивая головой. — И если бы ваша матушка сейчас видела нас с небес — упокой Господи ее святую душу! — она сказала бы то же самое!

— Мама тоже хотела бы, чтобы мы спасли папу, — в тысячный раз повторила Шимона.

Но Нэнни все же продолжала недовольно ворчать, даже в тот момент, когда Шимона покидала дом.

«Мне все равно, что случится со мной, лишь бы папа поправился», — убеждала себя Шимона.

И все же она чувствовала легкую боль в сердце при мысли о том, что никогда больше не увидит герцога. Не увидит его удивительно прекрасного лица, не услышит этого голоса, звучание которого заставляло трепетать ее душу…

Она заметила, с каким восторгом герцог оглядел ее, когда она вошла в гостиную перед ленчем. На Шимоне уже не было шляпки, в которой она ездила смотреть военный парад. В это время герцог угощал старика Мак-Крейга стаканчиком шерри.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойным шагом пересечь комнату и подойти к мужчинам. В глубине души Шимоне хотелось только одного — стремглав подбежать к герцогу и поскорее очутиться рядом с ним!..

— О чем вы думаете? — вдруг спросил герцог, прервав ее размышления.

— О вашем загородном поместье. Велик ли там дом?

— Чрезвычайно велик, чрезвычайно внушителен и, на мой взгляд, необыкновенно красив! — с шутливым пафосом произнес герцог.

— Это наверняка так и есть, — откликнулась Шимона, — ибо у вас замечательный вкус.

Он стремительно обернулся к ней, и она увидела удивление на его лице.

— Это прозвучало грубо? — торопливо спросила Шимона. — Мне, наверное, не следовало этого говорить…

— Напротив, я воспринимаю ваши слова как комплимент. Они доставили мне огромное удовольствие!

Шимона на минуту задумалась, а потом, запинаясь, сказала:

— Вы, очевидно, удивлены, что… актриса разбирается в таких вещах, как хороший вкус…

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Честно говоря, меня смущает другое — вы слишком легко читаете мои мысли.

— Так же, как вы — мои…

— А вам, похоже, есть что скрывать от меня, и делаете вы это весьма успешно.

Некоторое время они ехали в молчании, потом герцог сказал:

— Я хотел бы, чтобы вы доверяли мне, хотя и понимаю, как мало оснований у вас для этого.

Шимона вздохнула:

— Я… сама очень хотела бы довериться вам… Ненавижу тайны!.. Это так неприятно и утомительно — что-то скрывать…

— У меня такое чувство — хотя, возможно, я и ошибаюсь, — словно вам трудно говорить неправду.

— Так оно и есть. Я никогда не лгу! — гордо произнесла Шимона. — За исключением…

— За исключением данной минуты?

Шимона беспомощно развела руки.

— Пожалуйста, прошу вас… — умоляющим тоном сказала она, — не говорите ничего… Мне и так тяжело, а ведь я пошла на это только потому, что вы этого хотели…

— И делаете все просто замечательно, — вполголоса заметил герцог. — Настолько, что я удивлен, озадачен и в высшей степени заинтригован!

Шимона сидела выпрямившись и смотрела прямо перед собой.

Солнечные лучи заиграли на конской сбруе. Должно быть, от этого у нее заслепило в глазах, а может быть, причиной тому явился человек, сидевший рядом с нею в фаэтоне?

Наконец их экипаж достиг Кью-Гарденс. Вскоре подъехал и второй фаэтон, которым управлял Алистер.

Компания начала осматривать сады, и очень скоро выяснилось, что старик Мак-Крейг хорошо разбирается в растениях, особенно в тех, что были обнаружены учеными сравнительно недавно.

За все время прогулки Алистер не произнес ни слова, а так как старый горец в основном обращался к Шимоне, герцогу тоже ничего не оставалось делать, как погрузиться в молчание.

— Открыть новое растение так же увлекательно, как и новую планету. А может быть, даже еще увлекательнее, — высказал свое мнение старик Мак-Крейг.

— Вероятно, вы имеете в виду Уран, сэр, — промолвила Шимона с улыбкой. — Я читала о том, что ее открыл сэр Уильям Гершель[17]. Интересно, ведь до того как стать астрономом, он был музыкантом.

— Совершенно верно! — воскликнул Мак-Крейг, явно удивленный осведомленностью девушки. — Полагаю, вам также известно, что дугласова пихта названа так по имени Дэвида Дугласа, который завез ее в наши края с западного побережья Америки.

— Должна признаться, сэр, но меня гораздо больше интересуют цветы, чем деревья, — робко произнесла Шимона. — Моя матушка тоже очень любила их. Помнится, она рассказывала, как, будучи еще маленькой девочкой, была поражена, впервые увидев золотую лилию.

— Прекрасный цветок! — согласился старик Мак-Крейг. — Однако мне больше по душе фуксии, которые я могу выращивать у себя дома, в Шотландии.

— Я хорошо понимаю вас, сэр, — с улыбкой отозвалась Шимона.

Компания двинулась дальше. На пути им встретилась пагода в окружении миниатюрных китайских садиков, которые привлекли особое внимание старика Мак-Крейга.

— А что вам известно о китайцах? — обратился он к Шимоне.

— Их древняя медицина, — ответила она, — издавна славится тем, что использует для лечения больных цветы и другие растения.

— Неужели? — удивился Мак-Крейг.

— Я слышал о цыганах и простых деревенских жителях, иногда применяющих травы в качестве лекарств, — вмешался в разговор герцог, — но мне и в голову не приходило, что обыкновенные цветы тоже можно использовать подобным образом!

Шимона улыбнулась, забавляясь его недоумением.

— И тем не менее так оно и есть! Розы, например, помогают при болезнях сердца и печени и могут не только облегчить боль, но и остановить внутреннее кровотечение.

— Никогда бы не подумал! — снова недоверчиво воскликнул герцог.

— А вот ландыш помогает при ревматизме, упадке сил и если что-то не в порядке с мозгом.

— Некоторым моим знакомым это лекарство отнюдь не повредило бы, — сухо заметил герцог.

— Вы, наверное, специально изучали этот вопрос? — поинтересовался старик Мак-Крейг.

— Мою матушку очень занимали свойства различных трав и цветов, и я многому от нее научилась, — лаконично объяснила Шимона.

— Твоя жена очень образованна и начитанна, несмотря на свой юный возраст, — сказал старик Мак-Крейг, обращаясь к Алистеру, когда вся компания возвращалась через сад к ожидавшим их фаэтонам.

— Мне повезло! — с улыбкой сказал молодой человек.

— Да, и вправду повезло. Очень! — с чувством произнес старик Мак-Крейг, и его тон не оставлял сомнений в искренности его слов.

На обратном пути герцог сказал, обращаясь к Шимоне:

— Вы в очередной раз сыграли свою роль настолько талантливо и безупречно, что сумели бы покорить любую публику, если бы она вас слышала!

— Это была не игра…

— Я это понял.

— До сих пор мы вводили старого лорда в заблуждение относительно лишь одного пункта, — сказала Шимона. — Как вы считаете, не означает ли это, что… наш поступок не так уж и дурен?

Ее голос звучал просительно, как у ребенка, нуждающегося в утешении. После некоторого раздумья герцог ответил:

— Не думаю, что кто-нибудь счел бы дурным поступком желание доставить радость старому человеку. А в вашем обществе он просто расцвел, да и все страхи старого Мак-Крейга касательно будущего его внучатого племянника теперь рассеялись.

— А вдруг он когда-нибудь узнает правду? — спросила Шимона.

— Вот этого нельзя допустить ни в коем случае! Алистер совершил грандиозную ошибку, женившись на этой женщине, но я не хочу, чтобы он расплачивался за свою неосторожность всю жизнь.

Герцог произнес эти слова резко и отрывисто.

— А вы отнеслись бы к его поступку так же… если бы речь шла не о Китти, а… о какой-нибудь другой актрисе? — спросила Шимона.

— Если бы он женился на ком-нибудь вроде вас, я был бы в восторге — да и старик Мак-Крейг, без сомнения, тоже, — что Алистеру удалось отыскать женщину столь незаурядную!

— Но мужчина… не должен жениться на женщине, которая… не принадлежит к его кругу?.. Вы так полагаете?..

Наступило молчание. После некоторого раздумья герцог неторопливо ответил:

— Не буду отрицать правильность вашей догадки. Брак, по моему мнению, должны заключать мужчина и женщина, равные по происхождению.

— Таким образом, вы полагаете, что в конечном счете важнее происхождение, а не поступки человека? — с вызовом спросила Шимона.

Снова наступила пауза, а затем герцог сказал:

— Вы загнали меня в угол, из которого не так-то просто выбраться, Как я понял, на самом деле смысл вашего вопроса сводится к следующему: если джентльмен, подобный Красавцу Бардсли, или леди вроде вас поступают на сцену, то что в этом случае имеет большее значение — общественный класс, к которому они принадлежат по рождению, или их нынешняя профессия?

— Совершенно верно, — тихо подтвердила Шимона. — Именно это я и хотела спросить…

— Это зависит от того, чего хотят от жизни сами эти люди, — задумчиво проговорил герцог. — Если им доставляют удовольствие рукоплескания толпы, если им нужны успех и слава, тогда тот факт, что их не принимают как равных те, кто занимает высокое положение в обществе, не должен играть для них никакой роли — ведь они посвятили себя служению театру!

Так как Шимона ничего не сказала на это, герцог продолжал:

— Впрочем, у меня такое чувство, что для женщины этот факт всегда будет играть существенную роль.

И, обернувшись к ней, добавил:

— Я уже задавал вам этот вопрос… Неужели вы не можете найти себе занятие более достойное, нежели быть актрисой?

Глава 4

Джентльмены вошли в гостиную, где Шимона любовалась чудесными предметами искусства, украшавшими комнату.

Она с улыбкой обернулась к ним и услышала, как старик Мак-Крейг сказал:

— Подойдите сюда, Кэтрин. Я хочу поговорить с вами и Алистером.

Его тон был таким серьезным, что Шимона в тревоге взглянула на герцога, однако послушно подошла к старому джентльмену, который расположился у камина.

Стоя спиной к огню, он подождал, пока Шимона и Алистер присоединились к нему, а затем произнес:

— Как я понимаю, герцог был очень любезен и предложил вам поселиться в его доме, пока вы не подыщете себе что-нибудь подходящее. Надеюсь, вы по достоинству оценили его гостеприимство. В то же время я полагаю, что вам нужно иметь свой собственный дом.

Он сделал паузу. Шимона в беспокойстве ожидала продолжения.

— Я обдумал этот вопрос, — продолжал старик Мак-Крейг, — и пришел к выводу, что в настоящее время Алистер не в состоянии купить дом, достойный его жены, а в будущем — его детей.

Шимона увидела, как при этих словах на губах Алистера появилась слабая улыбка, будто он уже понял, куда клонит старик.

— Вот почему я решил, — продолжал старый Мак-Крейг, — по возвращении в Шотландию положить определенную сумму денег на имя моего внучатого племянника — сумму, которая дала бы ему возможность вести образ жизни, соответствующий его высокому положению в обществе. Когда же я умру, Алистер станет моим наследником.

Он замолчал. На мгновение в гостиной воцарилась тишина, более значительная, нежели любые слова. Затем Алистер воскликнул:

— Это чрезвычайно щедро с вашей стороны, сэр! Мою благодарность невозможно описать словами.

— Должен со всей откровенностью сказать тебе, мой мальчик, — снова заговорил старик Мак-Крейг, — когда я отправлялся на юг, то немного беспокоился относительно того, какую жену ты себе выбрал. Однако должен признать, что, хотя Кэтрин, к моему глубочайшему сожалению, связала свою жизнь со сценой, в ней воплощены все те качества, которые необходимы для супруги будущего главы клана.

При этих словах старый джентльмен взглянул на Шимону.

— Благодарю… вас… — еле слышно пролепетала она.

В эту минуту девушка чувствовала себя очень виноватой. Как жаль, что им пришлось обмануть этого достойного, благородного старика! А как будет ужасно, промелькнула у нее мысль, если он когда-нибудь узнает правду. Простит ли он им этот обман?..

Чтобы хоть как-то избавиться от этого мучительного чувства вины, Шимона, повинуясь внезапному порыву, подошла к старому Мак-Крейгу и поцеловала его в щеку.

— Спасибо вам! Вы сделали Алистера счастливым, — от души произнесла она.

Она заметила, что старик был тронут ее порывом, но в ту же секунду, словно опасаясь излишней сентиментальности, Мак-Крейг суховатым тоном произнес:

— А теперь я хотел бы попрощаться с вами, Кэтрин, так как завтра утром мы вряд ли увидимся.

Шимона удивленно взглянула на него, и он поспешил объяснить свои слова:

— Я уеду очень рано, ибо хочу провести следующую ночь — первую ночь своего возвращения домой, на север, — у графа Гленкейрна близ Лестера. Он мой старый друг, и я обещал погостить у него.

Старик Мак-Крейг взглянул на герцога и спросил:

— Надеюсь, Рейвенстоун, я не причиню никому беспокойства, если уеду в семь часов утра?

— Ни малейшего, сэр, — заверил его герцог. — Но вы уверены, что столь длительная поездка вас не утомит?

— Я привык вставать рано, — возразил старик Мак-Крейг, — а так как мне хотелось бы поспеть к графу на обед, то чем раньше я тронусь в путь, тем лучше!

Он протянул руку Шимоне:

— До свидания, моя дорогая. Надеюсь в скором времени иметь удовольствие принять вас у себя в замке. Да и все многочисленные родственники вашего мужа будут счастливы познакомиться с вами.

— Я тоже надеюсь на скорую встречу с вами, сэр, — вежливо ответила Шимона и сделала реверанс.

— А с тобой мы еще увидимся утром, Алистер, — заключил старик Мак-Крейг, обращаясь к внучатому племяннику.

— Разумеется, сэр.

На этот раз все присутствовавшие в гостиной проводили старого Мак-Крейга до лестницы. Он начал спускаться, держась очень прямо и не опираясь на перила, и, глядя на этого почтенного старого джентльмена, Шимона подумала: неудивительно, что там, в горах, его называют королем.

Как только старик Мак-Крейг скрылся из виду, Алистер торопливо произнес:

— Мне надо бежать к Китти. Если завтра утром я должен появиться здесь в половине седьмого, то хотя бы лягу пораньше!

Герцог ничего на это не сказал, но у Шимоны создалось впечатление, что он относится к племяннику с легким презрением. Еще бы — считать суровым испытанием необходимость раз в жизни встать рано!

Хотя час был поздний и Шимона понимала необходимость пожелать герцогу спокойной ночи и удалиться, она все же вернулась в гостиную. Следом за нею туда же вошел герцог. Дверь за ними закрылась.

Шимона встала у камина. Герцог, неторопливыми шагами пересекая комнату, чтобы встать рядом с девушкой, не сводил глаз с ее лица. Она склонилась к ровно горевшему пламени, и его свет чудесно заиграл на ее светлых волосах.

— Итак, кампания по упрочению финансового положения Алистера завершена, — сказал он. — И только исключительно благодаря вам она оказалась столь успешной!

Что-то в его тоне помешало ей воспринять эти, казалось бы, лестные слова как комплимент.

— Мне так… стыдно, — пробормотала Шимона. — Лорд Мак-Крейг — такой изумительный, честный, прямой человек! Должно быть, мы поступили очень дурно, когда решились на этот обман.

— Это мы уже обсуждали, — прервал ее герцог. — У нас не было другого способа убедить старика сделать Алистера своим наследником.

— Как вы полагаете… будет ли мистер Мак-Крейг со временем… достойным главой клана?.. — вполголоса спросила Шимона.

— Не понимаю, каким образом это касается вас, — сухо заметил герцог.

После непродолжительного молчания Шимона решила объясниться:

— Вероятно, вы решили, что я веду себя излишне навязчиво. Но раз уж я приняла участие в этом деле, в какой-то степени это касается и меня. Я бы очень не хотела, чтобы члены клана Мак-Крейгов были разочарованы.

— У меня такое чувство, — задумчиво проговорил герцог, — что за последние два дня благодаря общению с вами Алистер многому научился. Возможно, в дальнейшем он сумеет добиться, чтобы его жена вела себя соответственно ее положению в обществе.

— Один мудрец как-то сказал, что если бросить в пруд камень, то круги разойдутся по воде очень далеко, и трудно угадать, чем закончится воздействие этого броска, — заметила Шимона вполголоса.

— Это, конечно, верно, — согласился герцог. — Но воздействие, оказанное вами, может иметь только положительный характер.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что верю в вашу природную доброту.

Шимона взглянула на герцога с удивлением.

Их глаза встретились, и снова, уже в который раз, девушка почувствовала ту странную притягательную волну, которая исходила от герцога и незаметно, словно убаюкивая, лишала ее воли. Шимона чувствовала, что ее влечет к герцогу некая таинственная сила, которой она не могла и не хотела противиться.

Девушка слегка пошевелилась, словно желая стряхнуть с себя наваждение, и услышала слова герцога:

— Мне нужно поговорить с вами, присядьте, пожалуйста.

Он был очень серьезен. В широко раскрытых глазах Шимоны промелькнуло неподдельное изумление, но тем не менее она покорно выполнила просьбу герцога.

— Прежде всего, — начал он, — я хотел бы вручить вам обещанные деньги. Вы прекрасно справились со своей задачей и, безусловно, заработали их.

С этими словами он взял со стола запечатанный конверт и подал Шимоне.

Девушка машинально взяла его в руки. В эту минуту единственным ее желанием было отказаться, но она понимала, что не имеет на это права.

Шимона напомнила себе, что от этих денег зависит жизнь ее отца. Пробормотав слова благодарности, она положила конверт рядом с собой на диван.

— Я подумал, что вас устроит, если вы получите всю сумму в банкнотах, — сказал герцог. — Они крупного достоинства, но, я полагаю, их будет нетрудно разменять.

Шимона ничего не ответила, и герцог продолжал:

— Я мог бы положить их в банк на ваше имя. Вам не стоит носить с собой такие крупные деньги — это небезопасно.

При этих словах Шимону осенило:

— Мистер Бардсли хотел через меня обратиться к вашему сиятельству с просьбой.

— С просьбой? — удивился герцог.

— Он просил, — пояснила Шимона, — чтобы деньги, которые вы обещали ему, были сразу положены в банк.

Герцог улыбнулся:

— Чрезвычайно разумное решение. Если бы я дал деньги самому Красавцу Бардсли, ручаюсь, что он раздал бы их, даже не успев выйти из театра. А вы, случайно, не знаете, в каком банке у него счет?

— Да, знаю… Это банк «Куттс».

— Я завтра же зайду туда и сделаю все необходимое, — пообещал герцог. — Как я понимаю, вы хорошо знаете Красавца Бардсли?

— Да.

— Вы советовались с ним, когда приняли решение поступить на сцену?

— Н-нет…

— Уверен, что, если бы вы обратились к нему, он наверняка отговорил бы вас. И я бы с ним согласился, — сказал герцог.

Наступило молчание, а затем герцог неожиданно спросил:

— Скажите мне правду, Шимона… Вы когда-нибудь уже играли в театре?

Она взглянула на него и почувствовала, что не в силах солгать.

— Нет… Пока нет.

— Так я и думал, — с удовлетворением заметил герцог. — А теперь послушайте меня. Как бы вас ни притягивали театральные блеск и мишура, поверьте мне — это все обман! Манящий, соблазнительный, но все-таки обман…

— Почему вы так думаете? — спросила Шимона.

— Потому что я хорошо знаком с этим особым миром, — ответил герцог. — Лишь очень немногим женщинам удается добиться на сцене успеха и славы, опираясь исключительно на собственный талант. Остальных же ждет совершенно иная судьба.

Шимона прекрасно поняла намек герцога и от смущения отвернулась к камину.

— Мне представляется крайне маловероятным, — продолжал герцог, — что вы способны, не имея влиятельного покровителя, противостоять гнусным интригам, которые порой плетут актрисы ради того, чтобы получить вожделенную роль, или просто для того, чтобы обратить на себя внимание режиссера или антрепренера. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Д-да, кажется, понимаю… — еле слышно пролепетала Шимона.

— Тогда оставьте вашу безумную затею, — настойчиво повторил герцог.

Шимона поднялась со стула.

— Мне кажется, ваше сиятельство, что нет никакого смысла обсуждать эту тему.

— Сядьте. Я еще не все сказал.

Шимона не знала, на что решиться.

Она не могла открыть герцогу правду, и поэтому ей хотелось как можно скорее покинуть гостиную.

В то же время девушка была не в силах расстаться с герцогом, тем более что это был их последний вечер вдвоем — больше она никогда его не увидит.

— Вы упорно не желаете говорить о себе, — произнес герцог, — и тем не менее у меня создалось ощущение, что единственная причина, толкающая вас на сцену, — это нужда в деньгах.

Он умолк. Шимона поняла, что он тщательно обдумывает дальнейшие слова. Наконец герцог сказал:

— Возможно, мое предложение покажется вам несколько странным, но поверьте, я искренне хочу помочь вам.

— Прошу вас, ваше сиятельство… не говорите больше ни слова…

— Нет, я скажу, — твердо произнес он. — Я хочу предложить вам, Шимона, достаточно денег для того, чтобы вы ни от кого не зависели.

У Шимоны перехватило дыхание, Она беспомощно взглянула на герцога.

— Клянусь, я не потребую у вас ничего взамен, — продолжал герцог, — помимо того, что вы сами захотите мне дать. Мое предложение не содержит в себе никаких дополнительных условий. Абсолютно никаких!

Он произнес эти слова с большим чувством. Слова отказа, уже готовые было слететь с губ Шимоны, остались невысказанными, а герцог между тем продолжал:

— Вы, вероятно, догадываетесь, что я мог бы — и хотел бы — еще многое сказать. Но я обещал Красавцу Бардсли, когда обращался к нему со своей просьбой, что вы покинете мой дом такой же невинной и чистой, какой вошли в него.

Глаза Шимоны сверкнули. Краска залила ее лицо.

— И я сдержу свое слово, — твердо сказал герцог. — Но вы даже представить себе не можете, насколько трудно это сделать! О, как бы я хотел сжать вас в своих объятиях и сказать, что вы — самая прекрасная женщина, которая когда-либо встречалась мне в жизни!..

— О, прошу вас… Это н-неправда… — запинаясь, пробормотала Шимона.

— Нет, это истинная правда, клянусь вам! — страстно возразил герцог. — Но я связан словом и ни за что на свете его не нарушу. И последнее, о чем я хочу спросить у вас: когда мы снова увидимся?

Шимона глубоко вздохнула.

— Никогда! Мы больше никогда не увидим друг друга…

— Вы говорите это серьезно?

— Это… это невозможно!.. Я не могу вам всего объяснить, но повторяю — это невозможно…

— И вы не примете моего предложения?

Шимона отрицательно покачала головой:

— Нет, ваше сиятельство. Я знаю, что вы предложили это от души, но мне больше ничего не нужно. Вы и так были очень щедры.

— Вы имеете в виду эти несчастные пятьсот гиней? — спросил герцог. — Мое дорогое дитя, неужели вы считаете, что такой ничтожной суммы хватит надолго?

— Мне этого достаточно, — снова твердо повторила Шимона.

В этот момент она вспомнила, что ведь ее отец тоже получит причитающиеся ему пятьсот гиней, и все эти деньги вместе дадут ему возможность пробыть за границей по крайней мере полгода.

— Достаточно для чего? — спросил герцог.

Шимона промолчала, и герцог воскликнул почти гневно:

— Ну почему вы ведете себя так загадочно? Почему смущаете мой покой, не давая никаких объяснений? Вы собираетесь уйти отсюда, оставив меня в полнейшем неведении относительно вас. Я по-прежнему знаю о вас не больше, чем в ту минуту, когда вы впервые переступили мой порог!

Шимона снова ничего не ответила, а герцог, немного подумав, сказал:

— Впрочем, это не совсем так. За эти дни я узнал о вас очень много. О вашем характере, вашей натуре, вашем очаровании и… чистоте.

Он сжал руку в кулак и с силой ударил по каминной полке.

— Зная о моих чувствах к вам, неужели вы в самом деле полагаете, что можете завтра просто исчезнуть из моей жизни и я больше никогда вас не увижу? Это невозможно! Совершенно невозможно!

— И все же… вам придется… с этим смириться…

Помолчав немного, Шимона добавила:

— Впрочем, если для вас это важно… я могу обещать… не поступать на сцену.

— А тогда что же вы намерены делать? Куда идти?

— Я собираюсь… за границу.

— За границу? — как эхо повторил герцог. — Будете жить там? Неужели вы считаете, что это разумный шаг? Ведь в любой момент между Францией и Англией может снова вспыхнуть война.

— Италию она вряд ли заденет, — не успев подумать, отозвалась Шимона.

— Значит, вы намерены отправиться в Италию!

Шимона поняла, что выдала себя, и на этот раз решила промолчать.

— Мне кажется, что если вы в этом году поедете в Италию, то не сможете потом вернуться.

Он подошел к ней ближе.

— С кем вы едете? С мужчиной, который увозит вас из родной страны, от всего вам дорогого и близкого? Вы собираетесь выйти за него замуж?

Шимона глубоко вздохнула.

— Я не могу ответить на эти вопросы, ваше сиятельство. По-моему, будет разумнее, если я сейчас же отправлюсь спать.

— Возможно, это и в самом деле разумно, — возразил герцог, — но я не намерен отпускать вас, пока не получу правдивые ответы на свои вопросы.

— Мне очень жаль огорчать вас, но…

— Я ведь просил вас доверять мне.

— Мне бы тоже этого хотелось… но я не могу этого сделать… Клянусь вам, я действительно не могу, иначе… я бы так не поступила.

В ее тоне слышалась отчаянная мольба. Герцог взял Шимону за подбородок и повернул к себе ее лицо.

— Как вы можете лгать, — спросил он, с трудом сдерживая гнев, — имея такой ангельский вид?

— Я… не лгу вам…

Шимона выговорила эти слова с трудом — прикосновение пальцев герцога наполняло ее каким-то странным, дотоле неведомым ощущением.

Он, не отпуская ее лица, чуть придвинулся к ней и внимательно посмотрел в глаза.

— Вы так прекрасны! — произнес герцог. — Так удивительно, неповторимо прекрасны!..

От звука его голоса у Шимоны перехватило дыхание. В горле как будто застрял комок, мешавший ей говорить. Словно желая оградить себя от чего-то, Шимона беспомощным жестом вытянула вперед руки.

— Пожалуйста, прошу вас… — умоляла она. — Вы меня пугаете…

Герцог отпустил ее подбородок.

— Я вовсе не хотел напугать вас. Просто вы сводите меня с ума!

Огонь, вспыхнувший в его глазах, заставил Шимону затрепетать всем телом. С трудом овладев собой, она, запинаясь, сказала:

— Вы… вы скоро забудете меня… Позвольте, ваше сиятельство… поблагодарить вас… за вашу доброту…

— И это все? — воскликнул герцог. — Ну что еще я могу сказать? Как мне убедить вас, чтобы вы не уходили?

— Я должна идти, — твердо сказала Шимона. — Нам больше… нечего сказать друг другу… Не делайте наше расставание… еще тяжелее…

— Но почему, почему? — воскликнул герцог. — Почему вы не можете рассказать мне правду о себе? Что за тайну скрываете?

Шимона отвернулась от него и взяла с дивана конверт.

— Спокойной ночи, ваше сиятельство…

— Если вы действительно намерены никогда больше со мной не встречаться, — сказал герцог, — и твердо решили уехать за границу, где я не смогу вас найти, позвольте мне хотя бы поцеловать вас на прощание!

Шимона ничего не ответила, а герцог добавил с горькой улыбкой:

— По-моему, я не многого прошу. И уверяю вас, я впервые в жизни обращаюсь к женщине с подобной просьбой!

Взглянув на встревоженное личико Шимоны, он проникновенно произнес:

— Наверное, вас еще не целовал ни один мужчина, и я готов отдать свою бессмертную душу за право быть первым!

«Я не должна его слушать, — как заклинание твердила про себя Шимона. — Надо немедленно бежать отсюда!»

Она попыталась думать об отце, но почему-то в ушах звучал лишь умоляющий голос герцога, а из всех ощущений осталось только то странное чувство, которое овладевало девушкой в его присутствии.

Она взглянула на герцога и поняла всю тщетность своего сопротивления.

Его глаза притягивали Шимону с неодолимой силой. Казалось, их связывает что-то неведомое, чему она не могла подобрать названия, но это, несомненно, было чудом, которого она никогда раньше не испытывала.

Герцог приблизился и очень нежно, как будто боясь снова напугать Шимону, обнял и привлек ее к себе.

Внутренний голос подсказывал девушке, что она не должна подчиняться ему, но не могла этого сделать.

В том, что сейчас происходило между нею и герцогом, была некая неизбежность, как будто само небо руководило ими обоими.

— Как вы прекрасны! — пробормотал герцог, и в следующую минуту его губы прикоснулись к губам Шимоны.

Поцелуй был сладостным и нежным. Шимона не только не испугалась, но, напротив, почувствовала себя в объятиях герцога уютно и спокойно.

Но вот его губы стали настойчивее. В это мгновение Шимона ощутила, как ее переполняет ощущение чистого восторга и радости почти неземной, о которой она когда-то читала в романах, но никогда не думала, что испытает подобное сама.

Казалось, гостиная куда-то исчезла. Не было больше ни теплоты ровно горящего огня в камине, ни слабого аромата цветов, ни света свечей в канделябрах.

Вместо всего этого возникло небо, усыпанное мириадами звезд, а под ним — лишь они двое, мужчина и женщина, которые нашли друг друга в необъятной вселенной, преодолевая пространство и время.

Герцог теснее прижал Шимону к себе. Его губы стали более властными и настойчивыми, но в то же время в его поцелуе была невыразимая нежность, полностью вытеснившая страх из его души.

Сколько длился этот сладостный поцелуй, Шимона не знала — она потеряла ощущение времени.

Опомнилась она, только когда герцог оторвался от ее губ и поднял голову. Она же осталась пребывать в каком-то волшебном оцепенении, как будто еще не вернулась с небес на землю.

На минуту глаза Шимоны встретились с глазами герцога.

Но уже в следующее мгновение она круто повернулась и, проговорив что-то бессвязное, ринулась вон из комнаты, оставив герцога в одиночестве. Он отрешенно смотрел на дверь, которая закрылась за ней.

Шимоне пришлось изрядно подождать на крыльце, пока на ее неоднократный настойчивый стук наконец не откликнулась Нэнни и не открыла дверь.

— Моя дорогуша! — воскликнула старая кухарка, когда увидела, кто стоит на пороге. — Вот уж не думала, что это вы! Однако ранехонько вы вернулись — еще ведь нет шести часов.

— Да, я знаю, — машинально проговорила Шимона.

Она вошла в дом. Следом за ней кебмен, доставивший ее с Беркли-сквер, внес вещи Шимоны — небольшой сундучок.

Она расплатилась. Когда кебмен ушел, Нэнни спросила:

— Что случилось? Почему вы здесь в такой час?

— Все в порядке, — успокоила старушку Шимона. — Мне хотелось попасть домой как можно скорее. Я достала денег, Нэнни! Теперь мы сможем поехать в Италию, как только папа немного окрепнет.

Нэнни ничего на это не ответила, и Шимона в тревоге спросила:

— Почему у тебя такой вид? Что с папой?

— Не нравится мне, как он выглядит, — покачав головой, ответила старушка. — Доктор приходил вчера, обещал зайти еще раз сегодня утром, но не буду врать — похоже, ваш отец угасает.

— Я сейчас же поднимусь к нему.

Шимона нетерпеливым движением сдернула с себя плащ, кинула его на стул и взбежала по лестнице.

Комната отца была погружена в темноту.

Девушка отодвинула шторы. Сквозь стекла стал виден серый туманный свет раннего утра.

Теперь она наконец смогла рассмотреть отца. Он лежал, бессильно откинувшись на подушки, и, глядя на него, Шимона поняла, что Нэнни сказала правду.

В лице Красавца Бардсли появилась некая прозрачность, чего никогда раньше не наблюдалось.

Он всегда отличался худобой, но сейчас его щеки как будто совсем провалились, а под глазами пролегли глубокие черные тени. Весь облик Красавца Бардсли наводил на мысль о том, что дни его и впрямь сочтены.

Шимона долго стояла и смотрела на отца, но он так и не проснулся. Тогда она поправила огонь в камине и тихонько вышла из комнаты.

Нэнни в этот момент вносила наверх сундучок Шимоны.

— А что, папа сильно кашлял эти дни? — удрученно спросила девушка.

— Немного во сне, — ответила Нэнни, — и очень сильно — когда просыпался. Доктор дал хозяину какое-то лекарство, и он почти все время дремал. Даже не заметил вашей отлучки из дома!

— Надо убедить папу хоть немного поесть, — решительно произнесла Шимона.

Однако это оказалось очень трудной задачей. Шимона попыталась уговорить отца съесть хотя бы легкий завтрак, но он лишь выпил чашечку кофе, а на все остальное отрицательно покачал головой.

— Тебе нужны силы, чтобы поправиться. Ну пожалуйста, постарайся хоть чуть-чуть поесть, папочка!

— Я… устал, — проговорил Бардсли отрешенным тоном. — Слишком устал… Не могу ни думать… ни играть…

Однако слово «играть» словно задело какую-то чувствительную струну в слабеющем сознании артиста, и он продолжал уже другим тоном:

— Но я должен играть! Наверное, меня сегодня ждут… в театре?..

— Только не сегодня, папочка, — успокоила отца Шимона. — Сегодня ведь воскресенье!

Это была неправда, но девушка надеялась таким образом удержать отца в постели. Увидев, что он снова опустился на подушки, она с облегчением вздохнула.

— А что я играю… завтра… в понедельник? — спросил Бардсли через некоторое время.

— Гамлета, — не задумываясь ответила Шимона. — Всю следующую неделю в театре идет «Гамлет», и билеты уже давно проданы.

Она была уверена, что отцу приятно это услышать.

На губах Красавца Бардсли появилось слабое подобие улыбки, и он с удовлетворением заметил:

— Значит… директор сможет заплатить… артистам.

— Ну разумеется, папочка!

Вошла Нэнни и стала убираться в комнате. Покончив с этим, она сказала, что хотела бы привести хозяина в порядок. Шимону старушка отослала вниз, на кухню, и велела ей приготовить отцу яйцо, взбитое с молоком.

— И добавьте в стакан чуточку бренди! — крикнула Нэнни вслед Шимоне. — Это придаст хозяину силы — он ведь так ничего и не покушал.

Возвращаясь в спальню, Шимона услышала, как отец снова раскашлялся.

Возможно, просто оттого, что Нэнни потревожила его, когда брила и умывала, но, как бы то ни было, душераздирающий кашель сотрясал все тело отца.

На этот раз приступ длился очень долго, а когда Бардсли отнял ото рта платок, там было гораздо больше крови, чем раньше. Шимона и Нэнни обменялись испуганными, встревоженными взглядами.

Наконец обессиленный Красавец Бардсли в изнеможении откинулся на подушки, и Шимону вновь поразили его смертельная бледность и затрудненное дыхание.

В этот момент раздался стук в дверь. Шимона поняла, что это доктор Лесли.

Она поспешила вниз. Увидев девушку, пожилой джентльмен с облегчением воскликнул:

— Как я рад вашему возвращению, дитя мое! Еще немного — и я собирался посылать за вами.

Он заметил, что при этих словах Шимона взглянула на него вопросительно, однако, не давая никаких объяснений, увлек девушку за собой в маленькую гостиную.

Но и там доктор продолжал хранить молчание, и Шимона рискнула заговорить сама:

— Я достала деньги. Как только папа немного окрепнет, мы сможем уехать за границу.

Доктор Лесли глубоко вздохнул и наконец тихо произнес:

— Я полагаю, Шимона, вам лучше знать правду. Ваш отец не в состоянии ехать куда бы то ни было. Как это ни прискорбно, моя дорогая, но вынужден признаться, что ничем не могу ему помочь!..

Позднее, возвращаясь мыслями к тем роковым дням, Шимона спрашивала себя, удалось бы ей справиться со всем обрушившимся на нее без доктора Лесли.

Когда умер ее отец, именно доктор взял на себя устройство похорон и все с этим связанное. Шимона же будто пребывала в каком-то сне. Она не чувствовала ничего, кроме бесконечной боли от постигшей ее утраты.

Она никогда не думала, что отец может умереть так же скоропостижно, как и мать. Все произошло так внезапно… Еще сегодня он был жив, а назавтра — эта бесконечная пустота, которую, казалось, ничто не может заполнить.

И все же, не могла не признать Шимона, смерть ее отца была прекрасна — в том смысле, что, если бы он мог выбирать, он наверняка предпочел бы уйти из жизни именно так.

Это произошло после полудня того дня, когда Шимона возвратилась домой. Она в одиночестве сидела у постели больного, пытаясь осознать горькую правду, открытую ей доктором Лесли, и тщетно надеясь на чудо, которое еще могло бы спасти ее несчастного отца.

Сейчас, когда свет от камина падал на его лицо, оно уже не казалось таким мертвенно-бледным и изможденным, каким предстало ее взору ранним утром.

Благородные черты лица и широкий лоб делали Бардсли похожим на некоего греческого бога, и Шимона спрашивала себя, а есть ли на свете человек столь же прекрасный и совершенный, как ее отец.

Но даже в эту минуту, поглощенная мыслями об отце, девушка не могла изгнать из памяти образ герцога, неотразимость и магнетическое выражение глубоких глаз которого оказывали на нее какое-то необъяснимое воздействие.

Стоило Шимоне только подумать о герцоге, и по всему телу пробежала сладостная дрожь, впервые испытанная ею в ту минуту, когда герцог поцеловал ее.

Она ни на секунду не жалела о том, что позволила ему сжимать ее в объятиях, что впервые в жизни разрешила мужчине коснуться ее губ.

«Я никогда не забуду этого, — говорила себе Шимона, — даже если больше не увижу его».

После смерти отца надобность в поездке за границу отпала, но девушка понимала, что жизненные пути их с герцогом все равно не смогут пересечься.

Герцог жил в одном мире, а она — в совершенно другом. Она была абсолютно права, когда стремительно покинула его дом, иначе после этого чудесного, волшебного поцелуя их неизбежно ждало бы падение с вершин неземного счастья в рутину ничего не значащих слов.

Позволив герцогу обнять ее и поцеловать, Шимона опустила занавес над тем, что, как она чувствовала, навсегда останется самым чудесным событием в ее жизни.

Сейчас, сидя у постели умирающего отца, Шимона наконец призналась себе, что чувство, которое она испытывает к герцогу, — это любовь. Да-да, та самая любовь, которая заставила в свое время ее мать сбежать из Бата от богатого и знатного жениха с никому тогда не известным актером.

Но любовь аристократки Аннабел Уинслоу к молодому актеру, впоследствии ставшему знаменитым, была отнюдь не то же самое, что любовь дочери этого актера к благородному герцогу.

Даже если бы он намеревался жениться на ней — а Шимона была уверена, что у герцога и в мыслях этого нет, — их брак оказался бы таким же мезальянсом, как и женитьба Алистера Мак-Крейга на Китти Варден.

«Да, я люблю его… И именно поэтому не могу допустить, чтобы житейская грязь коснулась этого чувства», — убеждала себя Шимона.

Хотя представления девушки о жизни были слишком романтичны и не имели ничего общего с реальным положением вещей, она понимала, что чувства герцога к ней разительно отличаются от тех, которые он испытывал по отношению к другим женщинам.

Нет, когда он предложил ей деньги, чтобы обеспечить ее независимость, и поклялся, что ничего не потребует взамен, это был вовсе не тот беспутный герцог, о похождениях которого Шимона слышала от отца.

Искренность его тона убедила девушку в том, что герцог говорит правду.

Впрочем, выполнить свое обещание ему вряд ли было бы легко. Более того — быть рядом и не поддаться магнетизму, притягивающему их друг к другу, могло оказаться не под силу им обоим.

Однако предложение было сделано, хотя Шимона понимала, что никто, и в первую очередь ее собственный отец, не поверил бы в чистоту намерений герцога.

«А я ему верю!» — упрямо твердила Шимона, чувствуя страстное желание вновь увидеть этого удивительного человека.

Она вспоминала герцога, сидящего во главе стола, — с каким благородством и изяществом он тогда держался! И как умело он правил фаэтоном, увозившим их обоих в Кью-Гарденс! Или в тот незабываемый момент, когда он заключил Шимону в объятия и прижал к себе. Этот человек в любой ситуации умел оставаться самим собой и выглядеть при этом превосходно.

«Я люблю его, люблю!» — прошептала Шимона в отчаянии.

И тут же устыдилась собственных мыслей. Как может она думать о герцоге, когда ее отец лежит рядом и умирает!

Но любовь — такое чувство, которое неподвластно человеку. Как-то мать сказала Шимоне:

— Когда я влюбилась в твоего отца, то в ту же секунду почувствовала, что мне все стало безразлично — родители, друзья, мужчины, которые ухаживали за мной… Все на свете, кроме предмета моей любви.

Тогда Шимона не поняла ее и лишь сейчас, когда то же самое случилось с ней самой, девушка полностью осознала, как была права ее мать.

Когда герцог поцеловал ее, она почувствовала себя так, будто находилась не в здешнем мире, а в каком-то зачарованном месте. Там они были только вдвоем. Они с герцогом и — любовь!..

Он говорил, что она похожа на мерцающую звездочку, а когда целовал ее, Шимона чувствовала себя так, словно звезды сыплются с неба и ложатся у ее ног.

«Я люблю его! О Боже, как же я его люблю!» — в исступлении повторяла Шимона, осознавая в то же время, что будущее не сулит ей ничего хорошего. Оно пусто, ибо в нем нет места для герцога!

Из камина выпал уголек. Шимона встала, взяла щипцы и бросила его обратно.

Обернувшись к кровати, она заметила устремленный на нее взгляд отца.

— Аннабел!

Голос Бардсли звучал еле слышно, и все же Шимона была уверена, что он произнес именно это слово.

Она шагнула к постели:

— Папочка, это я, Шимона.

Она накрыла его руку своей и наклонилась, но, казалось, отец не видел ее.

— Аннабел! — снова тихо позвал он. — О Аннабел… Моя любимая…

Его голос звучал страстно и был пронизан той духовной силой, которая повергала в восторг театральную публику, касаясь самых чувствительных душевных струн.

Шимона почувствовала, что на глаза у нее навернулись слезы. И снова Красавец Бардсли произнес проникновенным голосом, идущим из самой глубины его сердца:

— Аннабел! Как давно я ждал этой минуты! Моя дорогая возлюбленная, если бы ты только знала, как мне недоставало тебя!..

На мгновение Шимоне показалось, что некое внутреннее сияние озарило отцовские черты. Глаза засветились огнем, чудесным образом преобразившим Бардсли.

Затем он закрыл глаза. На губах заиграла тихая, блаженная улыбка. Шимона поняла, что отец мертв…

Доктор Лесли решил — для блага Шимоны, — что похороны должны быть весьма скромными, и лишь потом следует публично объявить о смерти Красавца Бардсли.

Он все устроил сам. За скромным гробом шли лишь Шимона и преданная Нэнни.

День был хмурым и дождливым. Когда гроб опустили в могилу и засыпали землей, Нэнни горько заплакала. Глаза же Шимоны оставались сухими.

Она знала, что отныне ее отец и мать соединились навеки — на небесах.

Тело Красавца Бардсли положили в простой дубовый гроб, заказанный доктором Лесли, но его дух, без сомнения, пребывал в горних высотах. На лице покойника застыло выражение тихой радости и счастья, которое появилось перед самой смертью.

«Вот я и осталась совсем одна на свете», — с грустью подумала Шимона.

Наемная карета доставила девушку вместе с Нэнни домой. По пути кухарка утирала беспрестанно лившиеся слезы.

Осиротевшие женщины были не в силах разговаривать друг с другом. Нэнни заперлась на кухне — так она поступала всегда, когда хотела побыть одна. Шимона же удалилась в маленькую гостиную матери, чтобы взглянуть на портрет покойного отца, стоявший на камине.

Она с трудом свыкалась с мыслью, что больше не услышит его голоса. Как славно бывало у них в доме по вечерам, когда отец возвращался из театра и рассказывал дочери свежие новости! А иногда до нее доносились звуки его декламации — это он у себя наверху в спальне репетировал монолог для очередной пьесы.

Теперь Шимона осталась одна, и ей следовало позаботиться о будущем, причем не только своем, но и Нэнни.

Благодаря щедрости герцога — как удачно получилось, что он именно сейчас решил побеспокоиться об устройстве дел своего племянника! — первое время можно было не волноваться о деньгах. Но в то же время Шимона прекрасно понимала, что этой суммы надолго не хватит.

Снова и снова девушка обращалась мыслями к герцогу, не в силах думать ни о чем другом. То ей вспоминалось какое-нибудь его слово, то устремленный на нее взгляд… О сладостные минуты, когда они были вместе!..

В который раз Шимона спрашивала себя: а не лучше ли было, если бы она вовсе не ездила в Рейвенстоун-Хаус? Не пустись она в это рискованное предприятие, чтобы заработать деньги для спасения жизни отца, ее собственное сердце не было бы сейчас разбито.

А ведь именно это с ней и произошло. Отныне ее сердце навеки разбито.

А как, бывало, смеялась Шимона над этой избитой фразой, которая частенько звучала в какой-нибудь пьесе!

Теперь же она поняла, что это может быть правдой. Сердечная боль терзала ее с каждым днем все сильнее и сильнее, и казалось, спасения от этой муки нет и быть не может.

Как ни старалась Шимона уверить себя, что все в прошлом и надо поскорее забыть обо всем происшедшем, она тосковала по герцогу все сильнее, и это временами даже пугало ее.

Иногда она была готова уже сдаться и принять условия герцога, согласиться на предложенные деньги, сделать все, что он захочет, лишь бы изредка иметь возможность видеться с ним.

Но тут же Шимона одергивала себя. Нет, нельзя идти на такой шаг ни в коем случае! Это первая ступень к падению.

Шимона была не настолько глупа или наивна и понимала, почему отец не позволял ей связывать свою жизнь с театром. Причина заключалась в весьма расплывчатой морали, неизбежной спутнице актерского существования.

Не могла же в самом деле Шимона не понимать, что скрывается за фразами: «Эта артистка пользуется покровительством такого-то знатного господина» или «А эта удостоилась внимания самого режиссера»! Сие означало, что богатый джентльмен, желая угодить своей любовнице, вкладывал деньги в постановку, а постановщик, в свою очередь, давал своей очередной протеже главную роль, привлеченный не столько ее талантом, сколько смазливой наружностью.

Правда, в присутствии дочери отец говорил о таких вещах весьма сдержанно, но подобными сплетнями всегда полон любой театр, а значит, и Шимоне, конечно же, многое было известно.

Острый ум и наблюдательность помогали ей связывать воедино разрозненные фразы, и таким образом она догадывалась об истинном положении дел, хотя родители всеми силами старались уберечь дочь от неприглядной стороны жизни.

Подобные истории не шокировали девушку. Она просто относилась к ним как к чему-то не вполне чистому и, по выражению доктора Лесли, предосудительному. Шимона уже давно решила для себя, что сама ни за что на свете не будет вести такую жизнь, ибо это противоречило бы всему, что составляло для нее основу нравственных ценностей.

«Любовь, которую питали друг к другу мои отец и мать, — была убеждена Шимона, — вот истинно святое, прекрасное чувство!»

В то же время она не сомневалась, что незаконная любовь представляет собой нечто противоположное.

Однако Шимоне было трудно поверить и в то, будто ее собственная возвышенная любовь к герцогу и его чувства к ней — это что-то недостойное и унизительное.

Конечно же, нет, все происходящее с ними было столь огромно и прекрасно, что, когда герцог подарил Шимоне своим поцелуем неземное блаженство, девушка почувствовала, как их объединила некая божественная сила, а ее любовь так же чиста и невинна, словно молитвы, возносимые ею в храме Божьем.

«Неужели, о неужели такое чувство может быть дурным?» — в отчаянии вопрошала Шимона.

Впрочем, ответ был ей известен. В том, что она делала до сих пор, безусловно, ничего дурного не было, но заходить дальше нельзя ни в коем случае.

— Что же теперь с нами будет? — спросила Шимона, когда они вдвоем с Нэнни сидели на кухне. К тому времени после похорон прошло уже два дня.

— Да я и сама об этом думаю, — откликнулась кухарка. — Надо взглянуть правде в лицо, мисс Шимона. Здесь мы оставаться не можем!

— Но ведь дом принадлежал отцу.

— Так-то оно так, — согласилась Нэнни, — только вот платить за него все равно придется. Да и ремонт нужно сделать… И не сидеть же нам голодными!

Шимона удивленно взглянула на кухарку, не вполне понимая, куда та клонит, а Нэнни продолжала:

— Я вот что придумала… Если мне пойти работать, то годик или около того мы с вами сумели бы продержаться.

— Неужели ты думаешь, что я позволю тебе работать на меня, а сама буду сидеть сложа руки? — возмутилась Шимона. — Это просто нелепо, Нэнни! Если кому-нибудь и стоит пойти работать, то, несомненно, мне. Я молода и полна сил.

— И наивна, как новорожденный младенец! — презрительно фыркнула Нэнни. — Интересно, где это вы собираетесь работать?

— Пока не знаю, — призналась Шимона. — Что-нибудь придумаю.

Она тихонько вздохнула.

— В конце концов, я могла бы поступить на сцену…

— Чтобы ваши бедные отец и мать перевернулись в гробу? — набросилась на девушку Нэнни, даже не дав ей докончить фразу. — Да я ни за что на свете не позволю вам этого сделать, мисс Шимона! Только через мой труп…

— Ну а что же тогда нам делать?

— Что-нибудь придумаем.

Все эти утешительные слова, как понимала Шимона, были произнесены старушкой только для того, чтобы успокоить ее — так, бывало, она поступала, когда Шимона была маленькой девочкой, но напускная бодрость Нэнни не могла обмануть девушку — она видела, что та всерьез встревожена.

— Ну а сейчас нечего нам здесь больше рассиживаться, — ворчливо заключила Нэнни, поднимаясь со своего места. — Мне еще по магазинам надо пройтись. У нас и хлеба почти не осталось, и яиц к ужину нужно купить. Слава Богу, хоть денег пока достаточно! По крайней мере месяц или два мы голодать не будем…

— Мне пойти с тобой? — предложила Шимона.

Нэнни посмотрела в окно:

— Да там, похоже, дождик моросит. И потом, вы сегодня уже выходили из дома, намерзлись небось. Лучше погрейтесь пока у огонька, а через полчасика поставьте чайник. Если встречу уличного торговца, куплю, пожалуй, сдобных булочек к чаю!

— Вот было бы славно! — улыбнулась Шимона.

Она поняла, что Нэнни хочет побаловать ее. Шимона с раннего детства обожала сдобные булочки и обычно, заслышав звук колокольчика уличного разносчика, важно шествовавшего с подносом на голове, всегда спешила ему навстречу.

Повесив на руку пустую корзину, Нэнни удалилась за покупками, а Шимона осталась сидеть одна, слушая, как уютно потрескивает огонь в очаге.

Интересно, чем сейчас может быть занят герцог, спросила она себя.

Возможно, с тоской подумала девушка, в данную минуту он находится в обществе какой-нибудь красивой, элегантной и утонченной женщины, уж она-то наверняка сумеет развлечь его, ибо говорит на языке того общества, к которому принадлежит и он сам.

Должно быть, они вместе потешаются над знакомыми или сплетничают о знаменитостях — рассказами о них полны все газеты. Сама Шимона не раз читала подобные фельетоны.

А может быть, герцог отправился на обед в Карлтон-Хаус, и там его окружают многочисленные красавицы вроде графини Девонширской, леди Джерси и очаровательной миссис Фитцгерберт, под влиянием ее обаяния герцог находился в течение долгих лет.

«Я не принадлежу ни к высшему свету, ни к миру театра. Я не похожа ни на обычную городскую девушку, ни на деревенскую простушку, — в отчаянии подумала Шимона. — Так что же я такое? Неужели я «третья лишняя» в этой жизни?»

Как ни странно, позавчерашние газеты, наперебой сообщавшие о безвременной кончине Красавца Бардсли, ни словом не упомянули о ней самой, будто ее и на свете не существовало.

Зато все как один репортеры вспоминали о романтической любви знаменитого актера к прекрасной Аннабел и об их побеге из Бата.

Однако по всей видимости, они забыли — а возможно, никогда и не знали, — что у красавца актера и очаровательной девушки из высшего общества был ребенок.

Доктор Лесли принес Шимоне все лондонские газеты, чтобы она сама смогла прочесть пышные некрологи, посвященные ее отцу.

Такие влиятельные издания, как «Таймс» и «Пост», отводили по целой колонке этому событию, причем там был помещен не только некролог, но и подробные отчеты о финансовом положении театра «Друри-Лейн». Высказывались предположения, что теперь, когда знаменитый актер так внезапно покинул этот мир, театру вряд ли удастся делать полные сборы.

Один журналист выразился весьма решительно: «Необходимо что-то делать, но, похоже, никто в руководстве «Друри-Лейн» не имеет ни малейшего представления, что именно».

Газеты были также полны изображениями Красавца Бардсли в его самых знаменитых ролях. Однако все газеты, принесенные ей доктором, Шимона пришла к выводу, что очень многие важные вещи об отце так и остались невысказанными.

Например, ни одно издание ни словом не упомянуло о чрезвычайной щедрости и доброте Красавца Бардсли по отношению к коллегам-актерам. А уж его семейная жизнь и нежная привязанность к горячо любимым жене и дочери и вовсе остались незамеченными.

— Я хотел оградить вас от назойливого любопытства газетчиков. Ваш отец, я думаю, одобрил бы мой поступок, — объяснил Шимоне доктор Лесли.

Возможно, добрый доктор все же слегка перестарался, о ней вообще не было сказано ни единого слова, и у Шимоны невольно складывалось впечатление, будто и она тоже умерла вместе с отцом.

Итак, уютный домик, где жили когда-то трое счастливых людей, объединенных горячей взаимной любовью, ныне стоял почти пустой и молчаливый.

Сидя неподвижно у огня, погруженная в свои думы, Шимона уже собиралась было поставить чайник — об этом, уходя, ее просила Нэнни, — как вдруг неожиданно раздался стук в дверь.

Девушка подумала, что это, должно быть, вернулась кухарка, вероятно, забывшая ключи. Стремительно вскочив с места, Шимона подбежала к двери и широко распахнула ее.

И тут же с изумлением отступила, ибо на пороге стояла вовсе не Нэнни в своем неизменном черном плаще и шляпке, а… герцог!

Он выглядел еще более блистательно, чем запомнился Шимоне во время их последней встречи. Ослепительно белый, туго накрахмаленный галстук красиво оттенял его темные волосы и брови. Острые концы воротничка поднимались к самому подбородку, а шляпа с высокой тульей была грациозно сдвинута набок, как того требовала мода.

Они не сводили глаз друг с друга. Шимоне на мгновение показалось, что она облетела весь мир в поисках человека, предназначенного ей самой судьбой, и вот наконец нашла его. Ей стало удивительно легко, уютно и спокойно, как будто она вернулась домой после долгого путешествия.

— Шимона! — воскликнул герцог.

Девушка подумала, что никогда еще ее имя не звучало столь восхитительно, как в эту минуту, произнесенное глубоким красивым голосом герцога. Чрезвычайно удивленный встречей, он тем не менее заставил себя вспомнить о хороших манерах и медленно снял с головы шляпу.

— Вы разрешите мне войти? — спросил он. — Я должен вам очень многое сказать.

Шимона открыла дверь пошире, и герцог вошел в переднюю, которая сразу стала казаться слишком маленькой и убогой.

Закрыв за гостем двери, Шимона молча направилась в гостиную. Герцог следовал за ней.

Там его внимание первым делом привлек портрет Красавца Бардсли, стоявший на каминной полке.

— Наконец-то я все понял! Так вы — дочь Красавца Бардсли… А я и представления не имел, что у него есть семья!..

— Папа никогда… не позволял мне… появляться в театре… — запинаясь, начала объяснять Шимона. Ее голос прерывался от волнения.

— Я могу понять его чувства, — отозвался герцог. — Однако он позволил вам прийти ко мне и сыграть роль моей родственницы.

— Папа в то время… был без сознания. Он ничего не знал о моей затее… Я пришла к вам потому, что мне были нужны деньги… Его надо было отвезти за границу. Я надеялась… спасти ему жизнь…

Голос девушки дрогнул. Взглянув на нее, герцог мягко сказал:

— Я ведь просил вас довериться мне.

— Но я не могла этого сделать! — взволнованно возразила Шимона. — Папа страшно рассердился бы… если бы узнал… Вот почему я решила… ничего не рассказывать ему… пока он не поправится…

— Понятно, — произнес герцог. — Может быть, мы присядем? Мне нужно многое сказать вам, Шимона.

— О да, конечно! — тут же отозвалась Шимона. — Прошу прощения у вашего сиятельства — кажется, я забыла о хороших манерах. Но я никак не ожидала увидеть вас здесь…

— Понимаю, — сказал герцог. — Как вы могли поступить так жестоко? Ускользнуть из дома, пока все спали… Когда мне сказали, что вы покинули Рейвенстоун-Хаус, я просто не поверил своим ушам!

Шимона ничего не ответила, но по румянцу, залившему ее щеки, и блеску в глазах герцог догадался, о чем она думает.

— Я намеревался во что бы то ни стало разыскать вас, — продолжал герцог. — Отправился в театр, где мне сообщили о болезни Красавца Бардсли. Я решил, что это небольшое недомогание и вскоре он поправится. Зашел в театр на следующий день, затем еще раз, а потом на глаза мне попались газеты, в которых сообщалось о его смерти.

— А как вам удалось отыскать наш дом? — спросила Шимона.

Герцог улыбнулся.

— Я не собирался так просто сдаваться, — пояснил он. — Мне вспомнилось, что вы просили положить деньги, предназначавшиеся Красавцу Бардсли, в банк «Куттс». Я отправился к ним, и там мне дали ваш адрес.

— Об этом я не подумала…

— Знаю, что не подумали, — сказал герцог. — Но теперь, когда мне с таким трудом удалось отыскать вас, я не намерен позволить вам снова сбежать.

Шимона и на этот раз ничего не ответила, и герцог снова сам нарушил молчание.

— Я чрезвычайно огорчен кончиной вашего отца, — сказал он сочувственно. — Это большая потеря. Никто не мог сравниться с ним на сцене, никто не обладал таким безграничным обаянием…

Он взглянул на портрет и добавил:

— Теперь я вижу, что вы немного похожи на отца. Мне следовало бы заметить это раньше.

Он окинул глазами комнату.

— Итак, передо мной частная жизнь Красавца Бардсли, куда никому не было дозволено вторгаться!.. Теперь, когда я познакомился с вами, я понимаю, почему он был так скрытен — он старался уберечь вас от нескромных глаз.

Шимона села на стул напротив герцога и сплела пальцы. Глядя на девушку, герцог понял, как она напряжена.

— Я ни в коем случае не хотел бы нарушать ваш покой, Шимона, — произнес герцог, — но мне снова совершенно необходима ваша помощь.

— Моя помощь? — эхом отозвалась девушка.

— Нам надо было с самого начала отдавать себе отчет в том, что наш маленький розыгрыш может не иметь того счастливого конца, на который мы все рассчитывали.

— Случилось что-нибудь… плохое?

— Пока нет, — с расстановкой произнес герцог. — Как вы помните, из моего дома старик Мак-Крейг отправился в поместье своего друга графа Гленкейрна, расположенное близ Лестера. Но к сожалению, по прибытии туда он заболел.

— О Боже! — воскликнула Шимона. — Мне очень жаль…

— Как я понимаю, болезнь его несерьезна, — пояснил герцог. — На мой взгляд, это просто следствие усталости. И немудрено — человеку его возраста проделать столь длительное путешествие не так-то легко! Ведь ему уже восемьдесят…

— Д-да, да… конечно… — пробормотала Шимона.

— Как бы то ни было, старик Мак-Крейг решил уладить все свои дела перед возвращением в Шотландию. Другими словами, он выделит Алистеру денежную сумму, которую обещал ему, а также собирается написать новое завещание. Но перед этим Мак-Крейг хотел бы увидеться с вами обоими.

Шимона застыла на месте.

— Он хочет видеть… меня?

— Его можно понять, — с улыбкой заметил герцог. — В конце концов речь идет о весьма солидной сумме. Я полагаю, что старик хотел бы разъяснить Алистеру, как именно должны быть потрачены эти деньги.

— Но зачем ему… понадобилась я?.. — в недоумении спросила Шимона.

— Тут, пожалуй, вам нужно винить только себя, — снова улыбнувшись, ответил герцог. — Вы произвели на старого джентльмена неизгладимое впечатление. Он был просто очарован вами! Кто же его осудит за то, что он снова хочет встретиться с прелестной родственницей? Я, во всяком случае, его вполне понимаю!..

Шимона отвела взгляд от герцога и уставилась на камин.

— Но это невозможно! — сказала она после некоторой паузы.

— Почему? удивился герцог.

Девушка попыталась найти убедительную причину, но, похоже, не могла ничего придумать.

У нее больше не было отца, от которого надо было бы скрывать свое отсутствие. Собственно говоря, у нее вообще больше никого не было.

Однако в глубине души Шимона чувствовала не только тревогу. Да, ей снова придется сыграть уже ставшую привычной роль, снова ввести в заблуждение старого Мак-Крейга. Но девушкой владели и другие мысли — она пришла в неописуемое волнение оттого, что снова сможет видеться с герцогом, пусть и весьма непродолжительное время.

— Когда я решил прийти сюда, — продолжал герцог, — то надеялся, что кто-нибудь в доме Красавца Бардсли подскажет мне, где вас можно найти. Теперь же, когда все так счастливо разрешилось, я хочу изложить вам свой план. Мы вместе отправимся в Лестер, а Алистер последует за нами в своем собственном фаэтоне.

Шимона молчала. После некоторой паузы герцог добавил нарочито безразличным тоном:

— Мы могли бы, конечно, отправиться все втроем в крытом экипаже, но я лично считаю, что для столь длительных путешествий он менее удобен.

— Да, конечно… я с радостью поеду с вами… — запинаясь, начала Шимона, — вот только…

— Чем же вы обеспокоены? — спросил герцог.

— Сама не знаю, — чистосердечно призналась Шимона. — Мне почему-то кажется… этот обман… не стоит продолжать…

— В детстве няня часто говорила мне, — насмешливо произнес герцог, — что одна ложь неизменно порождает другую.

Шимона слабо улыбнулась.

— Наверное, от своей няни вы слышали то же самое, — высказал предположение герцог.

— Да, она частенько это повторяла, — призналась Шимона. — И все же лорд Мак-Крейг — такай добрый, достойный старый джентльмен! Это нехорошо…

— Он может, когда захочет, быть совершенно другим — упрямым и несговорчивым, — возразил герцог. — Понадобилось немало усилий, чтобы убедить старика в том, что в качестве будущего главы клана Алистер нуждается в его внимании и в его деньгах.

Герцог сделал многозначительную паузу и тихо добавил:

— И если бы не вы, старик Мак-Крейг не был бы и вполовину столь щедр.

Шимона горестно вздохнула:

— Как бы мне хотелось, чтобы вы рассказали ему всю правду!..

— Это совершенно невозможно! — решительно отрезал герцог. — Он почувствует себя одураченным и оскорбленным, а это непереносимо для шотландца!

Шимона с минуту помолчала, а потом робко спросила:

— А без меня вы никак… не сможете обойтись?..

— Думаю, что нет, — ответил герцог. — Но скажите, почему вы так упорно отказываетесь выполнить мою просьбу? Может быть, вы не доверяете мне, боитесь, что я поведу себя не так, как вам бы хотелось?

Шимона покраснела, он заметил это и добавил:

— Я обещал вашему отцу ни в чем не повредить вам. Клянусь вам, теперь, когда мне стали известны все обстоятельства, я меньше всего на свете желал бы обидеть или испугать вас!..

Он немного помолчал, а затем негромко спросил:

— Вы верите мне?

— Да, верю! — не колеблясь отвечала Шимона.

— Тогда что же вас беспокоит? — удивился герцог. — Меня вы не боитесь… В таком случае что же вас пугает?

— Дело не в вас, а во мне самой… — начала сбивчиво объяснять Шимона. — Я не думала увидеть вас снова… Я убеждала себя, что должна забыть все, что между нами произошло… И вот вы снова здесь…

— Так вы всерьез полагали, будто я вот так просто дам вам уйти? — изумился герцог. — Уверяю вас, Шимона, я не собирался отказываться от вас. Я все равно нашел бы вас, рано или поздно, как бы хитроумно вы ни пытались спрятаться!

— Но… но скажите мне… почему?

— Как мне кажется, между нами произошло нечто, чего со мной еще никогда в жизни не случалось, — ответил герцог. — Даже сейчас я не в силах объяснить себе самому, что вы для меня значите. Знаю одно: потерять вас я не могу!

Он вздохнул и добавил:

— Это как найти бесценное сокровище. Вы интуитивно догадываетесь об уникальности находки, но прежде хотите удостовериться, что ваши чувства вас не обманывают. Более того — вас интересует все связанное с этим сокровищем, его прошлое и настоящее.

Он подошел к ней поближе и продолжал:

— Нечто подобное я чувствую по отношению к вам, Шимона. Вы бесподобны! Как будто посланец из другого мира…

В голосе герцога чувствовались искренность и неподдельная страсть. Их глаза встретились, и стало ясно, что слова больше не нужны…

— То же самое… я чувствую… по отношению к вам… — прошептала Шимона.

— Моя дорогая! Моя единственная, драгоценная! — воскликнул герцог.

Он протянул руки к Шимоне. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Нэнни.

Глава 5

Карета удалялась все дальше от Лондона, а Шимона никак не могла поверить, что она действительно находится рядом с герцогом и они вместе направляются в Лестершир.

Вся окружающая обстановка была весьма необычной, и девушка никак не могла справиться с волнением.

Во-первых, она ехала с герцогом в его собственном черно-желтом фаэтоне, на запятках которого располагался грум, одетый в форменную ливрею Рейвенстоунов. В такое же одеяние, но дополненное белыми париками и черными бархатными остроконечными шляпами, были облачены и четверо верховых, сопровождавших экипаж герцога.

Алистер следовал за ними в своем личном фаэтоне, но его верховые были далеко не столь ослепительны, как у герцога.

Позади обоих вышеупомянутых экипажей ехала легкая дорожная коляска. В ней восседала Нэнни, гордо выпрямившись и неодобрительно поджав губы.

Именно Нэнни чуть было не заставила Шимону отказаться от путешествия.

Когда она так внезапно появилась на пороге гостиной, осуждающим взглядом окидывая сцену, представшую ее взору, герцог поднялся и сказал, обращаясь к Шимоне:

— Мне пора. Надо еще найти Алистера, сообщить ему, что я нашел вас, и приготовиться к завтрашнему отъезду. Я вернусь сегодня немного позднее и расскажу вам, каков наш план.

Стоило герцогу покинуть дом, как на Шимону обрушился град упреков.

Честно говоря, уезжая в Рейвенстоун-Хаус, Шимона в глубине души надеялась, что Нэнни и слыхом не слыхивала о герцоге.

Теперь же она почувствовала всю неоправданность своих надежд. Как только герцог вышел за порог и Нэнни начала свой гневный монолог, Шимона с первых же слов поняла, что кухарка не только слышала имя Рейвенстоуна, но и немало знала о нем.

— Что понадобилось здесь этому развратнику? — гневно вопросила Нэнни. — Будь жив ваш батюшка, этот молодчик не посмел бы переступить ваш порог!

— Это герцог Рейвенстоунский, Нэнни, — примирительно начала Шимона.

— Мне отлично известно, кто он такой! — отрезала Нэнни. — Его грум сообщил мне, чей фаэтон стоит у наших дверей… Никогда больше не смейте с ним разговаривать! Вы слышите меня, мисс Шимона? И вообще вам не следует иметь с ним никакого дела!..

— К сожалению, это невозможно, Нэнни.

— Невозможно? Это еще почему? — изумилась кухарка.

Нехотя, тщательно выбирая слова, Шимона поведала всю историю: как герцог заплатил ей пятьсот гиней за то, что она сыграла роль жены его племянника, и внес еще столько же на имя Красавца Бардсли в банк «Куттс».

— Немедленно отошлите их назад! — потребовала Нэнни. — Это грязные деньги! Ни один порядочный человек к ним не прикоснется…

— Но тогда нам придется голодать, — возразила Шимона. — Это, по-твоему, будет порядочно?

— Нельзя тронуть деготь и не запачкаться, — наставительно заметила Нэнни. — Да я не возьму в рот ни крошки, если буду знать, что за еду заплачено деньгами этого герцога! Он опозорил свое имя и свое семейство!..

Так как Шимона ничего на это не сказала, кухарка взволнованно продолжала:

— Я частенько слышала, как ваш отец говорил, что этот герцог известен среди актеров под именем Его Бесчестье. Да он и в самом деле таков! Да с таким человеком не то что разговаривать — стоять рядом противно!..

— Слишком поздно что-либо менять, — устало произнесла Шимона. — Я все знаю, Нэнни, и тем не менее помогу ему.

— Только через мой труп! — твердо сказала Нэнни.

— Но его сиятельство всегда вел себя со мной чрезвычайно учтиво и вежливо.

— А вы забыли, что он говорил вам, когда я вошла в дом? — гневно спросила Нэнни. — Да ни один уважающий себя джентльмен не позволил бы себе так разговаривать с молодой леди, когда она дома одна! И с кем — с девушкой, которая понятия не имеет о порочности мужчин, все равно что новорожденный котенок!

Нэнни находила все новые обвинения против герцога и в конце концов сказала:

— В общем, так — вы не поедете с ним в Лестершир! Это мое последнее слово. Вместо этого вы отправитесь к бабушке с дедушкой.

— К бабушке и дедушке? — изумленно переспросила Шимона.

— Я все обдумала, — начала Нэнни, — и решила, что самое лучшее для вас — это уехать к родственникам.

— Чьих родителей ты имеешь в виду — маминых или папиных?

— Каноника Бардсли, сдается мне, уже нет в живых, — задумчиво произнесла кухарка. — А вот отец вашей матушки, сэр Гарвей Уинслоу, по крайней мере два года тому назад был еще жив. Я как-то видела его имя в газетах.

— Но ведь он сказал, что не хочет знать маму с тех пор, как она убежала с папой. Она мне сама это говорила…

— То, что сгоряча сказано, скоро забывается, — возразила Нэнни. — А уж миледи, ваша бабушка, всегда любила свою дочь, думаю, и вас она полюбит. Если только годы не изменили ее светлость!..

— Но ведь они отказались от мамы и вряд ли захотят со мной познакомиться.

— Да они небось и знать не знают о вашем существовании! Ну а когда узнают, провалиться мне на этом месте, если не захотят познакомиться с внучкой!

— И не уговаривай меня, Нэнни! Я не собираюсь на коленях вымаливать у них прощение…

— Я сама им сообщу, — парировала кухарка, — и вы не сможете меня остановить. Я, уверяю вас, поступаю правильно. И ни к чему вам знаться с этим дурным человеком, а тем более участвовать в его сомнительных затеях!..

— Да что такого сделал герцог, что ты так пылаешь гневом против него? — удивилась Шимона.

— За долгие годы я много чего о нем наслушалась, — ответила Нэнни. — Помнится, ваш батюшка частенько ругал его, а однажды рассказал вашей матушке и мне, как подло обошелся этот герцог с бедняжкой мисс Минни Грэхем.

— Помнится, она выступала вместе с папой? — выдохнула взволнованная Шимона.

— Уж какая была красоточка, а пошла по кривой дорожке, как и многие другие до нее, бедняжки!.. А уж после ничего и поделать было нельзя…

— А что с ней… случилось? — запинаясь и понизив голос, спросила Шимона.

— То же, что с другими! Когда она надоела герцогу, он уступил ее другому джентльмену — пускай теперь тот на девушку тратится! — презрительно произнесла Нэнни. — Кажется, ваш отец говорил, будто бы она переехала в Бирмингем и стала выступать в тамошнем театре.

И кухарка снова фыркнула, что означало крайнюю степень недовольства.

— В нашем порочном мире за грехи не всегда расплачиваются смертью, — философски заключила она.

— Каковы бы ни были былые грехи герцога, — твердо сказала Шимона, — я обязана поехать с ним завтра. Я не могу подвести его! Я также не могу позволить себе поломать жизнь молодого мистера Мак-Крейга или огорчить его дедушку.

— У вас нет перед ними никаких обязательств, мисс Шимона! — яростно запротестовала Нэнни. — Слыханное ли дело — молодой девушке вмешиваться в подобную историю! Что сказала бы на это ваша матушка?

— Я должна ехать, Нэнни.

— Я сама поговорю с его сиятельством, когда он вернется, — мрачно пообещала Нэнни, и больше Шимоне не удалось ничего добиться от старушки.

Однако герцог оказался крепким орешком.

Нэнни пригласила его в столовую, где они вдвоем оставались довольно продолжительное время. Шимона меж тем сидела в гостиной и терзалась мрачными предчувствиями. Интересно, чем все это закончится?..

А если герцог разгневается, когда простая служанка начнет так сурово разговаривать с ним?

Он ведь может почувствовать себя оскорбленным и покинуть их дом, даже не попрощавшись с Шимоной.

Девушка места себе не находила, настолько овладели ею волнение и страх.

Она прекрасно понимала, какими чувствами руководствуется Нэнни. Ее суровый, осуждающий тон порождался теми же причинами, по которым отец Шимоны всегда так неодобрительно отзывался о герцоге.

Ну как, как заставить их всех понять, что с ней-то он ведет себя совсем по-другому!

Как поведать всему миру о таинственной связи между нею и герцогом, перед которой должна померкнуть скандальная репутация герцога, а злые языки — пристыженно умолкнуть?

И вдруг Шимоне пришло в голову, что, может быть, она заблуждается.

Ведь она ровным счетом ничего не знает о мужчинах, да еще о таких знатных и богатых, к числу которых принадлежит и герцог?

И возможно, на свете существует две морали: одна для аристократов, а другая — для простых смертных? Возможно, отец Шимоны так беспощадно осуждал герцога именно потому, что сам происходил из дворян?

Как трудно докопаться до истины и в то же время быть беспристрастной! А ведь приходится признать, подумала Шимона, что герцог наверняка и в самом деле вел себя дурно, иначе его скандальная слава не достигла бы ушей ее матери или ее собственных.

Однако какие бы дурные поступки он ни совершил в прошлом, сейчас Шимона чувствовала себя обязанной закончить их «маленький розыгрыш». Ведь она принимала в нем участие с самого начала, желая помочь Алистеру Мак-Крейгу.

Если открыть правду сейчас, дедушка молодого мистера Мак-Крейга поймет, что его внучатый племянник женат вовсе не на той милой актрисе, которую ему представили в качестве родственницы. И неизвестно, как тогда обернется дело — может быть, будет гораздо хуже, чем если бы ему рассказали правду в самом начале!

«Я обязана помочь им! Я просто не могу поступить иначе…» — убежденно повторила про себя Шимона и подумала, что герцог и Нэнни что-то уж слишком засиделись в столовой.

Наконец дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился герцог.

Он умышленно оставил двери открытыми, и Шимона поняла, что Нэнни ожидает в холле и услышит все сказанное им.

— Все устроилось как нельзя лучше, — объявил герцог. — В нашем плане есть только одно небольшое изменение.

— Какое же? — со страхом спросила Шимона.

— Поскольку я не питаю к графу Гленкейрну особо теплых чувств, я послал к нему в Лестер своему грума. Он должен передать старику Мак-Крейгу мою просьбу оказать мне честь быть гостем в моем доме. Это совсем близко от того места, где он сейчас находится, — собственно говоря, в каких-нибудь пяти милях. Кроме того, мне кажется, нам всем будет удобнее, если мы сможем закончить наше дело без посторонних.

— Я с вами согласна, — произнесла Шимона, вспомнив, что ей снова предстоит играть роль жены Алистер а.

— Значит, договорились, — заключил герцог. — Я заеду за вами завтра в полдесятого. Вы сумеете собраться к этому времени?

— Разумеется, я буду готова, — пообещала Шимона.

Ее глаза загорелись радостным огнем — она поняла, что Нэнни не сумела помешать ее поездке с герцогом.

С той минуты у них не было возможности поговорить наедине, и вот теперь, когда они вдвоем очутились в фаэтоне, Шимона осмелилась спросить:

— Вы не очень… сердитесь?

— Сержусь? — удивился герцог. — Почему, по-вашему, я должен сердиться?

— Я подумала, что Нэнни могла нагрубить вам вчера и вы… вышли из себя…

Герцог усмехнулся.

— Она вовсе не грубила мне, — возразил он. — Просто говорила весьма строгим тоном, как обычно делают все бывшие нянюшки. Я чувствовал себя так, словно снова очутился в детской и моя собственная няня дает мне нагоняй за какую-нибудь провинность.

— Именно этого я и боялась, — тихонько призналась Шимона.

— Я вполне заслужил этот выговор, — возразил герцог. — Вам действительно не стоило принимать участие в том, что ваша добрая нянюшка назвала «сомнительными затеями».

— Нэнни была просто в ужасе, когда я ей все рассказала. Ведь она с детства приучала меня никогда не лгать…

— И была абсолютно права.

«А ведь он что-то скрывает от меня», — подумала Шимона и с тревогой посмотрела на герцога.

Она почувствовала, что между ними внезапно возник некий непреодолимый барьер, но в чем именно он состоит, она не сумела бы объяснить даже самой себе.

Герцог был, как всегда, любезен и вежлив, но вместе с тем несколько сдержан. Когда они вдвоем обедали в отдельном кабинете дорожной гостиницы, он вдруг так взглянул на Шимону, что ей стало не по себе.

Алистера с ними не было — он поехал встретиться в Нортгемптоне со своим другом, — и Шимона опасалась, что Нэнни не позволит ей остаться с герцогом наедине. Но как ни странно, та без звука удалилась в общую обеденную залу, куда ей и камердинеру герцога подали ленч.

К тому времени фаэтон уже преодолел весьма значительное расстояние, и быстрая, захватывающая дух езда заставила Шимону ощутить зверский голод.

Впервые с тех пор, как не стало отца, девушка почувствовала, что горе, окутывавшее ее словно туманом, понемногу отступает и она уже в какой-то степени вновь может наслаждаться сиянием светлого дня.

Она и не предполагала когда-нибудь снова встретиться с герцогом, а между тем сейчас он был рядом с ней. Шимона слышала его голос, наслаждалась его близостью, и чувство радости и счастья овладевало ею с каждой минутой все больше и больше.

Она сняла дорожный плащ, капюшон которого был отделан красивым мехом, и ее светлые густые волосы выглядели солнечным пятном на фоне темных дубовых панелей гостиницы.

Когда с едой было покончено и слуги убрали со стола, Шимона подняла свои ясные голубые глаза на герцога.

— Я… никогда не думала… что мы с вами снова встретимся… — тихо сказала она.

— Это было ваше решение, а не мое.

— Я знаю, мне не следовало соглашаться на все это… Но иначе я не смогла бы увезти папу в Италию…

Герцогу следовало бы воспользоваться этим поворотом в разговоре и снова сказать, что он не допустил бы ее отъезда, но, к ее удивлению, он ничего не ответил, а встал из-за стола и довольно сухо напомнил:

— Если вы готовы, то нам пора в путь.

Его тон был странно резким, а во взгляде появилось новое выражение, смысла которого Шимона не уловила. Казалось, герцог всеми силами избегает ее взгляда.

— Что-нибудь случилось? — робко спросила девушка.

— Нет. Ничего не случилось, — отрывисто бросил он.

— Вы изменились… Должно быть, Нэнни сказала вам что-нибудь… неприятное. Пожалуйста, не обращайте на нее внимания! Я ни на секунду не поверила ничему, рассказанному… о вас.

— Ни на секунду не поверили? — с расстановкой переспросил герцог. — И что же она вам наговорила?

Шимона беспомощно развела руками:

— В общем-то ничего определенного… Только то, что мой отец не одобрял некоторых ваших… поступков.

Герцог отошел к камину и не сводил глаз с пламени, повернувшись к Шимоне спиной.

— Ваш отец был совершенно прав, — произнес он. — И все слышанное им обо мне соответствует действительности. А теперь идемте. Уже темнеет, а впереди у нас еще долгий путь.

Шимоне ничего не оставалось делать, как надеть плащ и последовать за герцогом туда, где их ожидали фаэтоны.

В экипажи уже впрягали свежих лошадей. Шимона узнала, что они принадлежали герцогу и в любую минуту были наготове — на тот случай, если их владельцу вздумается ехать в свое имение в Лестершир.

Нэнни стояла рядом, ожидая выхода Шимоны, чтобы помочь ей сесть в фаэтон.

— Если вы замерзнете или пойдет дождь, мисс Шимона, — озабоченно сказала она, — переходите в мою карету. Не хватало еще вам простудиться!

— Но мне очень тепло! Не беспокойся, Нэнни, — успокоила ее Шимона. — Кроме того, у фаэтона есть откидной верх. Мы можем поднять его, если понадобится.

Нэнни сердито поджала губы, а Шимона заторопилась к своему экипажу, боясь, как бы старушка опять не начала ворчать.

Девушка предпочла бы путешествовать без своей зоркой дуэньи, но она понимала, что Нэнни настояла на этом условии и сумела убедить герцога в его необходимости. Наверное, он и сам решил, что молодой леди приличнее путешествовать с пожилой спутницей, чем одной.

«Но ведь я совсем не леди, — с тоской думала про себя Шимона. — Я всего-навсего дочь актера и сама сейчас играю роль. А кроме того, такой несчастной я себя еще ни разу в жизни не чувствовала, а все из-за того, что влюбилась!..»

Да, она и в самом деле была в эти минуты очень несчастной. Причиной тому было странное поведение герцога, но не только это. Все больше и больше Шимона убеждалась в том, что не ошиблась — барьер между ними действительно существует.

А между тем герцогу было достаточно ласково улыбнуться Шимоне или заговорить с ней своим глубоким грудным голосом, чтобы сердце у нее в груди перевернулось, а душа наполнилась светлой мушкой.

«Я люблю его!» Эту фразу за время путешествия Шимона повторила про себя бессчетное количество раз.

Ее охватывала сладостная дрожь каждый раз, когда плечо герцога касалось ее плеча или он оборачивался к ней и их взгляды встречались.

В такие мгновения она забывала об этом проклятом барьере. Не имело значения, что говорит или как ведет себя герцог.

Да, он умел, если хотел, сдерживать свои чувства — а чувство между ним и Шимоной существовало, в этом не было никаких сомнений, ибо даже он был не в силах контролировать выражение собственных глаз.

— Как долго мы пробудем в вашем доме? — поинтересовалась Шимона.

Она приложила максимум усилий, чтобы унять дрожь в голосе и не выдать овладевшего ею волнения.

— Я полагаю, что Мак-Крейг не собирается задерживаться, как только с завещанием будет покончено, — ответил герцог. — Он уже стар, и ему наверняка хочется провести остаток дней среди людей своего клана.

— Он серьезно болен? — спросила Шимона.

— Нет, по-моему, это просто легкое недомогание, вызванное длительным путешествием, — высказал предположение герцог. — Однако в данном случае Алистер от этого только выиграл.

— А когда мистер Мак-Крейг снова присоединится к нам? — задала следующий вопрос Шимона.

— Он собирался встретить нас после Нортгемптона, — коротко ответил герцог.

И действительно, они не успели проехать и нескольких миль, как увидели фаэтон Алистера Мак-Крейга, поджидавший их у перекрестка.

Экипаж герцога проследовал мимо, не снижая скорости, и седоки лишь приветливо помахали молодому человеку из окна. Вскоре его фаэтон уже примкнул к процессии.

— Вы всегда путешествуете с таким размахом? — поинтересовалась Шимона, оглядываясь на великолепно одетых верховых, сопровождавших экипаж. Они и в самом деле выглядели весьма внушительно.

— Я предпочитаю обезопасить себя от возможного нападения разбойников. Кроме того, я ценю комфорт, — ответил герцог. — Если бы в пути произошла поломка и нам пришлось бы остановиться в какой-нибудь сомнительной гостинице, один из слуг готовил бы нам еду — он великолепный кулинар, — а остальные позаботились бы о том, чтобы я и мои спутники не испытывали никаких неудобств.

— Полагаю, именно так и приличествует путешествовать герцогу, — сказала Шимона с легкой завистью.

Ей припомнилось, что ее родители никогда не могли себе позволить держать никого, за исключением Нэнни и горничной, да и с той пришлось распроститься после смерти отца.

— Стремление к комфорту вряд ли можно считать добродетелью, — заметил герцог, — но комфорт, как и деньги, делает жизнь гораздо проще. Теперь Алистер благодаря вам будет жить в таких условиях, на которые еще недавно не смел надеяться.

— Как мило с вашей стороны так заботиться о своем племяннике.

— Не приписывайте мне несуществующих добродетелей, — возразил герцог. — В конце концов в том, что перед Алистером возникла угроза лишиться наследства, виноват в первую очередь я сам.

— Не может быть!

— Как раз может. Это ведь я познакомил его с Китти Варден!

— Но ведь вы не ожидали, что он женится на ней?

— О Господи, ну разумеется, нет!

Наступило молчание, а затем Шимона робко спросила, слегка запинаясь:

— Вероятно, вы думали… что он захочет… сделать ее своей… любовницей?..

Снова воцарилось молчание, и вдруг герцог разразился гневной тирадой:

— Может быть, вы перестанете разговаривать в таком тоне? Вам он вовсе не идет. Кроме того, вам не следовало бы даже думать о таких вещах!

Шимона удивленно взглянула на герцога, но он продолжал:

— Ваша няня права. Вы ввязались в рискованную игру, и она может оказать на вас весьма нежелательное влияние, а поэтому чем скорее все закончится, тем лучше!

При этих словах герцог сжал губы, что придало его лицу необычно жесткое выражение, и впервые с тех пор, как фаэтон покинул Лондон, он подстегнул лошадей, как будто хотел поскорее попасть к месту назначения.

После такой гневной отповеди Шимоне ничего не оставалось, как только погрузиться в молчание, что она и сделала.

На какое-то мгновение ей тоже захотелось, чтобы все поскорее кончилось. Она наконец останется одна и сможет предаться своим невеселым размышлениям…

Между тем день уже начинал клониться к вечеру, когда экипажи наконец достигли имения герцога, которое называлось Мелтон-Пэддокс.

К замку вела длинная прямая дорога. Проехав по ней, фаэтоны остановились, и взору Шимоны открылось здание, которое, надо сказать, не произвело на нее слишком благоприятного впечатления.

Центральная часть была трехэтажной. К ней примыкали два двухэтажных крыла, похожих на распростертые руки.

Шимона решила, что эти пристройки были сделаны позднее, а сам замок относится ко времени правления королевы Анны. Впоследствии ее предположение подтвердилось.

Вначале у Шимоны создалось впечатление, будто их вовсе не ждут, но оно вскоре рассеялось. Не успели фаэтоны остановиться, как из парадной двери замка навстречу им высыпали многочисленные слуги, одетые в форменную ливрею Рейвенстоунов. Тут же на пороге стоял и старый Мак-Крейг, он вышел из дома поприветствовать вновь прибывших.

— Надеюсь, сэр, что вам не пришлось долго ждать, — сказал герцог, протягивая руку старому джентльмену.

— О нет! Я приехал всего полчаса назад, — успокоил его Мак-Крейг.

Все общество направилось в большую комнату, обставленную, на взгляд Шимоны, в сугубо мужской манере.

Там находились длинный кожаный диван и в тон ему кресла, а на стенах красовались гравюры с изображением лошадей и собак.

— Рад снова видеть вас, дорогая, — приветливо обратился старик Мак-Крейг к Шимоне.

— Я слышала, что вы были больны, сэр. Мне очень жаль…

— Вовсе я не был болен, — отрывисто возразил старый шотландец, как будто отметая саму мысль о том, что он может быть подвержен такой слабости. — Просто немного устал, вот сердце слегка и забарахлило.

— Сердце? — с тревогой переспросила Шимона.

— Да все уже прошло, — успокоил ее старый Мак-Крейг. — Но я хотел повидать вас и Алистера перед тем, как отправлюсь домой, на север.

— И я очень рада снова увидеть вас, — с улыбкой произнесла Шимона.

Старик любовно похлопал ее по плечу. Затем Шимону представили некоему мистеру Рейнольдсу, управляющему замком и всем поместьем герцога.

— Надеюсь, ваше сиятельство останется доволен, — донеслись до Шимоны его слова. — У нас было мало времени, чтобы подготовиться к приезду вашего сиятельства.

— Я уже говорил вам, Рейнольдс, — отрывисто заметил герцог, — что не в моих привычках загодя предупреждать о своем приезде. Полагаю, я имею право останавливаться в своем доме, когда захочу, и вовсе без предупреждения.

Домоправительница, седовласая женщина в черном платье, которое шуршало при ходьбе, проводила Шимону наверх, в отведенную ей спальню. Там девушка увидела Нэнни.

— Ты не слишком устала, моя дорогая Нэнни, после такого долгого путешествия?

— Ничуть! Только беспокоилась, как вы там. Шутка сказать, ехать в этакую погоду в открытой карете! Вам следовало бы поместиться вместе со мной в тепле.

— Но я совсем не замерзла, — возразила Шимона. — И потом, ты же знаешь, что я люблю быть на свежем воздухе.

Однако Нэнни была явно не в духе и не расположена продолжать беседу.

Она заставила Шимону прилечь до обеда. Очевидно, девушка устала гораздо больше, чем казалось ей самой, и потому она тут же уснула.

Проснувшись, она увидела, что все ее вещи уже распакованы. В ванну налили горячую воду, а на кровать Нэнни положила одно из самых прелестных платьев Шимоны.

— Надеюсь, тебе кто-нибудь помогал, Нэнни? — поинтересовалась Шимона, оценив, как много было сделано за то время, пока она спала.

— Если можно так выразиться! — по обыкновению презрительно фыркнула старушка. — А ведь это не очень-то счастливый дом, мисс Шимона, уж поверьте мне…

— Почему ты так думаешь?

— У плохого хозяина и слуги никудышные! — категорическим тоном произнесла Нэнни.

Шимона вздохнула. Неужели ей в очередной раз предстоит выслушивать упреки в адрес герцога? Наверное… Похоже, Нэнни отправилась в эту поездку с твердым намерением ко всему придираться.

— Очевидно, слуги не очень довольны тем, что мы обрушились как снег на голову, — примирительно заметила девушка. — Ты ведь сама знаешь, как трудно все быстро подготовить.

— Просто здешняя домоправительница слишком стара для такой работы! — отрезала Нэнни, хотя сама была не намного моложе.

Она продолжала ворчать без остановки все время, пока Шимона принимала ванну и одевалась. Однако, спустившись вниз, девушка была так счастлива снова увидеть герцога, что ее тут же перестали волновать и Нэнни с ее дурным настроением, и вообще кто бы то ни было.

Шимона надеялась поговорить с герцогом наедине, до того как соберется все общество, но в гостиной уже сидел Алистер Мак-Крейг, а вскоре к ним присоединился и старик Мак-Крейг.

— Я попросил адвоката графа Гленкейрна посетить нас после обеда, — сказал он, обращаясь к герцогу. — Надеюсь, это не причинит неудобств?

— Конечно же, нет, сэр, — вежливо ответил герцог.

— Сегодня утром я отправил ему записку с изложением моих намерений и попросил перевести их на юридический язык. Мне останется только подписать документы. А вас я попросил бы выступить в качестве свидетеля.

— Я к вашим услугам, — с поклоном произнес герцог.

Старый Мак-Крейг взглянул на Шимону.

— Надеюсь, моя дорогая, — сказал он, — вы останетесь довольны моими распоряжениями.

— Я в этом уверена, — с готовностью отозвалась Шимона.

— Вам лично я завещаю драгоценности моей жены, — продолжал Мак-Крейг. — Надеюсь, сапфиры — а они просто уникальны — будут вам к лицу, впрочем, как и все остальное.

— Н-но… как же… я не могу… — начала было Шимона, запинаясь, но в этот момент поймала хмурый взгляд герцога, и возражения замерли у нее на устах.

Она догадалась, что старик Мак-Крейг был бы очень удивлен, если бы она вздумала отказываться от его дара.

Впрочем, тут же успокоила себя Шимона, на самом деле драгоценности будут завещаны не ей, а особе по имени Кэтрин Мак-Крейг, настоящей супруге Алистера.

— Это… очень мило… с вашей стороны, сэр… — не очень внятно произнесла Шимона, обращаясь к старому шотландцу.

— Мне кажется, эти драгоценности подойдут вам больше, чем кому бы то ни было.

Шимона лишь украдкой вздохнула.

Продолжать этот обман становилось все тяжелее, и Шимона была рада, что, после того как все общество переместилось в столовую, где находились и слуги, разговор перешел на другие темы.

Адвокат, по мнению Шимоны, до смешного напоминавший карикатуру на представителя своей профессии, прибыл, как и было обещано, вскоре после обеда. При нем находились черный портфель с документами и несколько тонко очиненных гусиных перьев, которыми предполагалось подписать эти документы.

Все разместились вокруг стола в комнате для завтрака, и адвокат резким, скрипучим голосом начал громко читать длинный документ, подготовленный им по распоряжению старого Мак-Крейга.

Хотя документ был весьма длинен и многословен, смысл завещания был очень прост.

Алистер Мак-Крейг получал в немедленное владение сто тысяч фунтов стерлингов, а после смерти деда становился его наследником, то есть к нему переходило все состояние и личное имущество последнего, закрепленное за главой клана Мак-Крейгов.

Все это выражалось весьма солидной суммой, и Шимоне показалось, что после оглашения завещания Алистер стал даже выше ростом — так приподняло его в собственных глазах гордое ощущение своего будущего величия.

Шимона вспомнила, что отец Алистера долгое время был в ссоре со старым Мак-Крейгом. «Как несправедливо, — подумала она, — что эта размолвка отразилась на его сыне».

В результате Алистер не только лишился материального достатка, но и вырос с ощущением собственной неполноценности.

Возможно, именно поэтому он и женился на Китти Варден, неожиданно пришло в голову Шимоне. Этим поступком молодой человек стремился утвердиться в собственных глазах и доказать всему миру свою независимость.

Почему-то девушка была уверена, что, несмотря на некоторую легкомысленность, свойственную молодости, в глубине души Алистер Мак-Крейг — достойный и приятный человек.

Скрипучий голос адвоката, казалось, звучал в ушах еще долгое время после его ухода.

По окончании утомительной процедуры герцог настоял, чтобы все выпили по бокалу шампанского, дабы отпраздновать, как он выразился, «это торжественное событие» и пожелать лорду Мак-Крейгу счастливого возвращения на родину.

— Я настаиваю, чтобы весной вы непременно побывали у меня, — сказал старик Мак-Крейг, обращаясь к Алистеру и Шимоне. — Если бы это было возможно, я бы прямо сейчас взял вас обоих с собой.

Алистер открыл было рот, намереваясь протестовать, но лорд Мак-Крейг перебил его:

— Знаю, знаю — сейчас у вас есть другие обязанности и приглашения. Но весной жду вас к себе! Отказа не приму, так и знайте!

— Мы с радостью принимаем ваше приглашение, — вежливо сказал Алистер.

— А я с радостью буду ожидать вас, — добавил старик Мак-Крейг, с улыбкой глядя на Шимону.

Она тоже улыбнулась ему, больше всего на свете желая, чтобы этот обман поскорее закончился. Каждое слово лжи, которое ей приходилось произносить, казалось, застревало у нее в горле.

Хотя было еще довольно рано, старик Мак-Крейг пожелал удалиться к себе в спальню. Шимона надеялась, что уж теперь-то ей удастся улучить момент и поговорить с герцогом наедине, однако он и Алистер направились вслед за старым шотландцем, и Шимоне ничего не оставалось делать, как последовать их примеру.

Возможно, виной тому было разыгравшееся воображение, но почему-то девушке показалось, что в ответ на ее реверанс герцог кивнул довольно сухо и даже не взглянул на нее.

Шимона вернулась к себе в спальню, где ее уже ждала верная Нэнни.

— Зачем же ты дожидалась меня? — воскликнула Шимона. — Уже поздно, и ты наверняка устала. Ты ведь знаешь, я могу лечь спать и без твоей помощи.

— Если другие слуги не имеют понятия о том, как надо себя вести, то уж я-то имею! — с негодованием воскликнула Нэнни.

— Что огорчило тебя на этот раз?

— Я уже говорила вам, мисс, что это нехороший дом, и, как оказалось, была права! — торжествующе провозгласила Нэнни. — Слуги пьянствуют внизу — на мой взгляд, это просто отвратительно! — и служанки, насколько я слышала, ничуть не лучше. Впрочем, чего еще от них ждать?..

— Что ты имеешь в виду?

— Не хочется мне повторять вам все эти гадости, мисс Шимона, но вы ведь сами знаете, в каком месте очутились.

Шимона прекрасно поняла, на кого направлено негодование Нэнни. И уж конечно, она не отстанет, пока не выскажет все, что у нее накипело. Девушка спросила устало:

— О чем ты говоришь?

— Я просто ушам своим не верю, мисс Шимона, — возбужденно начала Нэнни, — но этажом выше, прямо над нами, находится младенец, которому вовсе не следовало родиться на свет!

— Младенец? — переспросила удивленная Шимона. — Откуда ты знаешь?

— Мне рассказала старшая горничная, — ответила Нэнни. — Сразу видно, эта особа понятия не имеет, как надо себя вести. В тех домах, где я служила, такую бы и на порог не пустили!

— А что именно она тебе рассказала? — продолжала расспросы Шимона.

— Только представьте себе, одна из судомоек, еще совсем дитя, три дня назад родила ребенка.

— Здесь, в этом доме?

— Ну да. Наверху, прямо над нами! Я ведь уже сказала…

— А они знают, кто отец ребенка?

Задав этот вопрос, Шимона со страхом ожидала ответа.

— Они считают, что это один из конюхов, — ответила Нэнни. — Женатый человек, трое детей… Конечно, он и не собирается, позаботиться о ней!

— Бедная девушка! — с сочувствием произнесла Шимона.

— Да уж, бедняжка! — воскликнула Нэнни. — Впрочем, чего же ожидать от слуг, когда у них перед глазами дурной пример собственных господ…

Шимоне не понадобилось просить Нэнни уточнить ее слова — старушка и так была полна решимости высказаться до конца.

— А все эти вечеринки, мисс Шимона, когда герцог приезжает поохотиться и останавливается здесь!.. Я не буду осквернять ваш слух повторением всех тех мерзостей, рассказанных мне слугами! Да от их слов у любого порядочного человека волосы встанут дыбом!..

— Мне кажется, это нас совершенно не касается, Нэнни.

— Очень надеюсь на это! — отрезала та. — Я уже говорила вам, мисс Шимона, что, на мой взгляд, каков хозяин, таковы и слуги. Всегда найдутся простаки, готовые последовать любому дурному примеру…

Нет смысла с ней спорить, решила Шимона.

Когда наконец Нэнни удалилась, все еще сердито ворча себе под нос, и Шимона осталась одна, ее охватили жалость и сочувствие по отношению к несчастной девушке, родившей незаконного ребенка.

Наверное, она была без памяти влюблена в этого человека, раз решила доверить ему самое дорогое — свою девичью честь. Может быть, бедняжка считала главным в жизни их взаимное чувство, а все остальное не имеющим значения?..

Раз она так молода, она, по всей вероятности, даже не подозревает, какие последствия будет иметь ее поступок.

Шимоне припомнились собственные слова, однажды произнесенные в присутствии герцога. Тогда она сказала, что, если бросить камень в пруд, круги разойдутся по воде очень далеко, и трудно угадать, когда кончится это воздействие.

Неужели и вправду дурное поведение герцога явилось отдаленной, казалось бы, причиной появления этого незаконного ребенка?..

А мог ли предполагать герцог, задумывая эту дерзкую кампанию по спасению Алистера Мак-Крейга от губительных последствий мезальянса, что ей, Шимоне, будут завещаны все драгоценности, принадлежащие клану Мак-Крейгов?..

Да, как видно, даже незначительная причина может вызвать непредсказуемые последствия. И даже одно неосторожное слово или действие может ранить или погубить человека!..

Шимона вспомнила, что еще не помолилась на ночь. Она чувствовала себя очень несчастной из-за странного барьера, неожиданно разделившего их с герцогом, и в своем обращении к Богу молилась о том, чтобы герцог обрел наконец свое счастье.

«Сделай его счастливым, о Боже, — страстно молилась она. — Помоги ему очиститься от всего дурного и постыдного, и какие бы дурные поступки он ни совершил, пусть они не будут иметь никаких разрушительных последствий!..»

Шимона молилась горячо и страстно. Эта мольба исходила из самых глубин ее сердца. Но в то же время девушка понимала, что одним из последствий ее знакомства с герцогом явилась горячая любовь, которая сейчас томила ее душу.

Неизвестно, хорошее или дурное сулит ей эта любовь в будущем, но одно Шимона знала твердо: она любит герцога и будет любить его до конца своих дней.

Да, это, несомненно, была любовь. Шимона верила в неодолимую силу этого чувства, над которым не властны ни время, ни пространство, и ей не суждено освободиться от него.

Она знала это даже тогда, когда считала невозможной новую встречу с герцогом. Теперь они снова были вместе, и ей хотелось насладиться каждым мгновением, проведенным вместе с любимым.

Когда герцог впервые переступил порог ее дома, он сказал, что ни за что не позволит ей исчезнуть из его жизни, но почему-то сейчас Шимона почувствовала перемену в его настроении.

Он ничего не говорил на этот счет, но любящим сердцем Шимона чувствовала, что так оно и есть, чувствовала это отчетливо и ясно, но все равно всем своим существом стремилась к нему.

Ее влекло к герцогу с неодолимой силой. Ей страстно хотелось снова испытать то восхитительное чувство близости, которое овладело ею в Рейвенстоун-Хаусе в тот момент, когда он сжал ее в объятиях.

Тогда они составляли одно целое… И Шимона подумала с тоской, что, быть может, ей больше никогда не суждено ощутить восторг и упоение от божественного чувства, соединявшего тогда их обоих.

«Я люблю его!» — страстно прошептала она и уткнулась в подушку.

И вдруг словно молнией ее пронзила неожиданная мысль. Девушка поняла наконец, чего бы ей хотелось, и хотя, наверное, говорить этого не следовало, она тем не менее громко произнесла:

— О Боже, сделай так, чтобы он полюбил меня… и захотел на мне жениться!..

Прошедший день был очень утомителен, и вскоре Шимона погрузилась в беспокойный сон.

Ей мнилось, что путешествие все еще продолжается. Она явственно слышала стук колес, легкое покачивание фаэтона и звяканье конской сбруи.

Вдруг она очнулась, открыла глаза и осознала, где находится.

Огонь в камине давно погас, но угольки еще тлели, и в неверном свете, отбрасываемом ими, Шимона смогла разглядеть очертания собственной кровати.

Казалось, все кругом было тихо и безмятежно, но ей стало тревожно от своего внезапного пробуждения.

«Я становлюсь слишком впечатлительной», — попыталась успокоить себя Шимона, но, однако, продолжала к чему-то прислушиваться.

Она сама не знала, что надеялась услышать, просто слушала.

Пока до нее доносилось лишь биение собственного сердца.

«Надо спать», — твердо сказала она себе. Она вспомнила, что, хотя старик Мак-Крейг завтра уезжает в Шотландию, герцог обещал за обедом показать ей и Алистеру своих лошадей. Поэтому они вернутся в Лондон не раньше, чем послезавтра.

От этой мысли сердце Шимоны радостно подпрыгнуло. Возможно, ей удастся поговорить с ним! Ей так много хотелось ему сказать, расспросить о его жизни…

Ездить верхом она умела и делала это превосходно. В свое время мать Шимоны, сама будучи умелой наездницей, настояла на том, чтобы дочь тоже овладела этим искусством.

Часто, когда позволяли средства, они нанимали на платной конюшне самых лучших лошадей и вдвоем ездили в парке или даже отваживались предпринимать далекие прогулки за город.

Шимоне очень хотелось показаться герцогу верхом на лошади. Почему-то она была уверена, что ему должны нравиться женщины, умеющие держаться в седле.

Конечно, ей, привыкшей к услугам общественной конюшни, и в голову не могло прийти, что когда-нибудь у нее под седлом окажется одна из великолепных лошадей, принадлежащих герцогу.

— Вы держите скаковых лошадей? — поинтересовалась Шимона за обедом, обращаясь к герцогу.

— Сейчас мои конюхи как раз объезжают нескольких, — ответил тот. — По правде говоря, я предпочитаю участвовать в скачках на своих собственных животных. Люблю делать все сам, а не наблюдать за тем, как за меня работают другие.

Алистер громко расхохотался:

— Так вот почему я никогда не видел вас на боксерских состязаниях, дядя Айвелл! А ведь вы довольно приличный боец…

— Да, я иногда боксирую в гимнастических залах Джексона, — подтвердил герцог.

— И ведь вы еще и фехтуете, — вспомнил Алистер. — Берегитесь, а то как бы вас не прозвали спортсменом!

— Это было бы не самое неприятное из моих прозвищ, — язвительно скривив губы, бросил герцог.

Очевидно, опасаясь привлечь внимание старого Мак-Крейга к репутации и образу жизни герцога — а это было бы весьма нежелательно, — Алистер поспешно переменил тему.

Но Шимона успела явственно расслышать горечь в словах герцога. У нее защемило сердце. Захотелось чем-то утешить его, вызвать улыбку на устах и прогнать дурные мысли, каковы бы они ни были. Ведь она так любила его…

«Он не может быть так порочен, как о нем говорят! — убеждала себя Шимона. — Я не верю… Не верю ничьим наветам!»

Больше всего на свете она хотела громко заявить всему миру, что любит герцога, верит в него и полна решимости защитить от любых врагов. Она была готова сжать его в объятиях и прижать к груди, как будто он был маленьким ребенком, нуждающимся в утешении, а не взрослым, уверенным в себе, сильным мужчиной.

«Наверное, это и есть любовь, — рассуждала Шимона. — Вот почему мне хочется не только наслаждаться близостью любимого, но и по-матерински заботиться о нем, оберегая от всего, что могло бы его расстроить».

Лежа в темноте, Шимона воображала, как ее мысли и жаркие молитвы, словно быстрые птицы, летят к предмету ее любви. Но вдруг в эту полудрему вторглось что-то странное.

Именно к этому звуку, казалось ей, она уже давно и тщетно прислушивается. К тому же, помимо непонятных звуков, она почувствовала и некий странный запах.

Шимона лежала не шевелясь и пыталась удостовериться, что не ошиблась. Нет, сомнений быть не могло — это дым!

Она быстро выбралась из постели и протянула руку к теплому халатику, который Нэнни повесила на стул у кровати.

Эта прелестная вещица была сшита из бирюзово-синего бархата и для тепла подбита толстым слоем плотного атласа. Шимона поспешно натянула халат и сунула ноги в миниатюрные башмачки из серебряной парчи, отороченные мехом, — она всегда их носила в холодную погоду.

Тщательно застегнув халатик сверху донизу, девушка два или три раза сильно надавила на звонок.

Теперь, должно быть, очень поздно, рассуждала Шимона, но звонок проведен наверх, к слугам, и кто-нибудь из горничных наверняка его услышит.

И даже если его не услышат слуги, она должна во что бы то ни стало разбудить всех в доме, ибо сейчас запах дыма ощущался гораздо явственнее, чем в первую минуту.

Шагнув к двери, Шимона услышала где-то вдалеке заливистый звук звонка и чей-то приглушенный испуганный голос: «Пожар! Пожар! Горим!..»

Глава 6

Когда Шимона очутилась у двери, та вдруг распахнулась. На пороге стоял герцог.

Увидев Шимону, он совершенно спокойно произнес:

— Дом в огне. Спускайтесь вниз и идите в сад.

Не дожидаясь ее ответа, он повернулся и побежал по коридору дальше. Шимона догадалась, что он собирается предупредить старика Мак-Крейга.

Увидев на герцоге фрак, в котором он был за ужином, девушка поняла, что сейчас совсем не так поздно, как ей показалось, и герцог еще не ложился.

Она вышла на площадку и посмотрела вниз. Сквозь перила ей была видна суматоха, царившая в холле, — это слуги пытались вынести из гостиной картины и мебель.

Алистер, тоже не сменивший вечернего туалета, руководил работами у открытой входной двери.

Шимона уже собиралась спуститься по ступенькам, как вдруг до нее донесся нестройный хор голосов. Это были вопли охваченных паникой женщин, и вскоре внизу показались многочисленные слуги.

Большинство служанок явно уже легли спать, и теперь крики о пожаре подняли их с постели. Они кутались в одеяла и шали, накинутые поверх ночных рубашек. Мужчины-слуги, еще не снявшие своих ливрей, помогали служанкам спуститься вниз.

— Ну давайте же, шевелитесь! Надо быстрее выбираться из дома! — грубовато подгонял их один из слуг.

Шимона вспомнила слова Нэнни и подумала, что это, должно быть, и есть главный пьяница.

Она посторонилась, прижавшись к стене, чтобы дать им дорогу, и в этот момент увидела женщину, которую поддерживал под руку один из лакеев. Когда эта пара поравнялась с Шимоной, девушка услышала тихие причитания:

— Мой малютка!.. Мой малыш!..

Казалось, никто не услышал этого стона или, во всяком случае, не обратил на него внимания. Но женщина продолжала горестно повторять одно и то же, и, пока она вместе с лакеем спускалась вниз, до Шимоны явственно доносился ее голос, хотя вокруг стояли невообразимый шум и суета.

«Значит, ребенок остался наверху один», — подумала про себя Шимона.

Дым, хотя и не очень густой, уже начинал разъедать ей глаза. Шимона взглянула наверх и увидела, что пожар, очевидно, возник в другом крыле здания и еще не успел достичь верхнего этажа, откуда в панике бежали слуги.

И вдруг, не думая о том, насколько это может оказаться опасным, девушка побежала вверх по лестнице, надеясь найти оставленного ребенка.

Еще не достигнув последнего пролета, Шимона услышала плач малыша, а по масляной лампе, стоявшей у входа в спальню, без труда определила, где именно находится ребенок.

Войдя в комнату, Шимона увидела его лежащим на кровати. Очевидно, слуги, стремясь поскорее увести мать в безопасное место, совсем забыли о младенце.

Ребенок был очень мал, и казалось странным, как такое крошечное существо может производить столько шума.

Малыш был закутан в шаль. Шимона сдернула с кровати одеяло, обернула его сверху и начала спускаться по лестнице.

Двигалась она не очень быстро — во-первых, боялась испугать ребенка, а во-вторых, руки у нее были заняты, и не было никакой возможности подобрать полы длинного бархатного халатика, доходившего до самого пола.

Когда Шимона достигла нижнего пролета лестницы, дым стал гораздо гуще. Она попыталась пройти через него и в этот момент увидела, что вся лестница, ведущая в холл, уже объята пламенем.

Впервые Шимона осознала, какой смертельной опасности она подвергается.

Она заторопилась по коридору, надеясь найти в конце его другую лестницу. По ней девушка рассчитывала спуститься на первый этаж.

Дым, казалось, становился все гуще и гуще. Шимона с трудом прокладывала себе путь, ощущая, как у нее горят щеки.

Но вот проклятый дым наконец поредел. Впереди Шимона увидела окно. Как ни странно, оно оказалось открытым.

«Я, наверное, пропустила вторую лестницу», — подумала Шимона.

Выглянув в окно, она увидела плоскую крышу одной из боковых пристроек, которые она видела еще накануне, сразу после приезда.

Очевидно, придется выбираться на крышу, а не пытаться снова преодолеть густой дым, который заволок все вокруг настолько, что Шимона даже пропустила вторую лестницу.

Чтобы как следует оглядеться, ей пришлось высунуться из окна подальше, она проделала это с большой осторожностью, опасаясь задеть ребенка.

Он уже перестал плакать и сейчас только время от времени жалобно хныкал — должно быть, от голода.

Передвигаться по крыше оказалось удивительно легко. Шимона направилась к парапету и только сейчас поняла, что огонь, освещавший ей путь, был отблеском пожара. Теперь стало понятно, что он возник в нижней части главного крыла замка.

Пламя зловеще потрескивало внизу, Шимону отделяло от него всего полметра.

Она перегнулась через парапет. Перед ней виднелся сад, где собрались все обитатели замка.

Должно быть, они тоже заметили ее, ибо, хотя Шимоне не было слышно, о чем они говорят, до нее доносились их возбужденные голоса и были видны протянутые к ней руки.

Жар пламени не давал девушке остановиться. Она медленно продвигалась вперед, пока не достигла конца боковой пристройки.

«Теперь, когда меня заметили, — рассуждала Шимона, — им не составит труда найти длинную лестницу, по которой я бы могла спуститься в сад».

Она обернулась и издала сдавленный крик — пожаром теперь был объят весь замок.

С того места, где притулилась Шимона, ей было видно, как жадное пламя зловещими малиновыми языками вырывается из нижних окон, а черное облако густого дыма поднимается высоко над крышей.

«Как хорошо, что я успела спасти ребенка! — подумала Шимона. — Иначе ему бы наверняка не выжить…»

Взглянув вниз, она увидела нескольких мужчин. Они бежали по саду по направлению к тому месту, где она стояла, и в руках у них Шимона, к счастью, рассмотрела длинную лестницу.

К своему ужасу, девушка поняла, что огнем теперь объято не только основное крыло здания, но и боковая пристройка, на которой она нашла убежище.

«Должно быть, огонь перекинулся и на это крыло», — догадалась Шимона.

Безумный страх охватил девушку. Он распространялся по всему ее телу с такой же скоростью, с какой огонь пожирал замок.

Шимона снова перегнулась через парапет.

Из-за густого дыма, который заволок все вокруг, ей было трудно что-либо разглядеть, но, похоже, никто не спешил ей на помощь.

Она снова тревожно обернулась и увидела позади себя все разраставшееся пламя. Но в этот момент сердце ее радостно подпрыгнуло — в дыму и огне она разглядела чью-то фигуру. Человек приближался к открытому окну, через которое Шимона выбралась на крышу. В ту же секунду девушка поняла, кто это.

Герцог подошел к ней, и она заметила, что его ослепительно белый галстук кое-где прожжен, а лицо в черных пятнах сажи.

— Почему вы не послушались меня? Я ведь сказал, чтобы вы… — начал было он, но тут заметил ребенка на руках у Шимоны.

— Этот малыш… остался там… про него все забыли… — сбивчиво объяснила Шимона.

Ее сердце пело от счастья. Он все-таки пришел за ней! Теперь ей ничего не было страшно…

Герцог внимательно посмотрел ей в глаза, а потом обнял девушку и прижал к себе. Делал он это осторожно, стараясь не потревожить ребенка.

— Ну разве можно совершать такие безрассудные поступки? — укоризненно спросил он. — Я слышал, как женщина кричала, что потеряла ребенка, но я не думал, что он находится здесь, в доме.

— Теперь с ним… все в порядке, — тихо сказала Шимона.

Ей было трудно говорить. Руки герцога, обнимавшие ее, его восхитительная близость заставили девушку забыть обо всем на свете. Все отступило на второй план. Главное — они опять были вместе, и отчуждения, в последнее время доставлявшего Шимоне столько огорчений, больше не существовало.

Она почувствовала, как губы герцога коснулись ее лба, а в следующую минуту он уже подошел к балюстраде и крикнул:

— Поторопитесь там с лестницей!

Шимона тоже взглянула вниз и увидела, что языки пламени уже вплотную подбираются к парапету. Они были всего в нескольких ярдах от того места, где стояли она и герцог.

Должно быть, их заметил и герцог, потому что, обернувшись к ней, начал снимать вечерний фрак.

— Это будет не так-то легко, — сказал он, — ведь вам придется держать ребенка. Я хочу, чтобы вы в точности следовали моим указаниям. И ничего не бойтесь!

— Вы со мной, — прошептала Шимона, — а это главное…

Герцог наконец снял фрак и заставил Шимону вдеть руки в рукава. Она была гораздо ниже его ростом, и рукава скрыли ее руки целиком, до кончиков пальцев. Затем герцог поднял полы фрака и закрыл Шимоне плечи и голову.

Тщательно укутав ребенка одеялом, он сказал:

— Опустите голову и ни в коем случае не смотрите вниз. Доверьтесь мне! Сейчас мы выйдем отсюда.

С этими словами он подтолкнул Шимону к парапету, затем быстрым движением поднял на руки и шагнул на верхнюю ступеньку лестницы.

Начался опасный спуск. Одной рукой герцог очень крепко обнимал ее за талию, а другой он держался за лестницу. Шимона послушно опустила голову, как велел ей герцог, и потому ничего не видела.

Спускались они чрезвычайно медленно. Вскоре до Шимоны начали доноситься рев пламени и треск рушившейся кровли. Да, призналась себе девушка, если бы герцог не держал ее, она была бы смертельно напугана.

Осторожно преодолевая ступеньку за ступенькой, они спускались все ниже и ниже. Вдруг герцог отпустил Шимону, и в следующее мгновение ее и ребенка подхватили чьи-то сильные руки.

Она попыталась было снять с головы фрак, но те же руки настойчиво уводили ее куда-то, должно быть, подальше от огня и шума пожара. Когда Шимона вновь обрела способность видеть, что происходит вокруг, ее ослепил яркий свет бушевавшего огня.

Клубы красноватого дыма, вырвавшиеся на свободу, взлетали все выше и выше. Обернувшись, Шимона увидела, что лестница, по которой они спустились, рухнула одновременно с крышей замка.

Сквозь дым она с трудом рассмотрела лицо Алистера и поняла, что это он сейчас уводил ее подальше от огня.

— Герцог… — пробормотала она. — Где он?.. Что с ним?..

— С ним все будет в порядке, — заверил ее Алистер. — А вас я хочу увести в безопасное место подальше отсюда.

— Но герцог, должно быть… получил ожоги? — с тревогой в голосе продолжала настаивать Шимона.

— Сейчас слуги сооружают носилки для него, — сообщил ей Алистер. — Его отнесут туда же, куда направляемся и мы.

Шимоне оставалось лишь довольствоваться этими малоутешительными сведениями. Но заглушить тревогу, снедавшую ее душу, она не могла, и, пока Алистер вел ее по саду и подъездной аллее, перед ее мысленным взором снова вставали зловещие языки пламени, жадно лизавшие лестницу.

Теперь она до конца поняла замысел герцога — отдав ей свой фрак, он фактически защитил ее собственным телом.

Наконец Алистер и Шимона подошли к небольшому домику. Дверь была гостеприимно открыта. Они вошли в чистенькую, приветливую переднюю, и Алистер бережно усадил Шимону на стул.

— А вот и ваша первая гостья, миссис Сондерс, — обратился он к женщине средних лет, одетой в красный фланелевый халат.

— Я позабочусь о ней, мистер Мак-Крейг, — с готовностью отозвалась та.

— Сюда же сейчас принесут его сиятельство, миссис Сондерс, — продолжал Алистер. — Боюсь, что он получил серьезные ожоги. Приготовьте для него вашу лучшую спальню.

— Все уже готово, сэр, — услужливо произнесла миссис Сондерс. — Мой муж как услышал о пожаре, так сразу решил, что вы захотите воспользоваться нашим домиком.

— Нам придется где-то разместить массу людей, — озабоченно произнес Алистер. — Вас же я прошу позаботиться лишь об его сиятельстве и этой леди.

— Сделаю все, что в моих силах, сэр. Вы же меня знаете, — спокойным и уверенным тоном ответила миссис Сондерс.

Алистер взглянул на Шимону:

— Как вы себя чувствуете?

— Со мной все в порядке, — нетерпеливо ответила она. — Но я прошу вас… выясните, что случилось с… герцогом…

Не успела Шимона закончить фразу, как снаружи послышался звук шагов, и через минуту четверо мужчин внесли в комнату створку ворот — импровизированные носилки, на которых лежал герцог.

Взглянув на него, Шимона не смогла сдержать возглас ужаса.

Герцог лежал ничком. Жалкие остатки того, что совсем недавно было изящной батистовой рубашкой, прикрывали лишь его запястья и шею. Обнаженная спина представляла собой один сплошной ожог.

— Отнесите его сиятельство наверх! — распорядился Алистер.

С большим трудом мужчины одолели ступени узкой лестницы. Миссис Сондерс шла впереди, указывая им путь.

— Надо вызвать врача, — с тревогой сказала Шимона.

— Да, конечно, — согласился Алистер. — Но он живет в шести милях отсюда и, насколько я знаю, не поедет с визитом ночью.

Впервые за эту полную ужаса ночь Шимона почувствовала, что теряет самообладание.

Ей не надо было объяснять, насколько серьезно пострадал герцог. И вдруг, к величайшему облегчению Шимоны, в дверях показалась Нэнни.

Девушка в отчаянии протянула к ней руки:

— Ах Нэнни! Его сиятельство получил страшные ожоги. Что же нам делать?

Это был плач беспомощного ребенка, нуждающегося в утешении, и Нэнни ответила не задумываясь:

— Мы позаботимся о нем, мисс Шимона, не беспокойтесь.

С этими словами старушка начала подниматься по лестнице. За нею следовала Шимона.

Уже находясь на верхней ступеньке, она услышала, как Алистер сказал:

— Я приду позднее.

С этими словами он покинул дом, а через некоторое время мужчины, которые доставили герцога наверх, тоже прошли мимо Шимоны и вышли на улицу.

Герцог все так же лежал ничком посередине огромной двуспальной кровати, которая, казалось, заполняла собой всю относительно небольшую комнату.

Миссис Сондерс не сводила полные ужаса глаза со спины герцога.

При свете свечей, которые она только что зажгла, это зрелище было намного более ужасающим, чем казалось внизу, в полутемной передней.

— Это убьет его сиятельство, — наконец сказала она с грустью, но явно не сомневаясь в своей правоте. — С такими ужасными ожогами ничего сделать нельзя…

— Но мы должны что-то сделать! — взволнованно воскликнула Шимона.

И вдруг ее озарила новая мысль.

— Ты помнишь, Нэнни, как ты обварила ногу и мама давала тебе какое-то снадобье? Что это было?

— Мед, — тут же ответила Нэнни. — Но там был небольшой ожог, не то что этот!

— Я помню, мама говорила, что мед часто применяется для лечения ожогов и вообще всевозможных ран, — с надеждой в голосе проговорила Шимона. — И кроме того, он избавляет от боли.

— Это верно, — согласилась Нэнни. — А боль, должно быть, будет жуткая, если, конечно, его сиятельство придет в сознание!

— Если?.. — прошептала Шимона, холодея от ужаса.

Но тут же овладела собой и обратилась к миссис Сондерс:

— У вас есть мед?

— Разумеется, мисс! Мы ведь разводим пчел, а в этом году был обильный урожай, и моя кладовая прямо ломится от всего, что уродила земля.

— Тогда принесите мне немного меду, пожалуйста.

— И несколько старых простыней, — добавила Нэнни. — Его сиятельство возместит вам все убытки.

— Об этом я не беспокоюсь, — с достоинством возразила миссис Сондерс. — Все, чем я владею, в вашем распоряжении.

С этими словами она и Нэнни вышли из спальни. Шимона, оставшись одна, молча стояла и смотрела на обожженную спину герцога.

Казалось невероятным, как человек, получивший такие страшные ожоги, мог остаться в живых. Глядя на эти жуткие раны, Шимона понимала, что боль, которую испытывал герцог, прикрывая ее от огня своим телом, должно быть, была просто непереносимой.

«Неужели он сделал это… ради меня?..» — спросила себя Шимона, и слезы показались у нее на глазах.

Она нетерпеливо смахнула их. Не время плакать! Следующий час пролетел незаметно — Шимона и Нэнни были заняты тем, что наносили на тело герцога толстый слой меда.

Вдвоем они осторожно смазали медом и обнаженную, почти лишенную кожи спину, а затем забинтовали больного длинными полосами ткани, которые дала миссис Сондерс, разорвав на куски свои простыни.

Им пришлось также забинтовать руки и ноги герцога.

Только лицо и ладони герцога пощадил безжалостный огонь. Шимона и Нэнни обнаружили это, когда перевернули его на спину. Тогда же они заметили, что толстые атласные вечерние брюки спасли верхнюю часть ног герцога.

— А ведь он отдал мне свой фрак… — удрученно проговорила Шимона, после того как они проработали какое-то время в молчании.

— Я знаю, милочка. Я видела это собственными глазами, — сочувственно отозвалась Нэнни. — А все же его сиятельство — не такой плохой человек, как о нем говорят…

Наконец герцога укутали так, что он стал похож на кокон. После этого Нэнни отослала Шимону из комнаты, и они вдвоем с миссис Сондерс разрезали брюки герцога, положили его на чистую простыню, а сверху накрыли другой.

Только теперь Шимона почувствовала, как волнение от всего пережитого за день накатывает на нее, подобно гигантской морской волне.

Когда Нэнни вышла из спальни, она обнаружила, что девушка сидит на полу рядом с дверью и крепко спит.

Шимона даже не пошевелилась, пока ее переносили на кровать, стоявшую в маленькой комнате в задней части дома.

Она проспала до самого утра. Разбудила ее Нэнни, явившаяся в комнату Шимоны как ни в чем не бывало. Страшный пожар не отразился ни на настроении, ни на облике старушки. На ней даже было надето обычное платье, чудом уцелевшее в ночной суматохе.

Шимона мгновенно проснулась и села в постели. Первый ее вопрос был:

— Что с его сиятельством?

— Он до сих пор не пришел в сознание, — ответила Нэнни. — Мистер Алистер сказал, что они ожидают доктора… Вот я и подумала — раз уж вы проснулись, может быть, скажете ему, что мы и сами сумеем позаботиться о его сиятельстве? И нечего тут вмешиваться посторонним!

Лишь глубокая тревога за герцога помешала Шимоне улыбнуться при этих бесхитростных словах.

Девушка давно знала, какую необъяснимую неприязнь испытывает Нэнни ко всем докторам на свете, исключая, возможно, только доктора Лесли, и, напротив, питает полное доверие к снадобьям, которые мать Шимоны собственноручно изготовляла в течение многих лет.

Шимона поняла, что раз уж Нэнни решила взять герцога под свое покровительство, никакая сила на свете не заставит ее отступить от намеченного плана и не помешает лечить больного так, как она сама сочтет нужным.

Сейчас, однако, девушку занимал лишь один вопрос. И она задала его с замиранием сердца:

— Он… выживет, Нэнни?.. Как ты думаешь, мы сумеем спасти его?..

— Будем надеяться, что с Божьей помощью сумеем, — бодро отозвалась Нэнни.

* * *

Последующие дни, казалось, проходили словно в каком-то тумане.

Шимона была не в состоянии ни о чем думать. Порой она даже забывала есть и пить — так беспокоило ее состояние герцога.

Когда он наконец пришел в сознание, Нэнни напоила его травяным настоем собственного изготовления, и герцог снова погрузился в глубокий сон.

— Чем дольше он останется в неведении относительно того, что с ним произошло, тем лучше, — наставительно заметила старушка в ответ на недоуменный вопрос Шимоны. — Я поступаю как ваша матушка в подобных случаях, а уж она-то знала в этом толк!

Шимона не сомневалась в том, что Нэнни делает все необходимое, однако тревога не оставляла ее ни на минуту. Девушка была не в силах спокойно думать о любимом человеке, который к тому же спас ей жизнь.

Однажды, примерно дней через десять после рокового пожара, Алистер попросил у Шимоны разрешения повидаться с ней. Она покинула свое ставшее уже привычным место у постели герцога и спустилась в небольшой холл, где ожидал ее молодой человек.

Вообще-то он заходил сюда каждый день, осознавая, насколько серьезно создавшееся положение, и справлялся о состоянии дяди. Шимона также знала, что в отсутствие герцога Алистер взял на себя все заботы по управлению имением.

Молодой Алистер Мак-Крейг все это время был на удивление расторопным и деловитым. Шимоне он порой казался совсем другим человеком.

На следующую после пожара ночь Нэнни рассказала ей, что все обитатели замка были размещены в соседних коттеджах, а изрядное количество дорогих картин и предметов мебели удалось спасти от огня.

Даже собственные платья старушки, висевшие в огромном гардеробе, как ни странно, уцелели.

Однако большинство помещений главной части замка получило значительные повреждения, а то крыло, с крыши которого Шимону спас герцог, сгорело дотла.

Как узнала Шимона, пожар начался оттого, что один из слуг, напившийся допьяна, перевернул масляную лампу.

Его собутыльники, хотя и менее пьяные, чем сам виновник, все же не смогли сразу потушить огонь, а потом было уже слишком поздно.

— Молодой мистер Мак-Крейг прогнал управляющего. И то сказать, давно пора было! — злорадно сообщила Нэнни.

— Прогнал управляющего? — удивленно переспросила Шимона.

— А разве не его вина, что слуги так распустились?

Через три дня Шимона узнала о прибытии из Лондона капитана Грэхема. Теперь обязанности управляющего перешли к нему.

Камердинер герцога по имени Харрис поселился в соседнем коттедже. Когда бы ни требовалась его помощь, он всегда оказывался под рукой. Капитан Грэхем, человек, которого герцог особенно ценил за расторопность, сразу же вник во все дела. Именно благодаря ему меню бывших обитателей замка значительно разнообразилось.

На столе появились деликатесы, для изготовления которых одних кулинарных способностей миссис Сондерс было бы недостаточно.

Один из верховых, сопровождавших герцога и его спутников в замок — это о нем его сиятельство отзывался как о великолепном поваре, — теперь получил в свое полное распоряжение крохотную кухоньку миссис Сондерс.

Бывший главный повар был уволен из Мелтон-Пэддокс, как и большинство прежних слуг.

— Новая метла чисто метет, — с удовлетворением заметила по этому поводу Нэнни.

Как уже говорилось, Алистер ожидал Шимону в холле. Войдя в комнату, девушка по выражению его лица поняла, что он пришел сообщить ей нечто печальное.

— Что случилось? — вскричала она в тревоге.

— Я знаю, моя весть огорчит вас, Шимона, — грустно заметил молодой человек. — Мой дедушка умер вчера ночью.

— О Боже! — в испуге воскликнула Шимона.

— Вы, должно быть, слышали, что у него был легкий сердечный приступ в ту ночь, когда в замке случился пожар, — начал свои объяснения Алистер. — Но он быстро оправился и уже поговаривал об отъезде домой, на север, через день или два. Но вчера ночью, очевидно, его настиг второй приступ, а сегодня утром, когда камердинер пришел будить его, он был уже мертв.

— Мне жаль его… Очень жаль…

— И мне тоже, — искренне отозвался Алистер.

Поколебавшись с минуту, молодой человек добавил:

— Я должен отвезти его тело на родину. Дедушка не хотел бы покоиться нигде, кроме родного севера, среди своих предков.

— Да, конечно, я вас понимаю, — пробормотала Шимона.

— В качестве управляющего я оставляю капитана Грэхема, — продолжал Алистер. — Но до отъезда я хотел бы кое о чем спросить вас, Шимона…

— О чем же? — поинтересовалась она.

Казалось, Алистер мучительно подыскивает подходящие слова. И вдруг, отбросив колебания, он напрямую спросил:

— Когда с печальными формальностями будет покончено, вы… выйдете за меня замуж, Шимона?..

Шимона в изумлении уставилась на молодого человека. Ей пришло в голову, что она, должно быть, неверно расслышала его слова.

— Выйти… за вас? — запинаясь, переспросила она. — Но я думала…

— И я тоже, — перебил ее Алистер. — Когда мы с Китти поженились, она уверяла меня, будто ее прежний муж умер в тюрьме. Оказалось, это не так.

Шимона ничего не ответила, и молодой человек продолжил:

— Когда он прочел в газетах, что я стал наследником старика Мак-Крейга, то явился ко мне и потребовал двадцать тысяч фунтов. В обмен он пообещал исчезнуть и не предъявлять никаких претензий на свою жену.

— И что же вы… ему ответили?.. — с трудом выговорила Шимона.

— Я предложил отдать требуемую сумму Китти, после чего она вольна возобновить отношения с прежним мужем, если пожелает.

— Значит, теперь вы… свободны…

— Да, свободен, — подтвердил молодой человек. — Мой дедушка, конечно же, был совершенно прав, когда говорил, что вы — как раз такая жена, которая приличествует главе клана Мак-Крейгов.

Он с минуту помолчал, а затем застенчиво добавил:

— Да я и сам влюбился в вас…

— Мне чрезвычайно лестно слышать такой теплый отзыв вашего дедушки обо мне, — мягко сказала Шимона. — Но я надеюсь, вы поймете меня, если я скажу, что не могу выйти за вас замуж, не разделяя ваших чувств.

— Но я согласен ждать! Может быть, со временем, когда мы получше узнаем друг друга… Словом, скажите, есть ли у меня шанс?..

— Увы… Боюсь, что нет!..

— Вы любите другого?

Шимона ничего не ответила. Подождав, Алистер тихо спросил:

— Это… дядя Айвелл, да?

— Д-да…

— О, моя дорогая, ведь он разобьет ваше сердце! — умоляющим тоном воскликнул Алистер. — Мне непереносима мысль, что с вами может случиться что-то плохое…

— Но… я ничего не могу… с этим поделать, — пробормотала Шимона.

Алистер подошел к девушке, поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Вы так многому меня научили, — сказал он прочувствованно. — Если я сумею в будущем стать достойным наследником своего великого деда, то это исключительно благодаря вам!

— Благодарю вас… — слабым голосом отозвалась Шимона.

Он снова поцеловал ей руку и тихо вышел.

Проводив Алистера, Шимона вернулась наверх и заняла свое привычное место у постели герцога.

Он спал, но выглядел уже гораздо лучше.

Бледность, которая в первые дни постоянно покрывала его лицо, понемногу исчезала. К герцогу вернулась его былая красота. И Шимона снова, в который раз, подумала, как сильно она его любит…

Наверное, и он любит ее, хотя бы немного, пришло ей в голову.

Разве мужчина способен пойти на такие страдания, которые вынес ради нее герцог, если им не движет любовь?

И все же сомнения глодали душу Шимоны.

Была некая скрытая ирония в том, что Алистер попросил ее руки в то время, когда единственной мыслью Шимоны, страстной мольбой, возносимой ею Господу, было желание услышать такие слова от герцога.

Должно быть, Нэнни вошла в комнату так тихо, что Шимона не заметила этого.

И сейчас, когда старушка подошла к ней совсем близко, девушка вздрогнула от неожиданности.

— Не смотрите так испуганно, милочка, — мягко проговорила Нэнни. — Сегодня утром, перестилая постель, я осмотрела руки герцога. Там, где были ожоги, уже нарастает новая кожа — чистая и нежная, как у новорожденного младенца.

— О, Нэнни, неужели это правда?

— А когда, интересно, я вам врала? — грозным тоном осведомилась Нэнни. — Это мед помог. Ваша матушка недаром всегда им пользовалась!

— Я просто не могу этому поверить!

— Ну и выходит, что вы настоящий Фома неверующий! — с оттенком некоторого превосходства бросила Нэнни.

От этой новости Шимоне захотелось упасть на колени и горячо возблагодарить небеса…

С каждым днем герцогу становилось все лучше и лучше, и у Шимоны буквально не оставалось ни минуты свободного времени.

Она читала ему вслух, писала под диктовку письма и деловые записки. Но доблестный капитан Грэхем, полагала она, справился бы со всем этим гораздо лучше, чем она, и тем не менее герцог ни за что не хотел отпускать ее от себя.

Порой девушке казалось, что, когда она читает герцогу газету или книгу, он не столько слушает, сколько внимательно наблюдает за ней.

Пару раз Шимона задала ему вопрос, касавшийся прочитанного, и получила в ответ нечто невразумительное.

Герцог говорил очень мало, а уж доверительных бесед они вообще не вели — ни разу он не сказал ничего такого, чего нельзя было бы повторить в присутствии дюжины человек.

Однако Шимона ложилась спать с именем герцога на устах и просыпалась с мыслью о нем.

Когда его не было рядом, ей казалось, что она лишилась части себя самой.

«Я люблю его, о, как я его люблю!.. В целом свете для меня существует только он один!..» — как безумная повторяла Шимона снова и снова.

После обеда герцог спал, и по настоянию его и Нэнни Шимона в это время выходила на прогулку.

Почти всегда ноги сами приводили ее к конюшням, где Сондерс или какой-нибудь другой конюх уже ждали девушку с корзиной нарезанных яблок. Шимона любила кормить ими лошадей.

Лошади с готовностью высовывали морды через загородку и жадно хватали кусочки яблок, которые протягивала им на ладони Шимона.

Сондерс был всегда готов поговорить с девушкой о лошадях, однако с гораздо большим интересом она беседовала с камердинером герцога Харрисом, который много рассказывал ей о своем хозяине.

Вскоре она поняла, что старый камердинер относится к своему хозяину просто с обожанием. Он с гордостью поведал Шимоне о своей службе у герцога еще с той поры, когда тот был совсем молодым.

— Всякое болтают о его сиятельстве, мэм… Но никто не знает хозяина лучше, чем я! — как-то заявил Харрис.

Ободренный явным интересом Шимоны, камердинер продолжал:

— Его сиятельство, вообще говоря, не любит, чтобы я распространялся о его личной жизни, но вам, мэм, я доложу как на духу — много доброго сделал он людям, гораздо больше, чем иные прочие джентльмены в его положении! Уж сколько человек состоит у него на службе, а почитай, не меньше найдется и таких, что живут на его тайные подаяния!

Именно такого рода похвалу жаждала услышать Шимона. Для полноты счастья ей хотелось только одного — чтобы Харрис повторил свои слова в присутствии Нэнни.

По правде говоря, после того как герцог так доблестно спас Шимону во время пожара, добрая старушка совершенно переменила свое мнение о нем.

— Он ведь спас вам жизнь, мисс Шимона, — не раз повторяла она. — Не случись там его сиятельства, сгорели бы вы, как уголек! Крыша-то обвалилась, считай, через секунду после того, как вы очутились на земле!..

В голосе Нэнни послышались слезы. Но, словно опасаясь, что ее сочтут слишком сентиментальной, она тут же добавила ворчливо:

— И почему вы меня не послушались, мисс Шимона, интересно знать? Ведь говорила я вам, чтобы шли прямо вниз! Я видела вас на лестнице и решила, что вы пойдете за мною следом, только эти плаксивые служанки загородили весь проход… Никак мне было до вас не добраться, вот оно как!

— Ты ведь знаешь, Нэнни, я просто должна была спасти этого малыша.

Потом уж капитан Грэхем рассказал Шимоне о ребенке и его матери.

— Она просто не в силах выразить вам свою благодарность, мисс. Ей хотелось прийти сюда и поблагодарить вас лично, но я сказал, что сейчас у вас полно других забот.

— А где она сейчас? — поинтересовалась Шимона.

— Я отвез ее к родителям. Это простые, достойные люди. Они с готовностью приняли ее обратно. Девушка она вообще-то хорошая, и я думаю, она скоро найдет себе подходящего мужа.

— О, я тоже от души на это надеюсь! — воскликнула Шимона. — Может быть, я могла бы чем-нибудь…

Она запнулась, соображая, какую сумму могла бы предложить несчастной девушке.

Капитан Грэхем, казалось, понял ее колебания.

— Об этом можете не тревожиться, мисс, — сказал он. — Я выделил девушке достаточное содержание. Не сомневаюсь, что таково же было бы желание его сиятельства.

Он улыбнулся и добавил:

— Другие слуги, уволенные из замка, тоже получили деньги, на которые смогут прожить, пока не подыщут себе подходящее место. В дальнейшем, надо думать, они будут вести себя прилично, не так, как здесь!

Однажды, во время прогулки, Шимона взглянула на замок, зиявший пустыми глазницами окон, и подумала: а удастся ли герцогу когда-нибудь восстановить его?

До поры до времени ей не хотелось беспокоить его такими важными вопросами — по крайней мере пока здоровье больного не станет лучше.

На дворе стоял уже ноябрь. Если бы герцог вел свою обычную жизнь, пришло в голову Шимоне, он наверняка сейчас приехал бы в Мелтон-Пэддокс, специально чтобы поохотиться.

Интересно, нет ли преувеличения в рассказах об устраиваемых здесь шумных вечеринках? Неужели они и впрямь похожи на жуткие оргии, как уверяла ее в этом Нэнни?

«А что такое, собственно говоря, оргия?» — задавала себе вопрос Шимона.

До какой степени непристойности доходят эти люди и почему другие — например, ее отец — не только осуждают их, но и стараются не говорить об этом вслух?

Шимона чувствовала себя такой юной и неискушенной!.. Отправляясь на прогулку, она с отчаянием думала о том, как глупо с ее стороны воображать, будто герцог может и в самом деле испытывать к ней какой-то интерес.

Что общего у этого блестящего светского щеголя с ней, простой девушкой, ничего не видевшей в жизни? С таким же успехом она могла бы провести детство и юность в монастыре, не подозревая о мирских искушениях и соблазнах света, так хорошо знакомых герцогу.

Возвращаясь с прогулки в гостеприимный домик конюха, Шимона на миг забыла о своих сомнениях — так поразила ее окружающая красота. В этот момент бледное зимнее солнце, опускавшееся за соседний лесок, в последний раз озарило своим неверным светом деревья и кусты, сиротливо простиравшие голые ветви к небу, на котором медленно угасали розовые и золотые полосы.

В воздухе уже чувствовалось дыхание зимы. Шимона подумала, что сегодня ночью, должно быть, подморозит. Она ускорила шаги. Пора возвращаться, и сердце ее радостно забилось в предвкушении встречи с герцогом!

«Как бы то ни было, — рассуждала девушка сама с собою, — я всегда буду благословлять этот пожар! Ведь он подарил мне чудесную возможность быть рядом с любимым… Пусть он долгое время находился без сознания, но даже в эти дни я могла быть рядом с ним и любоваться дорогими чертами!..»

Она толкнула дверь домика, и тепло уютного жилья охватило ее, словно ласковые объятия.

Шимона сбросила отороченный мехом капюшон, расстегнула застежку у горла и повесила плащ на стул.

Она уже собиралась подняться наверх, как вдруг заметила, что дверь в прихожую открыта.

В камине ярко пылал огонь, и на мгновение увиденное показалось ей галлюцинацией, однако, подойдя поближе к двери, Шимона убедилась, что зрение ее не обманывает — в массивном кожаном кресле, одном из немногих уцелевших при пожаре, сидел у огня не кто иной, как герцог.

Он был одет в свою привычную одежду, а его высокий, искусно повязанный галстук казался снежно-белым, особенно на фоне изрядно похудевшего за время болезни лица.

Во всем остальном он выглядел как обычно — на взгляд Шимоны, был просто потрясающе красив.

— Вы не в постели!.. — выдохнула Шимона.

— Хотел преподнести вам сюрприз, — отозвался герцог. — Простите, что не встаю.

— Ну что вы! В этом нет никакой необходимости…

Только тут Шимона полностью пришла в себя и бросилась через всю комнату к герцогу. Ее глаза были широко раскрыты и сияли от восторга, а на губах играла радостная улыбка.

— У вас действительно ничего не болит?.. — задыхаясь, спросила она. — Вы хорошо себя чувствуете?..

Волнение мешало девушке выражаться связно.

— Мне кажется, я заново родился на свет!

Шимона засмеялась. Ее переполняло ощущение счастья. Она опустилась на шерстяной коврик, лежавший у камина, и таким образом очутилась у ног герцога.

— Если бы вы знали, как я рада!.. Когда вас принесли сюда, я боялась… что вы не выживете…

— Насколько я понимаю, это вы сумели вылечить мою кожу так, что даже ни одного шрама не осталось, — произнес герцог. — Ваша няня поведала мне, как вам пришла в голову мысль использовать мед.

— Зато вы спасли мне жизнь, — мягко напомнила ему Шимона.

На мгновение герцог заглянул в ее глаза, но тут же снова отвернулся к камину.

— Как вы только что слышали, мне уже гораздо лучше, — продолжал он, и Шимоне послышались более жесткие нотки в его голосе. — Настала пора подумать о вашем будущем.

Шимона оцепенела.

— Нам обязательно… говорить об этом… именно сейчас?..

— Да, обязательно, — резко ответил герцог. — Теперь, когда я здоров, мы больше не можем оставаться вдвоем, как раньше.

Шимона в смятении смотрела на него.

Она и забыла — если вообще когда-нибудь задумывалась над этим, — что им действительно пристало видеться только в присутствии дуэньи.

— Итак, — помолчав немного, произнес герцог, — перед вами открываются две возможности.

Ошеломленная Шимона опять ничего не сказала, и герцог продолжал развивать свою мысль:

— Первая — отправиться к вашим дедушке и бабушке. Я обещал Нэнни еще в Лондоне помочь вам в этом.

— Я так и думала, что Нэнни обсуждала с вами этот вопрос, — наконец опомнившись, произнесла Шимона. — Но я же говорила ей о своем нежелании возобновлять знакомство с родственниками, которые в течение долгих лет вели себя так, словно моей матери не было на свете!..

— И тем не менее до недавнего времени это было единственное разумное и практичное решение, — возразил герцог. — В этом я совершенно согласен с вашей няней.

Шимона молчала. Не глядя на нее, он продолжал:

— Но теперь, насколько мне известно, у вас появилась возможность по-иному распорядиться своей судьбой.

Шимона не сводила изумленного взгляда с герцога. Но вот наконец до нее дошел смысл его слов. Чувствуя, как горячая волна заливает ей щеки, девушка, запинаясь, произнесла:

— Вы… вы, очевидно, имеете в виду… предложение Алистера?..

— Перед отъездом Алистер написал мне письмо, и я прочел его, едва только почувствовал себя немного лучше. Он всей душой желает, чтобы вы согласились стать его женой.

У Шимоны перехватило дыхание.

— Для меня это большая честь… Но все же я не могу выйти за него замуж.

— Почему?

— Потому что… я его… не люблю…

— А разве это так уж важно? Зато вы займете чрезвычайно высокое положение в Шотландии. Да и Алистер говорит о вас с таким искренним чувством, на которое, признаться, я даже не считал его способным.

— Но он уже был так же счастлив с Китти… или так он, во всяком случае, говорил… пока не узнал о ее муже…

— Ему это только казалось, — возразил герцог. — Старик Мак-Крейг и вы открыли Алистеру глаза, и он понял, что до сих пор толком ничего не понимал в своей жизни.

Он помолчал с минуту, а затем продолжил:

— Мне кажется, с годами, да еще живя среди своих сородичей-шотландцев, Алистер совершенно преобразится. Он станет незаурядной личностью, под стать своему деду!..

— Я тоже так думаю, — согласилась с герцогом Шимона. — И еще я надеюсь, что в один прекрасный день он встретит и полюбит всем сердцем женщину, которая полюбит его самого, а не его богатство.

В ее голосе чувствовалось неприкрытое волнение. После небольшой паузы герцог, как бы подводя итог, сказал:

— Значит, вы решили отправиться к дедушке и бабушке.

— Но ведь есть и третья возможность… — тихо пролепетала Шимона.

Герцог вопросительно взглянул на нее. Преодолевая робость и смущение, Шимона заставила себя выдержать его взгляд и продолжала:

— Эту возможность… вы сами как-то… предлагали мне…

— Да, я помню. Я предложил вам деньги, а вы отказались.

— А если я… приму их сейчас… смогу ли я хотя бы иногда… видеться с вами?..

Лицо герцога словно окаменело, и она услышала:

— Это невозможно, и потому я снимаю свое предложение.

— Но почему?..

Шимона чуть приподнялась с коврика и вплотную приблизилась к креслу герцога. Теперь она касалась его.

Казалось, герцог не сделал ни единого движения, но, поскольку Шимона всем телом прижималась к его ногам, а ее плечи были совсем рядом с его рукой, девушка почувствовала, как его пронизала дрожь, передавшаяся и ей самой.

Шимона снизу заглянула в глаза герцога, и на этот раз их взгляды встретились.

В тот же миг обоих захватила таинственная, магическая сила. Казалось, будто по мановению волшебной палочки они вдруг стали единым целым. Даже если бы они поцеловались в это мгновение, их близость не стала бы большей.

— Позвольте мне… остаться с вами… — умоляющим тоном произнесла Шимона.

На секунду ей показалось, что сейчас герцог обнимет ее.

Однако он не двигался, только черты его лица стали вдруг жестче, а глаза, те самые любимые глаза, в которых Шимона надеялась однажды снова увидеть огонь, так поразивший ее в первую встречу, потемнели.

И вдруг она услышала его голос. Вначале он показался ей совсем чужим. Она никогда раньше не слышала, чтобы герцог так говорил — как будто что-то душило его и мешало выражаться связно.

— Я люблю вас! Видит Бог, люблю всем сердцем, но, увы, не могу просить вас стать моей женой!..

Глава 7

На мгновение воцарилась тишина. Затем Шимона потупила глаза и сказала:

— Ну конечно… я понимаю… Вы ведь не можете жениться… на дочери актера… но…

— О Господи, да дело вовсе не в этом! — нетерпеливо перебил ее герцог. — Неужели вы и вправду подумали, что я…

Он запнулся и продолжал уже более спокойным тоном:

— Нет на свете мужчины, который не был бы в высшей степени счастлив, имей он право назвать себя вашим мужем.

Шимона взглянула на герцога, и в ее взгляде он прочитал искреннее удивление.

— Я сейчас вам все объясню, — сказал он, — только прошу вас — сядьте на стул. Пока вы так близко, я не в силах вымолвить ни слова.

Смущенная, но покорная, Шимона поднялась с коврика и направилась к стулу, стоявшему возле камина напротив кресла герцога. Сев, она устремила на него свой взгляд и стиснула руки, лежавшие на коленях.

Однако герцог отвел глаза и, глядя немигающим взглядом на огонь, начал так:

— Я собираюсь рассказать вам о себе, но не затем, чтобы оправдать собственное поведение и образ жизни, а просто мне необходимо разъяснить вам истинную причину только что сказанных слов.

Шимона молча ждала. После некоторой паузы герцог произнес:

— Вряд ли вам случалось слышать о моем отце… Он был известен под именем Герцога-Молельщика. Это был лицемерный, недалекий человек, настоящий фанатик по отношению ко всему, что он считал греховным.

Снова наступило молчание. Казалось, герцог подыскивает нужные слова. Наконец он продолжил:

— Невозможно описать словами мою жизнь с таким отцом, особенно после того, как умерла моя мать. Сейчас, мысленно возвращаясь к той поре, я прихожу к выводу, что у него, вероятно, были вконец расстроены нервы, а возможно, он даже был настоящим сумасшедшим.

В голосе герцога зазвучали циничные нотки:

— Если кто и мог отвратить ребенка от религии, то это, несомненно, такой человек, как мой отец. По утрам вся наша семья вместе со слугами собиралась на молитву, и длилась она невероятно долго. То же самое повторялось по вечерам. Все, что есть в жизни веселого, увлекательного, интересного, безжалостно изгонялось, а любые развлечения были строго запрещены.

— А почему он был таким? — тихо спросила Шимона.

— Бог его знает! — ответил герцог. — Я же знаю только одно: с тех пор как умерла моя мать — мне было тогда всего семь лет, — я жил как в аду…

Шимона издала сочувственный вздох, и герцог продолжил свой рассказ:

— Отец был преисполнен решимости сделать из меня точное подобие себя самого, а потому я был лишен не только общества своих сверстников, но и заботливой опеки няни или гувернантки. Вместо этого меня целиком и полностью поручили заботам домашних учителей.

— Но вы были тогда слишком малы! — пробормотала Шимона.

— Разумеется! — воскликнул герцог. — К тому же эти учителя были в основном немолодые ученые мужи, которые понятия не имели о том, как смотреть за ребенком, а уж тем более — как развивать его умственные способности.

— Это было очень жестоко!

— Истинную глубину этой жестокости я понял только тогда, когда мне не разрешили посещать школу.

— Вы учились дома?

— Да. Мои суровые наставники всегда были рядом. Уроки продолжались с раннего утра до поздней ночи. Иногда мне разрешали ездить верхом, но не играть.

— Наверное, это было невыносимо! Вы, должно быть, чувствовали себя очень одиноким…

— Да, пожалуй, от одиночества я страдал больше всего, — подумав, согласился с Шимоной герцог. — Мне было не с кем поговорить. У меня не было ни одного друга…

— И долго это продолжалось?

— Пока мне не исполнилось восемнадцать.

— Боже мой! Этого просто не может быть!

— И тем не менее было именно так! — с горечью подтвердил герцог. — Можете себе представить, что, когда умер мой отец, я почувствовал себя так, словно вышел из тюрьмы. — Он издал короткий смешок. — Подобно узнику, долгие годы проведшему в мрачной темнице, я совершенно не знал той жизни, в которой внезапно очутился. Все казалось мне таким странным…

— И что же случилось потом?..

— Неужели вы не можете догадаться? — насмешливо спросил герцог. — Разумеется, первым делом я отправился в Лондон. Ведь теперь я никому не был обязан отчетом! И конечно, общество приняло с распростертыми объятиями богатого молодого герцога!..

— Наверное, это было… приятно, — тихо заметила Шимона.

— Это было подобно выходу из тьмы на свет! Но к несчастью, у меня не было никаких нравственных принципов, моральных стандартов, чтобы я мог правильно оценивать людей, встреченных мною в свете. Меня снедало единственное чувство — жгучее желание скорее восполнить все то, что я, как мне казалось, упустил в этой жизни…

— Я вас понимаю…

— Мне хотелось всего запрещенного для меня в течение долгих лет — завести собственных лошадей, охотиться, боксировать — словом, заниматься тем, что для любого молодого человека моего возраста было вполне привычным.

Герцог цинично усмехнулся и добавил:

— Кроме того, меня, естественно, интересовали и женщины!

Шимона стиснула руки, почувствовав внезапный укол ревности, поразивший ее сердце подобно лезвию острого кинжала.

— Мой отец считал женщин порождением дьявола, — продолжал герцог, — поэтому для меня они обладали неизъяснимым очарованием. Меня влекло к ним как магнитом.

Глядя на прекрасное лицо своего собеседника, Шимона невольно подумала о женщинах, наверняка находивших его не менее привлекательным, чем он их.

— И снова я пустился во все тяжкие, — нарушил молчание герцог. — Моя жизнь в свете началась знакомством с весьма порочными друзьями принца Уэльского, встреченными мной в Карлтон-Хаусе. Они-то и подняли для меня завесу над сомнительными удовольствиями, которым сами предавались.

В голосе герцога слышалась неподдельная горечь. Он продолжал свой рассказ:

— Сами можете себе представить, что случилось потом. Я вел себя словно маленький мальчик, оказавшийся в лавке со сластями. Жадно погружаясь в пучину греховных наслаждений, я вскоре заслужил тот титул, который вам наверняка известен.

Губы герцога тронула кривая усмешка.

— Его Бесчестье!.. Да, я гордился своим прозвищем! Во всяком случае, мне оно казалось гораздо более почетным, чем титул Герцога-Молельщика…

Выпалив эту тираду, герцог глубоко вздохнул.

— А потом я встретил вас… Когда вы впервые переступили порог моей комнаты в Рейвенстоун-Хаусе, я понял, что вы — та самая женщина, которую я давно и безнадежно мечтал найти!

— Я… со мной тоже что-то произошло, когда мы… встретились впервые, — сбивчиво произнесла Шимона.

— Мы сразу ощутили, — сказал герцог, — некую невидимую связь между нами. И слова оказались не нужны…

Он обернулся к ней, и в его глазах Шимона прочла боль и муку.

— Когда я поцеловал вас, я понял, что на свете все-таки существует Бог, и поверил в Него.

Шимона вздрогнула — такой отклик нашли слова герцога в ее сердце. Затем он поднялся с места и резко сказал:

— Вы для меня являетесь истинным воплощением всего чистого и светлого, но именно поэтому я и не могу позволить себе увлечь вас за собой в бездну. Для этого во мне осталось достаточно порядочности!

Глубоко вздохнув, герцог проникновенно добавил:

— Я буду любить вас всю жизнь… и ради этой любви я завтра же отошлю вас к родственникам вашей матери. Там вам будет хорошо и спокойно. И кто знает — возможно, в один прекрасный день вы встретите мужчину, достойного вас!..

Шимона словно оцепенела.

Теперь, когда герцог окончил свой рассказ, многое из того, что раньше было для нее загадкой, стало ясным.

Ей тоже, как и ему, была ведома жизнь без друзей-сверстников. Его одиночество было знакомо и понятно Шимоне.

Правда, узилище герцога было жестоким и страшным. Ее собственное затворничество было вполне комфортабельным, и жила она среди любящих ее людей. Но все же вынужденная отгороженность от мира оставила на них обоих свою неизгладимую печать.

Вот почему Шимона так хорошо понимала чувства герцога. Теперь, когда она так много о нем узнала, ей стали понятны и причины его вызывающего поведения.

Мучительно пытаясь найти слова для ответа, девушка встала и подошла к креслу, на котором сидел герцог.

Ей почудилось в нем какое-то внутреннее напряжение.

Упрямо сжатые губы и черты лица, вдруг ставшие жесткими, дали Шимоне понять яснее всяких слов о неизменности его решения. Итак, он отсылает ее прочь, и, возможно, они больше никогда не увидятся.

Она чуть приблизилась к нему и взглянула в его глаза.

— Я всегда считала, — начала она робко, — что если человек спасает кому-то жизнь, то… он несет ответственность за того, кого спас!..

Герцог ничего не ответил, но Шимона почувствовала, с каким трудом он сдерживает себя.

— Моя жизнь… принадлежит вам, — продолжала Шимона. — Может быть, вы сочтете меня обузой… надоедой… но я никогда не покину вас!.. Я последую за вами в Рейвенстоун-Хаус и буду ждать на пороге, пока вы не впустите меня внутрь…

Герцог издал звук, в котором смешались смех и плач, затем обнял Шимону и привлек к себе.

— Да вы понимаете, о чем говорите? — спросил он. — Неужели вы и вправду согласны остаться со мной? Согласны выйти за меня замуж?

— Я люблю вас! — вскричала Шимона. — Я люблю вас, люблю… страстно, и если вы… прогоните меня… клянусь — я умру!..

— О моя дорогая!..

Голос герцога прервался от волнения. Он сжал Шимону в объятиях и, словно потеряв контроль над собой, начал покрывать ее щеки быстрыми, жадными поцелуями.

Вот их губы встретились… Никогда еще Шимона не испытывала такого восхитительного чувства всепоглощающей нежности.

Казалось, они стали одним целым. Не существовало больше никакого препятствия между ними. Каждый стал частью другого, и обоих охватил восторг и экстаз этого божественного слияния.

Они жадно прижимались друг к другу, как путешественники, застигнутые жестокой морской бурей и наконец доплывшие до тихой и безопасной гавани, где им уже ничего не грозит.

Шимоне виделся какой-то таинственный яркий свет. Все ее тело пело в такт неслышной музыке, нисходившей с небесных сфер.

Подняв голову, герцог взглянул в лицо Шимоне. Он и представить себе не мог, что женщина может выглядеть одновременно такой счастливой и такой одухотворенной. Ему захотелось опуститься на колени перед этой чистотой…

— Я люблю тебя! Моя драгоценная, единственная, моя прекрасная возлюбленная! — прошептал он срывающимся голосом.

И, уткнув голову Шимоне в шею, он тихо прошептал:

— Помоги мне стать таким, каким ты хочешь меня видеть… Я умру, если ты разочаруешься во мне!..

— Я хочу, чтобы ты всегда оставался таким, каким был со мной до сих пор, — отвечала Шимона, — добрым и нежным… внимательным… воплощением красоты и благородства…

Он поднял голову:

— Ты действительно так считаешь?

— Ты сам знаешь, что да.

Они снова взглянули друг другу в глаза, и снова мир вокруг перестал существовать…

Герцог подвинулся в кресле и усадил Шимону рядом с собой.

Места для обоих хватало, только если он крепко прижимал ее к себе.

— Тебе вредно так напрягаться, — с тревогой произнесла Шимона.

— Не беспокойся обо мне!

— Как же я могу не беспокоиться?! — вскричала она. — Подумать только — ведь я могла тебя потерять!..

Ее голос прервался от скрытого рыдания, и от смущения она спрятала лицо у него на груди.

— Ты плачешь, — сказал герцог озабоченно. — Моя любимая, скажи мне, почему?

— Просто я очень счастлива… — ответила Шимона сквозь слезы. — Я так боялась, что ты… не позволишь мне остаться… что я не буду нужна тебе…

— Не будешь мне нужна? — удивленно переспросил герцог. — Да знаешь ли ты, как я страдал все это время? Я думал о тебе каждую секунду, понимая необходимость отослать тебя к родственникам и в то же время невозможность своей жизни без тебя.

— Неужели ты и впрямь сделал бы это? Так жестоко поступить со мной!..

— Я думал прежде всего о тебе, — возразил герцог. — Да и теперь я убежден, что правильнее было бы отправить тебя к дедушке с бабушкой.

— Я никогда… не позволила бы тебе меня отослать, — твердо сказала Шимона. — А кроме того… Ты, как мне кажется, придаешь слишком большое значение разговорам о тебе. Я не знаю, какие чудовищные поступки ты совершил в прошлом…

— Молю Бога, чтобы ты никогда об этом не узнала! — с чувством произнес герцог.

Глядя на щеки Шимоны, залитые слезами, он спросил:

— Так что ты собиралась сказать?

— Не знаю, может быть, ты не согласишься со мной… — нерешительно начала Шимона. — Я вот о чем подумала… Может быть, нам на время… оставить Лондон и поселиться в деревне… в твоем милом доме с красивым садом?.. По-моему, люди вскоре перестанут… распускать о тебе злые сплетни… и начнут говорить о твоих добрых делах…

Герцог взял Шимону за подбородок и повернул к себе ее лицо.

— А ты действительно этого хочешь? — спросил он. — Ответь мне честно — ты согласна жить в деревне вместо того, чтобы разъезжать по балам и приемам, которыми могла бы наслаждаться в Лондоне?

Шимона ласково усмехнулась:

— Поскольку я ни разу в жизни не была ни на каких балах или приемах, я вряд ли буду скучать без них! И потом, я гораздо больше хочу быть… с тобой, нежели на самом блестящем в мире балу… По-моему, на свете нет ничего более восхитительного, чем жить в деревне… ездить верхом… ухаживать за садом… И быть вместе!

Герцог прижал ее к сердцу.

— Вместе! — как эхо повторил он. — Вот что главное! А работа в Рейвенстоуне найдется для нас обоих.

— И в чем же она заключается? — с любопытством спросила Шимона.

— Видишь ли, мой отец настолько ненавидел женщин, что приказал перенести на чердак все картины — а среди них было немало ценных, настоящих произведений искусства, — на которых были изображены женщины, одетые — вернее, раздетые — на манер классических богинь.

Герцог улыбнулся и продолжал:

— Туда же была отправлена вся мебель, украшенная резными сердцами или амурами, а также энное количество кроватей и диванов, на взгляд отца, слишком удобных и потому зовущих к греховным наслаждениям.

— Должно быть, от этого твой дом стал слишком… суровым.

— Так оно и есть. Вот почему я почти не жил здесь с тех пор, как умер отец, — ответил герцог. — Но вдвоем мы сможем возродить былую славу Рейвенстоуна, вернуть замок в то состояние, в каком он был при моем деде. Именно он значительно перестроил наш дом и украсил его бесценными произведениями искусства, вывезенными из Италии и Франции.

— Я с радостью примусь за это!

— Мы будем заниматься этим вместе, — добавил герцог.

— Звучит восхитительно и заманчиво…

— Как и ты сама!

Вытащив из кармана изящный носовой платок, герцог осторожно вытер слезы с глаз Шимоны и нежно поцеловал сначала их, а потом ее нежные округлые щеки.

Прижав девушку к груди, он отыскал ее губы и начал целовать неистово, страстно, настойчиво. В глазах герцога горел огонь желания, но Шимону это не испугало.

— Я люблю тебя!..

Шимона сама не знала, произнесла ли она эти слова вслух или только подумала.

Все ее тело пронизывало ощущение чуда. Страстные прикосновения герцога рождали в ней ответный огонь.

И снова, как и всегда, когда он целовал ее, Шимона почувствовала, что они становятся единым целым.

А ведь именно этого она всегда хотела, подумала девушка.

Герцог провел рукой по волосам Шимоны, откидывая их со лба.

— Ты такая красивая! — прошептал он. — Ты будешь самой прекрасной из всех герцогинь Рейвенстоунских.

— Мы закажем художнику наш портрет. Пусть он изобразит нас вот так… рядом.

Герцог рассмеялся:

— А почему бы и нет? А подпись будет такая: «Ее Честь и Его Бес…»

Шимона прикрыла ему рот своей ладонью:

— Ты не должен так говорить! Все это в прошлом… Забудь о плохом! Искупленный грех — уже не грех…

— Ты в этом уверена? — с сомнением в голосе спросил герцог.

— Так сказано в Библии, — убежденно ответила Шимона. — Помнишь, там говорится об «очищении огнем»? Значит, и ты теперь чист — ведь ты так храбро вел себя на пожаре, спас мне жизнь!.. Мы начнем все сначала… ты и я… И давай с сегодняшнего дня никогда не вспоминать прошлое!..

Шимона обвила руками голову герцога и положила ее себе на грудь.

— Я уверена: эхо наших добрых дел разойдется, как круги по воде! Мы сможем сделать многих людей счастливыми и довольными…

— Моя дорогая! — страстно прошептал герцог. — Я люблю тебя! Обожаю! Я тебя боготворю!..

И он снова начал целовать ее, пока они оба не взмыли в бесконечное небо, усыпанное мириадами звезд, где не было никого, кроме них двоих и их божественной любви…

1

Сара Сиддонс (1755–1831) — английская актриса из артистической семьи Кембл. Исполняла трагедийные роли, прославилась в пьесах Шекспира. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Уменьшительное от этого имени Бью (Beau) означает также «красавец, щеголь».

3

Джон Гендерсон (1747–1785) английский актер шотландского происхождения, с успехом выступавший в пьесах Шекспира. Начал карьеру в Бате, затем выступал в лондонских театрах «Друри-Лейн» и «Ковент-Гарден».

4

Дэвид Гаррик (1717–1779) — английский актер, один из реформаторов сцены и основоположник просветительского реализма в европейском театре. Прославился в пьесах Шекспира, в которых сыграл 25 ролей, в том числе роль Гамлета.

5

Генри Холланд (1745–1806) — английский архитектор, создатель Карлтон-Хауса, здания театра «Друри-Лейн» и т. д. Наиболее известен его «Морской павильон» в Брайтоне, выстроенный для будущего короля Георга IV.

6

Карлтон-Хаус — лондонская резиденция принца Уэльского.

7

Нелл Гуин (1651–1687) — английская актриса. Девчонкой продавала фрукты вблизи театра «Друри-Лейн» и с пятнадцати лет начала выступать там на сцене. Известность ей принесла, однако, не артистическая карьера, а то, что она была одной из многочисленных любовниц короля Карла II, причем наиболее любимой в народе.

8

Сэмюэл Пепис (1633–1703) — английский летописец времен короля Карла II, отобразивший, в частности, такие события, как война Англии с Нидерландами (1665–1667), лондонская чума (1666) и т. д.

9

Ричард Бринсли Шеридан (1751–1816) — английский драматург, сатирические комедии которого («Соперники», «Поездка в Скарборо», «Школа злословия» и др.) были направлены против безнравственности высшего света и пуританского лицемерия буржуа. Совладелец, а затем единоличный владелец театра «Друри-Лейн».

10

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство в Великобритании.

11

Сэр Питер Тизл, сэр Бенджамен Бэкбайт, сэр Гарри Бэмпер — действующие лица комедии Шеридана «Школа злословия».

12

Инженю (в буквальном переводе с французского — «наивная») — сценическое амплуа. Исполнительница ролей простодушных, наивных молодых девушек.

13

Кью-Гарденс — полное название «Королевский ботанический сад Кью-Гарденс». Расположен в лондонском районе Кью. Созданный в начале XVII в., сад в настоящее время включает обширное собрание экзотических растений, ботанический музей и библиотеку.

14

Килт — юбка шотландского горца или солдата шотландского полка.

15

Уильям Кент (1685–1748) — английский художник и архитектор, основоположник садово-парковой архитектуры.

16

Ланселот Браун, по прозвищу «Умелец» (1715–1783) — самый прославленный мастер садовой архитектуры в Великобритании, чьи работы отличали естественность и близость к природе. Ученик и коллега Уильяма Кента.

17

Уильям Фридрих Вильгельм Гершель (1738–1822) — английский астроном, основоположник звездной астрономии. В 1781 г. открыл планету Уран.

Content

Барбара Картленд
Честь и бесчестье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

1